Дана Арнаутова, Евгения Соловьева

Грани безумия. Том 2

© Арнаутова Дана, Соловьева Евгения

© ИДДК

Содержание цикла "Королева Теней":

Книга 1. Двойная звезда. Том 1

Книга 1. Двойная звезда. Том 2

Книга 2. Клинком и сердцем. Том 1

Книга 2. Клинком и сердцем. Том 2

Книга 2. Клинком и сердцем. Том 3

Книга 3. Грани безумия. Том 1

Книга 3. Грани безумия. Том 2

Глава 1. Честная колода

– Я сестрам похвасталась, маменьку подговорила – та батюшке так и сказала, когда, мол, еще нашу старшенькую в Оперу пригласят? Ты, наверное, не знаешь, но туда ведь просто так не пройдешь, только если по приглашению дворянина или мага… Ну, батюшка и махнул рукой – мол, одна поездка еще не свадьба, ладно уж. Я расфуфырилась, как итлийский попугай…

Иоланда зло фыркнула, решительно вытерла глаза и продолжила, не обращая внимания на стынущий шамьет.

– Расфуфырилась, надушилась, причесалась, стою, как дура, на балкончике, а его нет! И к назначенному времени нет, и через полчаса нет… и через час… Зато соседи – тут как тут, только что в лицо не хохочут! Сестры не знают, куда глаза девать, маменька жалеет! А папенька… папенька молчит, конечно, он меня любит! Только я все равно в его молчании слышу: а я говорил! А он является! Через два часа, не в карете, а верхом, помятый весь… служба, говорит!

– Иоланда, подожди! – взмолилась Айлин, сжав ее руки. – Так ты обиделась, что он опоздал и вы не попали в театр? И что соседи над тобой смеялись?

– Ревенгар! – вздохнула Иоланда, взглянув на нее с сожалением. – Ну что ж я, дура безнадежная? Конечно обиделась! Только эту обиду я бы пережила, не она главная. Главное другое, о чем я раньше не думала – ведь он со службы не уйдет. И даже когда срок выйдет. По душе она ему, понимаешь? А смогу ли я, чтобы у мужа всегда на первом месте служба была? Ведь после свадьбы-то ничего не изменится, как до нее было, так и дальше пойдет. Может, и правильно папенька говорит – лучше в своем кругу искать? Может, и пусть без любви, зато надежнее? Чтобы муж себе принадлежал, а не службе…

Айлин вздохнула. Ох, да разве бывает так, чтобы мужчина принадлежал только себе? Ведь дядюшка Тимоти, тоже купец, был занят делами никак не меньше времени, чем отдает службе какой-нибудь гвардеец. Впрочем, Иоланда и сама это наверняка понимает, уж рассудительности Благие отмерили ей куда больше, чем самой Айлин!

Вот только…

– Только не торопись решать, – тихо попросила она, зная, что нужно молчать, но смолчать вдруг оказалось выше ее сил. – Подумай дважды… нет, трижды! Десятикратно! Если правда любишь… Иоланда, я, наверное, и правда ничего не понимаю, наверное, у рожденных под гербом все иначе… Только кажется мне, что лучше жить, когда ждешь мужа со службы! Изо всех сил ждешь! А если дождаться не можешь, когда он на службу уедет… Нужна тебе такая надежность?

Она отпустила руки подруги и зябко обхватила себя за плечи.

– Подумаю, – пообещала Иоланда, глядя на нее так странно, словно впервые увидела. – Обязательно подумаю… Ох, Ревенгар! А еще он мне веер подарил, представляешь? Прислал сегодня. Корзинку с цветами и веер. Фраганский, из королевской мастерской.

Вдруг смутившись, она суетливо распустила ленты поясной сумочки и вынула длинную коробочку, обтянутую нарядным полосатым шелком. Золотистые полоски чередовались с голубыми, и Айлин невольно улыбнулась – так явно коробочка напоминала о глазах и волосах подруги. Кажется, лорд Саграсс ужасно романтичный, даже странно для боевика!

Иоланда явно думала так же. Прежде чем открыть коробочку, она еще полюбовалась ею, погладила гладкую ткань, наконец, решительно сняла крышку, извлекла и развернула веер – и Айлин не удержалась от восхищенного вздоха. В руке подруги оказался букет ландышей! Широкие темно-зеленые с прожилками листья составляли нижнюю часть веера, из них выходили тонкие, хрупкие, светлые до полупрозрачности зеленые же стебельки, а на стебельках только что не качались нежные белые головки цветов. Иоланда чуть шевельнула веером, на Айлин повеяло едва уловимым ароматом сандала, и только тут она поняла, что ландыши вырезаны из дерева, а затем расписаны. Какое невероятное мастерство! Замерев от восторга, она рассматривала веер, подмечая все новые подробности: отсутствие экрана, делавшее пластинки прозрачно-кружевными, едва уловимо разные цвета стебельков, желтую шелковую ленту, которая обвивала головку веера в точности как настоящий букет и заканчивалась пышной кистью…

– Какая красота!

– И не говори, – вздохнула Иоланда. – Вот и что мне делать, а? Батюшка теперь еще сильнее против Лионеля настроен, он терпеть не может, когда кто-то слово нарушает. А Лионель тоже хорош. Поглядел, какой неласковый прием ему батюшка оказал, и уехал, даже не стал говорить, что итлийца твоего в тот день спас. Представляешь, я уже потом об этом узнала в Академии! Может, скажи он тогда об этом, батюшка и сменил бы гнев на милость, все-таки человеческая жизнь – это не шутки. Да и Фарелл твой нам большую услугу оказал! Но теперь вот и не знаю, как все уладить…

Она снова вздохнула, и Айлин торопливо подвинула ближе блюдечко с засахаренными цветами и орешками. Иоланда отпила шамьета, бросила в рот орешек, вряд ли замечая вкус, и мрачно сказала:

– Вот ведь послала Всеблагая Матушка и родню упрямую, и жениха гордого. Да еще если бы жениха! Ведь предложение он мне так и не сделал! Я думала, что после театра как раз все и решится! А он теперь снова подарки шлет, а сам на глаза не показывается. Может, и хорошо, что не показывается, батюшке теперь остыть надобно. Хоть мы и купцы, а тоже, знаешь, не привыкли, чтобы над нами весь квартал потешался…

– Иоланда, я… напишу Лучано и попрошу его все уладить, – пообещала Айлин, мучаясь виной. – Прости, давно надо было это сделать. Но сначала он уезжал, потом это несчастье… И все равно ведь лорд Саграсс не сможет на тебе пока жениться. Ее величество похоронили всего три дня назад, теперь снова глубокий траур до весны!

– Ну, если не сможет на мне, значит, и ни на ком другом тоже не сможет, – рассудила Иоланда. – Хотя после помолвки мне было бы спокойнее. Ее-то и в траур заключить можно, подумаешь, обошлись бы без праздника в своем кругу, так даже лучше! Но Фареллу ты обязательно напиши, сделай милость! Он ведь может тебя навестить?

– Я… надеюсь, что да, – выдавила Айлин, отводя взгляд. – Ты же знаешь, Саймону и Дарре лорд Бастельеро запретил, но Лу ничем не провинился. Правда, он обычно приезжал с Аластором, то есть его величеством, а сейчас…

Она чуть не всхлипнула, с трудом сдержав слезы. Эти две недели оказались такими холодными, одинокими, тоскливыми!

В тот день, когда Лу едва не погиб, случилась беда с королевой, и Айлин ждала, что Аластор приедет. Или хотя бы пришлет письмо… Да она бы снова согласилась поехать к нему во дворец, прекрасно понимая, что очередной грязной волны слухов не избежать! Но… незачем. Сейчас рядом с ним Лу, и Ал справляется, только иногда приходят отзвуки тоскливой тяжелой боли, которые Айлин быстро научилась отличать от собственных чувств. И ни письма, ни хоть самой коротенькой встречи… И даже Лу не приезжает! Прислал роскошную корзину сладостей и апельсинов и записку, что появится, как только сможет, и… все.

Слезы все-таки предательски выступили на глазах, и Айлин решительно их смахнула. Нельзя плакать и тосковать! Она должна быть сильной и спокойной ради ребенка! С Аластором все будет хорошо, и Лучано ему в данный момент точно нужнее. Конечно, Ал не может сейчас ее навестить, потому что бережет от сплетен, и по этой же причине Лу не приедет один. Проклятый этикет!

– Не вздумай плакать, Ревенгар, – предупредила ее Иоланда дрогнувшим голосом и протянула платок, который вытащила будто из воздуха. – Все будет хорошо, слышишь?! Вот родишь, начнешь выезжать и со всеми увидишься. Ну что ты… Неужели никто не приезжает?!

– Тетушка, – все-таки всхлипнув, призналась Айлин. – Почти каждый день меня навещает. И ты… Я такая дура, правда? Осталось немного потерпеть! Леди Эддерли говорит, что мой срок около Солнцестояния. И что с ребенком все хорошо. Но я так боюсь… Тошнота уже должна была пройти, а она все не проходит, и отеки эти… Иоланда, если я умру родами, ты меня не забудешь, правда?

«Никто ведь не думал, что королева умрет, – отчаянно подумала она, но промолчала. – Да, она погибла не от выкидыша, но причиной был он, все об этом говорят. И если такое могло случиться с Беатрис, возле которой было полно целителей, значит, может произойти с кем угодно! Можно упасть с лестницы, споткнуться в саду или ванной комнате, просто потерять сознание от закружившейся головы. Несчастье и смерть всегда рядом, а я об этом никогда не думала. Я… не хочу потерять этого ребенка. Он не виноват, что из-за него мне пришлось выйти замуж не за того человека…»

– Ты и правда дура, Ревенгар! – рявкнула Иоланда, прерывая ее размышления. – С чего это ты умрешь? У тебя лучшая целительница в Дорвенанте, она кого угодно с того света вытащит! Подумаешь, тошнота и отеки. Нет, конечно, приятного в этом мало, но совсем не повод помирать. Лучше скажи, она уже определила, кто у тебя там?

И она с умилением воззрилась на живот Айлин, выпирающий под мягким темно-серым бархатом домашнего платья.

– Да, – кивнула Айлин, успокаиваясь так же стремительно, как и разволновалась. – Она почти уверена, что мальчик. Да я и сама это знаю. Ну, то есть мне кажется, – смутилась она и погладила живот.

– Имя уже выбрали? – деловито поинтересовалась Иоланда. Подождала, пока Айлин мотнет головой, и одобрила: – Ну и правильно. Не надо заранее, вот возьмешь на руки, заглянешь в личико и сразу поймешь, как назвать. У меня тетушка с маменькой так говорят, а им виднее! Нас у маменьки три, да у тетушки – шестеро!

– Все равно придется из родовых выбирать, – улыбнулась Айлин, чувствуя, как на душе полегчало, а внутри зашевелился малыш, словно прислушиваясь. – Лишь бы не Стефаном. Слышать про него уже не могу!

Она покосилась в угол гостиной, где усердно корпела над вышивкой сударыня Эванс, а потом ответила на предостерегающий взгляд Иоланды своим – упрямым и усталым. Подумаешь, компаньонка может донести лорду Бастельеро, что его жена не любит его деда. Они с лордом Стефаном виделись всего раз, причем лорд уже был безнадежно мертвым, но от этого не менее сварливым и неприятным. А здесь только и слышно: «Лорд Стефан – то, лорд Стефан – это!» Иногда Айлин казалось, что лорд Стефан вот-вот откроет двери родового склепа и лично явится во плоти, чтобы раздать всем указания и осудить за ненадлежащий образ жизни. Вот бы с нее к этому времени сняли браслеты, чтобы достойно встретить дорогого родственника!

В дверь гостиной деликатно постучали, и дворецкий объявил:

– Демуазель Дельфинэ ди Амбруаз со спутницей! К ее светлости!

– Просите! – немедленно откликнулась Айлин и пообещала Иоланде: – Она тебе понравится! Такая славная…

– Славная? – скептически и чуть ревниво уточнила Иоланда. – Хм…

Выпрямилась в кресле, одернула манжеты платья, сшитого по последней моде, но густо-лилового и без кружева, траурного. И с интересом глянула на двух дам, вошедших в гостиную.

– Мадам Бастельеро! – пропела Дельфинэ, приседая в реверансе. – Простите, что я без приглашения!

– Ну что вы, демуазель, – улыбнулась Айлин. – Я же говорила, что рада видеть вас в любое время! Прошу вас и вашу спутницу…

– Моя тетушка Луиза, – представила ее Дельфинэ. – Тетушка была так любезна, что согласилась меня сопровождать, пока Жак занят.

Немолодая фраганка, тоже чернявая, с крупным носом и полноватая, как сама Дельфинэ, также присела в реверансе и неожиданно густым, низким голосом сообщила:

– Счастлива познакомиться с вашей светлостью, дорогая мадам. Племянница мне все уши прожужжала про ваши красоту и обаяние.

– А это моя подруга Иоланда, – чуть растерянно проговорила Айлин. – Мы вместе учимся в Академии… То есть учились, пока я… И сударыня Эванс, моя компаньонка!

Она глянула в угол, и Эванс с достоинством выплыла к столу. Предложила мадам Луизе кресло, в которое та немедленно уселась, а Иоланда и Дельфинэ тем временем скрестили взгляды, будто рапиры, пристально разглядывая друг дружку. Лица, платья, прически… Фраганка сегодня приехала в густо-желтом платье цвета янтаря, которое красиво оттенял синий наряд ее спутницы. В гостиной сразу стало многоцветно и празднично от сразу трех ярких платьев, и Айлин невольно почувствовала себя серой мышкой – в прямом смысле слова. Но не переодеваться же теперь!

– Мы очень-очень рады знакомству, – снова пропела Дельфинэ, расправляя платье и садясь рядом с тетушкой.

От Иоланды она взгляд отвела, и Айлин показалось, что девицы как будто принюхались друг к другу и остались довольны. Во всяком случае, Иоланда на фраганку смотрела милостиво и не без интереса.

Спохватившись, Айлин дернула шнурок и велела появившейся Дженни:

– Принеси шамьет и пирожные, милая…

И осеклась, увидев, как странно смотрит на девушку Иоланда.

Жадно, прямо-таки алчно! А потом неосознанным, но таким знакомым каждому магу жестом трогает перстень, пытаясь настроиться, вглядеться внутренним взором.

Дженни, ничего не заметив, скрылась за дверью, а Иоланда махом глотнула оставшийся в чашке шамьет и спросила, не переставая смотреть девчонке вслед:

– Ревенгар, это твоя горничная? Кто она такая?!

Недоуменные взгляды обеих фраганок и Эванс немедленно сошлись на Иоланде, но она их словно не заметила, потирая перстень.

– Что ты видела? – жадно спросила Айлин, виновато посмотрев на Дельфинэ и ее тетушку.

Ужасно невежливо в присутствии гостей говорить о том, что им непонятно! Однако как удержаться? Если бы она могла снова посмотреть на мир как раньше!

Увы, пока об этом можно только мечтать и отчаянно завидовать подруге.

– Такую странную вещь, – откликнулась Иоланда не то растерянно, не то задумчиво. – Никогда подобного не встречала! У нее такая яркая аура, почти вся желтая, как одуванчик, и только немного оранжевого. Но искры нет, вот ведь странно! А если бы имелась, из девчонки бы сильная иллюзорница получилась. Вот интересно…

И она хищно прищурилась на Дженни, показавшуюся в дверях уже с подносом сладостей.

– А скажи-ка, милочка, ты любишь праздники с масками? Или рассказывать истории? А может, видишь вещие сны? Или угадывать умеешь?

Айлин едва не рассмеялась – голос Иоланды был таким добрым и ласковым, что обратись так кто-нибудь к самой Айлин, она ни за что бы ни в чем не призналась! И вообще постаралась держаться подальше! Дельфинэ тоже заулыбалась, а Дженни растерянно заморгала.

– Нет, миледи! Ничего такого… как вы говорить изволите! Историев я рассказывать не умею, а снов и вовсе никаких не вижу, как полено сплю, простите великодушно! Только… – вдруг запнулась она, и Айлин ободряюще улыбнулась.

– Что «только», Дженни?

– Если миледи разгневаться не изволит, – нерешительно пробормотала девчонка. – Я на картах гадать умею. Мне от матушки осталась честная колода! Только об этом мне еще в усадьбе говорить не велели…

– Нам можно, милочка, – успокоила ее Иоланда и блеснула глазами с тем же хищным интересом, который, как помнила Айлин, вызывали у нее только некоторые заклинания, действенные притирания и фраганские журналы. – Значит, гадаешь? А мне можешь? Я тебе серебряную монету дам.

– И мне, – пропела Дельфинэ, лукаво улыбнувшись. – Ничего, если монета будет фраганской?

– Если… если миледи разрешит, – пролепетала Дженни, стиснув край кружевного передничка и залившись краской до самых ушей.

Рядом кашлянула в своем кресле Эванс, и Айлин бросила на нее негодующий взгляд. Какая невыносимая ханжа! Да, магическая наука считает гадания просто-напросто суеверием, но… Некоторые рекомендации из учебников по нежитеведению тоже считаются суевериями, что не мешает им прекрасно работать! Взять хотя бы совет рассыпать зерно! Конечно, против аккару или даже стригоя это совершенно бесполезно, зато превосходнейшим образом отвлекает мороев и ночниц – про это писал мастер Киран, а уж в его опыте Айлин не сомневалась. И уж во всяком случае не Эванс решать, чем допустимо развлекать гостей!

– Конечно разрешит! – заверила Иоланда, и Айлин, спохватившись, кивнула, ободряюще улыбнувшись Дженни.

Просияв в ответ, та выскочила из гостиной едва ли не вприпрыжку, а вернулась так быстро, словно буквально за дверью вытащила свою «честную колоду»… скажем, из-за корсажа. Или вовсе из-за подвязки!

Айлин невольно хихикнула от таких фривольных мыслей и с любопытством взглянула на колоду.

С виду самую обычную, только старую, потрепанную, с потускневшими красками и словно бы вспухшими краями.

Иоланда поспешно отодвинула блюдо со сладостями на край столика, освободив место, Дженни встала рядом со столиком на колени, глубоко вздохнула, перемешала карты и уронила на столешницу первую так неловко, что Айлин показалось – карта упала случайно. Рядом легла вторая, извлеченная откуда-то из середины колоды, потом третья… Дженни снова перемешала колоду и замерла.

– Больше не хотят… прощения прошу, сударыня…

Эванс негромко фыркнула, а Иоланда, не обратив на ее фырканье ни малейшего внимания (но Айлин поклялась бы, что подруга точно его заметила и запомнила!), махнула рукой:

– Ничего страшного, милочка, вы ведь все равно сможете что-то сказать?

Девчонка протянула чуть заметно дрожащую руку, перевернула карты, и Айлин с любопытством взглянула на открывшиеся рисунки. Десять золотых, зеркало и шут. Хм, ну и что бы это значило?

– Желтая звезда, – пробормотала Дженни. – Желтая звезда так ярко горит… ничего другого не вижу, миледи… Не извольте гневаться!

– Ну на что же тут гневаться? – хмыкнула Иоланда и толкнула по столику к девчонке серебряный флорин. – Желтая звезда, говоришь? А первым шут упал… Интересно, очень интересно… Спасибо, милая, погадай теперь нашим гостям.

Ободренная девчонка сунула карты в середину колоды и тщательно перетасовала, а потом повернулась к Дельфинэ. Вытащила одну, вторую, третью… Перевернула…

Айлин никогда не увлекалась гаданиями, но нельзя же столько лет жить в комнате с иллюзорницей и не знать хотя бы основные значения карт! Иоланде выпал шут, который всегда считался символом Великого Безликого. И желтая звезда… Неужели Дженни увидела звезду магистрессы?! Ничего себе… Вряд ли девочка из деревни может отличить магический перстень Иоланды от простого украшения, так что придумать ей такое точно не с чего.

А что там у фраганки?

Рыцарь жезлов, Туз чаш и еще какая-то карта с непонятной картинкой…

– Вижу скорую свадьбу, миледи! – обрадованно заявила горничная и торжествующе посмотрела на девицу Дельфинэ. – Молодой жених, славный такой да вашему сердцу близкий! А еще вижу дом какой-то странный… То ли кузня, то ли еще какая мастерская… Да не простая, а под короной… Ой, миледи, неужто вам судьба – за кузнеца замуж выйти?!

В голосе Дженни прозвучал неподдельный ужас, а Дельфинэ, напротив, рассмеялась.

– Ну, за кузнеца так за кузнеца, – весело заявила она. – Этому я, пожалуй, поверю, мой Жак с инструментами даже в спальне не расстается! Но вот мастерская под короной… На все воля Благих, но это уже многовато что-то! Во Фрагане гильдейские законы не позволят женщине держать мастерскую под королевским покровительством. Вот если бы ты, милочка, Жаку такое нагадала, я бы только обрадовалась, а мне такой чести никогда не видать. Ну-ну, вот тебе за старание!

И она протянула девчонке еще один флорин, только фраганский, с лилией вместо льва.

– Не стоит недооценивать предсказание, миледи, – возразила Иоланда. – У девочки явный талант. Спорим, так или иначе оно сбудется и вы получите мастерскую под короной?

– А вы – желтую звезду? – сощурилась Дельфинэ. – Смотрю, сударыня, тоже высоко метите.

– Может, и мечу, – фыркнула Иоланда. – Если уж целиться, так в орла, какой смысл по воробьям палить?

Обменявшись уколами, они глянули друг на друга с искренней симпатией, и Айлин про себя снова хихикнула. Она так и знала, что бойкая искренняя фраганка Иоланде приглянется! Да и подруга вроде бы произвела на девицу Дельфинэ приятное впечатление. А ведь это еще Иоланда с сударем Жаком незнакома!

– Ну, тогда и мне погадай, деточка, – тем же бархатистым голосом попросила почтенная дама Луиза. – Только мужа не предсказывай, я уже и так трех похоронила. Очень достойные были господа! – пояснила она Айлин. – Один на дуэли погиб, второй – на войне, а третий, бедняга, два года назад с лошади упал неудачно. Ну что ж, зато в Садах им нескучно будет, пока меня ждут. Всегда смогут втроем в кабачок завалиться, в карты сыграть, о лошадях да о женщинах поговорить. Не чужие друг другу все-таки!

– Вы думаете, в Садах Претемной Госпожи есть кабачок и карты? – сдерживая смех, спросила Айлин.

– А как же?! – Мадам Луиза вскинула тщательно выщипанные брови, вдруг став удивительно похожей на… тетушку Элоизу. И неважно, что двух более различных внешне дам Айлин в жизни не видела. – Дорогая, если где-то есть мужчины, там точно будут и кабак, и игорный дом, и прочие… заведения. Госпожа сама женщина, она понимает, что мужчинам скучать нельзя, иначе захиреют. Или всякие глупости им в голову полезут. Нет уж, я своих мужей знаю, они при жизни были мастера провести время весело и со вкусом, с чего бы им после смерти измениться?

Смущенно хихикнув, Дженни прикрыла рот ладонью и потянула карты из колоды. Разложила, перевернула и… снова зажала рот опущенной было ладошкой. Айлин вытянула шею, то же самое сделали со своих мест Иоланда и Дельфинэ. Эванс сидела ровно, словно рапиру проглотила, и пила шамьет, поднося его к губам медленно и размеренно. В сторону юной гадалки она подчеркнуто не смотрела.

– Два рыцаря! – восхищенно воскликнула Дельфинэ. – Два рыцаря вокруг дамы! О-ла-ла! Это что-нибудь да значит, верно, милая?

– Д-да… робко кивнула Дженни. – Двое мужчин… Один в синем мундире, второй в белом… с золотом… Простите, м-м-миледи…

– Два гвардейца?! – Брови Луизы взлетели высоко-превысоко. – Да еще один из них служит во дворце? Хм… Хм!

– О, неужели вдовство больше не кажется вам привлекательным? – презрительно уронила Эванс, ставя чашку на стол. – Тогда, полагаю, будет нелегко выбрать.

Айлин вспыхнула гневом. Ну что за женщина?! Что за тон?! И это с гостями! Она уже хотела одернуть Эванс и, возможно, попросить удалиться из гостиной, но старшая фраганка, ни на миг не утратив довольного выражения лица, безмятежно парировала:

– А кто сказал, что я собираюсь замуж? Я не суеверна, но три покойных мужа – это, знаете ли, три покойных мужа. Пожалуй, стоит пожалеть бедняг и не выходить замуж ни за кого из них. Тогда и выбирать не придется! Решено, если появятся, обоих оставлю… как это по-дорвенантски… амантами!

– Возлюбленными, тетушка, – невинно и очень чопорно подсказала Дельфинэ, лукаво блеснув глазами. – По-дорвенантски это будет именно так.

Айлин впервые увидела, как Эванс порозовела. Некрасиво, пятнами от скул до шеи. И выпрямилась еще сильнее, расправив плечи и вздернув подбородок.

– Я бы вас просила не говорить о таких вещах в присутствии невинных девушек и достойных леди, – отчеканила она. – Внебрачные связи – это отвратительно! Впрочем, возможно, для Фраганы это в порядке вещей? Но здесь приличный дом!

В гостиной стало совершенно тихо. Как перед грозой. И так же душно, тяжело, вязко. Иоланда замерла, откинувшись на спинку кресла и поглаживая пальцем левой руки перстень на правой – единственное движение, которое видела Айлин. Обе фраганки застыли с чашками в руках, Дженни съежилась, пытаясь быть как можно незаметнее.

– А я бы просила вас, милейшая, – звонко и яростно сказала Айлин, – не указывать моим гостям, о чем им говорить! Мои извинения, миледи, – повернулась она к Дельфинэ и Луизе. – Моя компаньонка слишком ревностно относится к своим обязанностям. Сударыня Эванс, извольте извиниться.

– О, пустяки! – отмерла Луиза, с искренней симпатией глянув на Айлин. – Не нужно извинений. Я вижу, бедняжка в трауре. Наверное, похоронила недавно кого-то из близких? Нельзя сердиться на человека, которому плохо.

– Мужа, – процедила Эванс. – Пять лет назад. И до сих пор ношу по нему траур в знак того, что другой мужчина в мою жизнь больше не войдет.

Не скажи она это с таким кислым и одновременно высокомерным лицом, Айлин попыталась бы посочувствовать. Честное слово, попыталась бы! Тетушка Элоиза скорбит по дядюшке Тимоти, а самой Айлин до сих пор больно вспоминать отца, мэтра Кирана и дядюшку… Но о тех, кого любят, не говорят с такой желчью, упиваясь собственной добродетелью.

– Ах, вот в чем дело… – протянула мадам Луиза, неуловимо изменив тон. – Понимаю! Вам, наверное, очень с ним не повезло! Это как же надо намучиться с одним мужчиной, чтобы до конца жизни не смотреть на других? Мои соболезнования, дорогая!

Она улыбнулась остро и безжалостно, глядя, как от лица Эванс отливает кровь. Вскочив, компаньонка с ненавистью глянула на всех, но выдавила что-то вроде извинений и выскочила из гостиной.

– Простите… – отчаянно повторила Айлин. – Право, я не хотела.

Луиза положила на ее руку теплую ладонь и погладила Айлин, как испуганную зверюшку.

– Ну-ну, не переживайте, – сказала она совершенно иным голосом, ласковым и мягким. – Это мне стоит извиниться. Следовало подумать, что в Дорвенанте не привыкли к таким вольностям. Простите, что испортила вам настроение. Ах да, я же не заплатила этой милой малышке!

Она достала из поясного кошелька монету и протянула горничной. Драгоценный желтый металл приятно блеснул на солнце. Дженни вытаращилась на флорин, приоткрыв рот.

– Золотой? – пискнула она. – Миледи, за что?!

– За двух гвардейцев, детка! – усмехнулась фраганка. – Сбудется или нет, а помечтать приятно!

И она подмигнула Айлин, которая благодарно улыбнулась в ответ.

– Ревенгар, а ты сама гадать-то будешь? – вмешалась неугомонная Иоланда.

Под обращенными на нее любопытными взглядами Айлин обреченно покачала головой.

– Зачем? – старательно улыбнулась она. – Я уже замужем. Да и не хочу… Знать свою судьбу заранее – это неинтересно.

«Это больно, – хотелось ей сказать. – Больно услышать подтверждение, что всю жизнь проведешь в золотой клетке с обрезанными крыльями. Что никогда не поцелуешь другого мужчину, любимого, не возьмешь на руки ребенка от него, не встретишь его со службы, чтобы обнять и спросить, как прошел его день, а потом рассказать про свой. Что навсегда тебе останутся только холод, каменные стены, осуждающие взгляды портретов и, если повезет, крошечная частичка тепла – твой ребенок от нелюбимого. Не хочу! Не хочу этого знать!»

И словно судьбе угодно было над нею зло посмеяться, дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился тот, кого Айлин сейчас меньше всего хотела видеть.

– Дорогая!

Лорд Бастельеро шагнул в комнату и остановился, недоуменно подняв брови. Дженни молниеносно сгребла со стола карты, но сбежать побоялась, так и замерла, втянув голову в плечи. Иоланда и обе фраганки встали и чинно сделали реверанс. Лорд Бастельеро так же учтиво поклонился.

– У нас гости, – сказал он с непроницаемым лицом. – Как чудесно!

– Демуазель Дельфинэ и ее тетушка любезно пожелали меня навестить. – Айлин улыбнулась, изо всех сил изображая радость. Странное дело, ведь только что она радовалась гостям без всякого притворства! Но перед мужем сразу оробела, и радость куда-то ушла. – Мы с Иоландой как раз пили шамьет, а когда собралась такая милая компания, мы решили развлечься и погадать. Надеюсь, вы не против?

– Погадать? – На пару мгновений лорд Бастельеро нахмурился, но почти сразу его лицо разгладилось, только в глазах осталась настороженная тень. – Ну что вы, дорогая! Такая милая забава. И что же вам нагадали, дорогие леди? – с учтивой улыбкой повернулся он к гостьям.

– О, мне предсказали милого моему сердцу жениха! – пропела Дельфинэ безупречным светским тоном. – А моей дорогой тетушке – ухаживания сразу двух достойных кавалеров. О-ла-ла, что еще нужно для счастья, не так ли, дорогой месьор?

– Разумеется, демуазель, – склонил голову лорд Бастельеро, и Айлин перевела дух.

Кажется, супруг не сердится. И даже рад. Впрочем, он всегда искренне рад, когда она занимается какими-то обычными женскими вещами. Вышивкой, чтением, прогулками по саду, болтовней с Иоландой… И гадания, похоже, тоже входят в этот список. Тем более что умница Дельфинэ выдала только ту часть предсказаний, которая не могла вызвать никаких сомнений. Женихи, кавалеры – очень пристойно и так… по-женски! Никаких мастерских под короной и прочего.

– А вам что нагадали, моя дорогая? – повернулся к ней муж.

Айлин показалось, что тень в его глазах стала темнее и какой-то… более настороженной. Словно лорд Бастельеро чего-то опасался. Плохого предсказания?! Наверное, он ведь так за нее беспокоится.

– Я не стала гадать, – призналась она совершенно честно. – Зачем? Я и так… уверена в своей судьбе.

Голос предательски дрогнул, но лицо лорда Бастельеро осветилось изнутри и смягчилось, а глаза просияли искренним восторгом и нежностью.

– Конечно, дорогая, – сказал он так ласково, что Айлин стало неимоверно стыдно. – И я от всего сердца благодарю вас за это.

Он подошел к ней и, взяв руку Айлин, поцеловал. Никогда прежде она не видела от мужа такого проявления чувств на людях. Ну, разве что на свадьбе он поцеловал ее в щеку, но ведь так положено. А сейчас он впервые коснулся ее при ком-то и так посмотрел! Словно она ему в любви призналась!

«Что бы я ни говорила, он слышит лишь отражения собственных слов, – вздохнула Айлин. – Видит лишь то, в чем и так уверен. Всеблагая, как я это выдержу? Точнее, сколько я это смогу терпеть? Я думала, что долг – это главное, и он стоит счастья. И я бы смогла исполнять долг. Но врать, что люблю, я не способна. Ни он, ни я не заслужили лжи! Но что же мне делать?»

Глава 2. Родственные узы

«Мальчик мой, понимаю, как тебе тяжело, и сочувствую всем сердцем, но все же прошу тебя взять себя в руки и навестить бедных девочек. Ты им нужен. С любовью, матушка»

Аластор отбросил письмо, написанное безупречно ровным, красиво-округлым матушкиным почерком, так, словно оно его укусило. Тут же устыдился – разве письмо виновато в его малодушии?! Разумеется, матушка совершенно права, он нужен младшим сестрам, но…

Он просто не находил в себе сил приехать к родителям, снова посмотреть в доверчивые глаза Алиеноры и Береники, так похожие на глаза Беатрис… Всеблагая, как он вообще сможет говорить с ними, ведь если бы не он, девочки не потеряли бы мать!

Дункан, конечно, говорил, что Аластор не виноват, и рядом с ним в это верилось. Но стоило разумнику уехать из дворца, страшные мысли возвращались: даже если Беатрис обезумела, кто поручится, что последней каплей не стала так и не принесенная им клятва? Не зря же Беа умоляла его поклясться с таким отчаянием?!

И что он скажет сестренкам? От мысли забрать их во дворец рот наполнялся едкой кислой горечью. Можно не сомневаться, что среди придворных непременно найдется какая-нибудь излишне сострадательная Мэнди – и неважно, будет она леди или лордом! – которая непременно начнет громко жалеть бедных сироток и предрекать им ужасную судьбу в самом скором будущем. В доме родителей девочки избавлены хотя бы от этого!

Он в который раз мысленно поблагодарил отца за совет не брать Алиенору и Беренику на похороны. Отец сказал, что если они увидят Беатрис в саркофаге королевской усыпальницы, среди холодного мрачного камня и погребальных принадлежностей, она останется в их памяти именно такой – безжизненной, не похожей на себя прежнюю и навсегда чужой. Это не то, что следует помнить детям о матери.

Аластор согласился с ним, и девочек привезли во дворец накануне похорон, без всяких церемоний и не посвящая в подробности никого лишнего. Леди Мэрли и сам Аластор проводили их в спальню, где лежало тело Беатрис, над которым потрудились иллюзорники, скрыв следы падения. Смерть обошлась с Беа немилостиво, но девочки этого не увидели и не узнали. Потом, когда они станут старше, наверняка поймут, что женщина, упавшая с такой высоты, не могла остаться безупречно красивой, но хотя бы в их памяти она всегда будет такой.

Он вспомнил, как Алиенора и Береника плакали – молча, беззвучно, даже не всхлипывая, словно разом повзрослели от прикосновения Претемной Госпожи. Потом, правда, разрыдались по-настоящему, когда пришло время уходить, и леди Мэрли попыталась их увести. Это удалось только Аластору, потому что он попросту обнял осиротевших девчушек и подхватил их на руки – сразу обеих, а они прижались к нему, словно замерзшие котята, с двух сторон обняв за шею…

На похоронах ему было не до слухов, разумеется, да никто и не посмел бы говорить такое при нем, но после, уже на следующий день, Лу за варкой шамьета рассказал, что изрядное количество придворных решили – раз принцесс не было на прощании с их матерью, значит, король не благоволит живому напоминанию о несчастливом браке. Возможно, по мнению двора, девочек отошлют к их деду, тем более что он как раз приехал на церемонию. Или оставят в Дорвенанте, но в каком-нибудь отдаленном поместье. Глупо разбрасываться королевской кровью, их величество наверняка пожелает устроить для них подходящий брак или хотя бы помолвку – с учетом слишком юного возраста.

– Имена, – сказал Аластор, выслушав эту грязь. – Составь список тех, кто болтал. Двух-трех самых громких – в опалу, остальным выразить мое неудовольствие, лишив придворных чинов. Спроси у канцлера, что и как нужно делать, и займись.

– Да, монсиньор, – склонил голову Лу, поставил перед ним чашку с дымящимся шамьетом и вкрадчиво уточнил: – Но ты ведь понимаешь, что разговоры не прекратятся, м? Просто станут потише, но пока принцессы не вернулись ко двору, для идиотти все выглядит именно так.

– Вот и пусть выглядит, – хмуро отозвался Аластор, потирая ноющие виски. – Чем больше дураки будут уверены, что девочки для меня ничего не значат, тем меньше станут к ним лезть и пытаться использовать. Я верну их, как только закончится глубокий траур, а пока пусть поживут у моих родителей. Там их точно станут любить ради них самих, а не ради грядущих милостей. И всяких глупостей не наговорят. Но это не значит, что я позволю всякой болтливой дряни трепать их имена и выставлять меня мерзавцем. Пусть думают что хотят – но молча.

Лучано опять склонил голову, одобрительно блеснув глазами…

Аластор вздохнул и снова взглянул на письмо. Что ж, матушка права. Как бы он ни старался уберечь Алиенору и Беренику от слухов, девочки могут вообразить себе что-то именно в этом роде – что их просто отослали подальше. Непременно нужно с ними поговорить! А что ему от этого разговора будет больно… ну, от боли не умирают. Во всяком случае, от этой боли.

Он позвонил в колокольчик и велел секретарю:

– Передайте дежурному капитану гвардии, что я еду в особняк Вальдеронов. Карету не нужно, сопровождение обычное. Кстати, приказ о повышении в чине тех гвардейцев подготовили?

– Да, ваше величество, – поклонился мэтр Вильмон. – Его светлость канцлер просил о встрече. Что ему передать?

– Зайду к нему, как только вернусь. Кстати, пока буду в отъезде, приготовьте справку, сколько человек было осуждено королевским судом Дорвенны за последний год и какую кару они понесли. И вызовите главного архитектора. Что еще… Отряд, посланный в земли Логрейнов, не вернулся?

– Пока нет, ваше величество. Когда вам угодно видеть сударя Роверстана?

– Сударя? – удивился Аластор и тут же сообразил, что Вильмон говорит об отце Дункана – том самом архитекторе. – А, старшего! После канцлера. И больше никаких встреч на сегодня. Можете выполнять.

Снова поклонившись, секретарь вышел. Аластор посмотрел на стопку бумаг, требовавших рассмотрения, и снова потер виски. Что ж, не может ведь такое длиться вечно, правда же? После коронации было тяжелее всего, а теперь он уже привык. Научился разделять дела на самые важные, которые никому нельзя доверить, и попроще – эти вполне можно перепоручить чиновникам, не хватаясь за все сразу. А еще понял, что дела никогда не заканчиваются, но это не причина уделять им все время, пренебрегая отдыхом души и тела. Так ведь и загнать себя можно, а от этого никому лучше не станет, ни ему самому, ни Дорвенанту.

«Поездка к родителям – вполне достаточный отдых на сегодня, – рассудительно сказал он сам себе. – Значит, после ужина успею просмотреть бумаги. А может, лучше заняться бюджетом на следующий год? Солнцестояние уже близко, время проверять закрома… то есть казну. С ней, конечно, все печально, это не родное поместье, однако лучше, чем я боялся. Зима будет непростой, но голода почти наверняка получится избежать. Риккарди все же прислали деньги, значит, если повезет, к лету заработает первая мануфактура…»

Он встал, потянулся всем телом, повел плечами и вышел из кабинета. Мелькнула мысль позвать с собой Лучано, и тут же вспомнилось, что друг с утра уехал по каким-то срочным делам. Ну что ж, нельзя все время брать его с собой, словно леди – компаньонку.

«Айлин, – уже привычно кольнуло виной. – Я так и не заехал к ней. Даже письма не послал, мерзавец! Но не могу… Она ни в чем не виновата! И жутко даже подумать, что тень Беатрис будет всегда стоять между нами. Нет, я должен с этим справиться сам. Пережить это, перетерпеть… Дункан обещал, что со временем станет легче. Предлагал приглушить горе, смягчить его, как это умеют разумники. Но если я на это соглашусь, это будет еще одним предательством Беатрис и нашей любви. Она так страдала, бедняжка, в свои последние дни, а я просто выкину память об этом вместе с болью? Как же все сложно и плохо… Но я выдержу, иначе и быть не может. И Айлин обязательно напишу сегодня же. Поблагодарю за то, что она сделала, попрошу разрешения навестить. Потом, немного позже. Она поймет, она всегда все понимает!»

Портреты на стенах словно провожали его взглядами, кто – сочувственными, кто – неприязненными, кто – непроницаемыми. Великие короли и королевы, Архимаги, герои – все они смотрели на него, будто оценивая: справится или нет?

«Справлюсь, – в который уже раз упрямо и угрюмо подумал Аластор. – Не дождетесь, чтобы сдался! Семеро, благословите моих друзей и канцлера Аранвена, если бы не они… Нет, я бы и тогда держался, как положено мужчине и дворянину, но было бы тяжелее – несравнимо тяжелее! Не понимаю, за что Дорвенанту это все? Беатрис могла бы родить мне ребенка, мы любили бы друг друга и жили счастливо многие годы… Пусть у меня был бы всего один наследник – нестрашно, в Трех Дюжинах никто не отличается плодовитостью, и Дорвенны не исключение. Но это был бы наш с ней сын или дочь! И она бы постепенно уверилась в моей любви, залечила раны, оставленные Малкольмом. Бедняжка, разве могла она так быстро оттаять после стольких лет оскорблений и пренебрежения? И я тоже хорош! Обиделся, как дурной мальчишка, ушел от нее… Нужно было вести себя иначе! Не знаю как, но совершенно по-другому! И эту вину мне никогда не избыть до конца…»

– Ваше величество?..

Аластор остановился, удивленно глянул на говорившего. Обращаться к королю первым – прямое нарушение этикета. Хотя, надо признать, лордам из Трех Дюжин позволено и это, но при особых обстоятельствах. Очень интересно, какие это обстоятельства у лорда Логрейна? Должно быть, именно те, по поводу которых Аранвен отправил отряд в его земли.

Низко поклонившись, Логрейн выпрямился и пылко заверил:

– Прошу прощения, ваше величество! Если бы не великая нужда, я бы никогда не позволил себе!

– Говорите, – бросил Аластор. – Только побыстрее, я спешу.

– Еще раз умоляю о прощении! – Немолодой, грузный и краснолицый, Логрейн переминался с ноги на ногу, как медведь на цепи – Аластор видел такого на ярмарке у джунгар. И смотрел исподлобья точно так же, как ни пытался придать лицу видимость почтительности. – Ваше величество! Меня оболгали! Я всегда был верным слугой вашего батюшки, а потом перенес свою преданность на вас! Эти слухи, что я обижал несчастную сироту… Что злоупотребил властью опекуна… Поверьте, это все наветы моих врагов! Я же много лет служил вашей семье королевским прокурором, обвинял преступников! А у них есть родичи и друзья… Теперь они мне мстят!

– У лорда Ангуса Аранвена вы тоже кого-то обвинили? – с каменным лицом поинтересовался Аластор, прерывая эту верноподданную речь.

– Что? А… нет… – растерялся Логрейн. – Почему Аранвен…

– Потому что расследование вашего опекунства над племянницей начал именно лорд-канцлер. И он же обратил мое внимание, что налоги с ваших земель поступают в количестве не то что недостаточном – попросту позорном!

– Неурожай, ваше величество! – взвыл Логрейн. – Я же докладывал! Третий год зерно вымокает! И градом его бьет! А овес…

– Да-да, овес?

– Так это… жучок его съел… Управитель мне так и сказал – жучок, мол!

– Ай-яй-яй… – Аластор сокрушенно покачал головой, испытывая жгучее желание взять Логрейна за воротник траурного черного камзола, приподнять лорда над блестящим дворцовым паркетом и влепить физиономией в стену. – Жучок, значит? Мои соболезнования. Интересно, милорд, кто из вас двоих врет, ваш управитель или вы? Потому что я прекрасно помню, какой отличный овес поставляли ваши земли в поместье Вальдеронов. И эти три года в том числе! Отборный, зерно к зерну, никакого жучка! Я его сам проверял, вот этими вот руками щупал – смотрел, чем лошадей кормить будем.

Он поднес раскрытые ладони к самому лицу Логрейна, и лорд на глазах побледнел, съежился, пытаясь отступить то ли в боковую галерею, то ли на одну из лестниц, ведущих из холла.

– Вот скажите, Логрейн, – устало спросил Аластор, злость у которого схлынула так же быстро, как до этого прилила. – Вы думали, я тогда пошутил? На Совете с секирой? Или решили, что пронесло? Ну ладно, меня вы еще плохо знаете, но с канцлером-то дело давно имеете. Лорд Аранвен вас насквозь видит! Не знаю, как вы служили королю Малкольму, – назвать его отцом у Аластора по-прежнему просто язык не поворачивался! – но если так же, как мне, служба эта вам чести не делает! Что касается вашей племянницы, ее непременно найдут. И я лично спрошу юную леди, почему она сбежала от любящего дядюшки, как от чумы! Очень будет интересно услышать ответ.

– Вздорная девчонка, в-в-ваше в-в-велич-ч-чество… – залепетал Логрейн, делая еще шаг назад и опасливо глядя на руки Аластора, которые тот опустил, но сжал в кулаки. – Совсем глупенькая… Начиталась романов!..

– Разберусь, – кивнул Аластор. – Не сомневайтесь. И если подтвердится, что вы обокрали сироту и принуждали ее к браку с вашим сыном… Тогда пеняйте на себя, Логрейн. Никто не стоит над законом, даже королевский прокурор. Помнится, это мне пытались объяснить на коронации?

Досадливо передернувшись, он миновал лорда и пошел к нужной лестнице, ведущей в холл.

– В-в-ваше величество! – донесся в спину горестный вопль. – Не виноват! Клянусь!

«Разберусь, – опять пообещал не то лорду, не то самому себе Аластор. – Вдруг там и правда юная дурочка, которая вообразила невесть что, устроила скандал на весь Дорвенант, сбежала из-под венца, опозорив и себя, и семью. Может ведь такое быть? Еще как может! После своих родных сестричек я уже никакой глупости не удивлюсь! Да только редкая невеста пойдет на такое, если она не в совершенном отчаянии. А канцлер уверен, что казна Логрейнов канула в закрома младшей ветви, минуя законную наследницу. Да что там, я же действительно помню тот овес! И расплачивались мы с батюшкой за него честь по чести. Не повезло Логрейну. Занимались бы у нас в поместье делами только слуги да управители, как у многих дворян, может, я бы ему и поверил. Еще не хватало, чтобы мы зерно, побитое жучком, купили! Для лошадей!»

Острая тоска накрыла его холодной волной, и Аластор стиснул челюсти, не позволяя себе ни слова, ни всхлипа. Вот бы прямо сейчас бросить все и уехать в поместье! Облиться колодезной водой – и плевать, что поздняя осень на дворе! Растереться потом шерстяным полотенцем, что подаст старенькая Нэн – его и сестер бессменная няня. И сбежать на конюшню! Перечистить и перегладить всех лошадей, проверить каждую подкову, зарыться лицом в теплые жесткие гривы… Только вот Искры там больше нет. И сбежать нельзя – долг держит прочнее любой цепи. А главное, не отпустит память о том, что было. От себя не убежишь, не ускачешь ни на какой лошади, даже самой быстрой и послушной!»

Он кивнул гвардейцам, выстроившимся во дворе, погладил Огонька и взлетел в седло. Жеребец всхрапнул, мотнул головой, и Аластор, наклонившись, потрепал его челку, заплетенную в несколько мелких косичек.

– Красавец… – негромко проговорил он. – Умница… Ну что, прогуляемся?

Конь снова фыркнул и пошел ровным чеканным шагом, явно красуясь перед кобылами гвардейцев. Подковы звонко зацокали по брусчатке двора. Аластор попытался сглотнуть ком в горле и пожалел, что эту проклятую брусчатку просто так не заменить. Никаких следов крови на ней, конечно, нет, но как стереть из памяти ало-золотое пятно на сером камне, разметавшиеся ореолом черные волосы, бессильно разбросанные руки в пышных рукавах – словно сломанные крылья чудесной птицы. Феникс, который упал, не взлетев к солнцу. И не возродился…

Против его воли память подсунула еще одно воспоминание. На похороны приехали двое из Риккарди, отец Беатрис и ее старший брат. Похожие, как две капли воды, даже возраст не придал им такого уж большого различия. Чернявые и сухие, словно обожженные итлийским солнцем и снаружи, и внутри. Черноглазые, носатые, одетые в черный бархат, который на этих двоих смотрелся не трауром, а единственно возможной одеждой. Аластор готов был объясниться, хоть слова и не шли на язык, но объяснений или оправданий от него никто не потребовал. Разговор с гостями взял на себя Аранвен. Отец Беатрис прекрасно говорил по-дорвенантски, и услуги Лу как переводчика не понадобились, а ее брат за весь визит не сказал ни слова, кроме короткого приветствия при встрече и такого же короткого прощания потом.

На похоронах они тоже молчали. Беатрис хоронили в королевской усыпальнице, как и всех членов семьи Дорвенн. Разумеется, не на городском кладбище, а на дворцовом, окруженном высокой стеной, примыкающей с одной стороны к парку. Аластор попал сюда уже второй раз в этом проклятом году, но покойный Малькольм у него не вызывал никаких чувств, кроме отвращения, а вот Беатрис…

Он едва смог заставить себя попрощаться с ней. Посмотреть на прекрасное безмятежное лицо, окруженное вьющимися локонами – ее любимая прическа! И платье было то же самое. Каким чудом королевских прачек или искусством артефакторов удалось отчистить его от крови, Аластор не знал и знать не хотел, но одно он понимал точно: Беатрис надела его в свой последний час, значит, именно в нем она хотела уйти в Сады.

В склепе было темно, тихо и прохладно. Никаких запахов, кроме цветочных – приготовленный для Беатрис мраморный саркофаг утопал в розах, и это было правильно, она так любила их при жизни. Только гости из Итлии не положили к белоснежному подножью ни цветочка. Старый Риккарди лишь наклонился и поцеловал дочь в лоб, а его сын в это время стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на придворных, столпившихся в огромной усыпальнице, больше похожей на храм, чем на склеп. Собственно, она и была храмом, сами надгробия занимали лишь ее часть…

А потом, когда свечи, зажженные над саркофагом, остались плакать в полумраке каплями воска и тяжелые двери усыпальницы затворились за живыми, оставив мертвых вечному покою, Риккарди-старший спросил Аластора:

– Ваше величество, могу ли я увидеть внучек?

– Да, конечно, – кивнул Аластор. Губы не слушались, будто он замерз изнутри, хотя день выдался ясным и даже и теплым. – Я сам вас отвезу, если позволите. Они… у моих родителей. У матушки и отца… приемного. Их не было сегодня на похоронах, потому что я попросил остаться с девочками.

– Очень разумно, – бесстрастно признал Риккарди. – Они слишком юны, чтобы переживать горе среди придворных. Кстати, я бы с радостью принял внучек у себя в Джермонто. Это красивый город, они могли бы познакомиться с родственниками и хоть немного отвлечься.

– Ваше высочество… – Аластор не замялся, но говорить об этом сейчас было невыносимо больно. – Поверьте, я очень благодарен вам за поддержку. И Дорвенант всегда будет вам другом в память о доброте и заботе. Но…

– Но? – подсказал Риккарди.

– Незадолго до того, что случилось, – выдавил Аластор, – я разговаривал с Беатрис. Она… очень боялась умереть родами. Возраст, вы же понимаете. Смерть сыновей и все, что ей пришлось перенести… Беа очень боялась, – повторил он. Риккарди терпеливо и безмолвно слушали. – Она заставила меня пообещать, что, если это случится, ее дочери останутся в Дорвенанте. Она… не хотела, чтобы девочки уехали в Итлию. Ваше высочество, я понимаю ваше желание, но я… могу поклясться, что так и было. Благими и своей честью, если желаете!

– Не нужно, ваше величество, – уронил Риккарди. – Моя дочь как-то объяснила это желание?

Аластор заколебался. Сказать отцу, что дочь, по сути, отреклась от него? Что испугалась за своих дочерей, которых Риккарди вырастят выгодным товаром?

– Она боялась врагов, – слукавил он. – Дорвенант не в стороне от политики, разумеется, но он един, а Итлия постоянно воюет сама с собой. Беатрис очень опасалась рода Пьячченца. И не только их. Она боялась, что Алиенора и Береника попадут в жернова междоусобицы и… пострадают.

– Каков будет их статус при дворе Дорвенанта? – так же бесстрастно поинтересовался итлийский принц.

– Моих сестер! – выдохнул Аластор. – Как же иначе?

Они уже отошли далеко от усыпальницы. Придворные отстали из уважения к его горю или согласно этикету – Аластор не знал и не думал об этом. Оба Риккарди шли по широкой дорожке слева от него, а справа тенью скользил Лу, неприметный, как он это умел, но всегда под рукой, если понадобится.

– Ваших сестер… – повторил Риккарди будто в раздумьи. – И это несмотря на… все обстоятельства?

И глянул испытующе.

– Эти обстоятельства мне известны, – сухо сказал Аластор. – И они ничего не меняют. Я поклялся быть братом Алиеноры и Береники и намерен сдержать клятву не только по принуждению. Я обещаю им всю заботу и любовь, какую смогу дать. Когда они войдут в возраст, я найду для них подходящие брачные союзы с учетом желаний самих девушек, а до тех пор они будут жить в Дорвенанте как полноправные принцессы.

– Очень достойное намерение, – снова уронил Риккарди. Помолчал и заговорил опять, размеренно роняя слова: – Я хотел бы узнать. По какой причине тело моей дочери было облачено именно в это платье?

Яростная неприязнь вспыхнула в Аласторе, окатив его изнутри горячей болезненной волной. Подумать только, Беа умерла, а ее отец думает о каком-то тряпье?! Неудивительно, что бедняжка так просила не отдавать в Итлию девочек!

– О, грандсиньор, прошу прощения, позвольте мне ответить, – почтительно мурлыкнул за его плечом Лучано. – Ее величество нарядилась в него перед гибелью, это было ее любимое платье. И мы посчитали, что похоронить ее в нем вполне уместно. К тому же оно коронных цветов Дорвенанта и очень шло ей. Вы же сами видели, она в нем выглядела истинно по-королевски!

Свернув на очередную аллею, они подошли к воротам, возле которых стояла просторная карета – кто-то из окружения уже озаботился. Наверное, люди Аранвена, которых в день похорон было полно повсюду. Незаметные и внимательные, они окружили Аластора умелой заботой, стараясь выполнять любое желание, как только оно прозвучало, а иногда и предугадывая их. И Аластор был бы искренне благодарен Аранвену за это, если бы мог чувствовать хоть что-нибудь, кроме боли, тоски и горечи.

– Вот как, – кивнул Риккарди, прищурился, вглядываясь в лицо Аластора с неприятной пристальностью, и вдруг спросил: – Намерены ли вы расследовать смерть моей дочери, ваше величество?

– Что? – непонимающе переспросил Аластор и, вдруг поняв, о чем говорит торговый принц, захлебнулся неожиданно горьким и плотным воздухом. – Вы что же, полагаете… Да нет, это невозможно!

– Мы были свидетелями этой трагедии, грандсиньор, – поспешно добавил Лу. – Весь двор это видел! Уверяю, его величество сделал бы все, чтобы спасти супругу, если бы имел хоть малейшую возможность. Готов поклясться всеми Благими – ее величество сделала это сама…

– Я верю вашей клятве, мой юный синьор. – Риккарди подождал, пока Аластор поднимется в поданную карету, последовал за ним и занял место напротив, откинувшись на спинку сиденья и соединив перед собой кончики пальцев. Рядом с ним сел по-прежнему молчащий сын, а на оставшееся сиденье возле Аластора скромно примостился Лу. – Однако есть в этой истории нечто, что должно насторожить любого, знавшего мою дочь достаточно хорошо. Беатриче… была… – Его голос на миг пресекся, но тут же зазвучал с почти прежним спокойствием, разве что стал немного надтреснутым. – Была сильна духом, как настоящий воин. Красота была ее оружием, которое моя дочь использовала с великим умением. Будь Беатриче раздавлена горем, она оделась бы в траур. Пожелай она показаться слабой и нежной – выбрала бы светлые цвета. Но это платье… Я знаю свою дочь. Вы правы, это наряд королевы, а корона была ее щитом, так же как красота – мечом. Беатриче надела его в знак, что принимает вызов.

Он прикрыл глаза, и Аластор, пораженный и оглушенный его словами, понял вдруг, насколько же Риккарди стар!

– И я хочу, – едва слышно добавил старик, помолчав, – я хочу знать, что же могло испугать или разгневать мою Беатриче. Что могло заставить ее…

Он осекся, потом махнул рукой, то ли разочарованно, то ли просто устало. И негромко уронил:

– Мы еще поговорим об этом, ваше величество. Сейчас я хочу увидеть bambini.

Аластор, часто слышавший от Беа именно это ласковое словечко, тоже молча кивнул.

Особняк Вальдеронов встретил их гвардейским постом у ворот и еще одним – немного дальше по улице. Однако внутри все было по-прежнему, словно все беды остались за высоким каменным забором. Седой лакей открыл дверцу кареты и низко поклонился, а потом, прослезившись, поцеловал руку Аластора, пробормотав:

– Горе-то какое, милорд. А я надеялся вашего сыночка или доченьку увидеть, пока в Сады не ушел. А оно вон как вышло…

Лучано помог выбраться из кареты старшему Риккарди, молодой вышел сам, с любопытством оглядывая сад и особняк проницательными южными глазами, черными и блестящими.

– Доложите батюшке и матушке, что у нас гости, – велел Аластор, и лакей поспешно отозвался:

– Бегу-бегу! Милорд и миледи с утра вас ждут. Сейчас только в сад гулять пошли и юные леди с ними!

Он заторопился прочь по дорожке, приволакивая то одну, то другую ногу.

– Старый доверенный слуга? – понимающе усмехнулся одним краем рта отец Беатрис.

– У нас все слуги доверенные, – буркнул Аластор, вдруг устыдившись простого вида особняка и самого сада, уже облетевшего и потемневшего, лишь кое-где еще виднелись пестрые островки последних цветов. – Позвольте проводить вас в дом.

– Еще минуту, если вы не против, – попросил Риккарди и глубоко вдохнул холодный воздух, запрокинув голову. – Стыдно признаться, но я никогда не был в Дорвенанте. У вас всегда так… свежо?

– Зимой гораздо свежее, – сообщил ему Аластор, а Лучано бросил на соотечественников быстрый взгляд, полный сдержанного превосходства.

И тут на дорожке показались матушка и девочки. Одетые просто, по-домашнему, Алиенора и Береника крепко держали матушку за руки, и Аластор узнал на них старые платья Мэнди и Лорри. Темно-зеленое сукно, строго говоря, не могло считаться траурным, но от этого Аластору стало только легче. Хватит того, что весь дворец нарядился в черно-белое, серое и фиолет, выставляя горе напоказ, как лавочник – вывеску.

– Зимой цветы засыпают, как и деревья, – рассказывала матушка. – Луковицы, которые мы сейчас посадили, проспят и дожди, и морозы, а потом весной солнышко пригреет землю и разбудит их. Сначала на свет покажутся лишь острые зеленые росточки, потом развернутся листья, стебель выкинет бутоны, и распустится прекрасный цветок.

– А мы это увидим? – спросила, разумеется, Алиенора.

– Конечно, мои дорогие. Я надеюсь, вы поживете здесь еще какое-то время, а потом будете часто приезжать в гости. Мы вместе посмотрим, как снег укроет землю пушистым толстым одеялом, а цветы будут спать под ним в тепле… О, Аластор, мальчик мой!

– Братец! – звонко вскрикнула Алиенора, и девочки разом оглянулись на матушку.

Она с легкой улыбкой отпустила их руки, кивнула, и сестренки пробежали несколько шагов к Аластору, но вдруг остановились, с опаской глядя на обоих Риккарди.

– Какие большие… – прошептал отец Беатрис. – И так похожи на нее. Мне… следовало приехать раньше…

«Лет на двадцать раньше, – желчно подумал Аластор. – Чтобы посмотреть, за кого выдаешь дочь. А потом навещать ее почаще, напоминая Малкольму, что она достойна уважения! Да любой деревенский кузнец или мельник знает, что иногда зятя следует поучить, как любить жену. Может, все сложилось бы иначе, если бы за Беатрис стояли не только деньги ее семьи, но и крепкие кулаки братьев?»

– Non! – вскрикнула вдруг Алиенора, прижав руки к груди и мешая итлийские слова с дорвенантскими. – Это люди-вороны! Пожалуйста, братец, не отдавай нас! Non! Не надо!

И кинулась бежать, но не обратно к матушке или в сторону дома, а к нему. Следом за ней испуганным зайчонком прыгнула Береника, и через несколько мгновений сестренки прижались к Аластору, загораживаясь им от Риккарди.

– Люди-вороны, – твердила Алиенора. – Non, братец! Я не хочу к ним!

– Люди-вороны? – растерялся Аластор, опускаясь на колено и обнимая девочек. – О чем вы?

– Итлийская сказка, – прошелестел рядом Лучано. – Про людей-воронов, которые крадут детей. Страшная сказка…

– Алиенора, Береника, это никакие не люди-вороны! – попытался воззвать Аластор к девочкам. – Это ваши родственники! Его высочество Риккарди – ваш дедушка, и его сын – ваш родной дядя.

А про себя подумал, что в этом испуге нет ничего удивительного. Девочки привыкли к Лучано, всегда веселому и нарядному, да и другие итлийцы при дворе были, скорее, похожи на него, а вот Риккарди, смуглые, чернявые, носатые, одетые в черный бархат, действительно выглядели точь-в-точь воронами, принявшими человеческое обличье, причем наверняка для каких-то зловещих дел.

– Дедушка? – Алиенора, как всегда выступавшая голосом обеих сестер, оторвала лицо от рукава Аластора, с сомнением поглядела на явно расстроенного Риккарди-старшего, и уверенно мотнула головой. – Это ворон! Братец, ты ведь нас не отдашь?!

– Не отдам, – твердо пообещал Аластор и поверх двух черноволосых головок, заплетенных рукой матушки, судя по ее любимым косам, виновато поглядел на гостей. – Обещаю, ни воронам, ни кому-то другому. Но бояться принцессам стыдно!

Он встал, продолжая обнимать девочек, и они неохотно сами отлепились от него, на всякий случай вцепившись ему в руки – по одной на каждую.

– Я не ворон, мои милые синьорины, – очень грустно усмехнулся старший Риккарди. – Ваш… брат совершенно прав. Я ваш дедушка, и мне очень жаль, что мы не виделись раньше. Надеюсь, я смогу исправить эту ошибку?

Он выразительно посмотрел на Аластора, который кивнул.

– Когда вам будет угодно, – так же твердо пообещал он. – Я всегда рад вашим визитам. Но не сочтите меня невежей, ваше высочество, я не отправлю девочек в гости в Итлию, пока они к вам хорошенько не привыкнут.

– Справедливо, – кивнул итлиец и снова обратился теперь уже к матушке Аластора: – Благородная синьора, я счастлив, что рядом с моими внучками женщина столь же добродетельная и заботливая, сколь прекрасная. Моя огромная благодарность вам и вашему супругу.

Оба Риккарди склонились в чинном церемонном поклоне, и матушка присела в ответном реверансе.

– Прошу вас в дом, ваше высочество, – сказала она с мягким величественным достоинством. – Сегодня день скорби, и я делю ее с вами. Но эти малышки не могут жить в одной только скорби, и я стараюсь, по мере своих сил, дать им хотя бы немного радости. Знаете, даже в нашем суровом Дорвенанте солнце светит не только летом, но и зимой.

– Синьора, ваши слова проникают в сердце и остаются в памяти.

Риккарди снова поклонились, и Аластор повел девочек в сторону дома, чувствуя в своих ладонях теплые детские ладошки, от прикосновения которых где-то внутри больно щемило, но лед, сковавший его душу, вроде бы треснул и начал таять.

– У вас хороший дом, ваше величество, – сказал итлийский принц примерно часом позже, когда им подали шамьет в гостиную, и матушка сама его разлила, а девочки по мере сил помогали ей.

На новоявленных родичей они по-прежнему поглядывали не без опаски, но в злодейских замыслах вроде бы уже не подозревали, так что благовоспитанно предлагали гостям пирожные, согласились показать котят, которых им разрешили держать в спальне, и простодушно заверили, что братец Аластор – самый лучший братец на свете.

Правда, временами они словно забывали, что нужно быть радушными, и тогда внутренний огонек, освещавший их глаза и лица изнутри, гас, а девочки замирали, помрачнев и сжавшись на своих стульчиках, как нахохлившиеся от мороза птички. Тогда матушка мягко переводила разговор на что-то другое, и спустя несколько мгновений Алиенора с Береникой снова оттаивали.

– У вас хороший дом, – задумчиво повторил Риккарди, когда дамы – одна взрослая и две юные – удалились, а мужчины остались в гостиной.

После шамьета подали карвейн, вино и ликеры – уж здесь точно знали вкус Аластора относительно напитков. Впрочем, карвейн пил только отец, да и то едва пригубливая бокал. Все три итлийца предпочли вино, однако пили тоже мало, цедя по глоточку.

– Это заслуга моих родителей, – честно сказал Аластор, и оба Риккарди кивнули.

– Вы правы, что привезли их сюда, – отозвался старший. – Они еще успеют научиться, как быть принцессами. А вот быть просто детьми – это слишком большая роскошь в их положении. Пусть хотя бы немного…

Он осекся, но Аластор понял несказанное. Он и сам часто думал, как же ему повезло! Трусость Малкольма и мудрость канцлера Аранвена подарили ему чудесную семью и счастливое детство. Да, в нем не было балов и придворных праздников, но были куда более важные вещи. Побеги из комнаты через окно и сидение с книгой на дереве в саду, купание в реке, щенки и котята, а потом и своя лошадь, на которой следовало не только кататься, но и ухаживать за ней самому. Уроки порядочности, мудрости и доброты, которые отец с матушкой давали ему каждый день… Пусть Аластор усвоил из них меньше, чем мог бы, но Алиеноре с Береникой это точно не помешает.

– Я постараюсь навестить внучек еще хотя бы пару раз этой зимой, – сказал Риккарди и откровенно добавил: – Чаще – вряд ли получится. И жду их на Солнцестояние. Не пренебрегайте моей просьбой, ваше величество. Обещаю, что не задержу их у себя, но им не помешает познакомиться с родственниками. По крови они Риккарди, я никому не позволю это забыть.

И почему-то глянул на сына, невозмутимо тянувшего вино.

– Я и не думал разлучать вас, ваше высочество, – ответил Аластор, стараясь смириться с тем, что держать Риккарди в стороне от девочек не получится. – Вы правы, родственники – это слишком важно!

В наступившем молчании они допили каждый свой бокал. Аластору было досадно, что долг гостеприимства не позволяет ему оставить Риккарди, чтобы поговорить с родителями, но он понимал, при гостях разговора тем более не получится. И лишь попросил разрешения попрощаться с сестрами. Алиенору с Береникой снова привели в гостиную, и молчунья Береника, исподлобья глянув на Риккарди-старшего, вдруг сказала:

– А я помню… Матушка говорила, что те большие книги сказок с картинками нам присылал дедушка из Итлии. Мы по ним учились читать и писать по – итлийски.

– Так и есть, моя дорогая! – воспрянул торговый принц. – Это ведь там вы читали сказку про людей-воронов?

– Там, – кивнула Береника. – Только это матушка нам ее читала. Она иногда… сидела с нами вечером перед сном. Читала что-то или рассказывала… – Ее голос дрогнул, и девочка повернулась к Аластору. – Братец, а если очень сильно попросить Претемную Госпожу, она не отпустит матушку к нам?

– Хотя бы повидаться, – тихонько продолжила за ней Алиенора.

Аластор успел заметить, что его собственная матушка сморгнула слезы. Лучано торопливо отвел взгляд, Риккарди нахмурились.

– Не думаю, – вздохнул он. – Я тоже очень хотел бы этого. Но из Садов не возвращаются. Когда-нибудь мы встретимся с ней там. А пока нужно набраться терпения и жить так, чтобы Претемная Госпожа была рада принять нас. И чтобы ваша матушка там, в Садах, гордилась вами. Понимаете?

Девочки послушно кивнули, на их личиках застыло выражение совершенно не детской серьезности. А отец негромко и очень мягко добавил:

– Помните, что леди Джанет вам рассказывала про цветы? Иногда они спят очень долго, всю зиму или даже дольше. Но они не исчезают насовсем и вернутся к нам, когда потеплеет. Ваша матушка любит вас даже в Садах, вы просто не можете пока что ее увидеть – как цветы, понимаете? Нужно подождать, и все придет в свое время.

…Аластор очнулся, выплывая из воспоминаний. Забор вокруг особняка Вальдеронов уже показался в конце улицы, вот и патрули, которые канцлер отправил присматривать за особняком. Все-таки здесь гостят особы королевской крови, хоть и совсем юные.

«Я обязательно смогу убедить их, что они мне нужны и очень дороги, – подумал он устало. – С дочерями Беатрис я не ошибусь, как ошибся с ней. А потом вернусь во дворец, и все пойдет своим чередом. Мы с Аранвеном обсудим, как использовать преступников на дорожных работах. Сейчас их отправляют в рудники, но Дорвенне нужны дороги. И водопровод! Значит, нужно рыть колодцы и вести воду по городу. Работы столько, что страшно становится, но такова теперь моя жизнь. Сам выбрал – чего жаловаться? Отец Дункана сделает нужные расчеты, а я найду деньги, и через несколько лет каждый бедняк в столице сможет напиться бесплатно! Ради этого стоит потерпеть, правда же?»

Он спрыгнул с Огонька и постучал в ворота раньше, чем это успели сделать гвардейцы. Нужно набраться терпения, просто жить дальше и ждать, когда пустота внутри зарастет и можно будет спокойно вдохнуть при мысли о Беатрис. Ведь когда-нибудь это случится, верно?

Глава 3. Аудиенция у кота

Письмо от мастера Ларци пришло на третий день после похорон королевы. В нем мастер просил передать его величеству глубочайшие соболезнования, выражал надежду, что время залечит раны, а также между делом осведомлялся у «дражайшего воспитанника», не попадался ли ему случайно в Дорвенне некий Фредо ди Вероккья, приказчик уважаемого мастера Тино. Молодой человек, мол, воспользовался свободой вдали от дома и не иначе как загулял, чем еще объяснить, что не отвечает на письма своего покровителя. «Мальчик мой, не знаешь ли ты, куда делся паршивец, работающий на Омута, и причастен ли к этому ты?» – вот как следовало читать этот вопрос на самом деле.

Лучано перечитал послание трижды и написал ответное. Что соболезнования передаст, что время – великий целитель, о чем его величеству говорят все, но пока что это не очень помогает, и что Фредо ди Вероккья ему действительно однажды встречался во дворце, но отвечать на вопросы относительно своей работы в Дорвенанте отказался и вообще вел себя странно. Куда-то очень спешил, вид имел самодовольный, намекал, что вскоре возвысится так, что заткнет за пояс «наглеца Фортунато», и всячески показывал, что дела у него идут крайне успешно. А потом они расстались, и больше Лучано его не видел, хотя осведомиться о его пропаже несложно. Разумеется, лезть в чужие дела он не станет, поэтому просит мастера в следующем письме уточнить, действительно ли грандмастер Ларци желает узнать от своего почтительного воспитанника о судьбе Фредо ди Вероккья. «Куда делся Черный Кот, мне известно, разумеется. А вы предпочли бы это знать или как раз наоборот?» – вот что должен был прочитать мастер.

Ответ отправился с курьером в Итлию – порталом, конечно, и Лучано приложил к нему несколько подарков: носки из козьего пуха и пару бутылок можжевеловой настойки для мастера Ларци, кувшин лучшего карвейна для Фелиппе и старинный фехтбук для мастера Лоренцо. Если Тино сунет нос в послание, пусть до темноты в глазах ищет в нем скрытые смыслы или зашифрованные строки, ничего действительно важного обычной почте Лучано доверять не собирался. Ему ли не знать, как это работает!

Лучано мечтательно представил, как мастер Тино, перехвативший письмо и подарки, долго ищет подвох в носках. Проверяет их на всевозможные контактные яды, прикладывает к страницам фехтбука, растягивает и проглядывает на свет, возможно, даже осторожно пробует на зуб, а потом пропитывает карвейном письмо и нагревает над огнем – и с проклятием отдергивает пальцы от вспыхнувшей бумаги. Эх, как было бы славно!

Он вздохнул, выныривая из приятных грез. Тино, конечно, на такую простую приманку не поймать, и вскоре Темный Омут всерьез обеспокоится пропажей своего младшего мастера. Возможно, даже вызовет Лучано на допрос в гильдии. Но требовать применения пыток у него никаких оснований, поить зельем правды мастера ядов – откровенная глупость, а как защититься от беседы с разумником, Лучано теперь знает – спасибо Саграссу и капитанам егерей.

А если даже правда выплывет на свет, ну что ж, старший мастер волен в жизни и смерти младшего собрата, если сумеет оправдаться перед гильдией. Заказ Беатрис угрожал не только Айлин, но и королю Дорвенанта, и самому Лучано – через их связь. Будь у него тогда больше времени, может, он просто обратился бы напрямую к своему грандмастеру и добился отмены заказа. Нечасто, но такие случаи у Шипов бывали. Увы, не получилось. Но Фредо не та фигура, чтобы из-за него возникли действительно серьезные сложности. Не старший мастер, даже не возможный преемник Тино, что бы сам Фредо об этом ни думал. Еще немного, и Темный Омут убрал бы слишком ретивого претендента на свой перстень, и все об этом знают. По сути, Лучано ему услугу оказал, хоть Тино в этом никогда не признается.

Так что с этой стороны беды можно не ждать.

И все-таки что-то грызло Лучано изнутри, не давало спокойно жить после смерти Беатрис и наслаждаться свершившейся местью. Конечно, он знал, что это. Вина перед Аластором. Не перед взбесившейся гадюкой в женском облике, а лишь перед ним – другом, королем, возлюбленным. Неважно, что сам Аластор о последнем не подозревает, Лучано с каждым днем все яснее и сильнее осознавал свои чувства к нему и Айлин, учился прятать их надежно от всех на свете, но от самого себя не спрячешься. Что ж, не он первый и не он последний безнадежно влюбляется в кого-то, кто никогда не ответит взаимностью. Айлин недоступна, Альс, напротив, всегда рядом, и неизвестно, что тяжелее, но жить-то надо, и раз уж он выбрал целью жизни служение им, нельзя допустить, чтобы друзья отшатнулись от него, узнав, что дружба, которой они связаны даже теснее, чем арканом, для Лучано гораздо больше, чем просто дружба. Это его собственные награда и проклятие, ему их и нести.

Аластору, между тем, становилось все хуже. Он метался ночами, бормоча имя Беатрис, признания в любви, обещания и просьбы. Услышав это, Лучано просыпался у себя в спальне, пробирался к Альсу, садился на край постели и клал руку ему на лоб. Аластор затихал, иногда просыпался и благодарил за избавление от кошмаров, но утром наотрез отказывался об этом говорить, барготов упрямец.

Дункан только вздыхал и однажды объяснил, что глубокое воздействие на чувства и память произвести не может, потому что Альс отчаянно сопротивляется любым попыткам вмешаться в его разум. Он, извольте видеть, вообразил, что должен справиться самостоятельно, иное будет слабостью и недостойно его любви к Беатрис и великой вины, которую он взвалил на себя сам. По мнению Лучано, глупость полная, что подтвердил и Дункан, но Аластору разве докажешь! У него в гербе должен быть не лев, а баран, упирающийся лбом в ворота!

Осталось надеяться на время, которое и впрямь иногда лечит, поэтому Лучано не сводил с Альса глаз почти неделю, и лишь на седьмой день отлучился, чтобы навестить Айлин. Кроме желания увидеть и ободрить синьорину, была у него еще одна цель. Похоже, попытки Саграсса объясниться с возлюбленной ничем хорошим не закончились. Боевик об этом говорить не желал – еще один благородный дорвенантский баран! – но на службу являлся грустным, на шутки Лучано улыбался через силу и вообще вел себя так, словно у него тоже умер кто-то близкий.

Между прочим, Лучано за эту неделю очень добросовестно обдумал свое обещание самому себе отравить Саграсса-старшего! Даже узнал его любимый трактир, откуда благородный синьор каждый день вываливался за полночь пьяным, как винная бочка, и полз домой, нечленораздельно угрожая кому-то невидимому, что «покажет им всем». Отправить его за Грань было бы легче легкого, работа не для старшего мастера, а для ученика, выпущенного из казармы поразмяться. Сначала Лучано подумал, что даже травить не надо, только на пару мгновений вынырнуть из темноты, поставить подножку, проследить, чтобы виском синьор приземлился на подходящий камушек – и снова исчезнуть во тьме. Ни один целитель ничего не распознает!

Но потом он вспомнил, что хотя Саграсс – боевой маг, однако некромантов среди знакомых у него тоже полно. Вдруг вызовет папеньку из Садов и расспросит об обстоятельствах смерти? Поди разбери, что там эта пьянь разглядит и запомнит? Нет, яд все-таки надежнее. Переодеться на один вечер, пройти мимо в трактире, задеть Саграсса-старшего рукой с зажатой между пальцами иголкой… Ну кого удивит, что у человека, хлещущего карвейн как воду, отказало сердце? Даже сам Лионель вряд ли что-то заподозрит. Пустяковое дело!

Почему он с этим тянул, Лучано и сам не мог понять, а потом вдруг сообразил, и его замутило от странного чувства беспомощности и вины. Он ведь и с Аластором хотел как лучше! Без раздумий убрал Беатрис руками Бастельеро, потому что хотел не только безопасности для себя с Айлин, но и свободы для Альса. Который вот-вот должен был прозреть и понять, в кого влюбился! Лучано хотел уберечь Аластора, помочь ему избежать разочарования и ужасной необходимости казнить Беатрис, если правда о покушении на Айлин выплывет наружу. И не жалел об этом! Даже не собирался!

Но сейчас, глядя на безутешного Альса, из которого будто вынули душу, не мог чистосердечно сказать самому себе, что поступил правильно. Да, нужно было защитить синьорину! И то, что Беатрис сделала с самим Лучано, прощать никак не следовало. Но Аластор… Если у него в сердце останется рана, которая так и не заживет, сможет ли он простить это? А если никогда не узнает, сможет ли это простить себе Лучано?!

И потому, пожалуй, с благородным синьором Саграссом-старшим торопиться не следовало. Нужно еще раз все обдумать, как бы не сделать хуже. Побольше разузнать про их семью, вдруг матушка Саграсса так искренне и сильно любит своего мерзавца-мужа, что его внезапная смерть способна погубить и почтенную синьору?! А если даже она его ненавидит, сердце, надорванное многолетними лишениями, способно разорваться как от внезапного испуга, так и от внезапной радости.

Так что Лучано решил подождать еще немного, а пока заняться действительно неотложным делом – узнать сердечные склонности синьорины Иоланды! Если эта милая девица тверда в своей привязанности, нужно попросить Альса оказать Лионелю протекцию. Уж королю в качестве свата ни один дворянин не откажет. А если и найдется такой безумец, Альс ведь может пожаловать Лионелю дворянство! Даже наследное, если пожелает. О, да Лучано ему собственный титул подарил бы, будь это возможно! Увы, только в Арлезе дворянство можно выиграть или проиграть в карты, а в Дорвенанте этого не поймут… Но сначала – Иоланда. Что она думает о Лионеле Саграссе?

Именно это он спросил у Айлин, когда чопорный дворецкий, словно проглотивший трость, провел его в гостиную палаццо Бастельеро, и синьорина, радостно встрепенувшись, велела принести шамьет. А потом повернулась к немолодой сухопарой даме, что сидела в той же гостиной с вышивкой, и прохладным любезным тоном сообщила:

– Сударыня Эванс, вы можете быть свободны. Я попрошу лорда Аларика принять гостя вместе со мной, а вам наши разговоры будут неинтересны. Батюшка Аларик, вы же мне не откажете?

– Сочту за честь и удовольствие, дитя мое, – улыбнулся грандсиньор, входя в гостиную. – Доброго дня, милорд Фарелл. Как славно, что вы решили нас навестить. Понимаю, вам не до забот, но хотел рассказать, что мы с Себастьяном выбрали место для вашего дома. Отличный склон холма! Вид на озеро прекрасный, и земля рядом хорошая. Ваши слуги смогут посадить там сад и разбить небольшой огород. Зимой можно купить лес для строительства, а сам дом начать возводить весной. Следующей осенью уже сможете поехать туда на охоту, ну и мы с Себастьяном напросимся, если позволите.

– Лу, ты решил поставить дом на озере? – обрадовалась Айлин. – Как чудесно! Перлюрен будет навещать родню, ты же станешь брать его с собой?

Лучано представил, как Перлюрен приводит в гости толпу родственников, и обреченно кивнул.

– О, советую держать этих родичей подальше! – хохотнул грандсиньор Аларик. – Еноты – бич Озерного края! Один енот – это может быть терпимо и даже мило временами, но если их больше… Мой вам совет, милорд, закажите у стихийников пугалки для животных и окружите ими охотничий дом. Ваш зверь будет только рад, что земли поместья принадлежат лично ему.

– Охотно в это верю, грандсиньор, – улыбнулся в ответ Лучано, краем глаза следя, как синьора, похожая на сушеную воблу, поджала губы и выскользнула из гостиной, прихватив рукоделье. – Перлюрен – ужасный жадина и обжора! Но мне бы не хотелось, чтобы дикие сородичи его покусали или заразили чем-нибудь. Пугалки – отличная идея. Так вот, о синьоре Саграссе…

Он замялся, не зная, можно ли и дальше поднимать эту тему при свекре Айлин. Грандсиньор Аларик выглядит очень добродушным, но разговор весьма деликатный.

– Вас смущает мое присутствие? – проницательно поинтересовался тот. – Если желаете, мы с сударыней Эванс опять поменяемся местами. Увы, оставить вас и мою невестку наедине я не могу, вы же понимаете. Но готов обещать, что все сказанное останется между нами.

– Не надо Эванс! – поспешно вмешалась Айлин. – Лу, я уверена, батюшке Аларику можно доверять! – И пояснила: – Речь идет о чувствах моей подруги Иоланды, вы ее хорошо знаете. Один достойный дворянин за ней ухаживает, и она очень рада его вниманию, но вот родители…

– Его родители или ее? – невозмутимо уточнил почтенный синьор.

– И те, и другие, – вздохнул Лучано. – Так синьорина Иоланда отвечает на чувства Лионеля? Он просил меня узнать об этом, чтобы понимать, на что может надеяться.

– А Иоланда просила об этом же меня, – улыбнулась Айлин, и в гостиной словно просияло крошечное солнышко. – Она надеялась, что услышит от него предложение, но свидание сорвалось…

– Это моя вина, – признался Лучано. – Боюсь, Лионель пожертвовал этим свиданием и надеждой на счастье, чтобы спасти мне жизнь. Я бы очень хотел вернуть этот долг, но не совсем представляю как. Увы, я все еще очень невежественен в обычаях Дорвенанта и этикете благородных синьоров.

– Хм… – Бастельеро-старший откинулся на спинку кресла и в задумчивости повертел в пальцах бокал с вином. – Скажите, милорд, а вы уверены, что у вашего друга исключительно серьезные намерения?

– О, грандсиньор! – Лучано даже привстал в кресле для большей убедительности и пылко заверил: – Я готов за него поручиться! Уж в этом я разбираюсь! Как-никак сам являюсь грандмастером намерений несерьезных!

– Тогда нужно дать им поговорить, – посоветовал Аларик. – И желательно без свидетелей. Полагаю, на том свидании все равно должна была присутствовать матушка сударыни Иоланды или компаньонка – хотя бы и наемная. Если у молодого человека серьезные намерения, он не мог ожидать, что достойный отец отпустит с ним дочь без сопровождения. И, конечно, при компаньонке им было бы очень трудно поговорить с полной искренностью, вы меня понимаете?

– Но… разве встреча наедине не скомпрометирует Иоланду? – растерялась Айлин и тут же решительно вскинула голову: – Я готова взять вину на себя! Только как это сделать?

– Успокойтесь, милое мое дитя, – усмехнулся Аларик. – Возложим вину на случайность. Это, конечно, никого не обманет, но если молодые люди придут к соглашению, общество закроет глаза на некоторые обстоятельства. К тому же мы постараемся, чтобы об этом не болтали лишнего. То, что происходит в доме Бастельеро, остается в его стенах. Наши слуги прекрасно понимают, что такое честь семьи. Разумеется, если для счастья влюбленных потребуется самую капельку испортить им репутацию, то… пусть сударыня Иоланда сама решает, приемлема ли для нее эта жертва.

– Батюшка Аларик! – ахнула синьорина и захлопала в ладоши, а Лучано невольно улыбнулся – старший лорд Бастельеро смотрел на нее с такой умиленной нежностью! – Но милорд Грегор наверняка будет недоволен…

– Недоволен? – переспросил лорд Аларик и, усмехнувшись, покачал головой. – О, ну что вы, дитя мое. Он будет в бешенстве!

И улыбнулся с явным предвкушением!

– Грандсиньор Аларик! – торжественно провозгласил Лучано. – Вы меня чрезвычайно обяжете! – И тут же понизил голос: – Но как именно мы это устроим? Привезти сюда Лионеля труда не составит, я просто попрошу его сопровождать меня при следующем визите. Синьорину Иоланду, полагаю, пригласить тоже несложно. Однако нужно оставить этих двоих наедине, причем в таком месте, откуда они не смогут уйти, а кто-нибудь другой – помешать им. И, признаться, я ни за что на свете не хотел бы пропустить такое зрелище.

– Лу! – возмущенно вскрикнула Айлин, и Лучано тут же поправился:

– О, не подумайте плохого! Не из любопытства! Исключительно ради репутации синьорины Иоланды!

– Ну, если ради репутации… – Грандсиньор Бастельеро понимающе усмехнулся. – Моя дорогая невестка пока еще не знает некоторых секретов особняка, мне же они неплохо известны. Библиотека на втором этаже имеет небольшую потайную комнату с выходом на лестницу для слуг. Если двое молодых людей одновременно окажутся в библиотеке, а потом кто-нибудь их нечаянно запрет…

– Как бы Лионель не выбил дверь, – вздохнул Лучано. – Вы не представляете, до чего это щепетильный и простодушный идиотто! То есть, простите, достойный уважения и порядочный человек!

– Двери нашего особняка так просто не выбить, – снова хмыкнул почтенный грандсиньор. – Да и вряд ли лорд Саграсс пожелает испугать свою пассию. Или расстроить. Уверен, хотя бы несколько слов они друг другу скажут, а сударыня Иоланда производит впечатление девушки разумной и…

– Хваткой? – подсказал Лучано.

– Заинтересованной в благополучном исходе разговора! – укоризненно посмотрел на него грандсиньор.

– О, конечно, вы правы, – покаялся Лучано и снова покосился на Айлин.

Она слушала их, блестя глазами, щеки наконец-то разрумянились, почти как прежде, губы чуть-чуть приоткрылись… Прелесть! Ей определенно на пользу шалить, жаль, что это лекарство не получится принимать каждый день.

Во дворец Лучано возвращался в прекрасном настроении – пожалуй, впервые со дня смерти Беатрис. Будущая радость, которую он доставит Лионелю и синьорине Иоланде, а через них и Айлин, грела душу, расцвечивала холодную дорвенантскую осень яркими красками и что-то приятное мурлыкала внутри голосом, похожим на урчание кошек мастера Ларци.

Главное, хорошо все продумать! А уж когда упрямцы договорятся, можно делать следующий ход и просить Альса повлиять на синьора Саграсса-старшего. С Донованом Лучано решил поговорить сам. Не враг же купец любимой дочери и ее счастью! Человек он трезвомыслящий, наверняка примет во внимание, что лучше почтительный и благодарный зять-дворянин, чем неизвестно кто, если синьорина Иоланда взбрыкнет и назло папеньке учудит какую-нибудь глупость. Конечно, девица она рассудительная, но обида иногда говорит сильнее разума.

Ну а если уж совсем ничего не сладится, есть ведь храм Странника, где позволение родителей для венчания не требуется. Это для сильных духом и уверенных в своей любви, потому что браки, заключенные там, нерасторжимы. И тут уж решать самим Лионелю и Иоланде.

Спешившись и отдав повод Донны подбежавшему конюху, он дружески кивнул сегодняшнему караулу и поинтересовался, что нового. Услышал, что его величество навещал родителей и бедняжек-принцесс, но недавно вернулся и работает у себя в кабинете. Во дворце тихо, оно и понятно – ведь глубокий траур! А для милорда есть письмо – внук магистра Бреннана заезжал и оставил. Вот, ваша светлость, извольте!

Поблагодарив, Лучано торопливо вскрыл конверт. Письмо оказалось не от самого магистра, а от синьора Дилана, который просил о встрече, если лорду Фареллу будет угодно. Встреча? Хм… Наверное, хочет забрать амулет? Уже давно следовало его вернуть, неудобно получилось! А теперь просто отослать синьорам целителям ценную вещицу будет тем более некрасиво, следует, пожалуй, заехать самому и привезти какой-нибудь подарок.

Рассеянно поблагодарив караульных, Лучано взбежал по парадной лестнице, стремительно пересек холл и… едва не столкнулся с каким-то синьором, вылетевшим из бокового коридора! В последнее мгновение он увернулся со всем искусством Шипа, но шляпу, снятую по правилам дворцового этикета, синьор все-таки выронил и гневно воскликнул:

– Кракен побери! Смотреть нужно, куда вас несет на всех парусах!

– О, прошу прощения, – развел руками Лучано. – Позвольте помочь!

И первым быстро поднял шляпу, за которой дернулся синьор. Стряхнул с нее невидимые пылинки, расправил когда-то пышное, но уже изрядно обтрепанное перо и протянул торопливому незнакомцу его собственность.

В конце концов, лучшая ссора – это та, которая не случилась, верно? Яркий выговор и смуглое лицо с аккуратными усами и бородкой выдавали в синьоре арлезийца, а это народ горячий. От Лучано же не убудет, если он первым проявит вежливость.

Расчет оказался верным, синьор смутился и буркнул, в свою очередь резко и нервно отряхивая злосчастный головной убор:

– Мои извинения, благородный дон. Это мне следовало смотреть по сторонам. Если вы чувствуете себя оскорбленным, я готов ответить…

– О, нисколько! – заверил Лучано и сочувственно поинтересовался: – Кажется, у вас была неприятная встреча? Или просто день не задался?

– День? – тихо и зло повторил за ним арлезиец. – Еще как не задался, уж поверьте! Да с того самого проклятого мига, как я сошел с корабля на эту барготову землю, дни все веселее и веселее, кракен их побери! И этот барготов дворец заодно! И его… – Он покосился на караульных, что хмурились, подкручивая пышные усы, явно вспомнил закон об оскорблении королевского величества, сглотнул что-то, рвавшееся на язык, и закончил: – Его обитателей, среди которых попадаются такие мошенники – куда там портовым обдиралам из таможни!

– Мошенники? – поразился Лучано, с интересом разглядывая незнакомца.

Молод, немного старше него самого, и хорош собою: правильные черты смуглого лица, выразительные черные глаза, пылающие гневом, ладная подтянутая фигура. Но дорожный костюм давно не знал стирки, разве что чистку, да и то не слишком тщательную, волосы неровно обрезаны и схвачены простой кожаной лентой, а сапоги для верховой езды пыльные, словно арлезиец пришел во дворец пешком. Что, даже на извозчика денег не было? Очень любопытно!

– Да что вы говорите, благородный синьор?.. Простите, не имею чести знать ваше достойное имя…

– Мурилья, – раздраженно бросил арлезиец и тут же поправился: – Дон Каэтано Мурилья к вашим услугам! Капитан «Алмазной донны». Да, представьте, мошенники, и еще какие! Свет не видел такого наглого мерзавца! Об одном жалею – не спросил его имени, теперь и найти не смогу. А этот плод любви осьминога с медузой обобрал меня и скрылся! Щупальце кракена ему в задницу до самой глотки! И брам-шкотовым узлом там завязать! А выглядел таким приличным человеком! И это меня здесь называют разбойником и контрабандистом?! Клянусь Пресветлым воином, благородный дон, если и было в моей жизни что-то этакое… не совсем законное… я хотя бы никогда не издевался над своими противниками! А этот… этот…

Возмущение распирало арлезийца изнутри, и Лучано снова сочувственно закивал. А потом ловко подхватил капитана «Алмазной донны» под руку и увлек подальше от караула, превратившегося в сплошные уши. Очень даже вероятно, что какие-то из этих ушей принадлежат не только своим владельцам, но и канцлеру, а делиться Лучано не собирался. Нет уж, это его добыча!

– И как же он вас обобрал, благородный синьор? Расскажите мне все, вдруг я смогу помочь? Мы, южане, должны держаться вместе в этой прекрасной, но суровой стране.

– Стыдно признаться, но я сам повел себя как последний болван, – мрачно выдохнул Мурилья. – Мне сказали, что этот человек может помочь! Устроить аудиенцию у его величества! Только нужно заплатить, вы же понимаете?

– Конечно, – снова кивнул Лучано. – Вполне понимаю! Торговать доступом к самому королю – каков мерзавец!

И очень интересно, кто это такой наглый и глупый, что оказывает подобные услуги?

– Да я же был не против, – с досадой махнул рукой Мурилья, когда они отошли на достаточное расстояние от патруля. – Мое дело настолько важное, что аудиенция нужна немедленно, и скупость тут неуместна! Я выгреб все до последней монетки! А этот скот пересчитал деньги и заявил, что их слишком мало за аудиенцию у короля, но так уж и быть, он устроит мне встречу с королевским котом, а там как повезет. Мол, если дело действительно важное, королевский кот замолвит словечко перед его величеством. Кот! Замолвит! Он же надо мной гнусно посмеялся, этот ублюдок, сын шлюхи и нищего!

– К-каков мерзавец… – подтвердил Лучано, едва сдерживая смех. К счастью, распаленный обидой арлезиец не замечал этого, он размахивал руками, так что шляпа в них гоняла воздух, словно огромный веер, и возмущенно смотрел по сторонам. – Значит, встреча с котом? Это точно?

– С королевским! – рявкнул Мурилья. – С ко-ро-лев-ским ко-том! Благородный дон, меня так оскорбили третий раз в жизни! Первый – когда хотели повесить, хотя я дворянин и заслуживаю плахи, но уж никак не виселицы. Второй – ну, неважно… Поверьте, это было на редкость гнусное предложение. И третий – сегодня! Отправить меня не просто восвояси, как сделал бы обычный мошенник, а к проклятому коту! Я ушам своим не поверил! А этот негодяй увидел мое возмущение и шмыгнул в какой-то коридор. Поверьте, благородный дон, если бы я не растерялся, мерзавец не ушел бы!

– Мерзавец… – повторил Лучано, изнывая от необходимости сохранять серьезное лицо. – Действительно, какое оскорбление!

А неизвестный пройдоха даже наглее, чем сразу показалось! Действительно, легче всего добиться встречи с Альсом через него. Через Итлийского Кота его величества! Но брать за это деньги?! Вот это и вправду оскорбительно! Только не для бравого арлезийского моряка, а для самого Лучано, которым, оказывается, торгует некий поганец, словно сутенер – шлюхой. И при этом даже не делится!

– Вот что, благородный синьор Мурилья, – решительно сказал Лучано, справившись со смехом. – Считайте, что вам повезло. Так уж получилось, что я здесь не последний человек. И если ваше дело действительно важное, я помогу его решить. Но для этого мне нужно знать, что случилось.

– Мне может помочь только его величество король Дорвенанта, – безнадежно отозвался арлезиец, опуская руки и разом словно потухнув. – Ну или гранд Аранвен… Говорят, он почти всесилен и при этом честен в пример любому министру. Во всяком случае, он точно мог бы отвести меня к королю. Речь идет о жизни и смерти, благородный дон. И ладно бы только моей, право, мне не привыкать ходить по скользкому трапу. Но дело в одной девице… то есть даме… – И он смутился так явно, что Лучано безмолвно умилился, а Мурилья пылко закончил: – Это она в опасности! И клянусь, я бы пережил любое унижение, чтобы ей помочь, лишь бы оно не было бесполезным!

– Рассказывайте, синьор! – напомнил Лучано, наконец-то понимая, с кем его свела проказница-судьба. Да ведь эту парочку ищут по всему Дорвенанту! А вынесло красавца-капитана именно к нужному человеку! Ничего не скажешь, Мурилья – счастливчик не хуже самого Фортунато! – Ну же!

– Меня должны были казнить за контрабанду и морской разбой, – нехотя отозвался арлезиец. – Хотя какой там разбой, всего-то позаимствовал несколько тюков парусины у одного итлийского купца. Ну и еще кое-что по мелочи… Но дело не в этом, благородный дон, а в том, что вместо казни я женился. На юной благородной донье, прекрасной, как море! Ее везли в храм, где должны были насильно выдать замуж, но она увидела меня у подножья виселицы, вырвалась от мерзавцев-родичей и потребовала меня себе по святому праву невинной девы. Ну, знаете, наверное? Если непорочная девица захочет взять осужденного в мужья, его следует помиловать и освободить…

– Слышал такое, – подтвердил Лучано. – Правда, не помню, чтобы этим правом кто-то воспользовался. Так вы… лорд Логрейн?! – напоказ изумился он.

– Он самый, – криво усмехнулся Мурилья. – Не слишком-то похож, верно? Логрейны – они все на особую породу, как и остальные гранды Дорвенанта. Но так уж мне повезло, благородный дон. Клариче была в таком отчаянии, что доверилась мне, и мы заключили договор. Я пообещал, что отвезу ее в Дорвенну и помогу добиться справедливости, а потом дам ей развод. Она же… Это касается только нас, благородный дон, но поверьте, я ничем не оскорбил ее честь за это время! Проклятье, кракен меня сожри, я контрабандист, это правда, но не полный мерзавец! Погубить несчастную сироту, которой так не повезло с родней – это кем же надо быть?! А Клариче, она… О, это тоже неважно!

«Везет мне сегодня на влюбленных, – усмехнулся про себя Лучано. – Похоже, синьорина Кларисса, она же Клариче, взяла сердце капитана на абордаж, или как там говорят моряки? Жаль, если синьор Мурилья послужил для нее лишь средством добраться до столицы, парень-то бравый. Ну, не будем заглядывать слишком далеко вперед! А вот Альса эта история, возможно, позабавит! И я определенно знаю, как сделать ее еще забавней! Видят Благие, ми аморе в этом очень нуждается!»

– Я понял, благородный синьор, – сказал он вслух. – Что ж, идемте! Я обещал вам помощь и слово сдержу. Вы увидитесь с человеком, который способен решить ваше дело!

– Он представит меня королю? – недоверчиво уточнил арлезиец. – Благородный дон, простите за недоверие, но Клариче ждет меня в таверне… Я не могу вернуться к ней ни с чем! А вы говорите об этом так легко… Я ничем не могу отплатить за такую услугу!

– Будем считать, что я это делаю ради доброго имени Дорвенанта, – улыбнулся Лучано.

«И Королевского Кота, – добавил он мысленно. – Найду того, кто обобрал капитана, ох он у меня и попляшет!»

* * *

– Так вы говорите, для прокладки водопровода потребуется вырыть не простые колодцы, а особенные? – уточнил Аластор, глядя на разложенный на столе план Дорвенны.

– Именно, ваше величество, – подтвердил главный королевский архитектор Дорвенанта.

Он же сударь Юджин Роверстан, почтенный батюшка магистра Дункана.

Но если бы Аластор увидел их рядом, не зная, кто они друг другу, ни за что не подумал бы, что эти двое находятся в родстве. Господин архитектор был невысок, даже ниже Бастельеро, но, в отличие от него, обладал солидным округлым брюшком и залысинами, которые продолжали неожиданно высокий лоб. Тщательно приглаженные на одну сторону светлые волосы, умные серые глаза, которые он почтительно потупил, входя в кабинет и кланяясь, но потом увлекся разговором и начал смотреть прямо на Аластора. Совершенно ничего арлезийского в облике!

«Наверное, Дункан пошел в мать, – решил Аластор, с любопытством поглядывая на архитектора. – Говорят, она была редкой красавицей…»

Воображение тут же беспощадно нарисовало ему женщину ростом с Дункана и такую же широкоплечую и смуглую. В руке дама, одетая нарядно, как и положено столь блистательной особе, держала веер, закрывая им нижнюю часть лица, так что видны были только дивные черные очи, полные южной страсти и неги… Но вот женщина кокетливо отвела веер в сторону, и Аластор содрогнулся, увидев усы и бородку, как у разумника…

«Тьфу, представится же такое! – передернулся он. – Хотя что я знаю об арлезийских красавицах…»

Женщина в его воображении лукаво усмехнулась, потом спрятала усмешку в усах и растаяла.

– Простите? – опомнился Аластор, выныривая из этого кошмара наяву и глядя на архитектора со смесью уважения и сочувствия. – Я отвлекся, не могли бы вы повторить?

– Конечно, ваше величество, – кивнул тот. – Я говорил, что под Дорвенной имеются значительные запасы воды, разведанные стихийниками. Если вывести их на поверхность и поставить достаточно мощные насосы, можно построить водопровод не хуже тех, что есть в крупных городах Итлии. Фонтанов в таком же количестве не обещаю, но воды хватит для всей столицы на очень долгое время. К сожалению, этот проект ранее считался невозможным.

– Почему? – поразился Аластор. – Это же так важно!

– Дорого, ваше величество, – пояснил Аранвен, сидящий за столом по правую руку от Аластора. – Последние несколько десятилетий в столице, да и в остальном Дорвенанте, не было никаких крупных строек. Последняя, если не ошибаюсь, случилась перед коронацией его величества Малкольма, для которой перестроили часть дворца и отреставрировали храм Семи Благих.

– Так и было, милорд, – грустно подтвердил архитектор и снова повернулся к Аластору. – Этим занималась моя семья. Хвала Благим, все мои мальчики, кроме старшего, продолжают наше семейное дело. Я вырастил для Дорвенанта прекрасных зодчих и витражистов! Впрочем, на Дункана мне тоже грех жаловаться, – добавил он с явной любовью и смутился: – Простите, ваше величество, виноват…

– Ничего страшного, – кивнул Аластор. – Я очень ценю магистра Дункана, и вы правы, что гордитесь им. Давайте подумаем, во сколько обойдется постройка водопровода? Сколько потребуется этих особенных глубинных колодцев? Сколько нужно денег и людей? Милорд Аранвен, мы сможем использовать для этого каторжников?

– Да, ваше величество, – после нескольких мгновений раздумий отозвался канцлер. – Это весьма выгодное решение, которое сэкономит нам значительные средства. Каторжники, конечно, работают хуже обычных землекопов и каменщиков, зато они гораздо дешевле. Возможно, ваше величество рассмотрит мысль о том, чтобы заменить смертную казнь некоторым преступникам на пожизненную каторгу? Например, браконьерам, не пригодным к службе в егерях? Или тем, кто неоднократно попадался на воровстве и подлежит каре путем повешения?

– А их вешают? – удивился Аластор. – Я не знал. Какая бессмысленная трата…

«Человеческих жизней, – хотел сказать он, но тут же про себя поправился: – Полезных средств. Потому что преступники, способные работать на благо королевства, это такое же средство получения пользы, как зерно, лес или вьючный скот».

Аранвен одобрительно блеснул глазами, уловив его невысказанную мысль, и чуть склонил голову.

– С вашего позволения, – негромко сказал он, – мы с сударем Роверстаном займемся этим немедленно. Он подготовит подробные планы и списки всего необходимого, а я рассчитаю, какие возможности сможет предоставить казна в ближайшее время. Признаюсь, это будет непросто, мануфактуры требуют огромного вложения средств. Но водопровод, подведенный к ним, значительно сократит будущие затраты на производство товаров и постепенно себя окупит.

– А жилые кварталы? – нахмурился Аластор. – Как быть с ними?

– Взгляните сюда, ваше величество, – почтительно попросил архитектор, ставя кончиком карандаша жирные точки на плане столицы. – Это места, где можно вывести воду наверх. Как видите, они в самых разных районах, от королевского дворца до северной окраины. Как только насосы заработают, люди смогут пользоваться водой, и это уже будет великим благом для бедняков, которым не придется ее покупать. Но провести воду в дома, как это делает итлийская знать, смогут лишь самые богатые семьи.

– Вот и пусть это делают те, кто может заплатить за удобство, – решил Аластор. – Лорд Аранвен, посчитайте стоимость самих колодцев и водопровода к важнейшим местам столицы: городским площадям, храмам и мануфактурам. А, ну и казармы с рынком, разумеется. В богатых кварталах у жителей имеются личные колодцы, из которых вода проведена в дом. Если кто-то пожелает провести воду из общественных – пусть, но за свой счет. А для бедняков казна оплатит колодцы и насосы. Это больше того, что они имеют сейчас.

– Намного больше, – подтвердил канцлер. – Уверен, ваше величество, это деяние войдет в историю Дорвенанта так же прочно, как ваш подвиг.

Смутившись, Аластор отвел взгляд от спокойно-торжественного, как обычно, лица Аранвена и посмотрел на маленького архитектора. Такой невзрачный человек, а сколько знаний и умений! Вот это настоящий подвиг – овладеть ремеслом как высочайшим искусством. Неудивительно, что у него такой сын.

– Сударь Роверстан, приступайте немедленно, – попросил он. – И когда работа успешно завершится, обещаю, я лично поздравлю вас с дворянством, не считая денежной награды.

– Ваше величество! – Толстячок-архитектор приложил руки к груди и взволнованно заявил: – Величайшей радостью и честью для меня будет, что в Дорвенне снова зазвенят инструменты на большой стройке! Столько лет, столько лет! Я уже думал, уйду в Сады, не сделав ничего полезного для родного города! Частные заказы – это ведь совсем не тот размах!..

– Идите, – чуть улыбнулся Аластор, и Роверстан-старший торопливо собрал свои документы и выкатился из кабинета, как упругий кожаный мяч, набитый шерстью, – забава, недавно привезенная из Фраганы.

Едва дверь закрылась за ним, как в приемной послышались невнятные протесты мэтра Вильмона, и почти тут же дверь распахнулась снова.

– Монсиньор! Вы должны это услышать!

В кабинет влетел Лучано, таща за собой какого-то южанина, очумело озирающегося вокруг. Сам Лу при этом сиял новеньким флорином и вид имел довольный и гордый, словно Паскуда, притащивший особенно крупную крысу.

«Да что там крыса, тут речь не меньше, чем о фаршированной курице, – хмыкнул про себя Аластор, откидываясь на спинку кресла. – Ну и кто это? Смазливая физиономия, дворянская рапира, но сам потрепанный, как старые охотничьи сапоги. И камзол какой-то странный. Вроде бы на арлезийский манер, но вместо галунов отделан шнуром со множеством хитрых узлов. Моряк, что ли?»

– Монсиньор, милорд! – Лучано поклонился куда-то в пространство между Аластором и Аранвеном. – Позвольте вам представить благородного дона Мурилью, капитана «Алмазной донны». Дон Мурилья расскажет вам прелюбопытную историю! Взамен я обещал помочь ему в одном очень важном деле. Думаю, когда вы все услышите, то поймете, что я не мог поступить иначе.

– Благородный дон, вы уверены? – хмуро спросил арлезиец, недоверчиво поглядывая на Аластора и с настороженной опаской – на Аранвена. – Не знаю, кто эти достойные люди, но дело довольно секретное. Если бы я болтал о нем на каждом углу, мы с Клариче не добрались бы живыми даже до первой таверны!

– Но мне же вы доверились! – возразил Лу, и на обветренном лице арлезийского капитана проявилось нешуточное сомнение.

Не иначе начал об этом сожалеть!

«Монсиньор, значит? – хмыкнул про себя Аластор. – Интересно, зачем Лу скрывает от этого занятного дона, куда и к кому его привел? Что за розыгрыш он затеял?

Арлезиец упрямо молчал, искоса поглядывая то на Аластора, то на Лучано, то на канцлера. Его явно терзали подозрения, и Аластор, пожалуй, их понимал. Компания на чужой несведущий взгляд подобралась дивно странная!

Лучано – несомненный итлиец в траурно простом и черном, но при этом дорогом камзоле, превосходно сидящем на его изящной фигуре. Лорд Аранвен – безупречное воплощение величия в снежно – белом одеянии, серебряноволосый и тонколицый, словно альв, какими их изображали на старинных картинах и гобеленах. И сам Аластор.

После смерти Беатрис он разом перестал носить нарядные камзолы, которые так ей на нем нравились. В самом деле, для кого теперь стараться? Нет, конечно, в отрепья или ветошь королю одеваться негоже, но Аластор велел привезти из поместья свою прежнюю одежду, привычную, скромную и надежную, как проверенная рапира или потертое, но удобное седло. Поэтому в кабинете он сидел в простых черных штанах, полотняной рубашке и темном суконном камзоле, не застегнутом ни на одну пуговицу, – топили в королевском крыле на совесть. Ну и никакой короны, разумеется. Где вы видели болвана, который по собственной воле будет постоянно носить эту тяжесть? Хотя реликвия Дорве сидела на голове как влитая, следовало отдать ей должное, все-таки витой железно-золотой обруч – то еще украшение.

– Видите ли, монсиньор, – вкрадчиво начал Лучано, зорко присматривая за арлезийцем, будто боялся, что тот сбежит. – Оказывается, в нашем прекрасном дворце имеется личность, которая продает гостям аудиенции. И даже не у короля, а у королевского кота!

И с многообещающим азартом блеснул глазами.

– У Флориморда, что ли? – поинтересовался Аластор, а потом до него дошло. – Хм, вот как? Ну и что?

– Да то, что я возмущен! – Лучано всем видом и голосом изобразил это возмущение, и рядом с Аластором раздалось тихое хмыканье канцлера. – Так опозорить благородное звание перед нашим гостем! Ах да, позвольте вам представить… лорда Логрейна!

– Логрейн? – Аластор дернул уголком рта, вглядываясь в арлезийца, и уверенно заключил: – Не похож. Логрейна я только сегодня утром видел, и выглядел он совершенно иначе.

– Полагаю, это другой лорд Логрейн, – невозмутимо подсказал канцлер. – Новый, так сказать.

– Ах, новый? – Аластор сплел перед собой пальцы. – Что-то многовато Логрейнов развелось… Ну и что дальше?

– А то, что лорд Логрейн явился во дворец, чтобы просить справедливости у его величества! – торжественно заявил Лучано. – Ну же, синьор Каэтано, изложите ваше дело!

– Неизвестно кому? – буркнул арлезиец. – Простите, но я даже вашего имени не знаю, а этих людей впервые вижу, и представляться они не торопятся. Впрочем, как и вы.

Он посмотрел с каким-то усталым, почти отчаянным вызовом, и Аластор вздохнул. Шутка вышла недурной, но вряд ли Мурилья, он же Логрейн, оценит ее по достоинству.

– Извольте, – вздохнул он. – Вот это его светлость Ангус Аранвен, лорд-канцлер Дорвенанта.

– О!

Арлезиец мгновенно подобрался, приложил шляпу к груди и отвесил на удивление изысканный поклон – откуда только манеры взялись?!

– Этот шут, который вас привел, – продолжил Аластор, – зовется Лучано Фарелли, он же лорд Люциан Фарелл, именуемый также Итлийский Кот Короля. Подозреваю, именно с ним вас и обещали свести, но лорд Фарелл, насколько мне известно, за протекцию денег не берет. В том числе и через посредников.

– Посредников?! – обиженно отозвался Лучано. – Монсиньор, они мне даже доли не предложили! Я бы не взял, разумеется, но дело в непочтительности! Между прочим, у нас в гильдии за такое отправляли на дно Ромериньи с камнем на шее.

– Итлийский кот?! Но… – Капитан Мурилья, по воле насмешницы-судьбы ставший лордом Логрейном, в замешательстве оглянулся на Лу, который ему слегка поклонился. – А вы…

Аластор снова вздохнул и выдвинул нижний ящик стола. Достал корону Дорве и не глядя привычным движением водрузил ее себе на голову. Растерянное лицо арлезийца немало бы его позабавило – в другое время. Жаль, конечно, Лучано так старался!

Но как ему объяснить, что на смех нужно слишком много сил – гораздо больше, чем у Аластора есть сейчас. На работу их пока хватает, на то, чтобы утешить Алиенору с Береникой, тоже нашлись, и с сестрами Аластор расстался, успокоив их и внимательно выслушав нехитрые девчоночьи рассказы, как им нравится в особняке тетушки Джанет и дядюшки Себастьяна. В самом деле, раз Аластор им приходится братом, то его родители – дядей и тетей. Очень понятно и правильно для потерявшихся в этом жестоком мире детей, которым отчаянно нужны близкие люди. И сколько бы у него ни осталось душевных сил, девочкам он их даст полной мерой. А вот на шутки и проказы, как раньше, совсем не остается…

– Молодой человек, вы стоите перед его величеством Аластором, – ровно подсказал канцлер. – Королем Дорвенанта.

– Ваше величество!

Арлезиец упал на одно колено, по-прежнему прижимая шляпу к груди! При этом умудрился гордо выпрямиться и глянул Аластору в лицо с отчаянием, надеждой и какой-то исступленной радостью.

– Ваше величество! – повторил он. – Прошу справедливости!

Глава 4. Таверна «Белый гусь»

– Так это вы тот арлезийский пират и контрабандист, который украл казну Логрейнов, саму девицу, обоз дорогой ткани, а также медный котелок и четыре мотка кружев?

Аластор, внимательно выслушавший пылкий рассказ капитана, спросил это так невозмутимо, что на миг у Лу появилась надежда – вдруг все-таки шутит? И тут же развеялась – ну какие шутки с такими пасмурными глазами? Мурилья и вовсе ни на что не надеялся, он принял вопрос короля за чистую монету и возмущенно вскинулся:

– Ваше величество! Клянусь честью дворянина! Контрабандист – это верно. Пират… Признаюсь, всякое бывало, хотя крови попусту никогда не лил. Так, собирал кое-что с купцов – таможня и та больше дерет! Но котелки и кружево?! Да пусть меня повесят, если вру! Чтобы я, Каэтано Мурилья, капитан «Алмазной донны», замарался такой пошлой мелочью?!

«Вот это настоящий благородный синьор! – восхитился Лу. – Чистый, как дистиллированная вода, беспримесный. Прекрасный экземпляр! Ну же, Альс, оттай хоть немножко, хоть глазами блесни… Вон, даже у канцлера уголки губ чуть растянулись! А ты как неживой… Проклятье, что же я все-таки натворил!»

– В самом деле, ваше величество, – мягко подсказал Аранвен, – котелки и кружево – это относилось к мнимым преступлениям купца Донована, а обоз уже нашелся. Вполне ожидаемо обнаружился в отдаленном поместье Логрейнов.

«Ага, все-таки нашли! Значит, синьор Эмерик мне точно должен…»

– А казна? – так же равнодушно уточнил Аластор. – К ней вы тоже отношения не имеете, милорд?

– Клянусь чем угодно, ваше величество, – твердо ответил Мурилья, глядя ему прямо в глаза. Нешуточное достижение, кстати, в последнее время взгляд Альса мало кто мог выдержать. – Все, что мы взяли, покидая замок, это пару лошадей, немного еды и шкатулку с самыми дешевыми украшениями, чтобы продать в дороге. У донны Клариче все эти годы ни монетки собственной не было – ее дядя за этим очень строго следил! Да разве бы он подпустил ее или меня к казне? И как бы мы ее увезли?

«Что ж, звучит логично, алмазные серьги да изумрудные ожерелья на постоялом дворе не продашь, а вот какие-нибудь серебряные шпильки, простенькие колечки-цепочки – совсем другое дело. Ну и про казну Альс уж точно спрашивает не всерьез. Похоже, просто испытывает синьора капитана на прочность».

– Значит, умыкнули вы только девицу… – задумчиво протянул Аластор, и тут Каэтано впервые дрогнул взглядом, замялся и выдавил:

– Можно и так сказать, ваше величество.

– Я думаю, – осторожно подал голос Лучано, молясь всем богам, чтобы шутка удалась, – это благородная синьорина умыкнула доблестного синьора капитана. Случай в Дорвенанте не так чтобы редкий, вы и сами, монсиньор, знаете похожую девицу.

Получилось! Тяжелые тучи во взгляде Альса рассеялись, будто сквозь них просияло солнце, а уголки губ дрогнули еще не в улыбке, но точно в ее подобии. Семеро, благословите Айлин! Даже намек на нее лучше всякого лекарства!

Мурилья ожег Лучано взглядом и уже открыл рот, чтобы ляпнуть какую-то возвышенную дворянскую глупость, но Альс хмыкнул и едва заметно потянулся, сбрасывая напряжение с каменных плеч, а потом уронил:

– Что ж, в это я вполне поверю. Не смущайтесь, капитан, в подобном даже мне признаться не зазорно.

– О да, девицы семнадцати лет способны привести в изумление кого угодно, – поддержал его Аранвен. – Ваше величество, позвольте спросить, кому вы намерены поручить это дело?

На миг Аластор задумался, оглядел напряженно застывшего капитана, величественно невозмутимого канцлера, Лучано, который едва сдерживался, чтобы не начать просить, и решил:

– Пусть лорд Фарелл продолжает то, что так успешно начал. Насколько я понимаю, леди Логрейн следует забрать из таверны и перевезти в безопасное место, подходящее для благородной девицы. То есть дамы, если их брак законен…

Он с сомнением взглянул на капитана.

– Вполне законен, – то ли успокоил, то ли расстроил его канцлер. – Обстоятельства, конечно, странные, однако этот обычай существует со времен Дорве и пользуется большим уважением. Своим поступком леди Кларисса обеспечила капитану Мурилье так называемое божественное помилование, а брак в храме и при свидетелях это закрепил и подтвердил статус капитана. Теперь по законам Дорвенанта он полноправный лорд Логрейн, хотя главой рода остается леди Кларисса по праву крови.

– Отвратительный обычай, – буркнул Альс. – Это что же получается, любого преступника, осужденного на смерть, может спасти романтично настроенная дурочка? Я сейчас не про вашу жену, Мурилья, не сверкайте глазами. У меня в королевстве глупых девчонок не меньше, чем негодяев, а леди Кларисса показала очень дурной пример. Милорд Ангус, этот закон можно отменить?

– Не думаю, что стоит, ваше величество, – рассудительно ответил канцлер. – Понимаю ваши опасения, но юные особы не так уж часто решаются на подобное. Девушек из порядочного сословия останавливает осуждение общества, да и кто захочет связать судьбу с преступником? А девицы из простонародья, может, и хотели бы спасти своих дружков, но обычай требует от невесты целомудрия и незапятнанной репутации, а с этим там обычно сложно. Если вы понимаете, о чем я говорю…

Лу спрятал улыбку, глядя, как Альс коротко кивнул. О да, деревенские синьорины! Ясные глазки, свежие щечки, еще не согнувшийся от тяжелой работы и частых родов тонкий стан. И законы нравственности в деревне соблюдаются не так уж строго, а если девица пойдет к алтарю со слегка округлившимся передником – невелика беда, законный брак все прикроет. Зато муж точно будет уверен, что жена способна понести. Так что канцлер прав, редкая деревенская красотка способна заявить на осужденного право девицы!

– К тому же подобные браки обычно не остаются без присмотра со стороны закона, – дополнил канцлер и многозначительно поглядел на капитана. – Если леди Кларисса раскается в своем поступке и попросит его величество о разводе…

– То я последний, кто станет ей в этом препятствовать, – огрызнулся капитан и еще сильнее выпрямился, так и стоя на одном колене и надменно вскинув подбородок. – Донна Кларисса вольна в своих решениях, я прекрасно понимаю, что на этот брак ее толкнуло отчаяние.

«Надо же, какое благоразумие, – умилился Лучано. – А в глазах-то нешуточная тоска. Да, похоже, синьор капитан крепко сел на любовные рифы и спасал девчонку не ради награды. Ну или не только ради награды…»

– Тогда я вас не задерживаю, – вздохнул Альс и уткнулся в бумаги, явно позаимствовав этот жест у канцлера.

Вскочив, арлезийский капитан поклонился, прижимая шляпу к груди, и, не поворачиваясь, отступил к двери, снова выказывая отменные манеры. Лучано посмотрел ему вслед и негромко осведомился у канцлера:

– Грандсиньор, могу ли я рассчитывать на ваши бесценные советы в этом деле?

– Как только они вам понадобятся, милорд, – едва заметно кивнул Аранвен. – Пока что вы и сами вполне справляетесь, насколько я могу судить. Помните, что я говорил об удаче? Она явно вас любит.

– О да… – Лучано улыбнулся и тут же посерьезнел. – Но мне, грандсиньор, прекрасно известно, что удача – дама ветреная, чем больше на нее полагаешься, тем больнее может быть разочарование. Когда кому-то постоянно везет, он привыкает считать себя неуязвимым, а это опасное заблуждение.

– Очень мудро понимать это в вашем возрасте, – улыбнулся уголками губ Аранвен, и Лучано, тоже поклонившись, вышел из кабинета, с болью глянув на Аластора.

Тот не отрывался от бумаг, но взгляд был устремлен в одну точку, не скользя по чернильным строкам.

Капитан Мурилья ожидал в коридоре, скрестив руки на груди, привалившись спиной к стене и поглядывая на гвардейский караул с той невыразимой смесью гордости и опасливости, которой обладают лишь коты и не слишком ладящие с властями дворяне.

Увидев Лучано, он встрепенулся и стремительно шагнул ему навстречу. Вспомнив шуточку, которую сыграл с арлезийцем, Лучано испытал недостойное желание сделать шажок назад, но Мурилья отвесил ему глубокий церемонный поклон, пылко заверив:

– Благородный дон, я ваш должник! И если могу чем-то отплатить за эту величайшую услугу, я в вашем распоряжении! Разумеется, как только сложу с себя обязательства перед донной Клариче!

И снова неуловимо помрачнел, как всякий раз, когда речь заходила об их браке.

– Ну что вы, синьор, – заверил его Лучано в ответ. – Я был рад помочь. И, кстати, прошу прощения за этот маленький розыгрыш. Надеюсь, вы не в обиде?

– В обиде? – Брови арлезийца взлетели на лоб. – Нисколько! Разумеется, если бы я знал, что это король, не стал бы вести себя так вольно. Восхищен великодушием его величества! А теперь не могли бы мы…

– Поспешить за донной Клариче? – улыбаясь, угадал Лучано. – Кстати, почему вы зовете ее на итлийский манер? В Арлезе ведь тоже говорят «Кларисса», м?

Он обменялся с караулом дружеским кивком и повел Мурилью к выходу из дворца.

– Ах, это… – почему-то вдруг смутился капитан. – Право, сущие пустяки… В море иногда сходишь с ума от скуки, вот я и забрал у кока книжку, из которой он крутил сигарильи с дурманной травкой… Оказалось, это был роман про девицу по имени Клариче. И когда я увидел донью Логрейн в этом ее белом платье… Как-то само собой к слову пришлось… Не берите в голову, в общем, просто шутка.

И окончательно сконфузился, даже, кажется, слегка покраснел.

– Понимаю, – серьезно поддакнул Лучано, про себя покатываясь со смеху.

Действительно, как же бравому моряку признаться, что зачитался куртуазнейшим романом о разлученных влюбленных?! «Прекрасная Клариче», любимое чтение старых дев и юных восторженных синьорин. Возвышенный слог, описания душевных мук и радостей, героиня, которая в белоснежном платье встречала рассвет, каждую ночь тоскуя о женихе… Ох и нежная душа у синьора контрабандиста, прямо удивительно!

За разговором они вышли в тот же самый холл первого этажа, и Лучано невольно подумал, что место удивительно богатое на удачные встречи. Здесь он второй раз увидел Эмерика Донована, здесь убил Фредо, а теперь вот и капитан Мурилья стал его личным уловом. Кстати, а вот и еще один полезнейший человек!

– О, Лионель! Вы удивительно кстати! Впрочем, как всегда! Познакомьтесь, господа. Это дон Каэтано Мурилья, капитан из Арлезы. Лорд Лионель Саграсс, маг-боевик на службе его величества.

Благородные синьоры, встретившиеся посреди холла, внимательно друг друга оглядели. Саграсс щелкнул каблуками, отвесив четкий и резкий армейский поклон, Мурилья описал широкий замысловатый круг шляпой, которую держал, и поклонился, положив свободную руку на пояс. А Лучано почему-то представилось, как принюхиваются друг к другу домашний сторожевой пес и матерый бродячий кот, гроза окрестных помоек. Вот и взгляды точь-в-точь такие, один смотрит настороженно, не зная, чего ожидать, второй ждет команды… Ну что за прелесть эти дворяне! И почему ему раньше казалось, что они все одинаковые?!

– Фарелл! – раздался радостный возглас, и Лучано изумился. В самом деле, заколдованное место какое-то! Словно здесь его в засаде поджидает половина Дорвенны! – Рад видеть вас в добром здравии. Жаль, нам так и не удалось поговорить тогда.

– О, мне тоже жаль, грандсиньор, – улыбнулся Лучано молодому некроманту. – Простите, я должен был поблагодарить вас, но…

– Да бросьте, вам было не до того, – великодушно махнул тот рукой и с любопытством уставился на спутников Лучано. – Саграсс, доброго дня. Милорд…

– Милорд Логрейн, – представил Лучано нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу арлезийца. – А это младший лорд Эддерли.

– Лорд Логрейн? – переспросил тот, пристально всмотрелся в капитана и расплылся в дурашливой улыбке, способной обмануть кого угодно, кроме Лучано, слишком недавно узнавшего, какие за ней прячутся клыки. – Так это за вас кузина Клари скоропостижно вышла замуж? Какое сча… то есть мое сердце разбито!

– Кузина Клари? – нахмурился капитан.

– Ваша кузина? – удивился Лучано.

– О, милорды, вам, южанам, простительно не знать, но все Три Дюжины друг другу родня, – продолжал улыбаться Эддерли. – Мой двоюродный дедушка был женат на сестре лорда Логрейна. Не вашей, разумеется, милорд, – обратился он к опешившему капитану, – а того Логрейна, что погиб на войне, отца Клари. С этим родством вечно такая путаница, что я предпочитаю звать Клари попросту кузиной. Мы давно не виделись, а тут эта история… Она в столице? Могу я ее увидеть?

– Мы как раз намереваемся забрать грандсиньору из траттории, где они с мужем остановились, – вежливо сообщил Лучано, краем глаза косясь на стремительно мрачнеющего капитана. – Если вы не против проехаться верхом туда и обратно…

В самом деле, не упускать же такой фонтан сведений обо всем, что происходит во дворце! И, главное, щедро расположенный ими делиться! Саграсс и его знания бесценны, но Три Дюжины – это такой гадючий клубок, про который лучше осведомляться у одной из гадюк, пусть юной, но уже вполне зубастой.

– Верхом? – изумился молодой некромант. – А как же моя кузина? На улице ветрено и сыро, неужели вы заставите леди мерзнуть на лошади? Ей нужен экипаж!

– Донна Клариче превосходно ездит верхом, – процедил арлезиец и тут же нехотя добавил: – Хотя мысль насчет экипажа превосходна. Право, если бы это можно было устроить…

– Легче легкого! – торжествующе заявил Саймон. – Я сопровождал во дворец мою матушку, мы приехали в экипаже. Уверяю вас, когда она узнает, для чего понадобилась карета, будет счастлива ее одолжить! Эй, мальчик! – Он щелкнул пальцами, подзывая пажа. – Бегом в лазарет, дождись леди Эддерли, которая беседует с лейб-лекарем, и скажи, что ее сын почтительно просит миледи матушку либо дождаться его во дворце, либо уехать домой в одной из дворцовых карет.

Он бросил пажу монетку, и тот, ловко поймав ее на лету, умчался выполнять поручение.

– Вы полагаете, это удобно? – усомнился Лучано больше для вида. – Мы тоже могли бы взять дворцовую карету.

– Я полагаю, моей кузине и… ее супругу нет никакой нужды останавливаться где-то еще, кроме нашего дома, – хмыкнул Саймон. – Будет гораздо удобнее поехать прямо туда. Вы же не против, милорд? – обратился он к арлезийцу. – Надо же, новый лорд Логрейн! Не могу дождаться, когда увижу лицо прежнего. Ну и мерзавец! Если бы моя семья знала, что Клари нужна помощь!..

Он решительно зашагал к выходу, вынуждая остальных следовать за собой.

– В самом деле, грандсиньор, вы разве не общались? – с любопытством спросил Лучано.

– О, если бы! – Саймон махнул рукой с явной досадой. – Извольте себе представить, когда Логрейн-старший погиб на войне, а брат Клари и ее мать стали жертвой разбойников, мои родители подали прошение, чтобы их назначили опекунами Клари в обход ее дядюшки. Он вдовец, а в доме без леди юной девице жить не пристало. Притом наша семья отлично ладила со старшей ветвью Логрейнов, и матушка любит Клари. Но его величество Малкольм отказал, уж не знаю почему. Ничего не хочу сказать дурного о покойном короле, – сообщил Саймон ханжеским тоном, ясно дающим понять его истинное мнение, – но он тогда не слишком интересовался делами. Прошение лорда Логрейна об опекунстве удовлетворил, не вникая в детали, а детям лорда Ревенгара, потерявшим отца вскоре после войны, и вовсе опекуна не назначил! Благо Айлин уже поступила в Академию, а ее брата с разрешения канцлера взял под опеку лорд Кастельмаро. Ну, это дело прошлое, милорды… – Ясноглазый и улыбчивый молодой человек на глазах помрачнел и продолжил с обидой: – А Логрейн-младший, став опекуном Клари, недвусмысленно дал понять, что в их доме мы нежеланные гости! Конечно, к праздникам Клари присылала нам поздравления и подарки, но было ясно, что это чистая формальность. Матушка осведомлялась о ней через кузину из рода Сазерлендов и других знакомых, но все сходились на том, что Клари живет в полном благополучии. Знаете, никаких ужасов, как в сказках про бедных сироток! У нее есть учителя, ее содержат и воспитывают, как положено леди, ну а что прежних знакомых дядюшка к ней не допускает, так это, увы, право опекуна – решать, с кем видеться и переписываться его воспитаннице. В общем, мы решили подождать совершеннолетия Клари и увидеться с ней в столице, а тут Разлом…

– Брат и мать стали жертвой разбойников, – повторил Лучано вслух. – Очень загадочная история, вы не находите, синьоры?

– Отвратительная история, – буркнул арлезиец. – Клариче до сих пор в глубоком горе. И если вы спросите мое мнение, благородные доны, из этой истории торчат шакальи уши ее дядюшки!

– Разберемся, – пообещал Лучано. – Вот это ваша карета, грандсиньор?

Он кивнул на роскошный синий экипаж с гербовой золотистой совой на дверце.

– Она самая, – весело подтвердил Эддерли. – На обратном пути будет тесновато, но мы с Саграссом можем проехаться верхом. Что скажете, Лионель, уступим карету даме и уроженцам юга?

– Прекрасная мысль, Саймон, – кивнул боевик.

С молодым некромантом Саграсс держался гораздо свободнее, чем с другими дворянами из Трех Дюжин. Ах да, они же вместе сражались за Академию, а потом так же вместе лежали в лазарете, где Саймон ухаживал за прекрасной синьориной Иоландой. Которая, кстати, предпочла ему Лионеля. Мало что сближает так же верно, как общая драка и соперничество, не ставшее враждой. Дружбой это, пожалуй, пока не назвать, но со временем – кто знает?

– И не подумаю отказаться, – заявил Лучано вслух, забираясь в карету.

Грум в сине-золотой ливрее прыгнул на запятки, привязав к специальным крючьям поводья пары лошадей, и Лучано напомнил себе, что нужно избавиться от солового жеребца, который так и скучает в столичном особняке. Лионелю, что ли, подарить? Так не возьмет же! Хотя можно чуть слукавить и проиграть ему коня в карты. Помнится, Альс как раз это советовал. Решено! Вот разберутся с этим дурно пахнущим делом…

Копыта мерно стучали по мостовой, которая с каждым поворотом становилась все хуже – похоже, траттория «Белый гусь», где остановились беглецы, располагалась на самой границе северной окраины, а то и дальше.

– Так вы уже давно не видели кузину? – осторожно поинтересовался арлезиец у Саймона. – Мне показалось, вы сказали про разбитое сердце?..

– Родители собирались нас обручить, – беззаботно признался тот. – В этом поколении родство достаточно дальнее, да и разница в возрасте подходящая! Последний раз мы виделись, когда Клари было десять, а мне – четырнадцать. Она едва не пристрелила меня из игрушечного арбалета, а потом за обедом слопала мое пирожное вместе со своим. Собственно, тогда я и понял, что жениться предпочту на ком-нибудь другом.

– Неужели боитесь остаться без пирожных? – фыркнул капитан.

– Еще как! – очень серьезно заявил Эддерли. – Никогда не встречал девицу, способную опустошить вазу с конфетами быстрее меня, а потом ускакать на пони, размахивая арбалетом в одной руке и саблей старшего брата – в другой. Если Клари в десять проявляла такие таланты, страшно представить, какова она сейчас! Ну и какие у нас родились бы дети?!

«Очень похожие на Перлюрена, – усмехнулся про себя Лучано. – К счастью, он хотя бы арбалетом и саблей не владеет».

– Так что можете не беспокоиться на мой счет, – снова проявил Саймон редкую проницательность. – Кузина Клари мне дорога исключительно как родственница! Притом я всей душой чту супружеские узы, а в Дорвенне и без кузины множество прекрасных и совершенно свободных дам.

Арлезиец неопределенно хмыкнул, и в карете наступила тишина. Пристойные чистые дома за окнами сменились приземистыми и никогда не знавшими краски, с крышами из дранки вместо черепицы и крошечными окошками. Вместо цветников их дворы окружали кучи мусора, а дорога превратилась в сплошные выбоины. Вскоре впереди показалась траттория с облезлой вывеской, на которой едва-едва виднелись очертания гуся, но не белого, как обещало название, а посеревшего и такого же жалкого, как все вокруг. Лучано с сочувствием посмотрел на капитана, который смущенно уставился в окно, и подбодрил беднягу:

– Вы проявили похвальную осторожность, остановившись в таком неприметном месте. Грандсиньор Логрейн – королевский прокурор, у него наверняка есть люди в городской страже, которые приглядывали за тратториями получше. Но здесь не слишком любят стражников, я полагаю.

– Вы… так думаете, благородный дон? – дрогнувшим голосом уточнил капитан, покосившись на него.

– Уверен! – подтвердил Лучано. – Очень, очень осмотрительно!

В уме и деликатности Саграсса он и так не сомневался, боевик наверняка сам оценил потрепанный вид арлезийца, говорящий о пустом кошельке. Но Саймон Эддерли, к его удивлению, тоже промолчал, хотя глядел в свое окно, едва сдерживая гримасу брезгливости. Капитан еще раз глянул на Лучано и молча кивнул с признательным блеском в глазах.

И все-таки до самой траттории они не доехали, карета намертво увязла в очередной яме с жидкой грязью, погрузившись туда по самые ступицы высоких колес.

– Придется пешком, – сделал вывод Саймон, выглянув из дверцы. – Но сначала я эту грязь подморожу.

Прошептав что-то неразборчивое, он скрутил пальцы обеих рук в сложную фигуру, затем расплел их, встряхнул, и через несколько мгновений грязь вокруг кареты подернулась изморозью, а потом и вовсе заледенела. Лучано зябко передернулся от этого напоминания о близкой зиме, но выбрался из экипажа вместе с остальными и через несколько шагов оказался на сравнительно сухой земле.

– Оставим кучера и грума здесь, – предложил неунывающий некромант. – До таверны рукой подать, а они пока вытащат карету из грязи.

Из ближайших домов тем временем показались люди, одетые в лохмотья, каких Лучано в Вероккье не видел даже на мусорщиках.

– Как бы нам не остаться вовсе без кареты, благородные синьоры, – промолвил он, и Саграсс кивнул.

– Это здесь легко, – уронил он. – Но с дворянами окраинная шваль все-таки побоится связываться. А с магами – тем более.

На глазах у осторожно подобравшихся к экипажу местных жителей он щелкнул пальцами – и сорвавшийся с них огненный шарик влетел в ближайший забор. Сырые от недавнего дождя доски задымились… Так же спокойно Саграсс достал из кармана серебряный флорин, швырнул под ноги тому, кто был одет чуть получше остальных, и велел:

– Карету вытащить из лужи и откатить назад. Сделаете – дам еще флорин, когда вернемся. Но если хоть одна бляшка с упряжи пропадет, спалю тут все к барготовой матери, а милорд некромант вас еще и проклянет вдогонку.

– Обязательно прокляну, – с ленивой уверенностью пообещал Саймон и поднял руку вверх – вокруг его пальцев заструился черно-зеленый дым самого зловещего вида.

– Не извольте беспокоиться, вашсветлости! – выкрикнул получивший деньги голодранец и первым кинулся к экипажу. – Сделаем в лучшем виде!

– Пожалуй, за карету я спокоен, – признался Лучано. – Ну что ж, синьор Мурилья, ведите!

Трактир, который он по итлийской привычке именовал тратторией, встретил гостей такой же грязью, через которую было переброшено подобие мостика из хвороста, и ужасающим зловонием. Устройством уборной здесь никто не озадачился, и содержимое ночных горшков лили попросту под забор. Туда же сбрасывали лошадиный навоз, печную золу, куриные перья, крупные кости и что-то еще, к чему Лучано предпочел не приглядываться. Ему хватило запаха, который разом превратил чувствительное обоняние в источник пытки. Про себя он недобрым словом помянул грандсиньора Логрейна-старшего, по чьей милости пришлось ехать в такую дыру, достал носовой платок, прижал его к лицу и… не сразу понял, что тень, метнувшаяся из-за сарая, принадлежит человеку. Слишком быстрая и какая-то смазанная, она мелькнула в трех шагах, потом у самого крыльца трактира – и рухнула на его ступени вполне обычным телом, одетым небогато, но добротно, а для этого района даже роскошно. Лучано вгляделся в незнакомца – коротко стриженные волосы, длинный тонкий нос, щеголеватые тонкие усики…

Саграсс опустил руку и как-то сдавленно хмыкнул, то ли смущенно, то ли неуверенно.

– Кровь Барготова! – изумленно выдохнул арлезиец. – Кто это? И… зачем вы его?!

– Рука сама дернулась, – буркнул боевик. – Три раза эту тварь прихватывал на горячем, и все три раза он как-то выкручивался. Извольте познакомиться, мэтр Колин Баус по прозвищу Крыса, большой умелец всяких грязных дел. Кстати, ваш коллега, милорд Эддерли.

– Некромант? – поразился Саймон. – Но что он здесь…

Не сговариваясь, они вчетвером посмотрели наверх, на слепые окна трактира, плотно прикрытые ставнями от холода и ветра.

– Похоже, стоял на страже, – очень спокойно сказал Лучано.

Точнее, уже Фортунато.

Глава 5. Охота на крыс

– Клариче… – прошептал арлезиец. – Она там! Если…

– Если там засада, нельзя ломиться в открытую, – мягко возразил Лучано. – Спокойнее, синьор, мы ведь не хотим, чтобы дама пострадала.

Капитан уже всем телом качнулся к двери трактира, но при этих словах остановился, словно кто-то рванул его за плечи назад.

– Вы правы, – признал он с мгновенно прорезавшимся арлезийским акцентом. – Не время идти на абордаж. Но что еще мы можем?!

Валявшийся у их ног Баус тихо застонал и попытался приподняться, его руки бессильно скребли по стылой земле. Саграсс придавил правую кисть некроманта сапогом, наклонился и сдернул с его пальца орденский перстень с аметистом, не таким крупным и чистым, как у покойного Денвера, но все же недурным. Убрал ногу, рывком перевернул Бауса на спину, влепил ему пару звонких пощечин и очень убедительно пообещал:

– Будешь придуриваться, арестом и штрафом не отделаешься. Я сегодня не в патруле и давно мечтаю тебе что-нибудь оторвать. На кого работаешь, Крыса? Сколько человек внутри, какой у тебя приказ?

Некромант открыл мутно-серые глаза, с трудом сосредоточился на лице боевика и выдохнул:

– Сдохни, тварь!

Его рука, лишенная перстня, дрогнула, пальцы скрючило и повело…

Прозрачная пленка мгновенно возникла перед лицом Лучано сразу с двух сторон – от Лионеля и Саймона. Окружила его и Мурилью почти невидимым щитом, растянувшись на всех четверых.

Не успел Лучано испугаться, как Саймон, с интересом наблюдавший за происходящим, радостно заявил:

– А вот так выглядит проклятие «гнилой воды», которое пытаются бросить без перстня. Если вам интересно, оно за несколько мгновений превращает кровь человека в жидкую грязь. Будь это лорд Бастельеро, нам бы стоило переживать. Но поскольку это всего лишь какая-то крыса, я сейчас попрошу вас, милорды Фарелл и Саграсс, отвернуться – вы же все-таки представители королевской власти. А капитан, я надеюсь, возражать не станет. И мы с мэтром Баусом проверим, сколько витков «алой лозы» способен выдержать человек, прежде чем сойти с ума от боли. Я лично ставлю на то, что мэтр нам все выложит после второго. Но с «лозой» всегда есть опасность не рассчитать и нечаянно наложить еще дюжину витков сверху. Правда, мэтр Баус? Но знаете, коллегу, который пытается использовать «гнилую воду», не очень-то и жалко. Сдохнете в муках – туда вам и дорога.

Выглядел он при этом так безмятежно и весело, что от сочетания слов и тона, которым они были сказаны, по спине бежали мурашки. Вот любопытно, Айлин, с которой он был милым, как любящий братик, хоть раз видела его таким? И если у очаровательного синьора Саймона столь темная потайная сторона, что скрывается в ледяной глубине синьора Дарры?

– Я отвернусь, – пообещал Лучано. – И лорд Саграсс – тоже, если понадобится.

– Там моя жена, – уронил арлезиец. – Если ваша «лоза» не сработает, благородный дон, я нарежу этого человека ломтиками и начну с того, что у него в штанах. Никогда не любил крыс, я же все-таки моряк.

– Пятеро, – прохрипел Баус, по очереди переводя тревожный взгляд на каждого из них. – Там пятеро из шайки Роба Вертела. Меня позвали караулить и ждать южанина. Этого, – кивнул он на Мурилью. – Дали описание… Как будто не все южане одинаковые, ха! – Он попытался улыбнуться. – Что один, что другой…

«Перепутать арлезийца с итлийцем или фраганцем? – хмыкнул про себя Лучано. – На это способны только в Дорвенанте!»

– Кто их нанял и зачем? – Голос боевика источал холодное терпение. – Они профаны или маги?

– А я знаю, кто их нанял? – огрызнулся синьор Крыса. – Он же не с нами, а с Робом договаривался! Нам сказали ждать южанина, а пока приглядывать за девкой. Ну, мы ее схватили, заперли в спальне. Рикош ее малость потискал, так девка ему чуть горло не перегрызла…

Арлезиец зарычал. Тихим горловым звуком, который вмиг напомнил Лучано другого благородного дона – серого, полосатого, с клыками и когтями. И тоже умеющего управляться с крысами.

– Маги или профаны? – повторил Саграсс. – Баус, если соврешь, я тебя Ордену сдавать не стану, прямо здесь глотку перережу. А лорд Эддерли попрактикуется в поднятии трупов.

– Подниму и опять упокою, – бодро пообещал Саймон, то ли подыгрывая боевику, то ли совершенно всерьез – Лучано не поручился бы ни за то, ни за другое. – И так раз дюжину! А потом отвезу первокурсникам на опыты. И станете вы, Баус, новым штатным умертвием, пока совсем не рассыплетесь. Знаете, во что вы вляпались? В похищение девицы из Трех Дюжин. Так что если вам просто горло перережут, считайте это милостью. В службе канцлера отменные палачи.

– Я не знал! – придушенно взвизгнул Крыса. – Нам сказали – это просто девка! Пиратская подстилка!

И снова Лучано услышал нутряной тяжелый рык со стороны арлезийца. Потом Каэтано Мурилья сделал шаг вперед, и его лицо оказалось убедительнее, чем все, сказанное до этого. Баус поперхнулся и зачастил:

– Трое! Трое профанов и два мага! Один боевик – не наш, из Фраганы, зовут месьор Жак. И стихийник, чтобы портал потом поставить и девку заказчику отправить. Я все расскажу, только обещайте, что… – Он попытался отползти от нависшего над ним арлезийца и снова вскрикнул: – Да уберите вы его! Обещайте, что сдадите Ордену! Милорд Саграсс, вы же сами маг! Милорд Эддерли! Прошу! Я честный член гильдии, всегда платил взносы, чту вашего батюшку… Обещайте! А я все-все! И на суде, если нужно! Кто их нанял – я не знаю. Он с Робом Вертелом договаривался. А Роб нашел этого фраганца и меня на дело подрядил. Сказал, что как девку в портал закинут, а южанина убьют, я должен всех проклятием положить. Фраганец тот еще угорь, увертливый, хитрый, хоть и боевик. У него щитовой артефакт от проклятий, даже я пробить не смогу. Поэтому Роб велел Рикошу фраганца после дела ножом ткнуть. А мне, значит, убрать Рикоша и остальных. Видно, девка очень дорого стоит…

– А кому он велел потом убрать тебя? – бесстрастно поинтересовался Саграсс. – Не думал об этом, Баус?

– Что я, совсем дурень безмозглый? – искренне возмутился некромант. – Думал, конечно! Мы с Рикошем сговорились всех в Сады отправить, как Роб велел! А потом в Итлию вдвоем дернуть! Там, говорят, ценят умелых людей!

На миг Лучано стало смешно. Вот это вот ничтожество решило, что сможет перейти дорогу Шипам, отбивая клиентов у гильдии?! А потом он вспомнил скрюченные пальцы и невидимую смерть, от которой его прикрыли Саграсс и Эддерли. «Гнилая вода», так? И смеяться резко расхотелось. Но какая дивная банка с пауками! Словно домой вернулся! Беллиссимо!

– Кто такой этот Вертел? – спросил он тихонько, но Лионель тут же отозвался:

– Ночной король Дорвенанта. Да простит меня его величество Аластор за такое оскорбление королевского титула. У нас в Дорвенанте, милорд, нет ни гильдии наемных убийц, как в Итлии, ни бретерской гильдии, как во Фрагане, ни общества вольных контрабандистов, как в Арлезе. Так, просто преступная шайка, которая именует себя ночными братьями, а своих вожаков – ночными лордами. Ну и король у них имеется, само собой. Этот самый Роб Вертел. По слухам, получил свой титул, вертелом заколов прежнего вожака.

– Боевик и стихийник, – задумчиво сказал Эддерли. – Неприятно. Если у них опытный маг, знающий координаты этой помойки, ему поставить портал – как мне уморить крысу. В смысле – настоящую! Откроет портал, нырнет в него с кузиной Клари, и – сами понимаете!

– Я могу его выманить, – торопливо предложил Баус, пытаясь преданно заглянуть в глаза то Саграссу, то Саймону. Лучано он всерьез не принимал, похоже, а на синьора капитана старался не смотреть. – Позову из комнаты подальше от девицы, там вы его и возьмете! А хотите – параличом всех накрою? Только на фраганца не подействует, но он же один останется…

– Что, Баус, жить хочешь? – усмехнулся Саграсс уголками губ.

– Вообще-то, параличом и я могу всех накрыть, – обиженно вмешался Саймон. – Причем ничуть не хуже этого мерзавца, а то и получше. Спорим, даже фраганцу щит пробью?

– Артефактный щит? – усомнился Саграсс. – При всем уважении, милорд, позвольте усомниться. Впрочем, боевик – моя забота. Портальщик опаснее, если у него есть ключ, нужно действовать очень быстро. Или в самом деле выманить его подальше от леди. Что скажете, милорд? – обратился он к Лучано. – Вам решать.

Лучано оглядел невозмутимого Лионеля, похожего на смазанный, собранный и взведенный арбалет – лишь тронь спусковой крючок. Саймона, азартно сверкающего глазами, – сын магистра рвется в бой, как молодой охотничий пес с поводка, только что не повизгивает от нетерпения. И капитана, мрачного, напряженного, с холодным уверенным взглядом, в глубине которого тлеет пламя гнева. Четверо на пятерых, но магов поровну. У синьора Саймона вряд ли много опыта в настоящей драке, зато у Саграсса – вдоволь. Да и капитан вряд ли станет бестолково путаться под ногами. Что ж, не самый худший расклад. Только вот пленник…

Можно ли положиться на его желание выслужиться? По законам Дорвенанта Баусу светит либо казнь, либо пожизненная каторга, так что терять ему нечего. И плоха та крыса, у которой нет запасной норы для побега.

А еще Лучано очень смущала парочка мелочей, которые могли не значить ничего, а могли – очень много. Что поделать, крысам он тоже не доверял, поддерживая в этом синьора капитана. Как ни крути, коту с крысами не по пути. А Баус очень уж путался в обещаниях и признаниях.

– Когда вас должны сменить? – спросил он, с беспокойством поглядывая на слепые окна трактира.

Слишком долгие разговоры не к добру, но что поделать? Даже уличные певцы должны сыграться заранее, а у него в подручных три виртуозо, но каждый знает лишь свою партию.

– Да как скажу, так и сменят, – угодливо улыбнулся некромант. – На улице сыро, как в болоте, никто не удивится, что я решил шамьета попить. Но стихийник на смену не выйдет, ему велено рядом с девицей быть. Могу его просто в коридор позвать – мало ли о чем два мага поговорить решили?

И снова улыбнулся так заискивающе, что Лучано даже через жуткую трактирную вонь почуял страх, словно Баус источал его вокруг себя.

– Хорошо, – кивнул он, не уточняя, к чему это относится. – Здесь еще есть постояльцы?

– Были какие-то, – замялся некромант. – Мы их выгнали, зачем лишние глаза и уши?

– А что вы должны были сделать, когда вернется южанин? – Лучано вкрадчиво улыбнулся, наблюдая, как Баус растерянно хлопает ресницами. – Какой сигнал подать?

– Сигнал? Да никакого сигнала, м-милорд! – Похоже, до Крысы дошло, кто здесь главный. Он опасливо покосился на капитана и признался: – Мы его даже в трактир пускать не собирались – к чему? Я бы его прямо во дворе проклятием и приложил…

Проклятием? Что ж ты тогда рванул обратно в трактир, м? Испугался Саграсса? Может быть. Но через несколько мгновений попытался убить его проклятием, даже лишившись перстня. Потому что крыса труслива, пока ее не загонишь в угол, а тогда уж она кидается с отчаянной смелостью, не разбирая размеров и силы врага. Кто бы ни дал мэтру Баусу прозвище, мудрый был человек.

– Капитан, куда выходят окна вашей комнаты? – не оборачиваясь, спросил он, и арлезиец мгновенно ответил:

– Во двор. Сюда, на вход, окна смотрят у хозяина. Там и комнат всего три, одну заняли мы, еще в одной жил какой-то ремесленник, а одна пустовала. Наша как раз посередине оказалась.

– Беллиссимо, – улыбнулся Лу и точным ударом носка сапога в висок отправил Крысу в беспамятство. – Лионель, помогите занести его в дом.

– Давайте я! – вскинулся капитан, и они с боевиком легко затащили Бауса в крошечную темную прихожую, свалив у стены.

Саграсс тут же взмахнул рукой, и комнатушку окутала серебристая дымка – защита от подслушивания. Ну что за помощник ему достался! Прелесть, м?

Оглядевшись, Мурилья заткнул некроманту рот какой-то тряпкой, извлек из недр камзола обрывок шнура и мгновенно опутал им запястья Крысы, затянув хитроумную петлю заодно и на горле. Ну да, чтоб у моряка не нашлось веревки?! Лучано, который тоже знал этот узел, молча одобрил. Ни крикнуть, ни шевельнуться Баус не сможет, вот и славно.

– Думаете, он хотел нас обмануть и предупредить своих? – на удивление рассудительно спросил Саймон, заходя в прихожую последним. – А вдруг не врал?

– Может, и не врал, – пожал плечами Лучано. – Но жизнь вашей кузины я бы на это не поставил. Вы и правда сможете сделать паралич? Хотя бы на мага с порталом.

– Накрою всех, – самодовольно заверил Саймон. – Боевика если не уложу, то замедлю точно. Паралич – очень надежное заклятие! И бросить его можно прямо из-за двери!

– Тогда пойдете первым, – кивнул Лучано. – Кидайте заклятие – и в сторону. Стойте в коридоре и следите, чтобы никто не сбежал. Лионель, за вами дверь, потом фраганец и портальщик. Дон Мурилья, ваше дело – жена! Хватайте ее в охапку и несите в коридор. А если внутри начнется заваруха, не рискуйте, забейтесь в угол и прикройте даму собой. Профанов оставьте мне, слышите?

– Слышу, – недовольно буркнул арлезиец. – Не беспокойтесь, на чужом корабле абордажем командовать не стану. Но если что-то пойдет не так?

– Уводите жену, – повторил Лучано и оглядел свой маленький отряд.

Обычное оружие только у Лионеля – рапира, положенная к мундиру. Эддерли, кажется, ее вообще не носит, как и сам Лучано, а капитан если и был при шпаге, то на входе во дворец ее сдал и не успел забрать. Но это ничего, внутри все равно такая теснота, что длинные рапиры только помешали бы.

Словно отвечая на его мысли, оба мага характерным движением размяли пальцы, словно собираясь играть на лютне или гитаре. Красный и фиолетовый перстень в полутьме зажглись крошечными цветными искрами. А потом Саграсс отстегнул свою рапиру и протянул ее Лучано, пояснив:

– Мне все равно свободные руки нужны.

– Мне тоже, – улыбнулся Лучано. – Синьор капитан, хотите взять?

– Благослови вас Пресветлый Воин, – выдохнул арлезиец, хватая оружие и с удивлением глядя на Лучано, который вытащил один метательный нож из-за манжета, второй – из-за отворота камзола. – Да вы полны сюрпризов, благородный дон.

– Если все пойдет как надо, драться нам не придется, – пожал плечами Лучано. – Хотя рассчитывать на это не стоит. Саймон, сколько вам нужно пройти?

– Пяти шагов до двери хватит, – заверил некромант. – Ну, с Претемнейшей!

Азартно блеснул глазами, бесшумно приоткрыл дверь и рванул к трем дверям в конце недлинного коридора. Шаг, второй, третий…

Лучано отсчитывал их так же мерно и спокойно, как удары сердца. Рядом напряженным отражением друг друга застыли Лионель и Мурилья. Один – светловолосый, прямой, как рапира, резкий и четкий, второй – темный и смуглый, чуть пригнувшийся, как кот перед прыжком, готовый сорваться в гибкий длинный бросок.

Саймон пробежал половину коридора. Сердце стукнуло еще дважды, и, когда до средней двери оставались те самые пять шагов, некромант взмахнул рукой, словно что-то швырял. Лионель тут же метнулся за ним. Для гуардо он бежал совсем неплохо, даже отлично бежал! Оно и понятно, тайная служба Ордена – это все-таки не совсем армия. И невидимый Молот Пресветлого в его руках Лучано разглядел даже со спины, синьорина бросала любимое заклятие боевиков таким взмахом с разворота. Он почти увидел, как тяжелый упругий сгусток силы влетел в дверь, от которой в сторону отпрыгнул Эддерли. Мгновенная вспышка – и сорванная с петель дверь влетела в комнату.

– Наш черед! – выдохнул Лучано, и они с капитаном тоже рванули вперед.

Двенадцать шагов! Сердце ликующе пело в ритме престо, и Лучано успел насладиться этим дивным чувством, пока ноги несли его к цели. На последних шагах он пропустил вперед Мурилью и остановился в дверном проеме, разом окидывая взглядом комнату, полную людей.

Лионель с тем же спокойно сосредоточенным лицом замер в углу – у его ног два тела. Разбросанные вокруг яркие карты, несколько монет – синьоры изволили коротать время за игрой, тут их и застал паралич. Еще двое у другой стены, один привалился к ней, сжимая чашку шамьета, второй развалился на кровати, поза странная и неестественная, словно оцепенение застало его посреди движения. На лицах живы только глаза – яркие, полные ужаса и ненависти. Но где пятый? И где Кларисса?!

Беллиссимо, у окна Каэтано что-то тревожно, ласково и виновато бормотал, кутая в свой камзол молоденькую синьорину. Бедная куколка, она ведь тоже не может пошевелиться.

– Все хорошо, Клариче, – почти стонал арлезиец, подхватывая девушку на руки. – Все кончилось, ма донна! Прости, я не знал… не должен был… не мог…

Отчаявшись что-то объяснить, он вынес ее в коридор, и Лучано услышал, как капитан требует от Саймона немедленно снять заклятие. Лионель тем временем сорвал с человека, лежащего у его ног, перстень, вгляделся в лицо, повернув к свету, и радостно-изумленно выдохнул:

– Жак! Ах ты, тварь! Я до последнего не верил! Надеялся, что это ты, но чтобы две таких удачи в один день?!

– Старый знакомый? – поинтересовался Лучано, обходя выбитую дверь. – Я смотрю, вам и вправду сегодня везет. Кстати, где пятый?

– Вы на него наступили, – сообщил Саймон, заглядывая в проем. – Вон он, под дверью! Между прочим, этот пятый – некромант! С удовольствием послушаю, как мэтр Баус будет объяснять свою забывчивость.

«А вот и козырь в рукаве, – усмехнулся Лучано про себя. – Крыса все-таки приберег его на крайний случай. Должно быть, тот самый Рикош, с которым они сговорились бежать в Итлию. И если бы Крыса смог подать приятелю сигнал… Кто знает, какой неприятный сюрприз нас бы встретил?»

Оставив фраганца, Лионель помог снять дверь с распростертого под ней тела.

– Знаете его? – поинтересовался Лучано, однако боевик покачал головой. – А вы, милорд?

– Откуда? – Саймон с любопытством вгляделся в искаженное лицо темноволосого крепыша и пожал плечами: – Нет, не помню. Но искра у него фиолетовая, не сомневайтесь. Наверное, частные уроки брал. Или просто ушел из Академии раньше, чем я в нее поступил. Ничего, отец разберется. Интересно, зачем им понадобились целых два некроманта и боевик? Стихийник – это понятно, для портала. Но остальные?! Спорим, эта тварь тоже аккуратно платила налоги в гильдию?

Он брезгливо потрогал поверженного коллегу носком сапога, и Саграсс хмыкнул:

– Эддерли, вам прошлого раза мало? С демоном, что уложил вас в лазарет?

– Он в параличе, не укусит, – обиженно парировал молодой некромант. – А напоминать о таких вещах недостойно дворянина! Лучше скажите, откуда вы знаете фраганца?

– Однокурсник. – Саграсс брезгливо дернул уголком рта, глянув на Жака, ответившего ему бессильно яростным взглядом, и так же хмуро добавил: – Он и правда фраганец. Простолюдин из Люрьезы. Приехал к нам учиться, получил перстень вместе с дворянством Дорвенанта и завербовался в армию – как раз шла война с Фраганой. И месьор Жак переметнулся на другую сторону. Если бы просто уехал домой и там пошел на королевскую службу, кто бы его осудил? Верность родине – это достойно. А он предал тех, кто ему доверял. Право, милорды, знал бы точно, что это он, попросил бы обойтись без паралича. Мне бы одной минуты хватило… Но теперь я не удивлен, что нашелся боевик, способный сговориться с Вертелом. Чего еще ждать от этого позора гильдии?

– От некромантов, значит, вы этого ждали? – вспыхнул Саймон.

– Справедливости ради, милорд, некромантов здесь оказалось целых двое, – невозмутимо парировал Саграсс. – И Баус давно известен темными делами, а теперь и Рикоша стоит потрясти.

«Ох уж эти гильдейские разборки! – фыркнул про себя Лучано. – Тоже в точности как дома!»

А вслух вежливо поинтересовался:

– Синьоры, вам не мешает обстановка? И то, что мы здесь некоторым образом на службе?

– Простите, милорд! – опомнился Саграсс. – Жду распоряжений.

– Сможете открыть портал во дворец? – подумав, спросил Лучано. – Не тащить же нам этих красавчиков к экипажу, они туда попросту не поместятся.

– Да, милорд! – кивнул Саграсс и деловито уточнил: – Найти капитана дворцовой стражи, взять людей и определить арестованных в тюрьму, все верно? Милорд Эддерли, сколько продержится паралич?

– За час ручаюсь, – обиженно буркнул Саймон и язвительно добавил: – Обратите внимание, щит боевика я все-таки пробил! Надо было с вами поспорить!

– Признаю свою неправоту, – церемонно поклонился ему Саграсс, а потом ехидно добавил: – Впрочем, связь между резервом и количеством дури в голове давно известна.

– Не забудьте Бауса, – напомнил Лучано и так же задумчиво добавил: – И постарайтесь сохранить все в тайне, насколько будет возможно. Не хочется, чтобы господин Вертел заранее узнал о нашем интересе к его персоне. Иначе явимся с визитом, а его не окажется дома.

– С визитом? К Вертелу?

Боевик просиял так, словно ему пообещали в подарок на Солнцестояние весь мир и синьорину Иоланду в придачу.

– Ну, раз уж заказчика знает лишь он, – пожал плечами Лучано. – Грандсиньор Эддерли…

– О, можете звать меня Саймоном! – торопливо отозвался тот. – Кстати, вам же понадобится некромант, когда сунетесь в логово этого Вертела! Паралич накинуть, ловушки обезвредить…

– Я подумаю, грандсиньор, – серьезно пообещал Лучано. – И благодарю за неоценимую помощь сегодня. Помнится, вы собирались пригласить синьору Клариссу в гости? Вместе с мужем?

– Точно! – Саймон хлопнул себя по лбу. – Кузина Клари!

И бросился прочь из комнаты.

Посмеиваясь, Лучано глянул, как боевик выкладывает на стол три перстня, уже знакомый портальный ключ, несколько ножей и еще какие-то безделушки.

«Даже подраться не удалось, – мелькнуло в мыслях. – Может, оно и к лучшему, конечно. Старшему мастеру уже не по чину махать ножом с какими-то бандитто. Но не рано ли я поднялся до старшего мастера, м? Если бы не Саграсс и Эддерли, мы с капитаном сунулись бы сюда вдвоем, и дело точно кончилось бы кровью, а то и смертью. Возможно, нашей. Альс прав, я должен помнить, что сейчас за мной вся мощь короны Дорвенанта! И нужно было идти сюда с магами, опытными в таких делах. Подготовить пути отступления, да хоть целителя с собой взять! А если бы кого-то ранили?! Претемнейшая, какой же я идиотто! Безрассудный и ничего не смыслящий, но самоуверенный, как едва вставший на лапы щенок!»

– Лионель, – окликнул он мага. – Сделайте одолжение, поговорите с вашими прежними сослуживцами, не пожелает ли кто-то из них сменить службу Ордену на королевскую? Грандсиньор Саймон безусловно прекрасен, однако хотелось бы иметь под рукой кого-то опытнее и серьезнее. Некроманта, целителя, артефактора… Да нам бы кто угодно не помешал! Жалованье и прочие привилегии я обсужу с грандсиньором канцлером, но постараемся не обидеть господ магов.

– Да, милорд, – кивнул Саграсс.

– И спасибо вам, Лионель, – выдохнул Лучано с искренним чувством. – Право, что бы я без вас делал?!

– О, милорд, не стоит…

Смутившись, боевик торопливо отвернулся, но Лучано успел заметить, что глаза у него подозрительно блеснули. Так, словно беднягу вообще первый раз в жизни похвалили! Грандсиньор Баргот, найдите Денверу котел погорячее, или что там у вас на такой случай, м?

Чтобы не конфузить Саграсса еще сильнее, Лучано вышел из разгромленной комнаты и огляделся в поисках остальных. Как и ожидалось, голоса послышались из соседней комнаты.

– Ну что вы, кузина, вы нисколько нас не стесните! – заверял Саймон. – Матушка с отцом будут счастливы! Мы очень любим гостей, к тому же таких долгожданных! А наш особняк совершенно безопасен. Ради Претемной, мы же потомственные некроманты! Вы хоть представляете, что случится с ненормальным, который попробует силой забрать кого-то из наших гостей?! И не представляйте, вы же дама, вам это вредно! А, Фарелл! Умоляю, скажите хоть вы моей кузине, что они с мужем нисколько нас не стеснят!

– Прекрасная грандсиньора! – Лучано низко поклонился девушке, сидящей на узкой кровати, застеленной простым шерстяным покрывалом. – Счастлив, что вы в безопасности. Умоляю простить нас за неприятные минуты.

– Ма донна Клариче, – торопливо сказал капитан, чей камзол так и красовался на плечах девушки. – Это благородный дон Фарелл, он…

– Особый королевский следователь, – подсказал Саймон. – Именуемый Рука короля. Очень достойный человек, известный мужеством и честностью!

И выразительно посмотрел на Лучано, предлагая оценить свои старания.

«Да-да, непременно, – ответил ему Лучано не менее выразительным взглядом и понял, что избавиться от грандсиньора Саймона будет посложнее, чем казалось. – А может, и не избавляться? Только как проследить, чтобы синьор наследник рода не свернул себе шею от излишней лихости? Боги, вот когда начинаешь понимать, что пережил со мной самим мастер Ларци!»

– Примите мою искреннюю благодарность, милорд, – сказала синьорина, то есть синьора, на удивление твердым голосом.

Никакого беспомощного и наивного лепетанья! Красота какая, м?!

Да и сама юная синьора прехорошенькая! Сколько ей, восемнадцать? Невысокая, круглолицая, с чудесными каштановыми волосами, заплетенными в простую косу, и огромными зелеными глазами немного темнее, чем у Айлин, цвета не весенней зелени, а мха. Кожа как топленые сливки, губы пухлые, подбородок маленький, а на щеках очаровательные ямочки.

Взгляд Лучано против воли скользнул на камзол капитана, который с трудом сходился на высокой полной груди синьоры. Надо же, как ей идет! Хотя такую грудь хоть мешком обтяни, все равно глаз не отведешь! Да-а-а, бедный арлезиец… Если даже у них в дороге что-то было, от этого ему сейчас только больнее и тоскливее.

– Кай, вы не против принять любезное приглашение кузена Саймона? – обратилась Кларисса к капитану. – Милорд и миледи Эддерли всегда были очень добры ко мне. Если лорд Фарелл не против, чтобы мы поехали туда…

И она вопросительно глянула на Лучано, который едва сдержал улыбку.

Кай, значит? Это вместо фамилии, титула или хотя бы полного имени? Ммм, отлично звучит! Пожалуй, шансы у капитана определенно имеются! Если сам ничего не испортит.

– Как пожелаете, ма донна, – сдержанно отозвался арлезиец. – Пойду поищу ваш плащ, на улице прохладно.

И стремительно вышел, провожаемый взглядом всех троих.

– Я вам очень благодарна, кузен, – вздохнув, сказала Кларисса, она же Клариче, она же Клари. – И вам, милорд Фарелл. Если бы не вы… Эти негодяи хотели убить Кая и привести сюда порталом дядюшку, чтобы выяснить, кому и что я успела рассказать. А потом они собирались убить меня тоже и спрятать наши настоящие тела, подменив их, чтобы нельзя было поднять и допросить останки. Я не очень хорошо в этом разбираюсь, но если отпустить душу в Сады Претемной, ее нельзя призвать без какой-то частицы тела, так ведь?

Лу вопросительно взглянул на Саймона.

– Лорд Бастельеро смог бы, пожалуй, – неуверенно отозвался тот. – Он Избранный Претемной, никто до конца не знает всех его сил. Но даже моему отцу, а он мастер призраков, нужен череп, кости, прядь волос – в общем, хоть что-нибудь! Да, у них вполне могло получиться… Понимаете, ведь лорд Бастельеро призывал бы души убитых, используя подмененные тела! Матрицы наложились бы одна на другую… Да, пожалуй, даже у него ничего не вышло бы! Он бы просто не понял, в чем дело! И это придумал Логрейн?!

Вскочив, Саймон заметался по комнате, шипя что-то слабо различимое и возмущенно размахивая руками.

– Я думаю, – бесцветно добавила Кларисса, – что-то похожее случилось с матушкой и братом. Да, в замок привезли их тела, но они были так обезображены… Матушку узнали только по волосам, ее чудесным белокурым локонам… А брата – по фамильной родинке. У нас у всех на правой лопатке темное пятно, похожее на трилистник клевера. Но… разве это нельзя подделать?

– Можно, – уронил Лучано. – Проще некуда. Но доказать это будет сложно. Нам очень пригодятся ваши показания, синьора. Но люди, которые вас хотели убить… Хм, получается, в этом Крыса тоже соврал? Он сказал, что не знает заказчика, что тот договаривался с их главарем, Робом Вертелом.

– Конечно, соврал, – уверенно сказал Саймон. – До последнего рассчитывал выкрутиться. Они здесь и так наворотили на три смертных приговора каждому, но одно дело – просто сбежать в Итлию, как испуганные крысы, а совсем другое – иметь в должниках королевского прокурора, вернувшего себе фамильное состояние. Ради этого стоит рискнуть!

– Что ж, надеюсь, недостойный синьор Вертел не откажется тоже кое-что прояснить, улыбнулся Лучано. – Поезжайте в гости к родственникам, прекрасная синьора, и ни о чем не беспокойтесь. Мы непременно докопаемся до правды и переловим всех крыс, не будь я королевский кот. Ах да, вы же не знаете этой шутки… Ничего, грандсиньор Саймон вам ее расскажет.

– А Кай? То есть дон Мурилья… – прелестно смутилась юная синьора, отчего ямочки на ее щеках стали еще заметнее. – Ему же ничто не грозит? Он только спасал меня! И если сделал при этом что-то незаконное, я… готова взять на себя всю ответственность! Пожалуйста, милорд Фарелл, передайте его величеству, что дон Мурилья – истинный дворянин! Если бы не он…

– Обязательно передам, – истово пообещал Лучано. – Уверен, его величество примет во внимание ваши… обстоятельства.

Зардевшись, Кларисса встала и присела в грациозном реверансе, который не испортили ни камзол на ее плечах, ни платье из простого темного сукна, ни дешевые прочные башмачки, чьи носки предательски выглядывали из-под подола.

– Каэтано Мурилья – мой муж перед богами и людьми, – сказала она с удивительным достоинством. – Он ничем не опозорил родовое имя Логрейнов, и какую бы судьбу нам ни назначил его величество, мы примем ее вместе. Прошу, передайте и это тоже.

«Непременно нужно познакомить их с синьориной, – подумал Лучано, склоняясь в очередном поклоне – на этот раз с искренним уважением. – А если Альс помилует синьора капитана и оставит этих двоих вместе, какая красивая пара получится! Что ж, недурная вышла охота, не стыдно с такой вернуться, м»?

Глава 6. Семейные дела лорда Аларика

– Вот здесь нам будет удобно, – шепотом сообщил лорд Аларик и за руку подвел Айлин к стене, увешанной потемневшими от времени картинами. – Смотрите, под портретом этой леди в трауре есть небольшая щель. С той стороны ее трудно заметить, она скрыта полкой с книгами, но мы сможем увидеть и услышать все. Вам не трудно стоять, моя дорогая?

– Нисколько, – так же шепотом заверила Айлин и жадно приникла к узкой щели.

По другую сторону от лорда Аларика то же самое сделал Лучано.

Затаив дыхание, Айлин прижалась лбом к теплой, обшитой деревом стене, невольно отметив, что даже в потайной каморке, которой давно никто не пользовался, нет ни следа пыли. То ли какие-то артефакты работают, то ли слуги в особняке Бастельеро – настоящие волшебники! И это замечательно, а то вдруг у нее зачешется нос и придется чихнуть? Иоланда сразу что-то заподозрит! Ее и так было сложно заманить в библиотеку, пришлось пообещать какой-то редкий роман, который подруга долго и безуспешно искала в книжных лавках Дорвенны. Ну и соврать, что Айлин видела его совсем недавно, когда искала книгу на ночь, а вот обложку, увы, не помнит… И все равно Иоланда, отправляясь в библиотеку, смотрела очень недоверчиво!

Вот с лордом Саграссом оказалось куда проще! Едва приехав, Лу прямо с порога попросил его принести трактат по зельеварению, и боевик мгновенно пошел выполнять поручение, не споря и никого ни в чем не подозревая. Что значит дисциплина! Во-о-от… Вот сейчас они друг друга увидят… Внимательно оглядывая полки, Иоланда шла по библиотеке с одной стороны, а с другой навстречу ей двигался лорд Саграсс. Нежно-голубое платье в тон глазам удивительно шло Иоланде, ее белокурые локоны рассыпались по плечам, лишь слегка присобранные такого же цвета лентой. Боевик в парадном черном мундире с тонкой золотой отделкой тоже был изумительно хорош собой! Такой высокий, широкоплечий, с отменной выправкой… Какая же они красивая пара! Хоть бы все получилось! Айлин затаила дыхание… Еще шаг… И…

– Ах, вот оно что, – мрачно сказала Иоланда и присела в безупречном реверансе. – А я еще думаю, с чего это Ревенгар вдруг романами заинтересовалась? Доброго дня, милорд.

– Миледи! – Изумленный ее появлением боевик поклонился, а потом оглядел совершенно пустую, не считая их двоих, библиотеку, торопливо сделал шаг назад и заверил: – Прошу прощения, миледи Иоланда! Я никоим образом не хотел… Позвольте вас немедленно оставить!

– Ну, попробуйте, – скептически согласилась Иоланда. – Но если я хоть немного знаю свою драгоценную подругу, обе двери заперты с той стороны.

– Я могу выбить одну из них, – неуверенно предложил боевик, и Айлин едва не взвыла от ужаса. – А у хозяев попрошу прощения за это недоразумение. Уверен, они поймут!

Выбить дверь?! Кто мог подумать, что лорд Саграсс действительно такой!.. Ну неужели эти двое сами все сейчас испортят?!

– Вы еще в окно прыгните! – язвительно предложила Иоланда. – Подумаешь, всего-то третий этаж! Милорд, это была шутка!

Она махнула веером, с непередаваемым выражением лица глядя на боевика, который в самом деле двинулся к окну. Веер, кстати, отказался тот самый, подаренный Саграссом, который его заметил и капельку просветлел лицом, но тут же нахмурился и опять поклонился.

– Простите, миледи. Но вы же понимаете, ваша репутация… Как я могу позволить, чтобы на нее легла хоть малейшая тень?! А для этого мне следует покинуть вас как можно скорее!

– То есть вы предпочитаете прыгнуть из окна и разбиться? Лишь бы не спасти эту самую репутацию, женившись на мне? – безжалостно уточнила Иоланда и снова нервно взмахнула веером, словно в библиотеке вдруг стало очень жарко.

Щеки у нее, во всяком случае, мигом порозовели.

– Идиотто… – послышался страдальческий шепот Лу. – Ну кто же говорит девице такие вещи?!

Лорд Аларик только молча сочувственно вздохнул и ободряюще сжал руку Айлин, у которой сердце стучало так, словно она пробежала вокруг всей Академии с дюжиной упырей за плечами.

– Миледи… – Саграсс посмотрел на нее с отчаянием и тихо сказал: – Вы же знаете мои чувства к вам! Я прошу поверить, что не имею никакого отношения к этой… опасной для вашего будущего затее. Ваш батюшка ясно дал понять, что не стоит рассчитывать на его позволение. Но клянусь, я сделал бы вам предложение, будь весь мир против нашего брака. Только бы знать, что вы…

– Что я?.. – тихо уронила Иоланда, сложив веер перед собой и вцепившись в него, словно в защитный артефакт.

– Что вы отвечаете на мои чувства настолько, чтобы его принять, – так же тихо ответил боевик и сделал шаг ей навстречу.

У Айлин защипало в глазах, и она торопливо вытерла их свободной рукой.

– Что ж, милорд, – сказала Иоланда тоном, которого Айлин у нее ни разу не слышала. Серьезным, спокойным, но полным внутреннего напряжения. – Сделайте его и узнаете, что я к вам испытываю.

– Всеблагая Матушка, – снова послышался страдальческий шепот Лу. – Дай подзатыльник этому идиотто, пусть у него в голове просветлеет!

Лорд Аларик тихонько на него шикнул, но Айлин подозревала, что даже разразись рядом еще один прорыв демонов, Иоланда и лорд Саграсс могли бы его не заметить, так они вглядывались друг в друга.

– Леди Иоланда… – выдохнул боевик с такой растерянностью и надеждой, что у Айлин екнуло сердце. Лорд Саграсс и правда любит Иоланду, не может быть никаких сомнений! И правильно делает! Но в следующий миг боевик поспешно поднял руку, словно готовясь поставить щит, и заговорил с лихорадочной торопливостью. – Леди Иоланда, я прошу вас выслушать меня прежде, чем вы примете решение. Любое решение. Клянусь, я подчинюсь вашему выбору, каким бы он ни был! Я люблю вас, видит Всеблагая… и Пресветлый… Все Семь Благих и Баргот! Но я ничего не могу вам дать. Дело не в титуле, хотя я и хотел бы сохранить его для наших детей, и даже не в деньгах… Впрочем, какого Баргота? Разумеется, и в них тоже! Как я могу просить вас довольствоваться меньшим, чем вы привыкли? И все же иди речь только об этом, я был бы счастлив положить свою свободу к вашим ногам. Но у меня нет этой свободы. И я не желаю лгать – не будет никогда. Я не смогу оставить службу не только по приговору, но и потому, что впервые счастлив служить. Я никогда не смогу дать вам даже ничтожной малости, на которую имеют право жены самых бедных крестьян: знания, что муж принадлежит только им!

– Понимаю, – невозмутимо согласилась Иоланда. – Батюшка мне это все прекрасно объяснил. Только… – Она вдруг замялась, сердито насупившись. – Только пусть лучше мне будет тяжело с вами, чем без вас!

– Так вы… – начал боевик, осекся, ошеломленно взглянул на нее, упал на одно колено и, поймав Иоланду за руку, повторил громче: – Леди Иоланда, могу ли я считать, что вы…

– Конечно согласна, – буркнула Иоланда с такой неестественной небрежностью, что в нее не поверил, кажется, даже Саграсс, и, порозовев от неловкости и оглядевшись, громко позвала: – Ревенгар, выпусти нас, наконец! Выхожу я замуж, выхожу!

– Ревен… – начал Саграсс, вскочил на ноги и тоже осмотрелся. – Моя леди, вы полагаете, что за нами наблюдают?

– Если нет, извинюсь, что слишком хорошо о ней подумала, – фыркнула Иоланда и грозно притопнула. – Ревенгар! Сколько нам ждать?!

– О да… – выдохнул Лучано с таким восторгом, что Айлин едва не прыснула со смеху. – Боги, какая синьорина! Повезло же моему Саграссу! Идемте, выпустим этих голубков. Хотя будь моя воля, я бы подождал пару часиков… Надеюсь, Лионель не совсем идиотто и успеет хотя бы ее расцеловать, пока мы дойдем до библиотеки. Грандсиньор, а здесь есть дорога подлиннее?!

– Через галерею, – невозмутимо отозвался лорд Аларик, и Айлин показалось, что он тоже едва сдерживает смех. – Думаю, через галерею будет в самый раз. Ну что, моя дорогая невестка, милорд, вы довольны?

– Я чрезвычайно вам признателен! – заверил Лучано. – И мне, право, неловко, ведь из-за моей просьбы вы рискуете вызвать недовольство грандсиньора… главы вашего рода. Если я могу чем-то искупить…

– О, что за глупости, – усмехнулся батюшка Аларик. – Право, юноша, это я обязан вам за участие в столь очаровательной авантюре. Пусть я уже слишком стар, чтобы примерять роль счастливого влюбленного, но сыграть доброго волшебника, покровительствующего нежным сердцам, мне еще вполне по силам. Я искренне желаю счастья и лорду Саграссу, и сударыне Иоланде.

Он умолк, бросив на пару за стеной быстрый взгляд с такой грустной нежностью! Айлин тоже посмотрела на Саграсса, на сияющую подругу и едва не вскрикнула, так Иоланда была похожа на Аделин Мэрли! Не ту, что страшно погибла в Академии, так и не став невестой мэтра Ирвинга, а другую, жену лорда Аларика! Светлые волосы – пусть пшеничные, а не золотистые, как у Мэрли, и вьющиеся, а не прямые, зато очень похоже уложены, голубые глаза, милое лицо… Даже цвет платья! Призрак леди Аделин носил траур, но при жизни, судя по портретам, она любила нежные голубые цвета, и сегодня подруга выбрала платье точь-в-точь такого оттенка! Нет, за родную сестру покойной леди Аделин Иоланда, конечно, не сошла бы, а вот за дальнюю родственницу – запросто!

– Всеблагая матушка, – прошептала она. – Пусть они будут счастливы…

* * *

Подробный доклад камердинера о визите лорда Фарелла, лорда Саграсса и сударыни Донован, а также о том, чем этот визит закончился, Грегор выслушал с каменным спокойствием. Увы, только внешним. В его доме! Такая непристойность! Благо все это закончилось договоренностью о помолвке, иначе пришлось бы принимать самые решительные меры!

Вопрос только в том, к кому именно?

Взглядом отпустив камердинера, Грегор встал из-за стола и подошел к окну кабинета. Ранние зимние сумерки уже окутали сад темнотой, в которой терялись дальние деревья, но клумбы возле дома были освещены магическими шарами, и сад имел торжественно сказочный вид. Обнаженные ветви едва заметно серебрились на фоне густо-фиолетового неба, иней покрывал каменные бордюры и статуи, искрясь в голубоватом магическом сиянии. Сейчас бы взять Айлин под руку, пройтись по извилистым дорожкам… Но гнев на отца, допустившего это возмутительное безобразие – да что там допустившего, он же прямо этому способствовал! – этот закономерный и оправданный гнев мешался с раздражением на жену.

Видит Всеблагая, он прекрасно понимал, почему Айлин так поступила! Она хотела устроить счастье подруги, и следует признать, что этот союз может быть удачным. Да, Саграссы – старинный род, и брак с купеческой дочкой для Лионеля несомненный мезальянс. Но его отец разорен, сам боевик может рассчитывать лишь на королевское великодушие… Кстати, ему же платят хоть какое-то жалованье? А еще младшие братья!

Грегор попытался вспомнить, видел ли среди вороха счетов бумаги на содержание Кайлана Саграсса, которые просил подготовить секретаря гильдии. Ну, если они были, то наверняка подписаны, а Райнгартен собирался позаботиться о своем адепте. В любом случае приданое сударыни Донован должно уравновесить сословную гордость Саграссов, а сама Иоланда – сильная магесса и достойно воспитанная девица. Да, вполне подходящая партия… Но зачем устраивать это тайком?!

Отойдя от окна, вид за которым сразу перестал радовать взгляд, Грегор зашагал по просторному кабинету от стены к стене. Портрет деда, висящий над камином, осуждающе следил за его метаниями, будто призывая к хладнокровию и рассудительности. К Барготу рассудительность!

У него в доме! За его спиной! Сговорившись с его собственным отцом и этим итлийцем… О чем она только думала?! Безрассудная глупышка! А если бы Саграсс отверг девицу и рассказал об этом в обществе?! Леди Бастельеро получила бы клеймо сводни?! Конечно, он не мог этого сделать, Лионель – приличный человек. И наверняка он ухаживал за сударыней Донован, раз уж Айлин была уверена в успехе. Но Грегор же обещал ей помощь! Он бы сам поехал сватать для Саграсса девицу, и не родился еще тот купец, который в чем-то откажет лорду Бастельеро! Все было бы законно и прилично! Благие Боги, хорошо, хоть у Айлин хватило соображения устроить все здесь, в особняке, где слуги точно будут молчать. Лишь бы сами участники этого действа не проговорились!

Снова упав в кресло, он на несколько мгновений приложил ладони к пылающему от гнева лицу. Так, нужно сосредоточиться.

О том, что произошло, знают Айлин, Иоланда Донован и Лионель Саграсс, разумеется. А еще итлиец и лорд Аларик! Фарелла бесполезно винить в нарушении приличий. Понятия об этикете у него как у кота, с которым итлийца вечно сравнивают – такие же… гибкие. К счастью, он вроде бы не болтлив, когда дело касается Айлин. И явно покровительствует Саграссу, а протекция Лионелю не помешает. Все равно при следующем визите Грегор потребует от Фарелла быть осмотрительнее в словах и поступках. Жаль, что вовсе отменить эти визиты не получится, потому что хитрый итлиец почти всегда сопровождает короля… Ну, хоть без него тут обошлось, кстати!

Потерев щеки и виски, Грегор положил руки на приятно прохладную мраморную столешницу и снова глубоко вздохнул. Да, можно понять и оправдать Айлин, она всегда хочет как лучше, забывая при этом о своей собственной репутации. Можно даже простить итлийца, в конце концов, Грегор ему изрядно должен.

Но вот кого совершенно точно нельзя ни понять, ни простить, ни, тем более, одобрить, так это лорда Аларика! Собственного драгоценного батюшку, Баргот его побери со всем старанием! Он-то чем думал, когда компрометировал жену главы рода?! Камердинер, правда, сказал, что Айлин не оставалась наедине ни с кем из мужчин, лорд Аларик ее повсюду сопровождал, но это его не оправдывает! Если уж этот болван на старости лет захотел поиграть в посланца Всеблагой Матери, мог хотя бы предупредить об этом Грегора и спросить позволения!

Да, определенно, лорд Аларик позволяет себе слишком много. То, что он заботится о невестке в отсутствие Грегора, это похвально, однако для этого у Айлин есть сударыня Эванс. А если почтенная женщина никак не может угодить его супруге, следует просто ее заменить. Кем-нибудь более подходящим…

Кстати, любопытно, неужели сударыня Донован отложит брак до окончания Академии? Или будет посещать ее уже замужней? Нет, последнее – вряд ли. Скорее всего, Лионель наймет ей учителей, на последних курсах все равно уже идет усиленное обучение выбранной специальности, так что занятий гораздо меньше. А раз так, у нее появится свободное время, и почему бы не пригласить ее в компаньонки к Айлин? Замужняя дама, дворянка, хоть и не урожденная, магесса, а главное, Айлин ее искренне любит! Решено, так и следует сделать. Быть компаньонкой у леди Бастельеро не зазорно никому, такую особу примут при дворе, и это поднимет репутацию Саграссов. Ну и приличное жалованье компаньонки их семье точно не помешает. Конечно, леди Саграсс может рассчитывать на куда большее вознаграждение, чем сударыня Эванс, но лишь бы Айлин была довольна.

Мысль о том, что она обрадуется частым встречам с подругой, согрела Грегора, и он даже подумал, что следует поговорить с женой прямо сейчас. Объяснить, что ничего непоправимого она не совершила, но в будущем следует все-таки быть осторожнее и больше доверять законному супругу. Разве он ей враг? Разве не старается исполнить любой ее каприз? Разве не позволяет ей куда больше, чем многие мужья женам? И взамен просит лишь об одном – быть разумной и осторожной там, где может пострадать ее здоровье или репутация.

«Приглашу ее погулять, – решил Грегор. – В саду так красиво, а от холода можно поставить магический щит. Но сначала нужно сделать одно неприятное и, увы, необходимое дело. Видит Претемная, я и так долго терпел! Сегодня лорд Аларик едва не навредил моей жене, а что будет завтра? Или после рождения ребенка?! Как я мог подумать, что этот человек исправился и больше не совершит никакой непристойности? Ясно же, что честь семьи для него по-прежнему пустой звук! Что ж, надеюсь, обойдется без скандала, это все-таки не Люциус…»

Тронув колокольчик, он велел камердинеру подать шамьет и передать лорду Аларику просьбу немедленно увидеться. Откинулся на спинку кресла и посмотрел на портрет деда. Показалось, что глаза того одобрительно блеснули из сумрака. Это, конечно, лишь воображение, но Грегору вдруг отчаянно захотелось, чтобы дед хоть ненадолго оказался рядом. Увидел все, чего достиг его внук благодаря правильному воспитанию, познакомился с Айлин, увидел их ребенка – будущее рода Бастельеро.

Принято считать, будто в Садах Претемной известно о том, что происходит на земле, однако доподлинно этого никто не знает. Даже призванные оттуда души весьма уклончивы в этом вопросе, и непонятно, действительно ли они следят за земными делами или получают знания в момент призыва. Но Грегор был свято уверен в одном: дед гордился бы им, как при жизни.

Горничная тенью скользнула в кабинет, быстро накрыла стол и так же тихо исчезла. А еще через несколько минут в дверь вошел лорд Аларик. Сухо, но достаточно вежливо поклонился, дождался приглашающего кивка и сел напротив Грегора за стол. Пригубил шамьет, поставил чашку и с той же вежливой прохладцей поинтересовался:

– Чем могу служить, милорд?

Именно в этот миг Грегор понял, что разговор будет тяжелым. Возможно, даже грязным, недостойным чести Бастельеро, потому что человек, которого Грегор должен был звать отцом, вызывал у него не просто злость, а бессильный гнев, смешанный с брезгливостью и отвращением. И, возможно, пришло им время поговорить начистоту. Если только лорд Аларик не поймет все правильно и сам не согласится избавить семью Грегора от своего затянувшегося присутствия.

– Насколько я понимаю, осенью поместье, которое вы покинули так давно, особенно живописно, – уронил Грегор, беря себя в руки.

Лорд Аларик изогнул бровь, снова неторопливо сделал глоток шамьета и ответил, тщательно выговаривая каждое слово:

– Позвольте выразить вам свое восхищение, милорд. Вы поразительно хорошо осведомлены, особенно для человека, ни разу не посетившего это поместье. Должно быть, столь поразительная проницательность свойственна всем… Великим Магистрам?

– Полагаю, – продолжил Грегор, заставив себя проигнорировать эту любезную издевку, – вам следует оставить Дорвенну в ближайшие дни, в противном случае вы рискуете не успеть туда до морозов. Стационарного портала в поместье нет, и я не смогу открыть для вас личный, так как не имею координат. Следовательно, вам придется ехать верхом, и нужно воспользоваться последними теплыми днями. В вашем возрасте следует поберечь себя.

– Премного благодарен за заботу, – благодушно кивнул лорд Аларик, и только в его разом похолодевших глазах Грегор прочел нечто похожее на вызов. – Но позволю себе не последовать вашему совету. Я совершенно не тороплюсь возвращаться в поместье и намерен задержаться в Дорвенне по меньшей мере до следующего лета.

Грегор скрипнул зубами. Видит Претемнейшая, он старался быть учтив и любезен, но если отец предпочитает не понимать намеков… Что ж, сам виноват!

– Я предпочел бы, чтобы вы оставили мой дом прежде, чем мой ребенок появится на свет, – процедил он.

Лорд Аларик откинулся на спинку кресла и сплел перед собой пальцы.

– Так, – кивнул он совершенно невозмутимо и даже с некоторым удовлетворением. – Что ж, по крайней мере, вы откровенны. Могу ли я узнать, чем вызвано такое желание?

– Я не хочу, чтобы мой ребенок рос рядом с таким дедом, – резко бросил Грегор. – Видит Претемнейшая, милорд, я проявлял терпение и гостеприимство ради Айлин, но не позволю моему сыну или дочери жить под одной крышей с человеком, обесчестившим собственную сестру! Вы хотели откровенности, надеюсь, я достаточно откровенен?

– Вполне, – снова кивнул тот. – И очень рад, что вы решились об этом заговорить спустя столько лет. Скажите, а вам никогда не приходило в голову, что вы знаете далеко не все?

– Не все?! – поразился Грегор. – Я знаю достаточно, чтобы понимать, какой вы человек! Или вы думаете, что можете чем-то оправдаться? Ну что ж, попробуйте.

Он не сдержался, зло усмехнувшись прямо в невозмутимое лицо собеседника. Тот покрутил чашку в пальцах, снова ее поставил и положил руки перед собой, сплетя пальцы на столе.

– Оправдываться я не собираюсь, – уронил он тем же ровным и бесстрастным голосом. – При всем уважении к вашему титулу главы рода, милорд, не вам требовать от меня оправданий. Но раз уж вы решили потревожить этот семейный скелет, извольте, сегодня вам придется узнать правду, которую скрыл от вас лорд Стефан. Он, конечно, считал, что делает это из самых благих побуждений. Собственные побуждения он всегда считал исключительно благими, это у вас от него. Но в данном случае… Право, лучше бы он рассказал вам все начистоту. Хотя тогда ему и самому пришлось бы выглядеть не слишком благовидно.

– Слова, слова! – нетерпеливо перебил Грегор. – Если вы решили в чем-то признаться, говорите уже!

– Признаться? – Человек, которого Грегор даже про себя не мог и не хотел назвать отцом, вдруг искривил рот в удивительно узнаваемой фамильной усмешке, которую Грегор видел на множестве портретов и вживую – у деда. А вот у самого лорда Аларика – никогда. – Я обещал вам правду, а не признания. Правда такова: ваша мать и моя сестра принудила меня к этой связи некромантским приворотом. До этого я любил ее как сестру. Исключительно как сестру, извольте это понять и запомнить. После – возненавидел. А кто бы поступил иначе на моем месте? Когда лорд Стефан узнал о ее поступке, он снял с меня приворот, но заявил, что истинный Бастельеро мог бы сопротивляться и получше, а значит, я не менее виновен. Очень удобно – обвинить жертву вместе с преступником, не так ли? Это ведь баран виноват, что волк его задрал, нужно было получше точить рога и копыта.

В его голосе слышалась такая злая и не прикрытая больше спокойствием горечь, что Грегор едва не поверил сказанному. А потом опомнился. Приворот? Некромантский?! На собственного брата?! Его мать не могла такое сотворить! Просто не могла – и все тут. А значит, этот человек лжет. Подло и грязно лжет, пытаясь через много лет заслуженного презрения со стороны Грегора обелить себя.

– Тогда почему вы дали мне имя в ее честь? – со злой насмешкой бросил Грегор, подумав, что лорд Аларик либо не в себе, если забыл о такой важной детали, напрочь разрушившей весь его рассказ, либо… либо попросту недалекий лжец, в чем, следует отдать ему должное, Грегор его прежде не подозревал.

– Имя вам дал ваш дед, – ответил Аларик с чудовищным спокойствием. – О причинах вы можете спросить сами, если решитесь потревожить его прах. Полагаю, после этой неприятной истории он возненавидел нас всех: вашу мать – за использование запрещенного заклинания, меня – за позорную слабость и, как он изволил выразиться, недостаток воли. Мою дорогую Аделин за то, что она вмешалась, не закрыв глаза на этот позор, который, как надеялся лорд Стефан, мог бы прекратиться сам по себе… И, разумеется, себя – за то, что не заметил всего этого. Он дал вам имя Валериус, чтобы мы не забыли… Чтобы всегда, всю жизнь, глядя на вас, мучились виной и раскаянием. Разумеется, о том, что вы не заслужили носить имя этой твари одним из родовых имен, он даже не думал. Или посчитал это такой же незначительной мелочью, как наши с Аделин чувства. Призовите вашего деда, милорд, спросите его – солгал ли я! И если он не подтвердит мои слова, клянусь, я в тот же день удалюсь в поместье и не покину его до самой смерти!

– Вы… – Грегор рванул воротник, мельком удивившись, какой же тот невыносимо тесный. – Вы лжете. Вы не можете не лгать! – сорвался он на крик. – Дед никогда не поступил бы так со мной! И с вами, если вы ни в чем не были виноваты! Он был воплощением справедливости! Да, не милосердия, но справедливости – точно!

– С вами, – устало бросил Аларик и тоже расстегнул одну пуговицу на вороте домашнего камзола. – Потому что вы были единственным живым существом, которое он любил. Вы сменили в его сердце обожаемую Валери, потому что она его разочаровала, ну а мне, профану, его любви и раньше не слишком полагалось. А уж после того, как он обвинил меня в семейном позоре, отнял даже те крохи внимания, что причитались мне как наследнику рода. Вы помните, как он ждал вашего двенадцатилетия? Страстно, мучительно, алчно жаждая, чтобы вы оказались магом. И лучше всего – некромантом, разумеется! И вы его не разочаровали. Клянусь Благими, мне было все равно, профан вы или маг. Я всегда считал вас прежде всего сыном. И даже когда вы убили Аделин, я смог бы это простить… Хотя бы понять – я все-таки вырос в семье магов и знаю, что такое выплеск! У Валери они бывали так часто, что слуги научились прятаться при одном ее гневном взгляде, а уж сколько она убила мелких животных и птиц… Да, видят Благие, я постарался простить. Если бы вы поняли, что сотворили! Если бы раскаялись в том, что убили невинную женщину! Вся ее вина была в том, что она не вынесла боли от смерти дочерей и сорвалась на вас, ребенке, которого любила всем сердцем, которому заменила мать. Всего однажды! И этого было достаточно, чтобы вы ее выбросили из души и памяти. А ваш дед… Он это поддержал. Не ужаснулся тому, что его внук начинает путь мага с убийства, не объяснил вам, какой кошмар вы сотворили. Нет, он лишь сказал… Вы помните, что он вам сказал?

– Что я… должен лучше себя контролировать, – с трудом проговорил Грегор. – Но он же был прав. Ей не следовало этого говорить…

– Не следовало?! – рявкнул Аларик, перегибаясь к нему через стол и глядя в упор. – Она потеряла трех дочерей! Трижды она носила дитя, рожала его в муках, любила и растила, а потом смотрела, как ее ребенок угасает у нее на глазах! Вы способны понять, что это такое?! А если бы ваша жена, не дай Благие, потеряла троих ваших детей одного за другим?! Что бы вы сделали с тем, кто ее проклял? И что бы вы сделали с сыном этого убийцы?!

На Грегора словно опустилась темная пелена, не давая вздохнуть. Он смотрел в искаженное гневом лицо отца, в яростные синие глаза, так похожие на его собственные, но видел глаза мачехи, когда она рыдала и кричала, рыдала и кричала… Он же просто хотел, чтобы она замолчала! Чтобы не произносила всех этих ужасных слов! Но он никогда, никогда, никогда не думал о том, каково ей было. Да, ее дочери умирали, но дед однажды сказал, что так бывает. Если тело женщины слишком слабое и не может выносить здоровых крепких детей. «Этот брак был ошибкой», – сказал дед, но после добавил, чтобы Грегор никогда не говорил этого ни мачехе, ни кому-либо еще. И Грегор восхитился его великодушием…

– Видят Всеблагие, все эти годы я хранил ваш покой, – сухо бросил лорд Аларик, садясь обратно в кресло. – И это было ошибкой. Знай вы с самого начала, как все случилось, возможно, выросли бы другим человеком. Не склонным доверять каждому слову лорда Стефана, как личному слову всех Благих разом. Ваш дед не желал отдавать дочь в Академию отнюдь не из-за слабости ее здоровья. Он, видите ли, считал, что в Академии ее непременно совратят, ведь девицы учатся там наравне с юношами! А он желал оградить Валери от всех, кем она могла бы увлечься. Лорд Стефан считал, что девица может быть достойной женой и матерью, только если в ее сердце нет места ни для кого, кроме собственного мужа. Весьма забавно, – добавил он тоном, явственно говорящим, что ничего забавного в своих словах не видит, – что сам Стефан женился на девушке, отнюдь не желавшей этого брака. Эдаланы вели переговоры о помолвке дочери с наследником старшей ветви Вольдерингов, но когда руки девушки попросил сам Стефан Бастельеро… Пойти против семьи матушка, к несчастью, не решилась, вышла замуж и была безупречно верна супругу, как вы понимаете. Вот только любви, которой требовал от нее ваш дед, она так и не смогла дать, и очень скоро Стефан разочаровался в этом браке. Сначала он возненавидел молодого Вольдеринга, укравшего его счастье, затем жену, не давшую ему ни любви, ни сына-мага. Рождение Валери подточило здоровье матушки, и она угасла через неделю после родов. Возможно, если бы к ней вызвали целителей… Впрочем, теперь это неважно. Через несколько лет после смерти матушки были убиты Вольдеринги. Все, включая детей. Виновного так и не смогли найти, но я этому нисколько не удивлен. Все-таки лорд Стефан был сильнейшим некромантом своего поколения. А я хорошо помню ночь, когда это случилось. Ваш дед вернулся под утро, заперся у себя в кабинете – вот этом самом, где мы сейчас сидим, и не выходил из него до полудня. А когда ему сообщили об этом убийстве, сказал, что не все достойны жизни.

Он помолчал, а Грегор, едва дыша от нахлынувшего ужаса, попытался понять, могло ли это быть правдой? Дед о Вольдерингах никогда не говорил, только однажды обронил, что не стал бы ставить им защиту особняка ни за плату, ни за услуги, ни даже попроси его об этом сама Претемнейшая… Так могло ли это быть правдой?! Мог ли он обагрить руки кровью целой семьи?! Не только мужчин, но и женщин, и детей?! Всего лишь потому, что один из Вольдерингов заглядывался на его жену и вызвал ответное чувство в ней? Даже не за измену?!

«А что бы сделал я сам с тем, кто захочет украсть у меня Айлин? – спросил он себя и тут же ответил: – Это другое! Она меня любит! И я обязан защитить нашу любовь, это право и обязанность мужчины! И если какому-то глупцу или мерзавцу не хватит соображения это понять… Сам виноват! Но я бы не стал трогать никого невиновного… Хотя если деду кто-то помешал… И я не знаю всех обстоятельств, как я могу верить в его преступление? Как могу его судить?! Претемнейшая, помоги мне не сойти с ума от всего этого!»

А лорд Аларик мерно и безжалостно продолжал:

– Ваш дед поклялся, что Валери не повторит судьбу матери. Как видите, клятву он сдержал. Валери была совершенно лишена общества мужчин, если не считать семьи и слуг. Для занятий ей приглашали метресс из Академии, разве что танцы преподавал мужчина, но на этих уроках всегда присутствовал я, ведь ей нужен был партнер. Полная добродетель, вы понимаете? Ей позволялось приглашать подруг, но никаких выездов за пределы особняка даже со мной. Стефан же был слишком занят, чтобы ее сопровождать, а компаньонкам не доверял и оказался прав. Иных запретов, кроме абсолютного целомудрия, для Валери не существовало, и любое ее желание выполнялось в кратчайшие сроки. Очень опасно для некромантов, не так ли?

Он помолчал, глядя на онемевшего Грегора со странным сожалением.

– Валери привыкла получать все, что пожелает, – снова заговорил лорд Аларик через несколько мгновений. – И, как всех Бастельеро, ее переполняли страсти. Пожелав мужского внимания, она не стала ждать замужества, тем более что лорд Стефан был намерен выдать ее не менее чем за принца Арлезы или Фраганы, а такие союзы требуют долгой подготовки. Мужчин, кроме брата и отца, в ее окружении по-прежнему не было, а ни один из нас не взглянул бы на нее так, как ей того хотелось. Но к услугам Валери всегда имелась магия, и если лорд Стефан, обожаемый ею просто болезненно, был куда более сильным магом, то меня Благие, к несчастью, не одарили. Валери применила заклятие «Медовая сеть»… судя по вашему лицу, вам знакомо это название? Тогда, полагаю, вы знаете, что оно делает с рассудком жертвы?

Грегор ошеломленно кивнул. И некстати вспомнил, что за применение этого заклятия адептов-простолюдинов отчисляют с выжиганием дара, а дворян наказывают с максимальной суровостью. Если ловят, конечно. Такая подлая и мерзкая дрянь эта «Сеть»…

– Я… – с трудом выдавил он через онемевшие, как от боли, губы. – Я не понимаю… Почему он обвинил вас?.. Хотя вы же сказали… Допустим, это правда… Понятно, почему он запер мою мать в поместье… Почему любил меня и воспитывал сам – тоже понятно. Но почему не рассказал мне об этом?! Почему позволил все эти годы думать, что я… что вы…

– Потому что он хотел вас себе, – с убийственной прямотой ответил Аларик. – В полную собственность. А вы думаете, от кого Валери унаследовала мысль, что ее желание – единственное, что имеет значение? Мне было сказано, что, если я намерен прожить долгую безопасную жизнь, я должен удалиться в поместье и молчать обо всем, что произошло. Ради вашей же пользы, чтобы не сломить вас этим знанием. Что вы будете считать меня подлецом, а свою мать – несчастной жертвой, но это необходимая цена за ваше спокойствие и правильное воспитание. Узнай вы, что в вашей беде виновата мать-некромантка, можете «возненавидеть благородное искусство некромантии», – проговорил он таким знакомым тоном, что Грегор вмиг узнал интонации деда. – А это уменьшит ваши силы и доверие к магии.

– И вы… согласились, – хрипло уточнил Грегор.

– Полагаете, у меня был выбор? – Аларик иронично приподнял бровь. – Я обязан был повиноваться главе рода, а он взял с меня слово, что я буду молчать. И к вашему воспитанию он меня попросту не подпустил. В собственном доме я был менее желанным гостем, чем Люциус, этот подлец и скотина! Лорд Стефан отослал меня в поместье и приказал не выезжать оттуда. Я, конечно, мог выйти из рода, отказавшись выполнять его распоряжения, да только к вам это меня не приблизило бы. Совсем напротив. Он искал только повода, чтобы от меня избавиться, и дай я его… А когда я снова увиделся с вами на его похоронах, было уже поздно. Вы стали точной его копией и словами, и мыслями, и поступками. Что вы сделали в ту нашу единственную встречу?

– Я…

«Я отказался с ним разговаривать, – мелькнуло у Грегора в мыслях. – Подтвердил приказ деда возвращаться в поместье и писать мне исключительно по делу. И все эти годы было именно так!»

– Что вы хотите? – выдохнул он, поднимая чашку и в пару глотков выпивая остывший шамьет, чтобы смочить пересохшее горло. – Я… ничего не могу исправить. За все эти годы. Но…

– Я профан, – ответил лорд Аларик, помедлив. – Мне шестьдесят три года. Не знаю, сколько еще отвела мне судьба, но остаток жизни я хочу прожить в окружении семьи. Рядом с моей милой невесткой и внуками, сколько бы их ни было. И если вы откажете мне в этом… пожалуй, я готов подать прошение о пересмотре завещания лорда Стефана. Полагаю, вы согласитесь, что мои шансы не слишком плохи. Я не пьяница, не игрок, не мот и не развратник, а умение управлять имуществом доказал, многократно увеличив доходы с поместий и шахты. Возможно, мне придется объяснить причины, побудившие Стефана сделать наследником вас, но я успел узнать его величество. Уверен, он будет достаточно великодушен, чтобы выслушать меня за закрытыми дверями. Не заставляйте меня делать это, милорд, потому что, клянусь вам, я искренне не хочу вносить смуту в наш и без того обедневший людьми род. Отмените распоряжение о моем отъезде, и мы снова похороним эту историю.

– Согласен. – Грегор поднялся, давая понять, что беседа окончена. – Располагайте собою, как считаете нужным. И… если вам угодно продолжать жить в этом доме, извольте. Прошу только не забывать, что в моем доме действуют мои правила, и события вроде сегодняшних не должны повторяться.

– Я это учту, милорд, – бесстрастно ответил лорд Аларик и тоже встал. – Желаете еще что-то мне сказать?

«Я должен попросить прощения, – подумал Грегор, глядя в застывшее лицо… отца. – За то, что с ним сделал дед. За жену, которую он потерял, за детей… Неважно, что в их смерти я не виноват, это сделала моя мать… Но как заставить себя сказать это все? И… зачем? Что это изменит? Узы крови – это не всегда родство, и по-настоящему родными людьми мы уже никогда не станем. Эти годы всегда будут стоять между нами. Я не смогу звать его отцом, он меня – сыном. Но если мой ребенок объединит род Бастельеро, то… пусть будет так. Хочет жить в этом доме и смотреть, как растет его внук или внучка, пусть живет. А я подумаю об этом позже… Я обязательно об этом подумаю, но прямо сейчас понять и принять, что дед лгал мне всю мою жизнь… Что лишил меня отца и даже правды о нем… Не могу! Что, если все это сейчас тоже ложь? Да, я могу вызвать душу деда… В семейном склепе лежат его кости, он откликнется на зов… Но что я сделаю, если это все окажется правдой?! Потеряв деда, не приобрету отца? И тогда все, во что я верил, все заветы, по которым жил, все это тоже вмиг станет ложью?! Не могу! Не хочу! Не сейчас…»

– Благодарю за беседу, – бесцветно сказал он вслух. – Я обдумаю все, что вы сказали.

– Да, милорд. – В глазах лорда Аларика – Грегор все-таки не мог назвать его отцом! – не отразилось ничего. Только у самой двери он обернулся и тем же бесстрастным тоном сообщил: – Сегодня утром на имя лорда и леди Бастельеро пришло письмо. Поскольку вы дали жене позволение открывать адресованную вам обоим почту, она его прочла и познакомила меня с содержанием. Лорд Эддерли с супругой и спутниками просят позволения навестить вас послезавтра по неотложному и важному делу.

– Спутниками? – измученно переспросил Грегор, мечтая заранее послать к Барготу любых гостей, пусть даже Эддерли.

– Лорд и леди Эддерли, лорд и леди Аранвен, – педантично перечислил лорд Аларик и неожиданно добавил: – А также лорд и леди Логрейн.

– Логрейны?! Которые?

Зачем королевскому прокурору – а о ком еще может идти речь? – понадобился Грегор, ему даже думать не хотелось. А леди… это юная Кларисса, что ли?

– Леди Кларисса с супругом, – небрежно сообщил лорд Аларик и окончательно добил Грегора: – Ваша жена уже известила свою тетушку, что ей понадобится помощь в организации малого приема. Все-таки шестеро гостей такого ранга! Очень интересно, что им нужно, не так ли, милорд?

Глава 7. Цена правды

С Лионелем Саграссом, растерянно счастливым, пьяным от взаимной влюбленности и обожающим прямо сейчас весь мир, Лучано расстался за воротами палаццо Бастельеро. Отпустил ошалевшего от восторга боевика со службы и посоветовал хорошенько отдохнуть. Согласие синьорины – это прекрасно, однако тропа к семейному счастью длинна и терниста. Нужно навестить почтенного батюшку будущей невесты и сообщить ему радостную весть, с которой синьору Доновану предстоит смириться, да и с собственным отцом переговорить не мешало бы. С этим Лионель, немного придя в себя, согласился и, пылко заверив, что никогда не забудет оказанной услуги – примерно в пятый или шестой раз! – отправился домой.

Лучано с умилением посмотрел ему вслед и решил побеседовать со знакомым банкиром. Даже если Саграсс-старший согласится с этим браком, Лионелю нужен свой дом, чтобы не приводить молодую жену туда, где ее может оскорбить потерявший человеческий облик пьяница. Интересно, сколько в Дорвенне стоит небольшой уютный палаццо в приличном районе? И как уговорить боевика принять подобный свадебный подарок, не задев его дурацкую гордость благородного синьора?

Может, напомнить о спасении своей жизни? Увы, чутье подсказывало, что на такой довод Лионель обидится еще сильнее. Спасать дорогого начальника этот прекраснодушный идиотто предпочитает совершенно бескорыстно! И ведь не объяснишь, что денег у Лучано теперь больше, чем он может издержать за всю жизнь, в Сады Претемной с мешком золота не пускают, а наследников у лорда Фарелла нет и не будет, так что беречь состояние не для кого. Остается только тратить в свое удовольствие!

«Все равно что-нибудь придумаю и подарю ему дом, – решил Лучано и зажмурился то ли удовольствия, то ли от яркого солнечного луча, вдруг пробившегося через низкие зимние тучи. – Вот, оказывается, для чего нужны деньги! Чтобы хоть немного изменить этот несправедливый мир, где богатство и титулы зачастую достаются совсем не тем, кто их достоин. Грандсиньоры Джанталья и Риккарди могут выбросить на ветер огромную сумму, чтобы всего лишь удовлетворить любопытство, а кто-то экономит каждый флорин или скудо. Я и сам, признаться, не привык задумываться о деньгах, но много ли мне было нужно? Шипу Фортунато всегда хватало на вкусную еду и выпивку, на подарки красивым девушкам и мужчинам, на ингредиенты для опытов и на прочее, что делает жизнь легкой и приятной. Лорд Фарелл тратит куда больше, но того, что торговые принцы заплатили за историю о резне в Капалермо, хватит на многие годы, особенно, если выгодно вложить средства в покупку поместья или торговое дело. А еще я владею ремеслом аптекаря и парфюмера, которое всегда прокормит мастера. Нет, бедная старость мне вряд ли грозит! Так почему бы не оставить после себя в мире что-то хорошее? Хотя бы благодарность нескольких достойных людей, которым меньше повезло в жизни?»

Он тряхнул поводьями Донны, направляя кобылу в сторону дворца, и та послушно зацокала копытами по мостовой. Палаццо Бастельеро располагался в старом богатом районе, и Лучано с удовольствием смотрел на величественные, хоть и слишком мрачные дома. Дорвенне бы не помешало больше мрамора и ярких красок, цветной плитки, мозаики и легкой ажурной архитектуры, которая идет Итлии, как подвенечное платье – счастливой невесте. А столица Дорвенанта похожа на немолодую вдову, которая в юности, пожалуй, была хороша, и следы былой красоты еще угадываются в резких чертах, но бедность и привычка к лишениям превратили цветущую женщину в угрюмую неухоженную тетку.

«Не зря Альс хочет перестроить город, – подумал Лучано. – Провести водопровод, расширить и выпрямить некоторые улицы, возвести мануфактуры, которые дадут работу беднякам, а значит, крышу над головой и еду. Будет больше людей, способных платить, оживится торговля, в том числе мелкая, и в жилы Дорвенны вольется свежая кровь. Лавочники, ремесленники, земледельцы, которые кормят город – от расцвета столицы выиграют все! Только бы у него получилось. Только бы его бешеного трудолюбия и упрямства хватило на такую огромную ношу! Если бы я мог чем-то помочь… Конечно, кое-что я делаю и сейчас. Да вот хоть эта история с Логрейнами! Роб Вертел уже сидит в подвале моего палаццо, ожидая допроса, и сам грандсиньор канцлер любезно попросил разрешения прислать человека для участия в расследовании. У него, мол, имеется несколько вопросов относительно других дел Вертела, не связанных с Логрейнами. Конечно, пришлось согласиться. Когда такой человек просит то, что мог бы потребовать, лучше соглашаться с почтением и благодарностью. Да и опыта в подобных делах у людей из Тайной службы явно больше моего, стоит посмотреть да поучиться. Но дело грандсиньоров Логрейнов начал все-таки я! И Аластор об этом знает. Если Претемная будет милостива, я его и закончу, вернув миленькой синьорине и ее случайному супругу веру в справедливость…»

Проехав дворцовые ворота и спешившись, он отдал поводья Донны дежурному груму и привычно раскланялся с караулом. Сегодня на воротах дежурил лейтенант Эдль, и в другое время Лучано непременно остановился бы поболтать, но сейчас нетерпение гнало его вперед. Вчера вечером, а потом и сегодня утром Альс был занят чем-то очень срочным, и Лучано не успел рассказать ему о поездке на Северную окраину. А хотелось! Оказывается, это горячит кровь ничуть не хуже удачно выполненного заказа, только душу вдобавок греет мысль, что в этот раз он не убивал, а спасал. Благодарность капитана Мурильи, сияющий взгляд синьорины Клариче… Непривычно, однако приятно, м? А еще непременно стоит сесть и хорошо подумать, как расширить службу Руки короля. Сколько и каких мастеров нанять, какие правила дежурства установить… Дух захватывало от грандиозности того, что хотелось устроить! Работа для грандмастера, которым Альс его посчитал, доверив такое важное дело!

– Король в кабинете? – осведомился он у пажа больше для приличия, но тот покачал головой и сообщил, покосившись на дверь:

– Никак нет, милорд, его величество еще не изволил покидать спальню. – Потом помялся, но добавил: – Тренировку сегодня тоже отменил. А час назад прибегал курьер от лорда-канцлера, приносил какие-то бумаги, так его величество приказал секретарю их отдать, а его не беспокоить.

– Не беспокоить… – медленно повторил Лучано, и в сердце шевельнулась тревога. – Что ж, пойду к себе.

В конце концов, он ведь мог и не знать о приказе Альса, м? Так что нужно сварить шамьет с медом и сливками по его любимому рецепту, постучаться в спальню… Но что случилось-то?!

Впрочем, понятно – что. Проклятая гадюка Беатрис Риккарди случилась, но с этим уже ничего не поделать. Аластор держится, но право, лучше бы он дал волю своему горю. Лучше бы напился – один раз, упаси Благие пить дольше! – и выплеснул все, что его терзает. Покидался секирами, поорал до хрипоты, прорыдался, проклиная судьбу и богов. Те поймут, они привычные… Только бы перестал медленно жечь себя изнутри, выгорая дотла!

Шамьет получился отличный, как и все, что Лучано делал в последние дни. Когда удача идет полосой, это видно. Чудесное спасение от проклятия, смерть Беатрис, к которой он даже руку не приложил, хватило нескольких слов, знакомство с капитаном Мурильей и дело на Северной окраине… Даже сватовство Лионеля – все просто беллиссимо! И только Альс как темное пятно на великолепном радужном полотне жизни, незаживающая рана, которая болит и тревожит, не дает чувствовать себя самым счастливым, удачливым, все сделавшим правильно… Не все, если другу плохо, а помочь ему не получается!

Может, стоило выждать? Хотя бы дождаться, пока Альс отойдет от потери ребенка, пока эта рана, первая и такая страшная, прочно затянется в его душе… Но синьорина?! Беатрис не остановилась бы, как не может остановиться бешеная собака. Она снова и снова посылала бы к Айлин убийц! Альсу все равно пришлось бы узнать об этом, и неизвестно, что подкосило бы его сильнее, смерть жены или такое разочарование в ней?

«Что бы я тогда ни решил, я все равно сделал бы ему больно, – тоскливо признал Лучано, переливая ароматный сладкий шамьет в любимую фарфоровую чашку Аластора – большую, расписанную по кругу охотничьей сценой во фраганском стиле, с оленем, летящим от охотников, и стремительной погоней. Крошечные фигурки лошадей, всадников и собак были выписаны так искусно, что казались живыми, только застывшими от какого-то заклятия, и Альс не уставал рассматривать эту чашку всякий раз, как пил из нее шамьет. Говорил, что мастер прекрасно передал стати лошадей, и очень жалел, что его любимую дорвенантскую породу гнедых так не рисуют…

«Я знаю о нем больше, чем иная жена о муже, – подумал Лучано, подходя к двери между их спальнями. – Что он любит и чего терпеть не может, о чем мечтает и чего боится в такой глубине души, что даже себе в этом вряд ли признается. Я видел его счастье и отчаяние, гнев и радость… Я люблю его как друга и возлюбленного, пусть он и не будет никогда моим. И я сделал бы что угодно, лишь бы ему помочь! Но что я могу?!»

Он толкнул дверь и переступил порог, втайне страшась учуять резкий запах карвейна, что бы там ни думал немногим раньше. Слишком яростно Альс отрицает свое сходство с отцом по крови, чтобы это не было его уязвимым местом. Для него карвейн способен стать не лекарством, а страшным ядом, который убьет разум и душу раньше тела. К счастью, сам Альс отлично это знает, да и не любит крепкие напитки, но боль часто диктует свои желания и правила в обход рассудка.

Карвейном в королевской спальне не пахло. Только печеньем и апельсинами, которые Дани, устроившись на ковре, сосредоточенно скармливал Перлюрену. Енот ради такого праздника живота проснулся и уплетал угощение, похрюкивая от удовольствия, мальчик чесал его за ухом, а хозяин спальни смотрел на это, развалившись в кресле… Когда Лучано подошел и поставил чашку с шамьетом на столик рядом, Альс поднял на него совершенно больные, измученные глаза и выдавил:

– А, это ты… Как все прошло? Ну, вчера…

– Беллиссимо, – без всякой радости отозвался Лучано, вдруг сообразив очень простую и страшную вещь: никаких срочных дел вчера и сегодня утром у Альса не было, друг и монсиньор просто не хотел никого видеть, вот и отговорился королевскими заботами.

Совсем никого, даже самого Лучано! Или у него просто не было сил, в горе так бывает. Человек пытается с ним справиться, цепляясь за повседневные заботы и обязанности, а потом силы однажды заканчиваются – и невозможно даже разговаривать с кем-то. Думать, выполнять обязанности, принимать помощь… Даже попросить о ней не получается, как тонущий не может крикнуть, что погибает!

Альс кивнул, словно эти несколько слов и вправду были для него неподъемной ношей. Дани увлеченно возился на ковре с енотом, и Аластор не отрывал от них взгляда, а потом тихо сказал не то для Лучано, не то для себя:

– Мой сын был бы таким же. Или дочь. Но никогда не будет. Уже никогда.

Слова, что у него родятся другие дети, встали у Лучано поперек горла тяжелым горьким комом. Как можно сказать такое отцу, потерявшему еще не рожденного ребенка, которого он уже любил? Этого Лучано не знал, поэтому промолчал. Опустился на ковер рядом с креслом Аластора, взял его бессильно свесившуюся руку, сжал в ладонях, давя желание прижаться к ней губами, и осторожно, словно шагая по веревке над немыслимой высотой, проговорил:

– Ты был бы прекрасным отцом. И еще будешь, если в мире есть хоть капля справедливости. Но многие женщины теряют детей…

– А мужья – жен, – ровно перебил его Аластор. – Знаю, мне говорили. Она ждет меня в Садах Претемной Госпожи, мы еще встретимся… Все знаю. Не трудись.

Лучано все-таки не решился коснуться губами крупной горячей кисти, но прижался к ней щекой, изнывая от мучительного желания сделать хоть что-нибудь. Или сказать! Неважно что, лишь бы оно оказалось тем самым, необходимым именно сейчас!

– Я ничего не мог для нее сделать, – монотонно продолжал Аластор, словно не замечая, что Лучано держит его руку. – Это мне тоже говорят. Или напротив – я сделал все, что мог. И все считают себя правыми, а меня – ни в чем не виноватым. Только знаешь?.. Это все ложь! Грязная подлая ложь. Я – мог! Я должен был что-то сделать! Быть рядом с ней, сказать то, что она хотела… Я должен был ее спасти, уберечь… Я должен был!

Он выкрикнул последние слова, и енот, вцепившись в полуочищенный апельсин, кинулся под кровать, а Дани испуганно поднял голову.

– Не бойся, бамбино, – ласково сказал ему Лучано. – Все хорошо. Сходи на кухню, синьоре Катрине, должно быть, требуется помощь. А за Перлюреном я сам пригляжу.

– Да, милорд, – послушно отозвался мальчик, поднялся и вышел из комнаты.

Когда дверь за ним закрылась, в спальне наступила тяжелая вязкая тишина. Только Перлюрен шуршал под кроватью, явно рассудив, что апельсин все-таки нужно съесть. Аластор обмяк в кресле, откинув голову на высокую спинку, уставившись на тени от мечущегося в камине пламени, но вряд ли видя их.

– Но ты действительно не виноват, – обреченно сказал Лучано, сам удивившись, как беспомощно и фальшиво это прозвучало. – Альс, ты…

И замолчал, потому что слова внезапно кончились, а на их место пришло ясное и пронзительное осознание, что у него все-таки не получилось пройти по этой проклятой веревке над пропастью. Можно быть сколько угодно умным, умелым и удачливым убийцей. Можно расправиться с той, кого ненавидишь, чужими руками, и быть уверенным, что правда никогда не выплывет наружу. Можно думать, что наказания не будет, потому что все, что от тебя требуется – просто молчать. Это же так легко!

Молчать и смотреть, как тот, кто и вправду ни в чем не виноват, заживо себя замуровывает в темнице вины. Молчать и знать, что он платит за твое решение мучительным истязанием себя. Молчать и предавать его каждым мгновением этого молчания! Потому что есть время для лжи, но оно не бесконечно. Рано или поздно наступает время правды, которая обойдется тебе очень дорого, но не дороже чужой боли. Потому что можно любить и себя, и кого-то другого, но однажды придется выбирать, кто тебе дороже. И Лучано знал, что он выберет, какова бы ни была цена.

– Это я виноват в ее смерти, – выдохнул он, с трудом выталкивая слова в тишину.

Плечи Альса едва заметно вздрогнули, закаменели, его ладонь отдернулась, и Лучано торопливо заговорил, холодея от ужаса не успеть, не сказать самого важного, единственного, что могло бы… нет, не оправдать его в глазах Альса, но, может быть, хотя бы объяснить, почему не вышло поступить иначе!

– Альс, ми аморе! Выслушай меня, прошу! Потом хоть на плаху, хоть на каторгу отправь, воля твоя, и в мыслях не упрекну. Помнишь, в той избушке ты спросил, на кого я работаю, а я ответил – на королеву? Это была правда, но не вся verita… не вся истина! Ее величество действительно приказала тебя охранять, но еще – убить синьорину. А чтобы я не ослушался, повесила на меня проклятие. Альс, сейчас я не лгу, клянусь… чем угодно клянусь, слышишь?

Альс молчал, и Лучано безмолвно возблагодарил всех Благих и Баргота разом за то, что не видит его лица.

– Это проклятие, – продолжил он, – подарил ей когда-то грандсиньор Бастельеро, она сама так сказала… Впрочем, неважно. Я не смог, понимаешь?! Просто не смог. Охранял тебя… сначала – потому что так мне было велено, потом – потому что сам этого хотел. Да ты сам все помнишь! Но убить синьорину… нашу Айлин… Я не смог! А когда мы вернулись, я постарался объяснить ей, что синьорина… что она совсем не такова, как думает королева. Что она считает тебя братом, а ты ее – сестрой. Что она не угроза ни власти Беатрис, ни ее планам на тебя. Королева поверила мне… Тогда – поверила. А потом… после того как она потеряла ребенка… Меня позвали к ней, едва я вернулся из Вероккьи, я даже одежду переменить не успел – и получил повторение заказа. «Как можно быстрее, – сказала она. – Мне не будет покоя, пока Айлин жива!» Я согласился. Надеялся выиграть время, сообщить тебе или канцлеру, хоть кому-то, но выдал себя, и тогда она спустила проклятие с цепи. Я даже из дворца выйти не успел, не то что добраться до кого-то! В то утро… я действительно умер и чудом вернулся из преддверия Садов. Меня убила она. Ты же помнишь, Альс? И тогда… нет, не тогда, а когда я вернулся, я обо всем рассказал лорду Бастельеро. Потому что я отказался, но приедет другой Шип. И еще один. Или не один. Сколько потребуется. Помнишь того убийцу из Итлии? Он приехал не ради меня, о нет! Его вызвали на случай, если я откажусь… Он уже примерялся, как проникнуть в дом синьорины, сам признался в этом…

Он беспомощно смолк. Слова продолжали тесниться на языке, но пересохшее, словно после целого дня на жаре, горло отказывалось их выпускать.

– Кто может подтвердить ваши слова? – очень тихо спросил Альс, и Лучано словно окатило ледяной водой.

Альс обращался к нему будто к чужому!

– Лорд Бастельеро! – истово выдохнул он. – Альс, ты… Ты мне не веришь?! Но я клянусь! Думаешь, я лгу? Тогда я и лорда Бастельеро мог обмануть… Дункан! Грандсиньор Роверстан… Альс, он же нас лечил, он заглядывал в мой разум! Он видел все это в моей памяти, спроси его! Альс… Ваше величество!

Его речь звучала все бессвязнее, но сейчас Лучано совершенно не было до этого дела. Он думал, что готов ко всему, боялся, что Альс его не простит, и все же это оказалось невыносимо жутко! Хуже, чем проснуться в могиле! Хуже, чем что угодно! Потому что его сердце, вывернутое наизнанку и брошенное под ноги, даже не растоптали, а просто отодвинули ногой, словно что-то не слишком опасное, но противное.

– Дункан… – медленно повторил Аластор. – Нельзя доверять человеку, выдавшему чужую тайну. Он должен был молчать и промолчал. Значит, в нем я не ошибся. А вы, лорд Фарелл…

Он замолчал, по-прежнему не поворачиваясь.

– Запомните этот день, – уронил он наконец после невозможно долгой паузы. – Запомните как следует и учтите: если вы солжете мне снова… Даже один раз, даже в самой мелочи, даже из самых дружеских чувств, сочтя, что так будет лучше… Клянусь, я больше не стану слушать ни одного оправдания. Ни одного слова. Я не отниму у вас ни поста, ни титула, но похороню нашу дружбу так, что ее не воскресит и самый лучший некромант. Вы слышите меня, лорд Фарелл? Решайте сами, подданный вы мне или друг.

– Альс… – простонал Лучано, опуская голову. – Прости! Я виноват! Я знаю, что виноват! Но я не хотел сделать тебе больно! Я только хотел спасти Айлин. Даже не себя, Претемной клянусь!

– Будь это иначе, я бы с тобой не разговаривал, – холодно сказал Аластор и встал, в последний момент покачнувшись и схватившись рукой за спинку кресла.

– Альс! – Лучано вскочил, готовый кинуться, чтобы поддержать или броситься перед ним на колени – он сам не знал. – Что ты…

– Помолчи, – тем же холодным, как речная полынья голосом, велел Аластор. – Сейчас просто помолчи.

Дернул за шнурок и велел появившемуся пажу: – Лорда Аранвена и леди Аранвен ко мне. Сейчас же. И скажи леди, чтобы взяла все необходимое для вызова призрака.

– Да, ваше величество, – пролепетал паж и умчался так, словно за ним сам Баргот гнался.

Лучано его понимал, он и сам предпочел бы еще раз встретиться с Барготом, чем увидеть такого Аластора. Отступив к стене, он сплел пальцы, отчаянно пытаясь понять, что происходит. Альс хочет вызвать чью-то душу! Беатрис, кого же еще… Для этого он зовет грандсиньору Немайн, королевскую некромантку, а канцлер ему зачем?!

«Например, чтобы подписать одному не в меру говорливому Шипу приговор, – подумалось отстраненно, и Лучано понял, что даже не боится. Если это цена за то, чтобы Альс пришел в себя, так тому и быть. Только бы Айлин это не повредило! – вспыхнуло вдруг в его разуме гораздо живее. – Она беременна, если я… если меня казнят или станут пытать, вдруг она это почувствует? Нет, Аластор не захочет рисковать ею. Если меня до исполнения приговора закрыть в темнице – это ведь будет безопасно, м? И отравиться нельзя… тоже из-за Айлин. И еще из-за него самого. Проклятый аркан! Неужели вместо веревки, которую бросили утопающим, он станет нашей удавкой? Не хочу! А впрочем, теперь не мне решать… Все равно люблю его, – подумал он с горечью. – И ни в чем не буду винить. Только… что он решит?! Несколько минут назад мне казалось, что я его вижу насквозь, а теперь понимаю, как это было глупо. Я совсем его не знаю! Думал, он впадет в бешенство, как тогда… с братом Айлин или синьорами на Совете… Но если это ярость, то ледяная, как самая холодная зима в Дорвенанте… Лучше бы кричал. Дал по физиономии, да хоть избил! Только не смотрел так… словно на пустое место!

Пока он думал, Аластор принялся расхаживать от стены к стене упругими короткими шагами, словно разминаясь перед поединком, и Лучано не выдержал:

– Альс, пожалуйста, не молчи! Я понимаю, что ты злишься…

– Да, – яростно бросил Альс, не переставая мерить комнату, но у Лучано сердце запело от этой злости: все лучше, чем жуткое равнодушие! – Я просто в бешенстве! Проклятье, Лу, почему ты мне не рассказал все это раньше? Если уж не до свадьбы… Хотя какого проклятого демона ты не сделал этого еще тогда?! Но хотя бы потом, когда вернулся с этих Троп, чтоб их Баргот побрал! Мне, а не Бастельеро?! Опять решил, что так будет лучше?! Но я – король, чтоб эту корону тоже Баргот побрал! Это я должен был решать, что делать, и отвечать за решение – тоже я, ясно тебе?!

– Перед свадьбой? – растерялся Лучано. – Альс, но ведь ты дал слово жениться, а я думал, что у меня получилось ее отговорить… да и что бы изменилось?!

– Что?! – рявкнул Аластор, останавливаясь и поворачиваясь к нему. – Не знаю! Может, и ничего! А может, и все! Может, я смог бы объяснить ей, что я – не ее бывший муж! Может, смог бы обезопасить вас! Может, взял бы с нее клятву, что она тебя не тронет! Показал бы ее разумникам! Дал бы ей ту проклятую клятву, о которой она молила! А теперь я никогда не узнаю, изменилось бы что-то или нет! Никогда, понимаешь?!

Лучано обреченно кивнул. И как стоял, так и стек по стене, сев прямо на ковер. Да, теперь он понимал. Сам ненавидел всю жизнь, когда за него что-то решают, оставляя это право одному-единственному человеку – мастеру Ларци. Но с чего он решил, что может выбрать за Аластора? Потому что хотел как лучше? Благими помыслами выстелена дорога в Бездну! Этого ему Альс не простит… Причем тоже – никогда. Хотя он что-то говорил про ложь, что если Лучано солжет еще раз…

Казнить, выходит, не собирается. И даже оставит при себе. Наверное. Но если в самом деле даст ему последний шанс, а Лучано упустит и его… Нет, пожалуй, Альс его действительно не убьет. Может быть, даже не прогонит. В конце концов, и лорд Фарелл и Фортунато – оба принадлежат ему! Один по решению гильдии, второй – потому что дал вассальную клятву. А главное, потому что сам обещал не покидать… Но если Аластор окажется для него не другом, а повелителем… Благие Семеро, как же страшно это будет!

Он же станет самым лучшим господином на свете! Требовательным, но бесконечно справедливым, даже великодушным… Станет давать задания, не позволять же пылиться такому ценному инструменту как мастер Шип, а потом будет награждать за их выполнение, как одного из своих людей. Щедро награждать! Как Бастельеро после Разлома. Наградил так, что грандсиньор, пожалуй, предпочел бы опалу, а то и более суровое наказание. Вот и с Лучано будет так же… Невыносимо даже думать!

– Прости, – выдавил он с трудом. – Я понимаю… И больше никогда… Клянусь… тобой и Айлин. Только ее не вини… Она не знала, что королева приказала во второй раз…

– А в первый – знала? – с обманчивой мягкостью уточнил Аластор, и Лучано прикусил язык, понимая, что снова сделал это поздно. Лучше бы сам зелье немоты выпил! – Она знала, зачем ты едешь с нами? Оба приказа?

– Алессандро ей рассказал, – равнодушно от чудовищной усталости отозвался Лучано, обнимая колени руками. – Помнишь моего личного призрака? Эта тварь была рядом, когда твоя… когда ее величество давала мне задание. Ну и выложил все синьорине, пытаясь перетянуть ее на свою сторону. Да, она знала, что я должен ее убить. С самого первого дня, как мы встретились. Но… она все равно не собиралась возвращаться. И взяла с меня клятву, что я не позволю тебе умереть, когда она шагнет в Разлом. Ни от демонов, ни от своей руки, если ты сдуру решишь, что виноват. – И опять не удержался, потому что слова слетали с языка немыслимо легко, будто под зельем правды: – Хорошо она тебя знает, правда? А я вот не знал… совсем.

Неизвестно, что бы он еще вывалил мрачному, как зимнее небо, Аластору, но тут дверь наконец открылась…

– Милорд, миледи! – коротко бросил Аластор церемонно поклонившемуся канцлеру и присевшей в реверансе грандсиньоре. – Мне нужны ваши услуги. Леди Аранвен, вы можете призвать душу моей жены?

– Мне понадобится материальная связь, – невозмутимо сообщила грандсиньора некромантка. – Если позволите послать за прядью ее волос…

– Не нужно, у меня она есть.

Аластор рванул из-за воротника рубашки небольшой золотой медальон, щелкнул крышкой, протягивая. Лучано не было видно, что там, но грандсиньора Немайн кивнула.

– Этого вполне достаточно, ваше величество. – Она взяла медальон у него из рук, запустила туда пальцы и что-то пощупала: – Взято еще при жизни, я полагаю? Очень хорошо… Перейдем в другую комнату или проведем ритуал прямо здесь?

– Как можно быстрее, – бросил Аластор, наливаясь тяжелым лихорадочным нетерпением, едва ли не более пугающим, чем недавнее равнодушие. – Лорд Ангус, вы пока можете присесть. С вами я поговорю потом.

– Да, ваше величество.

Степенно склонив голову, канцлер опустился в свободное кресло у кровати, посмотрел в сторону так и сидящего у стены Лучано, однако ничего не сказал, только сложил руки на набалдашнике трости, которой уперся в пол. Лучано так же равнодушно подумал, что в Итлии в такой трости непременно прятался бы клинок, но зачем грандсиньору канцлеру такие сложности? Он словом убьет куда вернее, чем кто-то другой – рапирой. А ведь Аранвену тоже предстоит держать ответ перед Альсом… В бешенстве или нет, Аластор ничего не забывает! И вряд ли он поверит, что канцлер ничего не знал. Ох, плохо-то как! Ответить перед ним самому – это правильно! Однако подставить под его гнев самого грандсиньора Аранвена…

Тем временем королевская некромантка готовилась к вызову призрака так же размеренно и невозмутимо, как и все, что она делала. Выглядело это… благопристойно, если так можно сказать про магию, еще и подобного толка. Необходимые принадлежности почтенная дама принесла с собой в маленькой сумочке, такой же белоснежной, как и ее траурные одеяния, только расшитой жемчугом. Лучано показалось, что узор складывается в какие-то руны. Расставив по комнате семь фиолетовых свечей, грандсиньора зажгла их магическим огоньком и соединила меловыми линиями, начертив сложную фигуру прямо на ковре. Линии получились едва заметные, однако грандсиньору это не смутило. Вслед за свечами из сумочки появилось несколько кристаллов дымчатого кварца и крошечная жаровенка, уже заполненная углями, которую некромантка быстро разожгла, положила на нее крошку благовония и несколько волосков. Над углями тут же поднялся тоненький дымок ладана, потом запахло паленым волосом. А некромантка что-то быстро прошептала, сделала шаг назад с напряженно застывшим лицом, и Лучано смутно удивился – это и все? Похоже, грандсиньора Немайн и вправду прекрасный мастер своего дела, потому что цену вот такой кажущейся легкости и простоте в любом ремесле он давно знал.

Несколько ударов сердца протекли в полной тишине, а потом случилось это. Не было ни беззвучного грома, ни даже порыва ветра – Беатрис просто появилась в центре звезды, и Лучано на какой-то ужасный миг показалось, что она жива! Через бесконечно долгое мгновение он понял, что смутно видит сквозь алый шелк ее платья кресло с канцлером и медленно выдохнул.

Беатрис огляделась – так растерянно, словно ее только что разбудили, увидела Аластора и, ахнув, прижала руки к лицу.

– Ваше величество, попрошу вас спрашивать как можно быстрее, – с бесподобной невозмутимостью промолвила грандсиньора Немайн, однако Лучано, готовый смотреть куда угодно, лишь бы не на болезненно исказившееся лицо Альса, заметил, как она побледнела. Нет, белоснежное лицо не изменилось, однако губы, не тронутые косметикой, словно стали еще тоньше.

– Да, миледи, – деревянно кивнул Альс, не отрывая взгляда от лица жены. – Беа… Это правда, что ты приказала Лучано Фарелли убить… леди Бастельеро?

Призрак отшатнулся так, словно его ударили.

– Леди Бастельеро? Леди Бастельеро?! – вскрикнула она гневно. – Ты думаешь о ней, а не о том, что меня убили?.. – И вдруг метнулась к самой границе звезды с невозможной быстротой. – О, ми аморе… мой Аластор… Прости! Прости меня! Да, я приказала это сделать! Мне была невыносима мысль, что ты можешь выбрать ее, ведь вы были так близки! Я все бы отдала, лишь бы быть тебе не только женой и возлюбленной, но и другом! Но… О, прости меня, молю! Я не хотела, не хотела тебя покинуть! Но эти кошмары… Мои мальчики… Мои бедные мальчики! Они умирали на моих глазах снова и снова, я больше не могла вынести это! Прости, ми аморе! Я любила тебя… и сейчас люблю…

– Я прощаю, – шепнул Аластор так тихо, что Лучано едва услышал эти слова. – Прощаю, Беа. Пусть тебе будет тепло в Садах. Прости и ты меня, если сможешь. Я… тоже очень тебя любил, клянусь. И не бойся, я позабочусь о девочках. Миледи…

Немайн, поняв невысказанный приказ, взмахнула рукой. Беатрис еще что-то говорила, но ее уже не было слышно – рот открывался беззвучно, а само видение поблекло, растворяясь в воздухе. Аластор не отрывал от нее взгляда до последнего мгновения, и Лучано до судорожной боли сплел пальцы, отчаянно желая помочь, но понимая, что он сейчас последний, кого Аластор хочет и может видеть.

– Благодарю, миледи, – проговорил наконец Аластор в той же полной тишине. – Ваша помощь была неоценима. Полагаю, мне нет нужды просить вас хранить эту тайну.

– Рада служить вашему величеству.

Почтенная дама снова присела в реверансе, и Аластор, вздохнув, уронил:

– Вы свободны, миледи. Лорд Фарелл, помогите…

Помочь?! О, сколько угодно! Взлетев на ноги, Лучано бросился к звезде, торопливо собрал огарки свечей, кристаллы, жаровенку… Принес грандсиньоре, и она поблагодарила его кивком, а потом положила все в сумочку и выплыла за дверь, такая же невозмутимая и величественная, как всегда.

– Милорд Ангус, что вам известно об этом деле? – повернулся Аластор к Аранвену.

Лучано затаил дыхание, ожидая ответа канцлера. Знал бы заранее, что так получится, постарался бы предупредить! Но грандсиньор отозвался совершенно спокойно, будто королевский гнев не чувствовался в спальне тяжелым предчувствием грозы:

– Полагаю, самое важное, ваше величество. Некоторые детали я мог упустить, но в целом дело состоит в том, что ее покойное величество Беатрис наняла убийцу для леди Айлин Бастельеро, своей мнимой соперницы за вашу благосклонность. Тем самым она совершила коронное преступление исключительной тяжести, поскольку убийство дамы из Трех Дюжин, вдобавок беременной наследником рода, в высшей мере непростительно и карается смертной казнью по закону о защите крови. Далее мне известно, что она собственноручно убила с помощью проклятия известного вам лорда Люциана Фарелла, который выжил только благодаря немыслимому стечению обстоятельств. Мне также известно, что лорд Фарелл предупредил лорда Бастельеро об опасности, которая угрожает его жене и еще не рожденному наследнику, после чего лорд Бастельеро наложил на вашу супругу ответное проклятие. В результате него она покончила с собой, будучи в помутнении рассудка. Согласно тому же закону, лорд Бастельеро не подлежит наказанию, поскольку защищал свой род и его продолжение. Однако если вы пожелаете дать этому делу ход…

Лучано на миг показалось, что канцлер произнес это не без тайной надежды. Интересно, почему? Хотя все просто! Его сын влюблен в Айлин, а вдова – это совсем не то же самое, что замужняя женщина. Вдова может выйти замуж во второй раз…

И снова молчание повисло в спальне удушливой пеленой. Канцлер терпеливо ждал, а Лучано и вовсе притаился у стены, боясь привлечь к себе внимание движением, словом или взглядом. Однако Аластор, едва размыкая губы, уронил, тяжело выговаривая каждое слово:

– Не пожелаю. Бастельеро защищал свою жену и ребенка, у меня нет права винить его в этом. Случись все иначе… Если бы я мог это предотвратить… Но вышло как вышло, и его казнь уже ничего не изменит. Милорд Ангус, я приказываю вам хранить молчание об этом деле. Лорд Бастельеро получает мое прощение… – Он запнулся, а потом исправился: – Нет, не прощение. Помилование. Но сам он ничего не должен об этом знать. И я клянусь всеми Благими, что это последний раз, когда я спускаю Грегору Бастельеро какую-то вину. Сегодня все счеты между нами закрыты, и больше я ему ничего не должен ни за Дорвенант, ни лично за себя.

– Да, ваше величество, – склонил канцлер седовласую голову. – Какое наказание ожидает остальных участников этого дела? Признаю, что совершил непростительный поступок, скрыв от вас правду, и не смею оправдываться.

– Перестаньте, милорд, – поморщился Аластор. – Что мне вас, казнить, что ли? И с кем я останусь? С Логрейном и Сазерлендом? Считайте, что тоже помилованы. Но на тех же условиях! Как и лорд Фарелл!

Он коротко глянул в сторону Лучано, у которого закололо где-то внутри. Опять лорд Фарелл! Как чужака! А вдруг теперь только так и будет?! С другой стороны, раз уж он помиловал Бастельеро… Значит, все понял, верно?! То, что это последнее помилование, грандсиньор некромант, в отличие от них с канцлером, не знает. И это важно. Насколько Лучано известен характер Альса, узнает об этом Бастельеро, лишь когда королевский гнев обрушится на него при следующем проступке самой тяжелой мерой.

– Да, ваше величество, – снова кивнул Аранвен не благодаря, но очень почтительно.

– Ступайте, – велел Аластор, тяжело вздохнув и садясь в кресло, скорее даже оседая. – Не беспокойтесь, я… не натворю никаких глупостей. Пришлите лейб-лекаря, пусть даст снотворное, а завтра… вернемся к делам.

– Ваше величество!

Поклон канцлера, вставшего из кресла, был очень низким и… благоговейным, другого слова Лучано при всем желании не смог бы подобрать. Более подходящего мгновения ждать не стоило, и Лучано тоже шагнул от стены, подхватил Перлюрена, который незаметно выбрался из-под кровати и теперь внимательно нюхал испачканный мелом ковер.

– Монсиньор, – сказал Лучано тихо и очень ровно, – надеюсь, завтра вы уделите время и мне? Главарь разбойничьей шайки сегодня вечером будет допрошен. Однако уже нет сомнений, что лорд Логрейн, опекун своей племянницы Клариссы, виновен во множестве преступлений…

– Завтра, – согласился Аластор. – Жду вашего подробного доклада, лорд Фарелл. – И добавил, пока у Лучано тревожно и болезненно тянуло внутри от этого обращения: – Кстати, я получил письмо из Итлии. Мой бывший тесть желает видеть тебя и просит нанести ему визит как можно скорее. К этой просьбе присоединяется его высочество Джанталья, который гостит у Риккарди… Странное письмо. Теперь я думаю, что тебе лучше не ехать. Я найду для Риккарди причину тебя не отпустить.

«Нужен! – возликовало глупое измученное сердце, тут же пустившись в радостный галоп. – Я ему все-таки нужен! Не гонит, не отпускает и даже готов защищать! О Всеблагая, за что мне столько милости! И каким же я буду мерзавцем, если в благодарность поссорю его с Риккарди?!»

– Я думаю, – осторожно сказал он вслух, – их высочества торговых принцев интересует… не это дело. Джанталья в нем и вовсе ни при чем. Полагаю, речь пойдет об одной истории, которую я рассказал им во время прошлого визита. Это дело гильдии, к Дорвенанту оно не относится совершенно. А вот если я не поеду, Риккарди может заподозрить неладное. Лучше дать ему то, что он хочет, это гораздо безопаснее.

– Хорошо, сам решай, – устало бросил Аластор и откинул голову на высокую спинку кресла. – Но помни, что я тебе говорил. Друг или подданный – выбирать только тебе.

Слова застряли в горле, и Лучано только поклонился, прежде чем выйти, прижимая к себе Перлюрена.

Глава 8. Тайны Логрейнов

– У вас чудесный дом, лорд Бастельеро, – прощебетала леди Логрейн, приседая в реверансе. – Так уютно и изысканно!

– Благодарю, миледи, – откликнулся Грегор. – В этом заслуга моей дорогой супруги.

И с трудом удержался от легкой гримасы. Все время до приема Айлин вдвоем с сударыней Арментрот украшали особняк, как праздничное древо. Благородные темно-фиолетовые драпировки сменились на светло-лиловые, перехваченные золотистыми лентами, и темно-зеленые, цвета мха. В малой гостиной появились странные букеты – не из пышных роз или модных чинских хризантем, а из вереска! Да кто вообще украшает дом вереском?! Еще госпожа Арментрот привезла новые шторы – не из тяжелого гладкого шелка, спадающего ровными складками, а легкие, почти невесомые, присборенные и украшенные пышными бантами. Цвет, правда, остался тем же, светло-серебристым, однако смотрелась ткань совершенно иначе, да и в комнатах посветлело. Словно этого было мало, свет магических ламп сменился с чисто-белого на бледно-золотой, причем о последнем Айлин просила лично Грегора. Видит Благая, он рад был оказать жене такую мелкую, но приятную им обоим услугу, однако если бы лампами все ограничилось!

Чем дальше заходили преобразования, тем сильнее Грегору казалось, что знакомый с детства дом, где ему был известен каждый уголок, становится каким-то… неправильным. Нет, он все равно не походил на особняк Ревенгаров, Аранвенов или, к примеру, Эддерли, ничего общего! И все-таки со сменой обстановки исчез присущий родовому гнезду строгий сдержанный дух, а на смену ему пришло некоторое… легкомыслие.

Грегор уговаривал себя, что ему должно быть приятно, ведь таким их общий дом сделала Айлин, однако внутри то и дело тянуло разочарованное недоумение: чем ей не нравилось, как особняк выглядел раньше? Последний раз его переделывали еще при жизни деда, а у Стефана был отменный вкус. Ничего лишнего, ничего вульгаритэ, как говорят фраганцы. Возможно, обстановку следовало обновить по старому образцу, но зачем же что-то менять?

И напоследок, при обсуждении торжественного обеда, из кухни изгнали повара, дав ему отпуск, а его место занял привезенный сударыней Арментрот немолодой арлезиец, который принялся распоряжаться кухонной прислугой, словно в собственном доме. Об этом Грегору сообщил дворецкий, изо всех сил соблюдающий должную невозмутимость и все же заметно возмущенный.

Грегор и сам готов был возмутиться, но Айлин с таким очаровательным простодушием объяснила, что новый лорд Логрейн – арлезиец, а значит, будет хорошим тоном устроить обед в арлезийском стиле, что Грегор махнул рукой. Пусть делает, что пожелает. Это же прекрасно, что она увлеклась домашними заботами, как и подобает леди! Пусть меняет шторы, драпировки и ковры, покупает новую посуду, если ей чем-то не нравится старая, пусть составляет букеты хоть из вереска, хоть из пурпурного упокойника! В конце концов, если леди Бастельеро считает это красивым, так оно и есть! Лишь бы ее глаза светились, как светятся сейчас, а щеки оставались розовыми…

Ради этого Грегор как можно глубже загнал недовольство новой обстановкой и бесцеремонностью сударыни Элоизы, даже выразил ей как можно любезнее свою благодарность и предложил возместить расходы. Однако дражайшая родственница еще любезнее заверила, что не стоит об этом говорить. Она, мол, счастлива оказать услугу любимой племяннице и любые расходы предлагает считать подарком на близкое Солнцестояние. Грегору пришлось поблагодарить еще раз, хотя лично он предпочел бы расплатиться по счетам, а потом, через некоторое время, предложить Айлин вернуть прежнюю обстановку. Стоит ли вообще так стараться ради всего лишь одного обеда?

Впрочем, глядя на восхищение юной леди Клариссы и одобрительный интерес других дам, Грегор почувствовал, что почти рад обновлению особняка. И даже гостям благодарен за то, что их появление вывело Айлин из уныния, которым она страдала последний месяц.

– О, я так мечтала познакомиться с вашей женой! – Кларисса Логрейн улыбнулась, показав очаровательные ямочки, и обратилась к своему мужу, который заботливо поддерживал ее под руку: – Представляешь, дорогой, леди Бастельеро, тогда еще леди Ревенгар, вместе с его величеством спасла Дорвенант! А может, и другие земли, ведь порождения Бездны не остановились бы… Ах, я так восхищаюсь ее подвигом! Столько верности, благородства, отваги! Милорд Бастельеро, вы счастливец!

– Я тоже так думаю, миледи, – поклонился Грегор и про себя подумал, что Кларисса Логрейн очень странно воспитана, если считает великим достоинством его жены то, за что в обществе принято осуждать. Нет, разумеется, она права! Айлин действительно совершила великий подвиг! Только вот Грегор предпочел бы, чтобы его жене как можно меньше напоминали о тех ужасных временах. А Кларисса… Собственно, чего и ждать от девицы, которая сняла своего будущего мужа с виселицы? Контрабандиста! Разбойника! Еще и арлезийца!

– Женщины Дорвенанта восхитительны, – согласился этот самый арлезиец. – Право, если бы я раньше знал, что найду здесь такое счастье, я бы поторопился навстречу ему.

И он поднес руку своей жены к губам, а Кларисса бросила на супруга кокетливый взгляд из-под густых ресниц, и ямочки на ее щеках обозначились еще сильнее.

«Иными словами, постарался бы как можно быстрее оказаться на виселице? – усмехнулся про себя Грегор. – Удивительно, что король, как намекнул Аранвен, намерен подтвердить этот брак и сохранить за новоявленным Логрейном все права. Каэтано Логрейн! Подумать только! А виноват, между прочим, болван Логрейн-старший! Выполняй он обязанности опекуна как положено, представил бы племянницу ко двору и постарался найти ей достойного мужа!»

– Прошу в столовую, миледи, милорды, – снова поклонился он, а потом постарался проявить учтивость: – Я слышал, милорд Логрейн, вы моряк? Жаль, что у Дорвенанта нет своего флота, ваш опыт был бы оценен по достоинству.

– Мне тоже искренне жаль, м-милорд, – отозвался арлезиец, едва заметно запнувшись на учтивом обращении. – Море – моя страсть, я не хотел бы разлучаться с ним надолго. Хотя это решать моей донне, – и он вернул жене страстный взгляд.

«Еще бы, – снова усмехнулся про себя Грегор. – Как бы этот арлезиец ни любил море, но быть полунищим капитаном одного-единственного корабля, еще и не в ладах с законом – совсем не то же самое, что стать мужем леди из Трех Дюжин. Впрочем, возможно, он искренне увлечен, эта юная Логрейн и в самом деле прехорошенькая».

Предложив по обязанности хозяина руку леди Аранвен, он проводил гостей в столовую, сияющую праздничными огнями. Айлин, которой этикет позволял не встречать гостей в холле, снисходя к ее положению, уже была там. Приняв поклоны от мужчин, она, в свою очередь, сделала безупречный реверанс, а потом очень искренне и мило улыбнулась Клариссе, которую представила леди Эддерли:

– Я так рада знакомству, миледи!

– О, я тоже! – вскрикнула юная леди Логрейн, распахнув огромные зеленые глаза и глядя на Айлин с восторгом. – Вы… совсем не такая! – И тут же опомнилась! – О, простите! Я имела в виду, вы не такая, как я представляла, но намного лучше. Я думала, что героиня Дорвенанта – это что-то очень…

– Монументальное? – лукаво улыбнулась Айлин.

Леди Кларисса пару мгновений смотрела на нее с изумлением, потом хихикнула, прикрыла лицо веером, снова убрала его и призналась:

– Что-то вроде того. А вы такая… такая милая… Правда же, Каэтано? Леди Айлин такая красавица, гораздо лучше меня!

– Благородная донна Бастельеро обворожительна, – подтвердил арлезиец и поцеловал Айлин руку – очень изящно и сдержанно, выказывая на удивление хорошие манеры. – Однако позвольте мне вас не сравнивать. Как можно выбрать между розой и лилией, когда обе прекрасны по-своему? А я сегодня попал в прекраснейший цветник!

И он обвел выразительным взглядом всех четырех дам, так что губы Немайн Аранвен тронула понимающая улыбка, а леди Эддерли рассмеялась и негромко проговорила:

– Ах уж эти арлезийцы. Айлин, девочка моя, вы сегодня чудесно выглядите. После обеда я вас осмотрю, хотя не думаю, что в этом есть необходимость – румянец говорит сам за себя.

– Да, миледи, – отозвалась Айлин и с достоинством пригласила: – Прошу к столу. Милорд мой супруг…

Оставив Немайн Аранвен ее мужу, Грегор поторопился провести жену к стулу и с удовлетворением подумал, что прислуга исполняет обязанности должным образом. Столовое серебро и бокалы сияют, скатерть накрахмалена так, что складками можно порезаться, фамильный сервиз Бастельеро в сиренево-синих тонах идеально сочетается с букетиками вереска в низких вазочках – кто бы мог подумать! Закуски тоже хороши, хотя выглядят непривычно. Интересно, какие блюда Айлин выбрала, чтобы блеснуть в арлезийском стиле?

Супы и закуски уже стояли на столе, а теперь слуги начали вносить горячее, благоухающее пряностями мясо, потом большое блюдо, при виде которого он едва сдержал неприятное изумление. Это еще что за кадавр?! Огромная рыба, плоская и круглая, словно тарелка, и покрытая запеченной корочкой сливочного соуса, таращилась с фамильного фарфора сразу двумя глазами, неестественно расположенными на верхней стороне головы…

– О, камбала, – одобрительно сказала Немайн Аранвен. – В это время года настоящая редкость. В честь нашего арлезийского друга, не так ли?

– Какой прекрасный экземпляр! – восхищенно отозвался новоявленный Логрейн, глядя на чудовищную рыбу с умилением, как на добрую старую знакомую. – Вы же знаете, камбала тем вкуснее, чем крупнее! А это… неужели мурены?!

Только сейчас Грегор рассмотрел, что эту… камбалу окружают со всех сторон узкие длинные рыбы с не менее уродливыми головами, похожие на змей. Нет, в Дорвенанте тоже ловят угрей, но угри – пища простонародья, а это… Это вообще можно есть?!

– Неужели ваш повар – арлезиец? – приятно изумился Каэтано Логрейн и добавил то, что Грегора отнюдь не порадовало: – Только в Арлезе умеют готовить мурен так, чтобы это было безопасно. Хотя, конечно, вкус их мяса стоит некоторого риска.

– Их совершенно точно готовил арлезиец, – уверила Айлин. – Мы хотели напомнить вам о родине, милорд. Но если кому-то не нравится рыба, вот седло барашка с ароматическими травами.

– И вправду, совершенно как дома! – восхищенно сказал арлезиец, втянув ноздрями запахи, идущие от блюд. – Благодарю вас, прекрасная донна!

«Надеюсь, есть этих рыбных кадавров он будет сам, – желчно подумал Грегор. – Айлин к муренам не притронется! Если понадобится, я сам ей об этом скажу, и плевать на этикет!»

И содрогнулся, увидев, что она с интересом присматривается именно к ним.

– Попробуйте камбалу, дорогая, – невозмутимо посоветовала леди Немайн. – Когда я носила Дарру, это была единственная рыба, которая не вызывала у меня отвращения. К тому же она полезна, не так ли, Мариан?

– Исключительно! – подтвердила леди Эддерли, глядя на рыбу с алчностью, недостойной благородной дамы. – А я, пожалуй, отведаю мурен! Говард, дорогой, а ты что будешь, рыбу или мясо?

– С удовольствием отдам должное и тому и другому, – заулыбался Эддерли-старший. – Люблю разнообразие! – И добавил, хитро усмехаясь: – Почти во всем. С тех пор, как женился на моей дорогой Мариан, разнообразие в женщинах мне уже недоступно, сами понимаете.

– Ну что ты, дорогой, разве я запрещаю? – насмешливо пропела леди Эддерли. – Просто учти, что излишнее разнообразие в твоем возрасте уже небезопасно. Это я тебе как целительница говорю!

Лорд Эддерли расхохотался первым, за ним рассмеялся арлезиец, хихикнула юная Кларисса, и на губах Аранвенов появились совершенно одинаковые сдержанные усмешки. Улыбнулась и Айлин – смущенно, застенчиво, но так мило, что у Грегора дрогнуло сердце от нежности, восхищения и желания уберечь ее, сделать для нее что-нибудь такое… такое… чтобы ее любовь к нему, в которой и так невозможно было сомневаться, стала еще ярче и яснее. И тогда все у них будет хорошо, несмотря на мелкие глупые разногласия или даже серьезные ссоры вроде той, после ночной поездки во дворец. Неважно! Вдвоем они преодолеют что угодно и обязательно будут счастливы!

Тем временем обед шел своим чередом. Из первых блюд подали густой рыбный суп и мясную похлебку из зайчатины со спаржей. Седло ягненка, очень нежное и аппетитное, пришлось Грегору по вкусу, и ему было бы гораздо спокойнее, отдай Айлин предпочтение этому блюду. Однако она выбрала рыбу… как же ее… камбалу! И даже отщипнула крошечный кусочек мурены, отчего Грегор напрягся, но к тому времени страшную змеевидную рыбу отведали уже все за столом, и арлезиец авторитетно подтвердил, что приготовлена она по всем канонам.

За горячим последовали паштеты, маринованные и свежие овощи, крошечные мясные рулеты, разнообразные сыры и прочие закуски. Айлин пробовала всего понемножку, и Грегор нарадоваться не мог, слушая, как она болтает с Клариссой Логрейн и старшими дамами о всяких пустяках вроде новых штор, моде на фраганские безделушки и даже не совсем женские темы вроде лошадей. Леди Логрейн оказалась страстной охотницей и, узнав, что Айлин владеет арлезийской кобылой, немедленно поинтересовалась, какова та в преследовании дичи. Грегор про себя поблагодарил богов, что в столовую не проскользнуло умертвие, иначе, пожалуй, и оно стало бы предметом обсуждения.

Сам он выполнял долг хозяина, занимая легкой беседой мужчин и гадая, зачем гости приехали. Аранвен хранил на этот счет полное молчание, следовательно, тема была далека от приличного застольного разговора, но держался доброжелательно и учтиво. Конечно, Грегора это не обманывало: точно с такой же любезной улыбкой канцлер и попросит перец, и вытащит приказ о взятии лорда Бастельеро под стражу за убийство королевы. Но зачем ему тогда Эддерли и Логрейны?

После горячих и холодных основных блюд он ждал, что на столе появятся десерты, однако Айлин мило улыбнулась и предложила перейти в гостиную, сообщив, что шамьет и сладкое подадут туда. Похоже, это было еще одной особенностью арлезийского застольного этикета, потому что лорд Логрейн кивнул с полным пониманием и поспешил встать, чтобы подать руку супруге. И действительно, стоило разместиться в парадной гостиной, как прислуга мгновенно принесла и расставила на столе странного вида сладости. Никаких привычных пирожных, муссов и желе, вместо них горки крошечных золотистых кусочков теста, политые медом, куски белой рыхлой массы с вкраплениями орехов, полупрозрачные цветные кубики и что-то, напоминающее леденцы… Знакомым было разве что вино, поданное для мужчин, а вот шамьет выглядел странно.

– Шоколад! – выдохнул арлезиец, взирая на стеклянный кувшин почти так же страстно и нежно, как на собственную жену. – Как я по нему скучал! Здесь, в Дорвенанте, его то ли не любят варить, то ли просто не умеют.

– Этот повар умеет, – заверила Айлин, сияя от законной гордости хозяйки, которой удалось порадовать гостя. – Он варит несладкий шоколад с пряностями, как раз как мы с тетушкой любим.

Она разлила еще дымящийся напиток, и Грегор сделал глоток из вежливости. Совершенно непонятно, о чем столько разговоров, но с этими южными новинками всегда так. Когда все отведали шоколад со сладостями и расхвалили десерт, канцлер, сделав последний глоток, поставил свою чашку на стол и церемонно сказал:

– Миледи Айлин, милорд Грегор, ваше гостеприимство выше всех похвал. Увы, причина, которая нас привела сюда, не позволяет и дальше отдавать должное угощению и беседе. Я прошу прощения, что речь пойдет о событиях весьма печальных, даже трагических.

– Милорд канцлер, – нахмурился Грегор. – Вы уверены, что моя жена…

Он выразительно покосился на Айлин, которая притихла и даже руки сложила перед собой, как примерная ученица.

– Предоставлю вам самому это решать, милорд, – с достоинством ответил Аранвен. – Но сначала позвольте изложить наше дело…

Продолжая хмуриться, Грегор откинулся на спинку кресла и выслушал неторопливый рассказ канцлера о расследовании по делу Логрейнов. Принуждение к браку? Растрата денежных средств опекаемой сироты? Что ж, это позорно, однако в истории Трех Дюжин бывало. Но Аранвен подозревал Логрейна-старшего в куда более страшном преступлении – убийстве супруги и наследника главы рода, своего старшего брата. Если это подтвердится, о помиловании даже речь идти не может! Неужели Логрейн настолько жадный и при этом безмозглый мерзавец? Или он рассчитывал, что военные действия и отдаленность от столицы скроют что угодно?!

– Так вы хотите, чтобы я попробовал призвать душу молодого лорда Логрейна и его матери? – уточнил он.

– Именно так, – со вздохом подтвердил Эддерли и признался: – Не далее как сегодня мы с дорогой Немайн изо всех сил пытались это сделать. Увы, даже мне, мастеру призраков, эти бедные души не отозвались. Сами знаете, такое редко, но бывает.

И он развел руками, а Немайн величественно склонила голову, подтверждая слова магистра.

Ну, в том, что души лорда и леди Логрейн не пришли на зов леди Аранвен, Грегор не видел ничего особенного. Она, кажется, ритуалистка, и довольно сильная, раз уж канцлер назначил ее королевским некромантом, а лорд Эддерли не увидел в этом ничего возмутительного. Во всяком случае, магистр и раньше отзывался о Немайн Аранвен с почтением. Однако призыв души – особое искусство, требующее такой же специализации, как и проклятия. Грегора куда больше удивило, что это не вышло у Эддерли!

– Физическая основа? – уточнил он.

– Волосы и частицы костей, – спокойно сообщила Немайн. – Тела оказались сильно изуродованы, однако их опознали доверенные слуги и сам Логрейн-старший, а потом останки были захоронены в семейном склепе. Сегодня ночью их доставили оттуда порталом, и я попросила лорда Говарда помочь расследованию, когда поняла, что моих возможностей не хватает.

Грегор краем глаза увидел, как леди Кларисса вцепилась в свою чашку побелевшими пальцами, и мимоходом посочувствовал бедняжке. Для непосвященных разговоры некромантов часто неприятны и пугающи. А вот Айлин держалась прекрасно, она внимательно слушала, а потом участливо накрыла ладонью свободную руку сидящей рядом с ней Клариссы.

– Я уверен, вы сделали все необходимое, – ответил он. – Чем же я могу помочь?

– Вы Избранный! – В голосе Эддерли слышалось вполне понятное волнение. Старшие Логрейны, насколько помнил Грегор, были его друзьями, а мать леди Клариссы еще и родственницей. – Возможно, Претемнейшая окажет вам особую милость! Прошу, попытайтесь!

– Я к вашим услугам, – просто сказал Грегор, наткнувшись на умоляющий взгляд Клариссы. В глазах юной леди стояли слезы, и он увидел, как вторую ее руку молча взял арлезиец. – Не могу ничего обещать, но приложу все усилия. Прошу, пройдемте в ритуальную комнату. Леди Логрейн, возможно, вы предпочтете остаться здесь? – предложил он без особой надежды. – Призыв души не всегда приятное зрелище, а моя жена могла бы составить вам компанию…

– Милорд Бастельеро, это же мои брат и матушка! – вскинулась девчонка, упрямо сверкая фамильными зелеными глазами. – Если у вас получится их позвать… Я рада увидеть их любыми, понимаете?! И я… хочу знать правду. Я столько лет ждала этого!

– Понимаю, миледи, – кивнул Грегор. – Айлин, дорогая, а вы…

– Милорд супруг, вы же не думаете, что я испугаюсь призраков? Я некромантка! К тому же с нами леди Эддерли. Пожалуйста, миледи, скажите, что мне это не повредит!

Если бы сейчас пожилая целительница отсоветовала его жене смотреть на ритуал, Грегор простил бы Саймону свои преподавательские заботы и неприятности за все годы кураторства. Увы, Мариан Эддерли преспокойно кивнула. Что ж, двое Логрейнов – это совсем не те толпы яростных призраков, что напугали Айлин в доме Аранвенов, да и он будет рядом.

– Тогда прошу, – со вздохом согласился Грегор.

Ритуальная комната в особняке Бастельеро располагалась в подвале, как и положено. Рядом с ней была лаборатория, и, пока Айлин с гостями полукругом рассаживались у стены на стульях, которые торопливо принесли слуги, Грегор взял из лаборатории все необходимое. Быстро начертил звезду призыва, расставил концентрирующие кристаллы и зажег благовония. Немайн Аранвен извлекла из сумочки небольшую шкатулку и подала Грегору. Внутри в разных отделениях лежали две пряди волос и кусочки черепной кости, очищенные от остатков плоти.

– Слева – леди Логрейн, справа – ее сын, – подсказала леди Немайн.

Кивнув, Грегор установил шкатулку в центр звезды, не став разделять останки. Если души явятся, они могут сделать это и вместе. Следом за частицами тел почтенная дама передала ему записку с полными именами покойных. Взяв листок, Грегор шагнул к звезде, как всегда в таких случаях испытывая легкое тоскливое недоумение хрупкостью жизни. Две строчки на бумаге, волосы и кости – вот и все, что осталось от двух людей, которые жили, чего-то хотели, кого-то любили… Некроманты, как никто, понимают мимолетность человеческого существования, но каждый должен уходить в свой срок. Притом, если бы леди Кларисса не лишилась матери и старшего брата, ее жизнь могла бы сложиться совсем иначе.

Словно отвечая на его мысли, молодая наследница рода плотнее сжала губы, пытаясь сохранить хладнокровие, и прижалась к супругу, который обнял ее за плечи, будто пытаясь защитить. Обе старшие четы сохраняли полнейшее хладнокровие, впрочем, это как раз понятно. Профан среди них только канцлер, а его вряд ли вообще можно чем-то напугать. Уж точно не обычным некромантским ритуалом, к тому же в присутствии Архимага и магистра Фиолетовой гильдии. Айлин же подалась вперед, блестя глазами и жадно всматриваясь во все, что он делает.

– К милости Претемнейшей моей Госпожи прибегаю… – начал читать Грегор форму призыва, и намертво впечатанные в памяти слова привычно зазвучали в пустом гулком пространстве ритуальной комнаты, отражаясь от стен и потолка. – Мирабелла Розамунда Кларисса Летиция Логрейн, приди ко мне! Эмерик Артур Себастьян Дорс Логрейн, приди! Придите на мой зов, заклинаю вас милостью Претемной Госпожи!

Он влил в слова столько силы, что язычки пламени над свечами качнулись, будто от ветра, и тени заплясали по стенам и потолку. Отклика не было. Грегор принялся читать формулу снова, наращивая вложенную мощь на каждом слове. В комнате уже было трудно дышать от магии, свечи трещали, сгорая куда быстрее обычного, воздух над ними плыл и мерцал от жара…

– Приди! – выдохнул Грегор, поднимая руку. – Приди! Именем Претемной Госпожи!

Пустота. Темная безмолвная пустота была ему ответом. Грегор закусил губу, злясь и стыдясь одновременно. Конечно, души не обязаны являться на зов, хотя чаще всего не отказываются это сделать. Зачем им отказываться? В Претемных Садах время бесконечно, можно выделить малую часть, чтобы вернуться в мир живых, ответить на вопросы и самим что-то узнать…

Бывает, что душа не хочет возвращаться даже ненадолго, тогда сила некроманта принуждает ее, вытягивая из Садов, заставляя прийти. Но это совершенно другое ощущение! Борьба, преодоление… Сейчас, Грегор готов был поклясться, ему не отвечал вообще никто, словно Логрейнов не было в Садах. Но не могут ведь они быть живы! А останься они в этом мире, появились бы все равно, потому что на призраков этот призыв действует еще лучше. Что же там случилось, на этой проклятой лесной дороге?! Похоже, Логрейн-старший не зря не боялся разоблачения!

– Придите! – выкрикнул он, уже понимая, что никто не отзовется, и досадливо дернул уголком рта.

Взглянул поверх звезды на молчащих зрителей и раздраженно бросил:

– Прошу прощения… Не понимаю, что это за аномалия!

– Вот и у нас с Немайн было то же самое, – отозвался лорд Эддерли так сочувственно, что это разозлило еще сильнее. – Никакого отклика. Будто живого человека призвать пытаешься, но это ведь невозможно!

– А вдруг? – прошептала Кларисса. – Лорд Бастельеро, лорд Эддерли, вдруг мои родные живы? Вдруг дядюшка не смог поднять на них руку, и они где-то…

Ее голос сорвался на всхлип, и все с жалостью посмотрели на бедняжку. Даже Грегор ощутил, как сочувствие стирает злость от неудачи.

– Моя дорогая девочка, – удивительно ласково сказала всегда сдержанная леди Немайн. – Если дознание найдет хоть какой-нибудь след, разумеется, мы пройдем по нему до конца, но вы же понимаете, надежды очень мало.

– А можно… можно мне попробовать? Милорд… Грегор! – выпалила вдруг Айлин так жалобно и жадно, что Грегор только вздохнул.

Бедная девочка, как нелегко ей носить ограничители! Правда, она упоминала, что видела призраков без всякой магии, но сейчас ей видеть попросту некого. Впрочем, даже не будь ограничителей, не думает же Айлин, что сможет преуспеть там, где потерпели поражение Избранный Претемной и мастер призраков?

Что ж, если его жене так хочется, нет ни одной причины запретить ей подобную мелочь. В конце концов, Эддерли и Аранвен должны понимать, что у беременных могут быть капризы, не так ли? К счастью, обе старшие четы знают, что Айлин способна видеть призраков даже в браслетах, и эта просьба их не удивит. А Логрейны – профаны, так что ничего не поймут.

– Разумеется, дорогая! – ласково заверил он, взглянул на гостей, призывая их проявить снисхождение к столь невинному капризу, и нахмурился.

Магистр Эддерли и Немайн Аранвен едва заметно подались вперед, глядя на Айлин словно на выпускном экзамене. Канцлер, напротив, откинулся на спинку стула, и на его лице отразилась живейшая заинтересованность.

Вместо того чтобы встать и подойти к звезде для призыва, Айлин нахмурилась, сосредоточенно глядя перед собой, шевельнула губами, что-то беззвучно шепча, и вдруг выдохнула:

– Он пришел! Милорд Логрейн пришел… только он не может проявиться!

– Простите, что? – растерялся Грегор, и его окатило стыдом.

Зачем она лжет?! Вот так вот заявить, что здесь призрак, которого она даже не призывала? Просто… позвала? Или что она там шептала… Как нелепо, неудобно и некрасиво… Впрочем, сейчас он извинится, и все поймут, ведь бедная девочка так переживает ограничение дара…

– Можно влить в звезду немного силы? – звенящим напряженным голосом обратилась Айлин к Немайн Аранвен и лорду Эддерли, сидящим рядом. – Прошу вас!

– Да-да, конечно! – торопливо отозвался Эддерли, и они с Немайн протянули руки так слаженно, словно долго работали в паре.

Тугая прохладная волна силы пронеслась мимо, ее-то Грегор прекрасно почувствовал. И закусил губу изнутри, чтобы подступающий гнев не подсказал что-нибудь такое… Что потом очень сложно будет объяснить. Он и сам бы влил силу в звезду, если бы посчитал это необходимым! А эти двое ведут себя так, словно и правда ждут какого-то эффекта. От Айлин! Не от него, хозяина дома! Единственного, кто может здесь распоряжаться и…

Воздух над звездой замерцал, уже почти погасшие свечи вспыхнули, и над полированными плитами черного мрамора возникло слабое сияние, которое соткалось в человеческую фигуру. Дорожная одежда, заплетенные в короткую косу волосы, лицо, которое Грегор никогда не видел вживую, но никому, кроме Логрейнов, оно принадлежать не могло…

– Эмерик! – вскрикнула Кларисса и кинулась к звезде – арлезиец едва успел поймать ее в охапку. – Братец! Ты… Ты… Пусти меня, Кай!

– Дорогая, это неразумно! – отчеканила Немайн, сделав быстрый жест – между несчастной юной леди и звездой призыва тут же возникла пленка щита. – Ты же не хочешь, чтобы он снова исчез? – И тут же смягчила тон: – Бедная моя девочка, ну-ну, возьми себя в руки, прошу… У нас мало времени.

Время?! О каком времени может идти речь? Откуда тут взялся призрак и… Грегор, оторвавшись от полупрозрачного наследника Логрейнов, взглянул на Айлин. Она смотрела на призванную душу и… улыбалась. Ярко, счастливо, торжествующе! Совсем как раньше, когда давала особенно блестящий ответ или образцово исполняла заклинание. У нее получилось! Но… это невозможно!

Грегор шагнул к жене, но она бросила на него быстрый извиняющийся взгляд, чуть заметно покачала головой и продолжила всматриваться в Логрейна-младшего, словно удерживая его на невидимой привязи.

– Эмерик! – снова всхлипнула Кларисса, и призрак потянулся к ней, отпрянув у самой границы звезды, виновато выдохнул:

– Клари! Сестричка… Прости…

Эддерли с Немайн продолжали вливать силу в звезду, и Грегор, спохватившись, плеснул туда своей. Линии, прочерченные на полу, вспыхнули ярче, а призрак уплотнился, набрал красок и объема.

– Милорд Логрейн, – вмешался канцлер. – Прошу прощения, но дело не терпит отлагательства. Мы потревожили вас, чтобы узнать обстоятельства вашей смерти. Вашей и леди Логрейн…

– Матушка жива! – возразил ему призрак, и все, кто был в комнате, замерли от изумления, включая Грегора. – Ее нет в Садах. И рядом со мной ее тоже нет, а я столько скитался… О, вы же лорд-канцлер, верно?! Я все расскажу, только… – Он снова взглянул на сестру и с бесконечной нежностью попросил: – Не плачь, Клари, милая… ты же видишь, смерть – это не конец. Мы еще встретимся, только не торопись… А кто это рядом с тобой? – Он нахмурился, вглядываясь в арлезийца, который полуобнял юную леди – по ее лицу текли слезы, но даже плакать Кларисса старалась беззвучно, не отрывая исступленно жадного взгляда от лица брата. – Он тебя обнимает! – И сделал безошибочный вывод: – Твой муж? И кто этот достойный человек?

– Дон Каэтано Мурилья к вашим услугам! – лязгнул напряженный голос арлезийца. – Рад приветствовать брата моей донны! И заверяю, что моя жизнь принадлежит ей.

– Смотрите же, – просто ответил призрак. – Если что, дождусь и спрошу за все даже в Садах. – И снова обратился к сестре: – Не плачь, Клари. Какой красавицей ты выросла…

– Милорд Логрейн, – напомнил канцлер. – Время… Правосудие просит вас указать, кому принадлежит тело, найденное в карете Логрейнов. Вам или кому-то еще? Куда исчезла ваша матушка? Что вы можете рассказать о своих убийцах?

Едва оправившись от изумления, Грегор поспешно подошел к Айлин, встал рядом. Что она делает? Как? И… не может ли это ей повредить?! Но Айлин выглядела совершенно здоровой и бодрой, ее глаза горели, а щеки раскраснелись…

– Среди них был мой кузен! – яростно взметнулся под своды комнаты голос Эмерика Логрейна. – Я узнал эту тварь! Они убили меня, милорд! Напали из засады, куда нас привез кучер. Он был с ними в сговоре, но рассчитались с ним ударом ножа. Я помню, как мы отбивались, как я увидел кузена, который ждал в стороне… А потом я умер и… не знаю, что случилось с матушкой. Но ее души рядом не было! Я ждал Провожатых, рядом был слизняк-кучер, он молил о прощении, потом исчез… А я остался! И видел, как эта тварь, дорогой родственничек, что-то бросил на мое тело. Какой-то лоскут… Он задымился, и я… со мной что-то случилось. Провожатый искал меня, но не увидел, а я не мог откликнуться! Я не мог найти дорогу ни домой, ни в Сады, ни в одно место, где бывал раньше! Я хотел добраться до лорда Эддерли, рассказать обо всем… Но тоже не смог! Вокруг постоянно был туман, и я… терялся в нем, как только пытался что-то сделать!

– Аркан Серых Уз, – очень четко произнесла Немайн Аранвен – первая из всех некромантов, и мгновением позже Грегор с лордом Эддерли разом выдохнули:

– Серые узы! Претемная, какой ужас!

Айлин только непонимающе хлопала глазами, на ее курсе эту мерзость еще не проходили.

– Так вот почему он не боялся, – процедил Грегор, мечтая дать волю ярости, но, увы, преступника здесь не было. – Он опутал беднягу Серыми Узами! И Логрейн-младший блуждал между мирами, не способный вырваться или позвать на помощь! Он мог блуждать так вечно!

– Пока эта юная мэтресса не позвала меня, – подтвердил призрак и с глубочайшей почтительностью поклонился Айлин. – Миледи, в этом мире и в Садах, если смогу туда попасть, я ваш должник. Сестра, завещаю этот долг и тебе с мужем! Будь благодарна той, кто дал мне надежду на покой и справедливость!

– Буду… – всхлипнула Кларисса. – Обязательно буду… Братец, как же ты… Как матушка…

– Найдите ее, милорды! – Логрейн-младший обвел всех, кто был в комнате, требовательным взглядом. – Пытайте эту сволочь, моего дядюшку! Он должен знать правду! Милорд канцлер, моих показаний достаточно?! Я вижу здесь троих из Трех Дюжин, не считая сестры с ее мужем. При свидетелях клянусь, что сказал правду! Мой кузен участвовал в моем убийстве!

– Не тревожьтесь, мальчик мой, – заверил его Эддерли дрогнувшим голосом. – Мы знаем, что вы говорите правду. Призраки не лгут. И мы все подтвердим то, что слышали… Ангус, я… Я требую ареста этого упыря! Если понадобится, я сам готов его пытать! Под «алой лозой» никто не лжет!

– Эмерик… Пусти меня, Кай! Я только подойду поближе!

Кларисса вырвалась из рук мужа, подбежала к звезде и остановилась перед невидимой границей, вглядываясь в лицо брата. Он стоял перед ней так близко, что мог бы коснуться, а потом сестра и брат Логрейны, не сговариваясь, подняли руки ладонями вперед и почти соединили их, словно прижавшись к стеклянной стене.

– Клари… – шепнул Эмерик Логрейн. – Будь счастлива, пожалуйста. Найди матушку. Помни, что я люблю вас. Даже там буду любить. Я скажу отцу, что с тобой все хорошо… Только будь счастлива, слышишь?

Айлин тихонько всхлипнула, и Грегор обнял ее за плечи, не зная, чем еще помочь. Не следовало ей видеть это все и так переживать! С другой стороны, если бы не она, ублюдок Логрейн-старший мог бы вывернуться!

– Буду, – прошептала Кларисса. – Обязательно буду… Эмерик, ты можешь побыть еще немножко? Мне столько всего нужно тебе сказать!

– Прости, милая. – Призрак покачал головой и виновато улыбнулся. – За мной уже пришли. Мне пора. Но мы все-таки увиделись, и я так рад… Миледи, – снова обратился он к Айлин. – Вы… позволите мне уйти?

– Да, конечно, – чуть растерянно отозвалась Айлин и посмотрела куда-то в угол. – Милорд Провожатый, прошу прощения, что заставила вас ждать. – Помолчала, прислушиваясь, и так же учтиво заверила: – О, что вы, никакого беспокойства! Я только рада была оказать услугу! – И встрепенулась. – Одно мгновение, если позволите! Милорд Логрейн, вы не могли бы выполнить мою просьбу?! Передать привет моему отцу, лорду Ревенгару! И… мэтру Кирану Лоу. Прошу вас!

– Сочту за честь, миледи! – поклонился призрак и растаял в воздухе.

«Лоу? – неприятно удивился Грегор, вспомнив наглую тварь, которую безуспешно пытался упокоить. – Она все еще его помнит? Впрочем, неважно, из Садов он уже ничем не сможет ей навредить».

И тут же Кларисса Логрейн разрыдалась, упав в объятия мужа, леди Эддерли кинулась к ней, а Немайн Аранвен, Ангус и лорд Эддерли посмотрели на Айлин и обменялись очень странными взглядами. Грегор едва подавил желание встать между женой и этой троицей. Да в чем они смеют ее подозревать?! Конечно, то, что совершила Айлин, невероятно, однако она не в первый раз уже совершает невозможное!

«Вот именно, – шепнул ему вкрадчивый голос, отвратительно похожий на голос Райнгартена. – Слишком уж много невозможного происходит вокруг вашей жены! Колдовать в браслетах, призывать призраков одним лишь желанием… Невозможно, не так ли? Кто-то же дает ей силы для этого…»

«Все, что она сделала сегодня, во власти не Баргота, а Претемнейшей! – яростно ответил сам себе Грегор, остро жалея, что нельзя придушить этот непрошеный голос, полный липкого холодного ужаса. – Она не Избранная, но явно отмечена милостью Госпожи! Просто Айлин – невероятно талантливая магесса! Возможно, она будет мастером призраков и затмит даже Эддерли! Именно поэтому ей так плохо даются проклятия, и отсюда ее странная жалость к этим тварям… И, следует признать, иногда ее дар невероятно полезен! А я никому больше не позволю обвинить ее в связи с Барготом! Ни малейшего подозрения на ее имени не потерплю!»

– Милорды, миледи, – сказал он особенно сухо от волнения. – Я прошу вас держать в тайне участие моей жены в этом деле. Вам известны обстоятельства, которые этого требуют.

И указал взглядом на запястье Айлин, где золотая цепочка предательски выбилась из-под манжета платья.

– Разумеется, милорд Бастельеро, – склонил голову канцлер, и трое магов согласно кивнули.

– Не сомневайтесь, благородный дон, – отозвался лорд Каэтано, поглаживая жену по мгновенно растрепавшимся волосам. – Не хватало, чтоб какой-нибудь сообщник этого выкидыша кальмара решил отомстить донне. Мы с Клариче станем молчать! И никогда не забудем услуги, ручаюсь честью!

Меньше всего сейчас Грегора беспокоила возможная месть Логрейнов или их сообщников. Ангус вычистит это упыриное гнездо огнем и железом! Хотя найти неизвестного мага, который сотворил для Логрейна Серые Узы, это дело Ордена… А когда его найдут, Грегор лично выжжет ему дар, перед тем как передать для казни! Неважно, все это подождет… Главное сейчас – успокоить Айлин.

– Дорогая, как вы? – заглянул он в лицо жене. – Позвольте, я помогу вам подняться наверх. Гости не поставят вам этого в вину.

– Но я прекрасно себя чувствую, милорд супруг, – удивленно отозвалась Айлин и смущенно добавила: – Я так рада, что смогла помочь! Бедная леди Кларисса, это о ней надо позаботиться!

Краем глаза Грегор заметил, как Немайн Аранвен спокойно подняла с пола свою шкатулку, убрала в сумку и щелкнула пальцами, добавляя света в магические шары под потолком. Они засияли ярче, и в этом свечении, идеально белом, потому что менять освещение в ритуальной комнате к приему гостей Грегору в голову не пришло, глаза Айлин снова блеснули какой-то непонятной зеленью, слишком глубокой и ядовитой, разом напомнившей Грегору безумные глаза ее деда и все подозрения Райнгартена.

Глава 9. Ход на край доски

В этот раз, отправляясь к паре старых крокодилов, Лучано сам предусмотрительно выпил лучший антидот, который у него был. Просто на всякий случай. Конечно, имеется достаточно ядов, против которых даже зелье работы Ларци не сработает, но это хоть какая-то защита. Что бы он ни говорил Аластору, необходимость опять встретиться с отцом Беатрис никак не добавляла спокойствия.

У дворцовой лестницы его встретил не паж, как раньше, а важный осанистый синьор, одетый слишком богато, чтобы оказаться слугой, пусть даже самым доверенным.

«Интересно, добрый это знак или наоборот?» – невольно подумал Лучано, глядя, как синьор склоняется перед ним. Поклон был исполнен спокойного достоинства, но гораздо более долгий и низкий, чем полагался для приветствия равного, а тем более нижестоящего – уж такие-то детали Лучано научился подмечать в Дорвенанте.

– Мой господин ожидает вас. Покорно прошу последовать за мной, – церемонно провозгласил синьор, и Лучано проследовал – а что ему еще оставалось?

В этот раз его ожидали не в саду. Провожатый прошел мимо выхода на террасу, сейчас плотно закрытого, чтобы прохладный зимний ветер не потревожил обитателей палаццо, и остановился через дюжину шагов у совсем других дверей – массивных, покрытых изящной резьбой: львы Джермонто смотрели друг на друга с каждой створки, сжимая в лапах легкие стремительные корабли. Благородный дуб от времени потемнел, и львы казались бы черными, если бы светильники не бросали на них блики, играя на пышных гривах оттенками благородного каштана.

Тронный зал?! Его принимают как полноправного посла, хотя просили о личном визите?!

Немалым усилием подавив дрожь, Лучано похвалил себя за предусмотрительность. Похоже, Риккарди все же что-то заподозрил, если обставил встречу с такой торжественностью. Что ж, казнить его публично старик вряд ли рискнет. Это слишком явный плевок в сторону Аластора, а Риккарди вроде бы хочет видеть внучек. Вот поднести приветственную чашу с добавкой, от которой Лучано скончается уже в Дорвенанте и самым естественным с виду образом – это другое дело. Очень по-итлийски, прямо сразу чувствуешь, что вернулся домой!

– Синьор Лучано Фарелли! – торжественно провозгласил сопровождающий, распахивая двери, и Лучано на миг ослеп от брызнувшего в глаза золотого света.

Сделал шаг, переступив предательски высокий порог, моргнул и уже через мгновение увидел ожидавших его людей.

На возвышении в конце зала в высоком, нарочито простом кресле восседал старый Риккарди, как никогда похожий на ворона. За креслом по обе стороны от него замерли две молодые копии торгового принца – его сыновья. Старшего Лучано вспомнил без труда – именно он приезжал на похороны сестры, младший отличался от брата и отца только возрастом, а в остальном все Риккарди были похожи друг на друга словно близнецы, и одинаковые глухие черные камзолы с драгоценными пуговицами еще усиливали это сходство.

Еще четверо синьоров стояли справа и слева от тронного кресла и младших принцев Риккарди – по двое с каждой стороны. Эти были одеты богато и ярко, именно так, как должны одеваться очень состоятельные дворяне, а на самом молодом – ему, казалось, едва за сорок – сверкал сине-золотой мундир и красовалась парадная рапира. Но все семеро, и те, что в черном, и разряженные, как павлины, смотрели на Лучано так, что по его спине невольно пробежали мурашки.

«Совет грандмастеров! – подумал он невольно. – И я съем собственный сапог, если эти грандмастера милосерднее, чем наши!»

Застыв посреди зала, он поклонился, ни на миг не позволяя себе забыть, что с визитом во дворец Джермонто явился не приказчик торгового дома и даже не младший мастер Шипов, а доверенное лицо короля Дорвенанта. И если самим Риккарди он, конечно, не равен, то вот к этим разряженным синьорам еще надо приглядеться поближе, а то и на зуб их можно попробовать. Оценить, кто они такие и кто здесь кому должен ниже кланяться!

«Обнаглел ты, Фортунато, – прозвучал его внутренний голос насмешливыми интонациями мастера Ларци. – Осмелел, зубы показывать научился. Ну-ну, не забывай только, что зубы это пока не твои, а твоего покровителя. А ему с Итлией ссориться не с руки даже ради тебя. Особенно ради тебя!»

«Помню, – ответил Лучано сам себе и тут же поправился: – Но именно поэтому должен держать лицо. Ради Альса и его чести. Раз уж я теперь его подданный…»

Выпрямившись, он снова обвел взглядом всех семерых, пытаясь найти на лицах признаки волнения, да хоть что-нибудь! Но три ворона и четыре павлина, как легкомысленно обозвал их Лучано, чего-то ждали совершенно одинаково – молча и бесстрастно. В солнечном сплетении снова начало тянуть предвкушением близкой беды…

И тут из-за тронного кресла выступил еще один человек. Лучано даже успел мельком удивиться – почему не заметил его раньше? Где он прятался? А в следующий миг удивился еще больше и всерьез – парой торопливых шагов спустившись с возвышения, к нему стремительно шел принц Джанталья! Правда, сейчас в нем не было ничего от того похожего на черепаху старика, каким Лу его запомнил, наоборот! Джанталья словно сбросил с плеч десятка полтора-два лет – спина распрямилась, походка оказалась бодрой и упругой, глаза прояснились, из мутно-желтых стали яркими, странно знакомого цвета… И этими глазами, хищными, как у огромного кота, Джанталья прямо-таки вцепился в Лучано!

«Погодите, но если меня вызвал Риккарди из-за своей трижды проклятой дочери, то при чем тут старый Джанталья? А если это Джанталья пожелал видеть Шипов из-за своих внуков, то при чем здесь именно я? Когда гильдия взяла заказ на принцев, меня даже в Итлии не было!

Он едва не потряс головой, в которой обрывки предположений и страхов смешались воедино, однако вовремя опомнился. О чем бы ни шла речь, ему сейчас все объяснят, верно? Хотя очень уж тут все напоминает суд. Нехорошо…

Остановившись в паре шагов от Лучано, старик вгляделся в него с непонятным волнением. Потом пожевал губами, словно хотел что-то сказать, но не смог подобрать слов, и, не оборачиваясь, поманил кого-то пальцем. Риккарди-старший махнул рукой. Из боковой двери появился слуга, осторожно держащий подушку из лазурного бархата, и вложил ее в руки одного из синьоров – крайнего справа от тронного кресла. Синьор, самый старший и осанистый из четырех, разряженный в малиновую парчу, затканную золотом, медленно пошел вперед, неся подушку перед собой осторожно, словно младенца.

«Что за безумие здесь происходит?!» – отчаянно подумал Лучано, не в силах оторвать взгляда от подушки: на лазурном бархате при каждом шаге синьора тускло взблескивали огромные, чудовищного вида старые ключи, три звена толстой цепи и круглая плоская бляха с каким-то узором.

Синьор с подушкой остановился, не дойдя до него те же два шага, и старый Джанталья, не отводя от лица Лучано взгляда, ставшего вдруг виновато-несчастным, громко произнес:

– Славные грандсиньоры Лавальи!

«Лавалья?! Причем здесь Лавалья?! Мы в Джермонто! Да смилуются надо мной все Благие разом, не потерял же я рассудок? А может, это просто сон?!»

– Радость! – провозгласил Джанталья и зашелся кашлем. Немного отдышался и продолжил хрипловато, однако набирая силу голоса с каждым словом: – Великая! Радость! Перед лицом Благих свидетельствую! Этот юный синьор – мой старший внук! Лучано Фортунато Фарелли, принц Джанталья!

«Все-таки рехнулся, – обреченно понял Лучано. – Только непонятно, кто из нас двоих, он или я? Хм, вроде бы я из Дорвенанта уезжал в полном здравии, что телесном, что умственном. А вот старик вполне мог помешаться – после таких-то потерь! Меня – в принцы?! Я бы посмеялся, не будь это столь грустно. Да и грех смеяться над подобным… Если бы не мой заказ в Дорвенанте, ведь это я мог быть среди тех, кто лишил его наследников…»

– Право, грандсиньор, мне очень жаль, – обратился он к старику как мог почтительно и даже ласково. – Но вы ошибаетесь. Я никак не могу быть вашим внуком.

Метнул быстрый взгляд в сторону Риккарди – ну тот же понимает, что все это бред сумасшедшего, пусть уж позаботится о своем престарелом больном приятеле – и обомлел. Принц Джермонто смотрел на него со спокойным интересом, словно все происходящее было абсолютно правильным. Так же, как и его сыновья. И три нарядных синьора, оставшихся у трона. И даже четвертый, что так и держал подушку на вытянутых руках, а они, между прочим, уже начали подрагивать от напряжения… Они все смотрели на Лучано так, будто понимали, что здесь творится, и были с этим полностью согласны!

– Мальчик мой… – проговорил Джанталья, глядя на него и вправду безумными глазами. Безумными от счастья и восторга, если только Лучано хоть что-то понимал в чужих взглядах. И повторил так радостно, словно эти два слова доставляли ему наслаждение: – Мальчик мой! Ты не знаешь… Я и сам не знал до недавнего времени. Позволь, я расскажу! Моим добрым друзьям это известно, а тебе неоткуда… Идем! Идем со мной! Ах да, ключи! – Он оглянулся, ткнул пальцем в подушку и снова повернулся к Лучано. – Это ключи от нашего города. Твоего города, Лучано! Дорогой мой… – Закашлялся, но тут же заговорил опять: – Возьми их, мальчик мой. Они твои по праву. Я объявляю тебя своим законным внуком и господином Лавальи! Бери же!

Пожилой синьор с каменным лицом сделал последний разделяющий их шаг и ткнул подушку прямо в руки Лучано, а потом поспешно отступил и поклонился – низко, с невероятной почтительностью. И в точно таком же поклоне согнулись три остальные синьора у трона, а Риккарди и его сыновья склонили головы – в поклоне равных равному. Баргот бы побрал эти этикетные тонкости, которые Лучано после Дорвенны читал легко, как рецепт. Сейчас прочитанное его пугало!

– Грандсиньор… – тихо проговорил Лучано, чувствуя себя дурак дураком с проклятой подушкой в руках. – Вы ошибаетесь, поверьте…

Джанталья потянулся к нему прямо через подушку, и Лучано едва не отпрыгнул, но вовремя сообразил, что старик не настолько безумен, чтобы причинить ему вред. Точнее, безумен совсем иначе.

Он беспомощно поглядел на регалии – ключи от города, теперь это понятно. Цепь оттуда же, наверняка часть той древней цепи, которой когда-то закрывали бухту. Ну и бляха что-то такое означает, не зря же на ней крылатая ладья – герб Лавальи. Но что за бред, в самом-то деле! И почему остальные в нем участвуют, а не зовут целителей?!

И тут Риккарди впервые разомкнул губы:

– Грандсиньор Корнелли, возьмите у его высочества Лучано регалии. Мы все были свидетелями, что их передали с должным почтением и приняли как положено. Бальтазар, друг мой, твой внук нуждается в объяснениях.

Что-то дрогнуло в самом воздухе зала, и все разом изменилось. Пожилой синьор, словно спохватившись, церемонно и учтиво забрал у Лучано барготову подушку, из той же боковой двери как по волшебству появилось легкое удобное кресло для старика Джанталья, и двое грандсиньоров помоложе помогли принцу в него сесть. Второе кресло оказалось рядом с Лучано, и он, повинуясь выразительному взгляду хозяина Джермонто, покорно в него опустился. Ясно было одно: никакой речи о Беатрис не идет, и это прекрасно! А вот все остальное… Ему показалось или Риккарди всерьез назвал принцем его самого?! И внуком Джантальи?

– Выслушай меня, Лучано, – торопливо заговорил Джанталья, жадно вглядываясь в его лицо, благо их кресла поставили друг напротив друга прямо перед тронным возвышением.

Остальные синьоры, как и два младших принца Риккарди, так и остались стоять, между прочим, отчего Лучано чувствовал себя еще неуютнее. Барготов этикет…

– Выслушай меня… – повторил Бальтазар Джанталья с той же виноватой беспомощностью и потер лицо ладонями. – Это так сложно объяснить… Мой сын Алессандро… Долгое время он был бездетен. У меня было три сына и две дочери, но… мой род несчастлив! Паоло и Энцио не дожили до двадцати – одного унесла черная лихорадка, второго отравили…

«Насчет черной лихорадки я бы тоже не был уверен, – отстраненно заметил Лучано про себя. – Знаю яд, который в точности ее имитирует».

– Амелия и Розабелла вышли замуж, но… Амели, бедная моя девочка, умерла родами… Розина угасла несколько лет назад бездетной… Остался только Алессандро, старший, мой первенец и наследник, мой сынок… – Потянувшись вперед, Джанталья схватил Лучано за рукав и заговорил еще быстрее, то и дело судорожно сглатывая, как будто слова его душили: – Я любил сына, клянусь Всеблагой! Моего единственного мальчика, радость моего сердца! Я любил его как никого другого, я позволял ему все, старый дурак! Он привык, что я ни в чем ему не отказываю! Он любил жизнь, любил все ее радости: вкусную еду, вино, красивых женщин, особенно женщин… Я даже позволял ему признавать бастардов, а к его семнадцати годам их было уже пять. Я бы только радовался, поверь, nipotino, я бы радовался, если бы это были здоровые крепкие малыши! Первый был горбат и умер вскоре после рождения, второй родился с заячьей губой и тоже долго не протянул, мы похоронили его через несколько месяцев, третий прожил всего неделю… четвертый…

Старик затрясся, словно в падучей, и Лучано на миг показалось, что сейчас его хватит удар.

– Неважно, неважно! – простонал он. – Те дети, что могли жить, рождались недоумками, не способными даже говорить, а остальные несли такое уродство, что не доживали и до года! Я позволял признавать их, я давал им свое имя, надеясь, что рано или поздно хоть одна из женщин моего сына подарит мне здорового внука или внучку. О, если бы так случилось, я бы немедленно велел Алессандро на ней жениться. Я бы любил ее как родную дочь, кем бы она ни оказалась! Дворянка, купчиха, да хоть путта из портового квартала – клянусь, она стала бы моей дорогой невесткой, и я бы никогда не припомнил ей прошлого! Только бы родила… Но… бастарды все множились, и каждый из них – каждый, слышишь?! – выворачивал мне душу наизнанку своим уродством, а затем и смертью! Когда я узнал, что Алессандро сошелся с нашей экономкой и она беременна, я не выдержал. Прости, прости меня! Я больше не мог надеяться… Ему уже было тридцать, понимаешь?! И ни одного здорового ребенка… Только череда маленьких гробиков в нашем семейном склепе и трое выживших – но лучше бы они не выживали, клянусь Благими. Впрочем, их тоже давно нет… Эта женщина, она была молода и здорова, она хорошо работала для нашей семьи, но Алессандро ее не любил, просто позабавился от скуки. А она зачем-то оставила плод, хотя знала, все знала… И я не смог разорвать себе сердце еще раз. Я велел ей уезжать и не марать имя Джанталья еще одним выродком, который станет ходить под себя или мучительно умрет у нас на глазах…

– Я понимаю, грандсиньор, – выдавил Лучано, изнемогая от невыносимой неловкости происходящего.

Ну не должен торговый принц так выворачивать душу перед ним, Шипом Претемных Садов! Впрочем, Лучано и правда его понимал. Надеяться на продолжение рода и раз за разом видеть, как от крепкого древнего корня отходят сухие ветви? Пожалуй, удивляться стоит разве что долготерпению старика!

– Я дал ей платежное поручительство, – продолжил Джанталья так торопливо, словно боялся, что не успеет объясниться. – Достаточно, чтобы хватило на жилье и несколько лет привольной жизни. Она покинула город. Я не пытался ее разыскать до тех пор, пока не встретил тебя впервые. Тогда нашел. Это было нетрудно, она поселилась в Вероккье…

У Лучано вдруг пересохло в горле.

– Она жива? – спросил он так тихо и хрипло, словно обжег горло крепчайшим карвейном.

– Жива, – подтвердил Джанталья. – Замужем за купцом, родила троих детей. Хочешь ее увидеть? Это несложно устроить!

Он посмотрел с такой надеждой, что стало ясно, попроси сейчас Лучано о чем угодно, и старик наизнанку вывернется, лишь бы угодить, порадовать, заслужить прощение… Но Лучано молча помотал головой, а потом спросил:

– Как вы… Почему вы решили, что это я?

Подняв слегка дрожащую руку, Джанталья указал на свое лицо и пояснил:

– Глаза. Ты разве не видишь, мальчик мой, у тебя мои глаза! Мои, Алессандро, Паоло и Энцио… Всех Джанталья! Ты копия Франческо, моего старшего внука, прими его Претемная! Когда я тебя увидел и рассмотрел… словно он сам вернулся из Садов! А Франческо был копией меня!

– Это воистину так, мой юный друг, – послышался голос Риккарди, и Лучано бросил туда быстрый взгляд. – С годами память о том, какими мы были, стирается, но я смотрю на вас – и вижу молодого Бальтазара. Позже вас проводят в семейную галерею Риккарди. Там есть наш с Бальтазаром портрет сорокалетней давности. Никто не усомнится, что для него позировали вы.

– Я понял, – кивнул Лучано. – Глаза… Цвет и правда редкий… Ну, пусть даже лицо. Но разве этого достаточно? В таком деле? И если ваш род проклят, как у вас все-таки родились внуки?

Он сам чувствовал, что цепляется за что-то второстепенное, не особенно нужное, однако упрямо задавал вопросы, распутывая ответы на них, как путеводную нить в лабиринте давно случившихся событий.

Бальтазар поднял палец, словно указывая куда-то вверх.

– Я выписал магов из самого Дорвенанта, и они нашли причину! Алессандро прокляли, а сил снять это проклятие не нашлось ни у целителей, ни у некромантов. Но последний из них, глубокий старик, посоветовал женить его на магессе-стихийнице. В крайнем случае на брухе, сказал он. Не обязательно обученной, лишь бы ее кровь несла искру магии жизни. Покровительство Всеблагой матери преодолеет проклятие! Так и случилось. Я нашел ему невесту – девицу из небогатой семьи, но магессу. Она училась в Дорвенанте, получила перстень и стала ему хорошей женой. О, как я дорожил этой девушкой! Ветерку на нее подуть не давал, капле дождя упасть! Я запретил Алессандро даже смотреть на других женщин, чтобы его жена не расстраивалась, и он послушался! Он сделал ее счастливой, поверь мне, мальчик! И она родила ему! Сыновей! Сначала одного, а через три года и второго! Бедная девочка, второй сын стоил ей жизни, но я похоронил ее как королеву и позаботился о ее родных… Я думал, моя семья спасена, есть внуки, у них будут дети… Но Алессандро умер вскоре после рождения младшего сына, а оба мальчика…

Он осекся, протянул дрожащую руку и дотронулся до рукава Лучано, словно проверял – не исчез ли нечаянный внук.

«Бруха, – подумал Лучано с той же удивительной отстраненностью. – Так моя мать – природная ведьма? С даром не от Благих, а от сил более древних? Необученная, может быть, даже не знающая о своей магии? Наверное, она думала, что боги ее любят, потому у нее крепкое здоровье, хозяева ей благоволят, и даже хозяйский сын обратил внимание… а родить от единственного наследника торгового принца – значит обеспечить будущее и себе, и ребенку. Наверняка она знала, что Джанталья поклялся женить сына на матери здорового ребенка, кем бы она ни была. Брухи удачливы, не от нее ли я получил единственное наследство – свое везение? Впрочем, ей самой этого везенья не хватило. Немного, самую капельку то ли везенья, то ли терпения. Иначе она не стала бы отдавать меня в приют, а подождала хоть немного. Я же родился здоровым, а там и заговорил бы… Не дождалась, не знала, что у нее, одной из немногих, есть шанс пересилить проклятие. А просто больной ребенок ей был не нужен».

– Хвала Всеблагой, – выдохнул старик через несколько мгновений с истовой благодарностью. – Она сохранила тебя для Лавальи. Хвала Милосердной сестре, я успел увидеть тебя до того, как меня примет Претемнейшая. О, я знаю, ты едва ли вспомнишь обо мне с теплом, и все же я счастлив нашей встрече! Никогда я не был так счастлив, как сейчас – ведь теперь я знаю, что наш род не прервется!

– Род? – повторил Лучано одними губами, но Джанталья не услышал.

– Я нашел бесспорные доказательства! – заявил он уверенным сильным голосом, тоже помолодевшим на несколько лет. – Записи в приюте, свидетельство его служителей… Твой след потерялся у Шипов, но мои люди навестили грандмастера Ларци, и он подтвердил, что забрал тебя в свой дом десятилетним, а было это семнадцать лет назад. И что к Шипам ты попал из того самого приюта, где тебя оставила эта путта. Проклятая дура, что ей стоило подождать хоть немного?!

– Действительно, – снова улыбнулся Лучано, на этот раз услышав свой голос. – Что ей стоило…

– Прости меня, мальчик мой, – попросил Джанталья дрогнувшим голосом, и в его глазах, точно таких же, как у Лучано, засверкали слезы. Так странно было это видеть, словно Лучано смотрел на себя самого, постаревшего и плачущего. – Прости… Если бы я только знал! Как жестоко я ошибся, а судьба заставила расплачиваться за эту ошибку тебя… Но теперь все будет хорошо! Клянусь, я искуплю свою вину! Мы станем семьей, и я сам возведу тебя на трон Лавальи! Эти люди, – он оглянулся на молчаливых свидетелей, словно впервые вспомнив о них, – цвет нашего города. Грандсиньор Корнелли – градоправитель Лавальи! – Синьор в малиново-золотом, подававший ключи от Лавальи, снова поклонился, а старый Джанталья продолжил: – Грандсиньоры Ортино и Моретти – мой казначей и канцлер. – Последовали еще два поклона. – Грандсиньор Браска – адмирал нашего флота! – На этот раз поклонился четвертый, и Лучано похвалил себя за то, что правильно угадал с мундиром. – Они все верны мне и будут тебе преданными слугами и помощниками. Мне… осталось недолго, мальчик мой. Я был уверен, что сочтены даже мои дни, не то что недели, но теперь… Теперь я еще поживу! Выпрошу у Всеблагой и Претемнейшей хоть немного жизни, вымолю каждую минуту, чтобы побыть рядом с тобой, передать тебе город, научить всему… О, ты быстро научишься! Ты даже среди Шипов не пропал, твой мастер сказал, что ты редкий умница… И ты станешь лучшим правителем, чем я, не так ли, мальчик? Мы тебя женим… У Франческо внучки на выданье, он за тебя любую отдаст! Если Благие сжалятся, может, я даже правнуков увижу, а если нет, что ж, и в Садах буду за тебя молиться… мальчик мой…

Он смотрел на Лучано, и слезы текли по морщинистому, но странно прояснившемуся лицу, а глаза горели так ярко и светло, что Лучано почувствовал себя последним подлецом, понимая, что должен это сказать. И зная, что если солжет, утаит истину, то будет подлецом и мерзавцем еще большим. А ведь солгать так легко! Сколько там жизни осталось старому Бальтазару? Год, ну два…

И он может провести их совершенно счастливым, обучая Лучано править городом и дожидаясь правнуков от женщины, на которой его женит. Уже и с Риккарди договорился. И вряд ли тот против такого союза… Да, все может быть просто замечательно! К тому моменту, как откроется правда, старик наверняка умрет, а сам Лучано уже будет прочно сидеть на троне! Ну, конечно, если его не отравят, не проклянут, не уморят черной лихорадкой, просто не сунут нож в спину… Но это привычный риск властителей, а у него, Шипа, даже больше шансов, чем у прочих.

И все будет хорошо! И даже не нужно вспоминать про Альса и Айлин, потому что дело не в них… Нет, он не будет сейчас думать, что принц Джанталья мог бы стать королю Дорвенанта ничуть не худшим другом, чем Лучано Фарелли… Более полезным, во всяком случае… Нет, не сейчас!

Просто нельзя начинать с такого обмана – неважно, внуком при этом становиться или принцем. Потому что все, что Бальтазар Джанталья так щедро ему сулит, это все предназначается не самому Лучано, а продолжению Бальтазара – его внуку, крови его рода, которая должна передаваться дальше через потомков. Это их Бальтазар сейчас видит в нем безумно счастливыми глазами. И солгать – значит взять то, что тебе не принадлежит. Как же обидно… И как сладко и легко, что выбор делать в итоге не придется, потому что зачем Джанталье такой внук? Обрезанная ветка родового дерева, не способная дать почек?

– Синьор Джанталья… – начал Лучано, осекся и поправился: – Грандсиньор!

– Зови меня дедушкой, – умоляюще попросил тот, и внутри у Лучано что-то скрутилось колючим тугим комком, впиваясь в самое нутро.

– Синьор… Бальтазар, – мучительно изнывая от непрошеной странной боли, снова начал Лучано. – Вы должны знать…

Сколько раз он представлял себе этот разговор, зная, что это просто глупая игра. Но воображал, как находит настоящую семью, как бросает им в лицо гневные слова о том, что его бросили, посчитав непригодным, а он вырос и доказал всем! Неважно, что именно доказал, лишь бы они поняли и пожалели, что поступили с ним так! Сколько раз он воображал, что станет для своих родителей то ли благодетелем, то ли, напротив, заслуженной карой. Что сотрет клеймо ненужности со своей души, вскроет этот нарыв и больше никогда не позволит…

А вышло вот так. И этому жалкому старику, который виновато и заискивающе смотрит ему в глаза, просто нельзя швырнуть все, что Лучано хотел сказать много лет. За что его карать? За то, что отказался от еще не рожденного внука? Да на его месте ни один дворянин не сделал бы большего! Что проще и понятнее, чем откупиться от простолюдинки, с которой твой сын побаловался разок-два? Иные даже откупаться не стали бы, сама дура виновата, если не сообразила, как избавиться от позора. А Джанталья обеспечил его мать, потребовав самую малость – чтобы та пощадила его душу, и так истерзанную семейной бедой.

Нет, если кого и обвинять, то это родного папашу, но до того уже в Садах не дотянешься. Или милую матушку, которая взяла деньги за рождение никому не нужного ублюдка, а самого ублюдка оставила в корзине перед приютом. Ну, спасибо, что не притопила в канаве, как лишнего щенка.

А Джанталью ему ненавидеть не за что, и сложись жизнь иначе, найди его старик несколькими годами раньше… Может, Лучано был бы счастлив стать ему внуком! Подумать только, из Шипов – в принцы! Да об этом даже сказки бессмысленно придумывать, любой только посмеется. А у него могло бы случиться! И принцем он уж точно был бы не хуже, чем многие… Но что теперь об этом думать?

– Синьор Бальтазар, – опять повторил Лучано и не выдержал – отвел все-таки глаза. – Я не могу принять ваш…

Дар? Наследие?

– Мальчик мой, конечно, ты можешь! – с радостной уверенностью заявил Джанталья, и этой радости, просто лившейся из его голоса, хватило, чтобы Лучано выдохнул:

– Синьор Бальтазар, вы хотите оставить Лавалью тому, кто продолжит ваш род. Но это не я. Простите, это невозможно.

Если раньше в зале было просто тихо, то сейчас тишина стала твердой и холодной, как утоптанный сугроб – хоть ножом ее режь. И в ушах почему-то зазвенело. Лучано окинул взглядом застывших, как статуи, свидетелей, и продолжил так же торопливо, как до этого говорил Бальтазар:

– Я вас ни в чем не виню, синьор Бальтазар. Вы поступили честно. И великодушнее, чем многие на вашем месте. Но теперь это все уже неважно. Не имеет значения. Я не продолжу ваш род.

– Не… – выдавил старик, глядя на него с недоумением. – Но… почему…

– Потому что я – Шип, – безжалостно уронил Лучано, чувствуя себя так, словно воткнул нож в грудь старого Джантальи и поворачивает его там с каждым словом. – И хуже того, я старший мастер. Вам неоткуда знать, но при посвящении в младшие мастера Шипов, которые на это идут, лишают возможности иметь детей. Навсегда. Необратимо. Я не продолжу ваш род, синьор Бальтазар, потому что гильдия забрала у меня эту способность.

– Как… – выдохнул Джанталья, и непонимание в его взгляде медленно перетекло в ужас. – Но нельзя же… Мальчик… Целители!..

– Целители не помогут, – устало сказал Лучано, старательно не глядя в сторону остальных свидетелей. – Поверьте, синьор. Вы, конечно, можете к ним обратиться, но я сам варил это зелье. А я хорошо делаю свою работу. Скорее обугленная головешка зацветет, чем мое семя даст ребенка. Мне в самом деле жаль, синьор, но если я и вправду последний Джанталья, значит… я последний.

– Не может… – захрипел Бальтазар, подаваясь к нему, и кто-то в зале вскрикнул. – Не… может… мальчик… внуки… кровь… моя…

Выгнувшись, он схватился за воротник темного камзола, рванул его, открывая белую рубашку, закатил глаза, покачнулся и начал тяжело оседать. Лучано подхватил старика, помог ему опуститься на пол рядом с креслом, придержал разом обмякшее тело. Рядом кричали про целителей, кто-то суетился, потом возле Лучано оказался старый Риккарди, заглянул упавшему в лицо.

– Фран… ческо… – прохрипел тот, закатывая глаза, и из последних сил ткнул пальцем в Лучано. – Мальчика… моего…

– Не обижу, Бальтазар, – твердо сказал принц Джермонто и сжал руки умирающего. Потом поднял на Лучано взгляд и дернул уголком рта, мрачно буркнув: – Зачем же так…

– Солгать было бы лучше? – тихо поинтересовался Лучано, глядя, как из крупно вздрагивающего тела его деда на глазах уходит жизнь, и совершенно не понимая, что должен чувствовать. – Он имел право знать, что я для него бесполезен.

– Бесполезен?! – Лицо Риккарди снова дернулось, даже перекосилось, а потом принц тяжело вздохнул: – Он так обрадовался… Бедняга Бальтазар. Если бы ты сказал это из ненависти, я бы понял! Но кому нужна эта правда?

Не ожидая ответа, он встал, глядя на старого друга, который в последний раз содрогнулся и затих на коленях у Лучано. Лучано тоже опустил взгляд на лицо человека, которого даже не успел назвать дедом. Человека, который, как ни крути, только что сделал его принцем, пусть и на несколько минут. Внутри было холодно и пусто, лишь грызла сердце глухая тоска пополам с сожалением, что все обернулось вот так. Интересно, если бы пешка в арлезийских башнях могла что-то ощущать и думать, не это бы она чувствовала, дойдя до края доски и обнаружив, что хотела совсем иного?

Глава 10. Фраганский лис

– Ваше величество, у меня к вам необычное дело.

Голос канцлера прозвучал так странно, что Аластор поднял глаза от бумаги, которую изучал, и воззрился на лорда Аранвена с изумлением. Нет, ему не почудилось, лорд Ангус и в самом деле был в некотором замешательстве. Ангус Аранвен – и в замешательстве! Пару мгновений Аластор пытался это запомнить, как всякое невероятное явление, которое может никогда не повториться, а потом поинтересовался:

– Более необычное, чем вот это?

И указал взглядом на документ, присланный из королевского суда. В нем на сотне с лишним страниц излагалась история тяжбы между благородными семействами Файденвиль и Мортенглад, которая длилась вот уже семьдесят пять лет. Предметом тяжбы явился заливной луг с примыкающей рощей, который обе стороны считали своим, обвиняя соперников в подлоге документов, незаконном захвате земли, подкупе судей и королевских чиновников, избиении чужих крестьян и… непристойных действиях с крупным рогатым скотом. Причем прилюдных, что придавало деянию особенную оскорбительность. Характер действий в бумагах не описывался, и последние полчаса Аластор мучился от жажды подробностей, но запрашивать таковые посчитал ниже своего достоинства.

– А, дело о лужке! – мгновенно узнал канцлер пухлую папку. – Позвольте поинтересоваться, вы уже что-нибудь решили по нему?

– Пока нет, – признался Аластор. – В доказательствах там Баргот шею сломит, а сам лужок, насколько я понимаю, не очень-то спорщикам и нужен, им главное – доказать свою правоту. Его ведь уже присуждали… пять или шесть раз?

– Восемь, – меланхолично сообщил канцлер. – И всякий раз проигравшая сторона подавала апелляцию, пользуясь неотъемлемым священным правом дворянства на королевское правосудие. Боюсь, ваше величество, истина там и правда никому не нужна. Точнее, не получится убедить стороны, что справедливое решение существует.

– Интересно, а хорош ли этот спорный надел? – задумался Аластор. – Заливной луг и роща… Вот что, милорд Ангус, отправьте туда оценщиков и определите стоимость земли. Я его куплю.

– Как прикажете, ваше величество, – склонил голову канцлер. – Но позвольте спросить – у кого из них? А если вы намерены разделить плату, осмелюсь предположить, что спор продолжится, только теперь уже из-за денег.

– А деньги, – злорадно сообщил Аластор, – я лично пожертвую в храм Всеблагой Матери! И пусть она сама решает, кого из спорщиков одарить ответной милостью. Уж Всеблагая в долгу не останется! А королевское терпение испытывать хватит!

В темно-серых глазах канцлера мелькнуло такое изумление, что Аластор испытал приступ ребяческой, но совершенно искренней гордости, а потом Аранвен склонил голову, задержавшись в церемонном кивке дольше обычного, и сказал:

– Блестящее решение, ваше величество. Поздравляю. Действительно блестящее.

– Ну вот, а теперь к вашему делу, – обрадовался Аластор, с наслаждением отодвигая папку и думая, что с удовольствием выпил бы шамьета.

Однако трогать колокольчик, чтобы вызвать Джастина, не стал. Глупость полнейшая, но почему-то на душе скребли кошки, стоило подумать про обычный кухонный шамьет. Его, конечно, сварили бы старательно и даже по итлийскому рецепту, но… Ближе всего это чувство было к суеверию – дурацкому, нелепому, но оттого не менее тревожному. Как будто если он выпьет шамьет, приготовленный кем-то другим, Лучано не вернется из Итлии. Чушь какая! Просто чужой шамьет Аластору не нравится! Но уж несколько дней можно и потерпеть.

– Ах да, дело… – вздохнул канцлер. – Оно действительно связано с некоторыми затруднениями. Нет-нет, ваше величество, ничего опасного или неприятного, просто… на моей памяти такого не было, хотя само дело нельзя признать уникальным. Я бы даже сказал, что оно весьма логично в данной ситуации…

– Милорд Ангус, вы меня уже заинтриговали до предела, – сообщил Аластор и все-таки тронул колокольчик. Дождался, когда Джастин вышколенной тенью покажется в кабинете, и велел: – Чашку ягодного отвара с медом. Это мне, а лорду-канцлеру…

– Тоже, пожалуй, – согласился Аранвен. – Что ж, тогда не смею далее тянуть, ваше величество. Несколько часов назад в особняк фраганского посольства прибыли гости. Новый помощник посла взамен прежнего, два младших секретаря, еще несколько не очень значимых личностей и некий месьор Армантье. Во всяком случае, портальному магу он представился именно так. Флоризель, виконт Армантье.

– Так, и что? – нахмурился Аластор, мельком отметив, что у месьора Армантье подозрительно знакомое имя. – Никогда о нем не слышал.

– О, боюсь, что все-таки слышали, – вздохнул канцлер. – Однако называли его иначе. Армантье – один из младших титулов наследника фраганского престола. По традиции дофин использует его, когда хочет придать своему визиту неофициальность. Избежать, так сказать, необходимости соблюдать полный этикет… Видимо, приняв корону, его величество Флоризель сохранил за собой любимый титул.

– Погодите, милорд, вы это серьезно?! У нас в Дорвенне сам фраганский король?!

– Особняк посольства считается территорией Фраганы, – сдержанно напомнил канцлер. – Так что формально его величество – у себя дома. Хотя мы можем предъявить претензию, что столь высокопоставленное лицо воспользовалось портальной площадкой и пересекло половину Дорвенны, не сообщив нам о визите. Разумеется, если хотим это сделать.

– Да Баргот с ним, – махнул Аластор рукой. – Что мне, жалко его по улицам Дорвенны в посольство пропустить? Но зачем? Зачем ему это?!

– А вот это уже доподлинно известно, ваше величество. – На тонких губах канцлера появилось подобие улыбки. – Посол Фраганы буквально сразу прислал письмо. Он осведомляется, не соблаговолит ли ваше величество дать месьору Армантье аудиенцию частным порядком.

– Встреча? – сообразил Аластор, чувствуя, как быстрее стучит сердце. – Он просит о встрече? Да, разумеется! Но… Погодите, лорд Ангус, а почему именно так? Можно подумать, я бы отказался принять его как положено, со всеми церемониями.

– Наверное, потому что эти самые церемонии отнимают много времени? – мягко предположил канцлер. – При встрече двух королей требуется очень строгий протокол, и готовить ее нужно не меньше месяца. А в случае Дорвенанта и Фраганы – даже дольше. Все-таки некоторые раны еще слишком свежи… А возможно, дело в том, что месьор Армантье будет гораздо свободнее в высказываниях, чем его величество Флоризель.

– Понимаю, – кивнул Аластор. – Передайте, что я согласен и приму… Впрочем, нет! Передайте фраганцам, что месьора Флоризеля Армантье ждут во дворце, а примет его лорд Аластор Вальдерон. Я надеюсь, они поймут и не обидятся?

– О, не сомневайтесь, ваше величество. – Улыбка лорда-канцлера стала довольной, как у наставника, чей ученик дал особенно удачный ответ. – Уверен, они оценят вашу любезность должным образом. Действительно, так намного лучше!

* * *

– Милорд Армантье к вашей светлости, – церемонно провозгласил Джастин, предупрежденный, что сегодня Аластор не желает пользоваться королевским титулом.

И отступил в сторону, пропуская гостя в малый кабинет. Фраганец вошел упругим стремительным шагом, сдернул шляпу с пером и описал ею полукруг, изящно поклонившись. Полы легкого кавалерийского плаща при этом слегка распахнулись, показывая синий дорожный камзол, замшевые штаны и сапоги для верховой езды. Похоже, он тоже предпочитал ездить не в карете.

Аластор неторопливо поднялся из-за стола и ответил малым поклоном равного равному, словно действительно был провинциальным дворянином, принимающим соседа, вздумавшего заглянуть на огонек.

– Прошу, месьор Армантье, – сказал он по-фрагански и указал рукой на кресло. – Рад вас видеть.

– О, я тоже рад, месьор Вальдерон! – отозвался гость и удивленно блеснул глазами. – А вы… совсем не такой, как я себе представлял.

«Вы тоже!» – едва не ответил Аластор. Его величество Флоризель Четвертый не слишком походил на фраганца. Правда, он был кареглазым и смуглым, а локоны, спадавшие ниже плеч, отливали чистым каштановым золотом, но на этом фраганское в его внешности закончилось. Ростом Флоризель оказался лишь немного ниже самого Аластора, да и в плечах был широк в отличие от остальных лично известных Аластору фраганцев, не слишком высоких, сухощавых и изящных. На короля Флоризель походил еще меньше – и простотой одежды, и свободными без малейшей надменности манерами, и даже полным отсутствием свиты! О последнем Аластор подумал не без зависти.

– Надеюсь, не слишком разочаровал, – усмехнулся он в ответ, пока фраганец снимал плащ и отдавал его вместе со шляпой Джастину. – Вино или шамьет?

– Вино, пожалуй, – попросил Флоризель, непринужденно опускаясь в кресло, и Аластор велел камердинеру:

– Арлезийского белого. Того, что прислал милорд магистр. – Снова повернулся к гостю и пояснил: – Увы, у нас в Дорвенанте приличного вина не делают, а фраганским вас поить как-то странно. Я, признаюсь, не знаток вин, однако моему наставнику, он тоже фраганец, этот сорт очень нравится. Его делают в поместье моего друга на побережье Арлезы.

– Арлезийское – прекрасный выбор, – живо согласился Флоризель. – И я вполне доверяю вкусу месьора д’Альбрэ, если речь идет об этом достойном человеке. Кстати, разрешите принести извинения за этого болвана, брата вашего наставника. Уверяю, я ему подобной глупости не приказывал и крайне им недоволен.

– Не стоит беспокойства, – отозвался Аластор. – В свою очередь прошу прощения, если был слишком резок.

– О, что вы! – махнул фраганец ухоженной рукой с одним-единственным перстнем – оправленный в золото сапфир блеснул в точности, как его глаза. – Какие пустяки! Фрагана изрядно задолжала месьору д’Альбрэ-младшему за верную службу. И мне жаль, что он получил весточку с родины таким неприятным способом. Полагаю, этот вопрос мы решим…

– Месьор д’ Альбрэ изъявил желание стать подданным Дорвенанта, – немного суше, чем собирался, сообщил Аластор, но фраганец, кажется, не обиделся.

– Понимаю, – согласился он. – Однако тем больше причин не оставаться у него в долгу. Кстати, месьор Вальдерон, позвольте выразить восхищение – вы великолепно говорите на моем родном языке! Я знаю дорвенантский, но намного хуже! А у вас такой чистый выговор, что вас можно принять за моего соотечественника, причем из Люрьезы.

– Благодарю, – улыбнулся Аластор. – У вас очень красивый язык, мне было приятно его учить.

«Особенно когда дорогой наставник, ругаясь по-фрагански, гонял меня вокруг усадьбы, словно лошадь на корде. А потом объяснял, какой неуклюжий болван с двумя левыми руками, растущими из места пониже спины, достался ему в ученики. Тут поневоле каждое слово запомнишь! Да благословят Семеро месьора д’Альбрэ и его столичный выговор, который тоже, оказывается, сам собою в меня впитался. Теперь хоть не чувствую себя дикарем…»

Дверь открылась, и на пороге появились сразу двое – Джастин и уморительно серьезный Дани в новом щегольском костюмчике. Оба держали по серебряному подносу, но если у камердинера там стояли хрустальные бокалы и тарелочки, то Дани сосредоточенно нес бутылку арлезийского и светился от гордости за порученное ему дело.

Подойдя к столу, Джастин расставил принесенное, забрал у Дани бутылку, передав ему свой поднос, открыл ее и оставил вино дышать. Затем сделал шаг от стола и поклонился, ожидая дальнейших распоряжений. Дани с той же старательной серьезностью скопировал его поклон и тут же любопытно посмотрел на гостя.

– О, ваши слуги тоже берегут семейные традиции, – одобрительно сказал Флоризель. – Какой очаровательный паж. Если не ошибаюсь, это господин Джастин и юный месьор Дани?

– Вы прекрасно осведомлены. – Аластор взглядом отпустил Джастина, и тот, взяв Дани за руку, исчез из кабинета вместе с мальчиком. – Неужели ваших шпионов интересуют подобные мелочи?

– Неужели вы считаете это мелочью? – насмешливо парировал фраганец. – Или, хотите сказать, при моем дворе нет ваших шпионов?

– Ну, если бы их там не было, пришлось бы завести, – хмыкнул Аластор, разливая вино. – Терпеть не могу, когда в хозяйстве чего-то не хватает.

Флоризель мгновение озадаченно смотрел на него, а потом хохотнул и откинулся на спинку кресла уже совершенно свободно. Взял бокал, втянул аромат бледно-золотистого напитка, так что красиво вырезанные крылья истинно фраганского носа заметно шевельнулись, и прищурился от удовольствия.

– Определенно мне тоже нравится это вино, – признал он. – Великолепный букет! Где, говорите, его делают? Я бы заказал пару ящиков.

– В поместье Вуаль. – Аластор пригубил, про себя сожалея, что нельзя выпить чего-нибудь послаще. Гостеприимство, чтоб его… – Насколько я знаю, этот сорт хозяин не продает на сторону, оставляет для себя и для друзей. Но попрошу его сделать для вас исключение.

– Буду премного благодарен, месьор, – кивнул фраганец с преувеличенно серьезным видом, но в его карих глазах опять блеснули смешливые искры.

Пару минут они молчали, потягивая вино. Флоризель заедал его тонко нарезанным сыром, Аластор – аппетитными ломтиками ветчины. Когда жидкого золота осталось на донышке, фраганец поставил бокал на стол и мечтательно сказал:

– Прекрасный вечер, не находите? Хорошее вино, увлекательная беседа…

– Можем еще о лошадях поговорить, – подхватил Аластор. – В лошадях, в отличие от вина, я хотя бы разбираюсь. Кстати, благодарю за подарок на коронацию. Отличный жеребец, я уже свел его с несколькими кобылами. Что там еще положено обсуждать при первой встрече? Виды на урожай?

– Пощадите, – фыркнул фраганец. – Что вам лично я успел сделать плохого? Разговоров о бюджете и урожае мне хватает и дома, клянусь Благими. – И тут же неуловимо посерьезнел, словно сбросив некий налет веселого расслабленного шутовства. – Скажите, месьор Вальдерон, правда ли, что вы не испытываете к моей стране, ну, скажем, неприязни?

Чуть склонив голову набок, он испытующе взглянул на Аластора, и перед ответом Аластор немного помедлил, а потом сказал совершенно искренне:

– Неприязни – нет. Хотя мне бы полагалось, наверное. Мой отец – я сейчас не про короля Малкольма – мой отец воевал с вами, и не окажись Пресветлый Воин к нему милостив, нашей семье дорого обошлось бы желание Фраганы расширить владения. Многим в Дорвенанте повезло гораздо меньше, а уж сколько нам эта война стоила… До сих пор не можем расплатиться с долгами и вряд ли скоро расплатимся. Но винить в этом всю Фрагану как-то… неправильно. Это как Дорвенант винить за то, что он достался мне разоренным. Вот к отцу вашему, месьор Армантье, я теплых чувств точно не испытываю, но ему в Садах Претемной Госпожи это безразлично. А что я стану думать о нынешней Фрагане, зависит теперь только от вас.

Он взял бутылку и снова наполнил оба бокала. Флоризель несколько мгновений задумчиво смотрел на Аластора, потом вздохнул и уронил:

– Благодарю за искренность. Мои люди были правы, нам действительно стоило встретиться и поговорить. Причем именно так, без жадных завистливых дураков, которые станут каждого из нас толкать под руку и нашептывать про старые обиды или новые победы. Скажу прямо, раз уж вы ответили мне так же. Новой войны с Фраганой можете не опасаться. Прошлая далась и нам слишком дорого. Его величество Флоримон, мой отец, полагал, что война будет быстрой и, разумеется, победоносной. Пушки, считал он, способны достойно противостоять магии; притом у них не кончается резерв, и даже если уничтожить сотню пушек, их быстро заменят новые.

– А заменить сотню погибших магов куда сложнее, – буркнул Аластор, и Флоризель развел руками.

– Именно так. Он чудовищно ошибся. Война вышла затяжной и разоряла страну не хуже нашествия варваров. Месьор Корсон не пропускал армию дальше Озерного края, люди начали болеть, а целителей у нас почти не было. Боевой дух тоже оказался не на высоте. Солдаты дезертировали… Знаете, люди часто отважно сражаются в самых страшных боях, но когда их годами морят в окопах вдали от дома, а сверху летят проклятья вперемешку с дождями и снегом – тут даже самые храбрые теряют мужество. Прошу прощения, но я до сих пор рад, что месьор Корсон так вовремя скончался! Не знаю, сколько еще мог выдержать Дорвенант, но Фрагана точно не вынесла бы этого бесконечного ожидания. Когда Корсона сменил Ворон Дорвенанта, я был счастлив уже тем, что начались настоящие сражения! По крайней мере, стало понятно, что нам не придется стоять в Озерном Крае еще семь лет!

– Вам? То есть вы тоже…

Аластор удивленно взглянул на собеседника. Он не помнил точно, сколько тому лет, но вроде бы немногим больше тридцати. К тому же он единственный сын. Флоримон рискнул наследником?

– Ну да, воевал, – просто подтвердил Флоризель. – В самые опасные места меня бы никто не пустил, конечно, да и охрану заставили взять, но все эти годы я мотался между Озерным краем и Люрьезой, по нескольку месяцев проводя на позициях. Отец был недоволен, но ему пришлось признать, что иначе армию не удержать.

– А я всегда думал, – признался Аластор, – что Корсон был не слишком хорошим полководцем. Что он истощил армию, остатки которой потом спас Бастельеро.

– Может, и истощил, – пожал плечами фраганец, – однако не только свою, но и нашу. После семи лет в болотах и торфяниках Озерного края у нас изрядно поубавилось опытных офицеров и обученных артиллерийских расчетов. С ними, извольте знать, та же беда, что с магами – учить долго и дорого, а гибнут они как обычные солдаты. Нет уж, месьор Вальдерон, любого, кто предложит мне снова повоевать, я буду подозревать либо в чудовищной глупости, либо в государственной измене. И поступать с ними соответственно.

– Значит, – медленно начал Аластор, пристально вглядываясь в ясные карие глаза. – Вы хотите предложить мне…

– Союз, – подтвердил Флоризель. – Крепкий союз между нашими странами, по возможности скрепленный браком.

Браком… по сердцу словно резануло тупым зазубренным ножом, кровь оглушительно застучала в виски, и Аластор едва совладал с лицом.

– Моя жена скончалась слишком недавно, – процедил он. – Надеюсь, вы понимаете, насколько ваше предложение… преждевременно?

– Понимаю, – согласился фраганец и вздохнул, не отведя взгляда. – И приношу самые искренние извинения. Но вы наверняка знаете и сами, что вам не дадут оплакивать ее величество слишком уж долго. Поверьте, брачные предложения польются бурным потоком в самом скором времени, если этого еще не случилось. Вам все равно придется заключить родственный альянс, выбрав тем самым будущих союзников. А девиц, достойных положения вашей супруги, не так уж много. И если уж на то пошло, выбирать жену вам придется не по глазам, улыбке и прочим личным достоинствам, а по приданому, которое она принесет, и преимуществам, которые даст этот брак. Я и сам точно в таком же положении, мне ли вас не понять.

Аластор молча кивнул. Спокойная, полная сдержанного участия речь фраганца каким-то немыслимым образом прогнала боль и усмирила гнев. В самом деле, ведь не требует же Флоризель ни немедленной помолвки, ни свадьбы!

– Я должен подумать, – уронил он, когда молчание затянулось до неучтивого.

– Разумеется! – с явным облегчением воскликнул фраганец. – Я рад, что вы согласились хотя бы поразмыслить над моим предложением! У меня две сестры, они умны и красивы, обе немного моложе вас. Если вы согласитесь рассмотреть мое предложение, они могут приехать в Дорвенант погостить. Разумеется, по окончании глубокого траура! А в приданое за любой из них, – добавил он, чуть понизив голос, – я передам в ваше владение Меруа.

Аластор едва не задохнулся. Меруа! Город-порт, куда заходят корабли из Арлезы, Итлии, а может, даже Вольфгарда! Выход в море, которого у Дорвенанта нет! Немыслимо щедрое приданое, небывалое даже по королевским меркам! Правда, имея столько портов, сколько есть у Фраганы, наверное, можно себе позволить отдать один. И все же… Дело ведь не только в том, что Фрагана лишится порта, но и в том, что Дорвенант, получив его, невероятно усилится! О, выход в море – это просто мечта! Похоже, Флоризель очень любит сестер!

Или рассчитывает вскоре вернуть порт и прихватить что-то еще?

– Я не намереваюсь захватить Дорвенант через брак, – невозмутимо добавил Флоризель. – Уверен, вы должны были об этом подумать, я подумал бы непременно. Могу поклясться любым из Благих, хоть всеми семью на выбор, могу подтвердить свои слова на артефакте правды. Я дам за сестрой порт, но у Дорвенанта нет ни морского флота, ни верфей. Разумеется, вы можете строить корабли в Арлезе или Итлии, но это дорого, да и ждать вам придется долго…

«Или во Фрагане, – подумал Аластор. – Где мне, пожалуй, сделают скидку как родственнику. Конечно, это будет дешевле, чем на верфях Арлезы или Итлии, зато эти деньги получит Фрагана. Отличное предложение. И даже, кажется, честное, если все именно так, как оно выглядит. Брак и совместная выгода свяжут недавних врагов и если не превратят в лучших друзей, то могут сделать вполне надежными партнерами. Как это по-королевски… Не прошло и месяца со смерти Беа, которую я клялся любить вечно. И вот уже всерьез думаю о браке с незнакомой девицей, потому что она принцесса Фраганы с ошеломительно богатым приданым. Да, я и вправду становлюсь королем. Вот и еще один шаг…»

– Ну а если вам не придутся по сердцу ни Флоретта, ни Флоранс, – продолжил фраганец, деликатно сделав вид, что не заметил его смятения, – то я готов посвататься к любой из ваших сестер. Конечно, девочки еще малы, но я подожду лет пять или шесть, пока они вырастут. Правда, в этом случае приданое за невестой придется давать вам, но на прочность нашего союза это не повлияет. Всегда найдется другая возможность для взаимной выгоды.

И замолчал, поблескивая глазами и делая вид, что поглощен смакованием вина. Вот ведь хитрый фраганский лис, хоть и выглядит тем еще медведем!

– Я буду рад принять в гостях ваших сестер, – твердо сказал Аластор. И не удержался: – Месьор Флоризель, вы ведь совсем меня не знаете. Вдруг я окажусь не лучшим мужем для вашей сестры?!

Флоризель допил вино, поставил бокал и любезно улыбнулся.

– В день своей смерти мой отец сообщил Флоретте, что она выйдет замуж за принца Франческо Джанталья. Не знаю, известно ли вам, что у старика Джанталья было два внука…

– Известно, – кивнул Аластор. – Они ведь оба погибли, так?

– Да, но тогда еще были вполне живы и здоровы. Хотя не знаю, можно ли назвать умственно здоровыми тех, кто вел подобную жизнь. Франческо и Леандро Джанталья соревновались в распутстве так яростно, словно были бессмертными. Бесконечные попойки, непотребные женщины, дурман всех сортов… Пока их дед занимался делами Лавальи, молодые принцы устраивали скачки по городу, и горе тем, кто не успевал увернуться от копыт их лошадей. Еще они обожали прилюдно купать куртизанок в игристом фраганском, швырять нищим пригоршни жемчуга и смотреть, как те насмерть дерутся за подачку, травить уличных мальчишек собаками и бесчестить горожанок из неблагородного сословия. Однажды брат девицы, которая приглянулась принцу Леандро, вернулся домой как раз вовремя, чтобы вышвырнуть насильника и спасти сестру. То ли он не узнал принца, то ли был слишком горяч, но наставил ему синяков и даже сломал нос. Их высочества так оскорбились, что следующей ночью подожгли дом этой семьи, а людей, которые выскакивали наружу, лично расстреливали из арбалетов. Прекрасная забава, не так ли? Впрочем, не могу не признать, что этот случай весьма разгневал Бальтазара Джанталью, так что оба принца на какое-то время притихли.

– И ваш отец хотел выдать вашу сестру за… это чудовище?! Он что же, не знал?! Или…

– Ну как же он мог не знать? – тихо спросил Флоризель, и Аластор почувствовал себя полным болваном под этим снисходительным и почти сочувствующим взглядом. – Или вы полагаете, что наши осведомители в Лавалье были слепыми и глухими? Разумеется, они писали подробные донесения, которые исправно ложились отцу на стол. И разумеется, я умолял его не делать этого… Повторял то, что сейчас рассказываю вам, говорил, что Флоретта не заслуживает… Да что там, ни одна женщина в мире не заслуживает подобной участи! Но отец велел мне не лезть в это дело. Он сказал, что Франческо Джанталья не посмеет обидеть жену столь высокого происхождения, а развлечения мужа Флоретты не касаются. Ей должно быть достаточно почета от придворных и внимания от супруга, а там пойдут дети, и все постепенно наладится.

– Что за бред?! – не выдержал Аластор. – Наладится? Жизнь с таким человеком?! Простите, месьор Флоризель, но вашей сестре несказанно повезло, что его величество Флоримон так вовремя…

И осекся. Флоризель смотрел на него совершенно непроницаемым взглядом блестящих карих глаз, на его губах играла рассеянная улыбка, а пальцы нежно поглаживали ножку бокала.

– Очень вовремя, – согласился он невозмутимо через несколько мгновений полной тишины. – Я тоже так считаю. Иногда самое лучшее, что человек может сделать для своих родных и своей страны – это вовремя умереть. Знаете, зачем ему нужен был именно этот брак? Батюшка лелеял мечты о реванше. Он хотел новой войны с Дорвенантом, на этот раз победоносной. Войны, оплаченной золотом Джанталья. Он прекрасно знал, что пока на троне Лавальи старый Бальтазар, эти планы несбыточны. Бальтазар – старый друг Франческо Риккарди. И Бальтазар никогда бы не дал денег на войну с государством, королева которого – дочь его друга. Но правители не вечны, а Франческо был старшим внуком. Понимаете интригу?

– Всеблагая Мать… – прошептал Аластор. – Если бы ваш отец и Франческо не погибли…

– Тогда, полагаю, Бальтазар Джанталья очень скоро отправился бы в Сады, – до ужаса просто подтвердил Флоризель. – Франческо остался бы его наследником и повел Флоретту под венец. Батюшка взял бы у него кредит и потратил на новую войну с вами. Конечно, Ворон Дорвенанта никуда не делся, но он тоже смертен, в конце концов, а повторять прошлые ошибки и воевать по правилам батюшка не собирался. Даже очень могущественные некроманты превосходно умирают от яда или арбалетного болта в спину. Все это он лично изложил мне, гордясь таким прекрасным планом.

– В тот самый день, когда умер… – повторил Аластор недавно услышанную фразу, которая теперь выглядела совершенно иначе.

– Очень трагичное стечение обстоятельств, – подтвердил Флоризель равнодушно любезным тоном. – Слишком много выпил за обедом, празднуя помолвку Флоретты. Ему стало нехорошо, случился обморок, и батюшка упал виском на медный канделябр. Наша семья была безутешна, сами понимаете!

– У вас, наверное, очень дружная семья, – медленно проговорил Аластор, разглядывая фраганца так, словно видел его в первый раз.

– Я люблю своих сестер, – улыбнулся Флоризель. – И хочу им самой лучшей участи, какая возможна для женщины. А еще я люблю свою страну и не желаю своим подданным новой войны. Мои осведомители наперебой твердят, что вы были прекрасным супругом для ее величества Беатрис. Возможно, другой женщине будет непросто залечить вашу сердечную рану и заслужить любовь, но в заботе и уважении вы ей точно не откажете, верно? А Фрагане нужен добрый сосед, способный забыть старые обиды. Я, во всяком случае, приложу для этого все усилия. И стану самым верным другом тому, кто постарается сделать мою сестру счастливой.

«Все-таки он тот еще лис, – понял Аластор, поднимая бокал и допивая кисловатое вино как воду, лишь бы смочить пересохшее горло. – Умный, хитрый и жестокий. Даже эта его искренность рассчитана так, чтобы убедить меня, переманить на свою сторону, дать понять, что мы похожи. У обоих были отцы, способные погубить государство. Разве что у меня обошлось без преступления, не пришлось марать руки. Но… я ему верю. Пожалуй, воевать он действительно не хочет, а значит, ему выгоднее привязать Дорвенант браком и, возможно, сделать меня сильным союзником. Я-то ему точно не угрожаю, меня можно не бояться. А вот превратить Дорвенант в надежный щит от Арлезы и Итлии – очень заманчиво. И Меруа станет частью этого щита, ведь случись война, мы окажемся под ударом вместе с союзниками… Да, пожалуй, он искренен настолько, насколько вообще способен быть искренним. Ну а что я теряю? Жениться все равно придется, союзники мне нужны, а Меруа – слишком лакомый кусок, чтобы его упустить».

– Я сниму глубокий траур весной, – уронил он, прямо посмотрев на Флоризеля. – У меня будет время, чтобы познакомиться с вашими сестрами и… дать им тоже познакомиться со мной. Не стану лукавить, ваше предложение выглядит просто роскошным, но если я не понравлюсь их высочествам настолько, чтобы одна из них сама захотела брака со мной, этого брака не будет. Я слишком хорошо знаю, что бывает, когда муж и жена противны друг другу. Кроме того, вы правы, наверняка я получу и другие брачные предложения. Будет разумно хотя бы рассмотреть их. Но через год, в следующий канун зимнего Солнцестояния, когда я смогу окончательно снять траур и считать себя свободным, я дам вам ответ. Разумеется, до этого времени вы вольны располагать рукой ваших сестер по своему усмотрению. Если одна из них или обе к тому времени окажутся помолвлены… Тогда вернемся к разговору относительно уже моих сестер. Вам это подходит, месьор Флоризель?

– В высшей степени подходит, месьор Аластор, – кивнул фраганец. – На большее я не мог и надеяться и очень рад, что узнал вас так хорошо. Год – это прекрасный срок. Не сомневайтесь, я не лишу ни одну из своих сестер возможности заполучить такого мужа. Позвольте на этом откланяться?

Он встал, и Аластор тоже поднялся, чтобы проводить гостя. Тронул колокольчик, и через несколько мгновений Джастин появился с плащом и шляпой фраганца, словно был призраком и читал мысли.

– Жаль, что не могу задержаться подольше, – вздохнул Флоризель, принимая свои вещи. – Мне так о многом хочется вас расспросить! Вы не представляете, какие у нас рассказывают чудеса о вас и вашем дворе…

– Ну так приезжайте в гости, – усмехнулся Аластор. – Это королям требуются всякие большие и малые протоколы, а вот если месьор Армантье захочет по-дружески навестить лорда Вальдерона – это же совсем другое дело, верно?

– И правда, – обаятельно заулыбался фраганец. – Ловлю на слове и непременно как-нибудь загляну. Но теперь ваша очередь, дайте только знать, когда захотите увидеть Люрьезу!

Когда за ним закрылась дверь, Аластор вернулся к столу и упал в кресло. Вытер салфеткой руки и с удивлением понял, что рубашка у него тоже мокрая – хоть выжимай. Как будто секирой от Ольвара Полтора Медведя отмахивался!

Откинувшись на спинку кресла, он смотрел в окно, пока не услышал, как снова открывается дверь. Ангус Аранвен величественно проплыл к столу и поставил перед Аластором чашку с дымящимся ягодным отваром. Опустился в кресло, где до этого сидел фраганец, сложил перед собой руки, сплетя длинные бледные пальцы.

– Вы же все слышали, – помолчав, сказал Аластор. – Не могли не слышать. Он… говорил правду? Про своего отца и Джанталья… Про то, что…

– Полагаю, что да, – спокойно отозвался Аранвен. – Мне докладывали о переговорах, которые покойный король Флоримон вел с принцами Лавальи. Вполне допускаю, что Бальтазар и Франческо Джанталья получали от него разные письма и по-разному оценивали происходящее. Насколько мне известно, его величество Флоримон действительно заключил помолвку своей дочери с юным принцем Джанталья, но скоропостижно скончался. А его величество Флоризель, взойдя на престол, заявил, что этот брак слишком поспешен, и отказался подтвердить договоренности. Ну а там и принц Франческо вскоре погиб вместе со своим братом Леандро. Очень своевременные смерти, не могу не согласиться.

– Думаете, он сам его? Отца…

– Я бы не слишком удивился. Его величество Флоризель – весьма ответственный молодой человек, а поручать столь деликатное семейное дело посторонним слишком рискованно.

– И что вы думаете об этом браке?

Аластор, который для себя уже все решил, с холодным спокойным интересом посмотрел на невозмутимого канцлера. Тот некоторое время сосредоточенно разглядывал родовое кольцо, а потом заговорил:

– Я думаю, ваше величество, что вам стоит познакомиться с их высочествами Флореттой и Флоранс. Пока был жив их отец, я бы не рекомендовал брак с фраганской принцессой, но сейчас… Они очаровательные девицы, насколько я могу судить. Образованные, остроумные, живые и при этом добродетельные – для фраганок. Легкий флирт с поклонниками, не более того. Его величество Флоризель всегда был чрезвычайно заботливым братом, да…

– Настолько, что готов отдать в приданое Меруа?

– Король из него тоже получился превосходный, насколько я смею судить.

Аранвен слегка улыбнулся, Аластор же глубоко вдохнул, выдохнул и спросил то, что его действительно мучило:

– Милорд Ангус, неужели оно того стоило? Десять лет войны, столько смертей… Всего лишь потому, что один мерзавец позарился на чужую землю! Я не оправдываю короля Малкольма, правитель из него был никакой, но тут он и сделать-то ничего не мог. Нельзя избежать войны, если мира хочет лишь одна сторона. Но вот он я – и вот его величество Флоризель. Ни мне, ни ему война не нужна, и этого достаточно, чтобы две страны жили в мире, чтобы люди не гибли и не голодали. Почему нельзя, чтобы так было всегда?! Чтобы стоило какому-нибудь королю заговорить о войне, и его кто-нибудь… да хоть канделябром пришиб! Честное слово, это грех куда меньший, чем воевать!

– Кто же вам ответит, ваше величество, – тяжело вздохнул канцлер, сочувственно глядя на Аластора. – Я бы мог сказать, что война двигает прогресс, побуждая людей к новым изобретениям и улучшению того, что уже придумано. Что она бывает справедливой, когда нужно наказать злодеев или освободить народ от тирана. Я бы мог многое сказать, но по сути… По сути вы правы, а любые оправдания войны – мне кажется, это и есть то, что приносит людям Баргот. Чистое знание, лишенное нравственной основы. Говорят, чинцы придумали порох для фейерверков, но прошло немного времени – и на полях сражения заговорили пушки. Люди научились делать сталь, и кто-то выковал из нее плуг, а кто-то – рапиру. Человек не способен думать только о добре, и всегда будут те, кто желает чужого. Простите, ваше величество, у меня нет ответа на ваш вопрос.

Молча кивнув, Аластор выпил приятно горячий отвар с медом и опять посмотрел в окно. Смерть – это зло? А смерть таких, как король Флоримон и принцы Джанталья? Или Малкольм, который не творил ничего подобного, но вредил одним своим существованием? Или его сыновья с их полным бездействием?! И где тогда грань, за которой кто-то получает право осуждать других на смерть, считая их опасными или бесполезными? И почему он считает правым именно себя? Сколько вопросов, а ответов, похоже, не будет никогда. Потому что каждый сам решает, что ему важнее, послушание отцу или любовь к сестре. И как именно заботиться о своей стране – миром или войной – тоже.

– Я, конечно, не могу такого обещать, – глухо сказал он, глядя в окно, где уже растеклись по саду синие сумерки. – Потому что это зависит не только от меня. Но клянусь всеми Благими, что никогда не втяну свою страну в этот ужас. Никаких войн, кроме как для собственной защиты! Как там говорил Флоризель? Любой, кто предложит воевать, либо дурак, которого нужно гнать, либо предатель, которого следует судить. Пожалуй, мы с ним сойдемся. Не знаю, сможем ли породниться и дружить, но заключить союз постараемся. И дай Благие, чтобы наши потомки его не нарушили!

– Воистину прекрасное пожелание, ваше величество, – склонил голову Аранвен.

Глава 11. Меньшее зло

Теперь, когда Райнгартен так безответственно взял отпуск, Грегор попросту тонул в бумагах, несмотря на пять секретарей! Отчеты, доклады, запросы – лавина документов грозила похоронить под собой каждую минуту его времени, а любое выполненное дело влекло за собой еще несколько. Всего три дня без заместителя, а Грегор уже готов был выть, как вурдалак на полнолуние! И надо же было Этьену решить, что его присутствие необходимо беременной жене! Он ведь не целитель, чем он поможет своей драгоценной Мэнди?!

Мысль взять на должность заместителя кого-нибудь из магистров Грегор отверг, хотя и не без сожалений. Пока новичок будет входить в дела, вернется сам Райнгартен. Разве что сместить его вовсе, заменить кем-нибудь, кто станет преследовать не только собственные интересы? Превосходная мысль, если бы только у Грегора был достаточно надежный соратник!

Ведомость стипендий, счет за десяток лошадей для конюшен Академии – что, и этим должен заниматься Великий Магистр?! Да если бы Грегор знал заранее, что ему предстоит, демона с два он согласился бы занять пост Архимага! И Баргота под одеяло всему Совету магистров, не говоря уже о Роверстане! Нашел время ездить на воды, мерзавец, вот пусть бы сам и разбирался с лошадьми и стипендиями! А это еще что?..

Не веря своим глазам, Грегор еще раз внимательно перечитал бумагу, которую до того удостоил только беглого взгляда. Запрос Эддерли об отправке группы из пяти некромантов в селение Браст? Как… любопытно. И что же там случилось, чтобы посылать… Двух мастеров щитов, двух боевых проклятийников и кладбищенского мастера?! У них там что, нашествие матерых стригоев?! Или древнее кладбище восстало полным составом?!

К тому же Грегору все больше казалось, что этот самый Браст он сегодня уже где-то встречал… Да в этих же проклятых гильдейских запросах!

Откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, он потер виски. Помогло. Ну конечно, полчаса назад ему попалась в точности такая же бумага от Бреннана, что в селение Браст необходимо отправить двоих целителей! До известия, что там срочно нужны еще и некроманты, записка от Зеленого магистра выглядела невинно, как… как кокон умертвия для неграмотного профана! Вот именно, как кокон умертвия…

Поморщившись, Грегор коснулся фиолетового луча звезды и потребовал подробностей.

Эддерли, разумеется, и не собирался ничего скрывать, но с каждым его словом Грегору становилось все больше не по себе. Как выяснилось, около месяца назад в злополучном селении пропал некромант. Его имя Грегору не сказало ровным счетом ничего, но магистр Эддерли сообщил, что мэтр Боуи жил и практиковал в Мервиле и, как положено городскому некроманту, раз в год объезжал окрестные деревни. Когда мэтр в положенный срок не вернулся в Мервиль, градоправитель чрезвычайно обеспокоился, но где искать задержавшегося мага, попросту не знал.

Через неделю к нему явился староста Браста и, поминутно призывая всех Благих в свидетели, поведал, что некромант заехал в их деревню переночевать. Однако вместо отдыха долго осматривался, водил руками в воздухе, светил перстнем, а потом изволил отправиться не в трактир – по уверениям старосты, лучший в округе, отменно чистый и даже без клопов – а на общий сенник, с которого, вот как Всеблагая свята, ничего хорошего не видно, одно кладбище. А наутро их мажество как сквозь землю провалился вместе с одеждой и сапогами, только сумка да лошадь остались. Сумку и лошадь честный староста доставил в Мервиль и очень просил прислать другого мага, а то-де как-то боязно.

Присланная огорченным, но не слишком в тот момент обеспокоенным Эддерли сработавшаяся пара – мастер щитов и охотник на нежить – не пропала. Радоваться, впрочем, было особенно нечему. Утром обоих нашли на окраине села едва живыми, причем щитовик был в беспамятстве и до сих пор не пришел в себя, только иногда бредил, а кладбищенский мастер, хоть и был при памяти, все сыпал какими-то непонятными словами и угасал день ото дня, как свечка.

И вот имя кладбищенского мастера Грегору было еще как знакомо! Эван Марч, бывший однокурсник, здоровенный, как бык, такой же упрямый и абсолютно бездарный во всем, кроме нежитеведения и упокоения! Помнится, на выездной практике десятого курса Марч, растратив резерв, попросту оторвал голову стригою, кинувшемуся на обманчиво беззащитного адепта. С тех пор, надо полагать, он вряд ли стал слабее, а значит, беспокойство Эддерли более чем оправдано!

– Я понял, магистр, – сообщил Грегор, снова поморщился, бросив взгляд на бумаги, и решительно закончил: – Нет нужды отправлять по неизвестному поводу целую пятерку. Прогуляюсь туда сам. Осмотрюсь, по крайней мере. Надеюсь, ехать верхом не придется?

– Не придется, милорд Архимаг, – заверил старый некромант. – Я дам вам координаты для портала в Браст. Кого вам угодно взять с собой?

Пару мгновений Грегор колебался, собираясь отказаться от непрошеной заботы. Ну что он, в самом деле, один не справится? Потом напомнил себе, что Архимаг действительно не имеет права рисковать настолько безрассудно. В конце концов, это плохой пример для остальных.

– Кладбищенского мастера и одного щитовика – на ваш выбор, милорд магистр.

Непрошено мелькнула мысль, что одна такая пара уже доказала в Брасте свою беспомощность, но ведь тогда с ними не было его! Пусть сопровождают, лишь бы под ногами не путались. А если Эддерли пришлет кого-то из молодых мэтров, это даже хорошо, им нужно набираться опыта. Жаль Ирвинга, вот у кого был превосходный потенциал!

Грегор погасил фиолетовый луч и размашисто подписал бумагу от Зеленого магистра. Вот целители точно понадобятся – хотя бы неудачливым коллегам.

Ах да, еще нужно отправить записку домой, чтобы Айлин не ждала его до завтрашнего дня!

* * *

Того, что Бреннан решит отправиться в странное поселение лично, Грегор не ожидал. Впрочем, возможно, старому целителю тоже надоели бумаги, дела гильдии и прочая волокита, которая отнимает время и силы, никогда не кончается, но совсем избавиться от этой дряни попросту невозможно.

Во всяком случае, на портальной площадке Академии, где встретились Грегор и два присланных Эддерли молодых некроманта, Бреннан объявился точно в срок – с пухлой сумкой через плечо и еще одной на поясе, и не в привычной зеленой мантии, а в шерстяном дорожном костюме, коротком подбитом мехом плаще и высоких сапогах. В этом наряде он одновременно напоминал преуспевающего трактирщика и армейского целителя.

За плечом Бреннана маячил тощий долговязый адепт, очень похожий на магистра и с точно такими же сумками. Через мгновение Грегор вспомнил, что этого юношу ему уже представляли. Дилан, старший внук Бреннана. Выпускной курс, кажется…

– Будет мне ассистировать, – коротко сообщил магистр.

– Вы точно не хотите взять кого-то еще? – уточнил Грегор.

Спрашивать, стоит ли тащить парня в странную деревню, которая проглотила одного опытного мага и серьезно навредила еще двум, он не стал. В конце концов, его самого дед впервые взял на беспокойное кладбище в тринадцать лет и отнюдь не для безопасного наблюдения!

– А вы? – с подозрительной кротостью осведомился Бреннан и покосился на молодых некромантов, почтительно молчащих в сторонке.

Грегор только рукой махнул – в конце концов, целителю виднее, сколько помощников ему нужно! – и шагнул в голубоватое сияние портала.

Мгновенная дурнота, звон в ушах, ощущение падения – и тут же порыв холодного ветра прогнал все неприятные чувства, которые неизменно сопровождали любой портальный переход. Грегор сделал еще шаг в сторону, давая выйти из портала остальным, и внимательно осмотрелся.

Браст оказался… нарядным, если только селение может таким быть. Конечно, его приукрасил выпавший ночью и не успевший еще замараться снег – но замызганным серым домишкам Озерного Края, которые Грегору случалось видеть на войне, и самый обильный снегопад не помог бы. А здесь небольшие, но крепкие и какие-то светлые дома невольно притягивали взгляд. Приглядевшись, Грегор понял, чем именно – наличники узких окошек, дверные косяки, а кое-где даже воротные столбики покрывала резьба. Самый длинный и просторный дом – тот самый трактир, что ли? – и вовсе был расписан странными пятнами, в которых при должном внимании и толике проницательности можно было распознать цветы. Причем роспись явно подновляли – краска не успела потускнеть и облупиться. Вульгаритэ, конечно, однако для селян, которым попросту неоткуда научиться хорошему вкусу, вполне достойно, пожалуй.

Достойно?

Как любопытно! Грегор прикрыл глаза, пытаясь уловить некротические эманации, угрозу или хоть что-то настораживающее. Ничего. Ровным счетом ничего! Кроме разлитой в воздухе благостной истомы, словно шепчущей о безопасности, отдыхе, и… иных радостях жизни. Что ж, пожалуй, это до некоторой степени объясняет неудачу коллег. Некроманты привыкают доверять чутью, а когда чутье в полный голос твердит, что опасности нет…

А ведь будь подобная снисходительность на самом деле хоть сколько-то свойственна Грегору, он мог бы и не насторожиться!

Посмотрев на помощников, он убедился в правильности своих мыслей. Оба некроманта лениво озирались по сторонам и дышали полной грудью, на их лицах расцвели безмятежные улыбки, словно у детей, попавших на ярмарку. Еще немного – и забудут, как щиты ставить!

– Соберитесь, коллеги, – сухо одернул их Грегор, досадуя, что сам едва не поддался на неизвестную приманку.

Цветочки ему понравились, извольте посмотреть! Резьба на воротах и чистые улочки!

Удивленно поморгав, оба молодых мэтра немного пришли в себя – и то хорошо!

А вот на целителей это умиротворение, чем бы оно ни было вызвано, ничуть не подействовало – лица у обоих были хмурые, встревоженные и от этого еще больше похожие друг на друга.

– Много больных, – бросил Бреннан в ответ на вопросительный взгляд Грегора. – Пожалуй, придется отправить сюда еще двух-трех целителей. Разумеется, как только мы разберемся, что это за болезнь… Дилан, Покров Милосердной на нас всех!

Бреннан-младший сосредоточенно кивнул, шевельнул рукой, и на Грегора повеяло легким запахом мяты. Дышать стало еще легче, но ясность мыслей не утратилась, напротив, молодые некроманты, попав под действие заклятия, встрепенулись, и на их лицах наконец-то появилось озадаченное выражение.

– Благодарю, – кивнул Грегор юному целителю и направился к самому большому, если не считать трактира, дому, явно принадлежащему старосте.

Благостное наваждение окончательно слетело, сметенное яростным негодованием. Староста умолчал о болезни в поселении! А ведь если бы не Бреннан с его опытом и чутьем, Грегор мог бы привезти неизвестную заразу в столицу! А потом и принести ее домой – и только Милосердная Сестра знает, что тогда было бы с Айлин и их ребенком!

«Пожалуй, – мелькнула мысль, – Райнгартен не так уж и не прав, что взял отпуск. Во всяком случае, он теперь может все время посвятить жене и не бояться, что в его отсутствие произойдет что-то плохое. Или что сам он совершит какую-то роковую ошибку… А я поддался чувствам, позволил себе отвлечься от надоевшей работы… Что ж, нужно извлечь из этого урок, побыстрее завершить это дурно пахнущее дело и вернуться домой».

Староста выскочил на крыльцо, едва Грегор вошел во двор, тут же принялся кланяться и просить прощения, что не встретил их светлостей магов как должно. Вот если их светлости изволят немного обождать, он сей же час распорядится…

Грегор поморщился. Подумать только, сколько шума от одного-единственного человека!

– Молчать, – бросил он, и староста смолк на полуслове, хотя никакой магии в свои слова Грегор пока не вкладывал. – Будешь говорить, когда к тебе обратятся. Понятно?

Староста истово закивал. Что ж, по крайней мере, он не безнадежен!

– Проводишь нас к больным магам, а затем покажешь целителям остальных заболевших, – продолжил Грегор, и староста растерянно заморгал, став поразительно похож на ту плоскую арлезийскую рыбу.

– Пусть пока соберут всех больных в одном доме, – тихо, но твердо проговорил Бреннан, и Грегор кивнул, подтверждая.

Староста побледнел, но, разумеется, не возразил. Распахнул дверь в дом и попятился, не переставая кланяться.

Войдя, Грегор хмуро огляделся, однако ничего подозрительного не заметил. Больным некромантам здесь уступили лучшую – она же единственная отдельная! – комнату. Даже с кроватью, правда, всего одной, на которую уложили обоих магов. При первом же взгляде на Марча, которого он не видел с самого выпуска, Грегор невольно подумал, что мастеру щитов повезло оказаться невысоким и худощавым. Иначе кровати никак не хватило бы на двоих – Марч и без того занимал большую ее часть!

Бреннан-млаший дернулся было к кровати, одновременно хватаясь за сумку, но дед тут же отвесил ему подзатыльник. Грегор одобрительно кивнул.

– В случае болезней, разносимых нежитью, больных сначала осматривает некромант, адепт Бреннан, – бросил он, великодушно не добавив «Чему вас, интересно, учили в Академии?» – Милорды коллеги, что скажете?

Кладбищенский мастер, присланный Эддерли, подошел и встал у кровати, вопросительно глянул, и Грегор кивнул, позволяя начать осмотр. Щитовик встряхнул руками, готовясь выполнять свою работу, хотя от кого здесь ставить щиты, Грегору было решительно неизвестно. Ну что ж, каждый должен быть при деле.

Он вгляделся в лицо бывшего однокурсника. Бледен, обведенные черными кругами глаза запали, почти провалились, истончились губы… Что ж, не нужно быть кладбищенским мастером, чтобы понять, что здесь поработала кровососущая нежить. Но если Марч расслабился в этой деревне настолько, что подпустил к себе какую-то дрянь, то за эти полтора с лишним десятка лет он изрядно подрастерял и без того невеликий ум!

Подтверждая его мысли, молодой некромант оттянул ворот рубашки больного – несвежей, кисло пахнущей потом и чем-то еще, сразу наводящим на мысль о болезни. Ран на горле не было, и маг уверенно заключил:

– Не стригой и не ночница. – На всякий случай проверил горло второго больного, который лежал в забытьи, и задумчиво предположил: – Может, морой?

– Два некроманта, подпустившие мороя на расстояние броска? – поморщился Грегор. – Коллега Марч не блистал способностями, но опыта ему хватало, уверяю вас. Оставим эту версию на крайний случай.

– Тогда мормо? – продолжал рассуждать молодой мэтр, словно был на экзамене. – Эти могут подобраться незаметно. И нападают в основном на спящих! Но мормо еще после первого убийства насосался бы силы так, что окуклился и впал в забытье. А этот продолжил жрать, причем не разбирая кого, магов или профанов…

Грегор одобрительно кивнул. Да, нежить, высосавшую некроманта, никак нельзя назвать оголодавшей. Мормо после первой смерти нашел бы убежище, свил там гнездо и замер лет на дюжину. Конечно, через эту дюжину лет у Браста случились бы неприятности не чета нынешним, однако не сейчас, не сейчас…

Марч, беспомощно запрокинувший голову, вдруг захрипел и открыл глаза. Несколько мгновений его взгляд оставался совершенно бессмысленным, но вдруг прояснился.

– Б… Бастельеро?..

«Благодарю тебя, Госпожа моя!» – безмолвно выдохнул Грегор. Жертва нападения осталась в ясном сознании и твердой памяти – да это же просто бесценный подарок! Если он знает, кто именно на него напал, не придется тратить драгоценное время на выслеживание твари!

– Кого ты видел? – быстро спросил Грегор, и Марч, словно разом обессилев, опустил веки.

Грегор едва не выругался от разочарования, но тут Марч булькающе выдохнул:

– Моро-о-ойка…

Моройка? Все-таки моройка?! Жалкая моройка одолела трех некромантов?!

– И ты подпустил ее к себе, – процедил Грегор. – К себе и к напарнику, за которого отвечал! Всегда был неучем!

– Зато меня… девушки любили… – прошелестел Марч и, кажется, снова впал в беспамятство.

– Вот и долюбили, – буркнул Грегор и повернулся к Бреннану. – Магистр, здесь ваша помощь бесполезна. Но осмотреть остальных… больных… разумеется, необходимо. Если увидите, что с ними происходит то же самое, не тратьте силы, вылечить эту заразу невозможно, сами знаете.

Бледный Бреннан решительно кивнул, а Грегор обернулся к старосте, так и торчащему в дверях молчаливым почтительным столбом.

– Проводите целителей к больным, а здоровым велите сидеть по домам до завтрашнего утра. Двери заприте, окна тоже. Не сметь выходить, даже если почудится, что зовет любимая матушка или ребенок.

В конце концов, моройка, способная заморочить голову трем некромантам, наверняка способна на многое. А если вспомнить, что тело первого мэтра так и не нашли, то речь идет уже о двух мороях. Не хватало еще отвлекаться на какого-нибудь дурного селянина, который окажется поблизости.

– Коллеги, идете со мной, – обратился он к некромантам. – Помощь не нужна, прикрываете друг друга и смотрите. Очень внимательно смотрите и запоминаете все. А особенно, – покосился он на Марча и беспамятного щитовика – что бывает с излишне самоуверенными болванами, которые полагаются только на силу и удачу.

* * *

Как же мудро распорядилась Претемнейшая, что хищная нежить не сохраняет прижизненных способностей, даже если ранее была магом! Ну, подойдите еще немного! Чуть ближе!

Глядя на оскаленную морду моройки и чувствуя спиной приближение второго чудовища, Грегор вдруг почувствовал себя совершенно счастливым. Ни бумаг, ни адептов, ни интриг Райнгартена!

«Здесь я на своем месте, – невольно подумал Грегор, складывая пальцы для Лунного Пепла. – Именно здесь. Против настоящего врага, которого следует попросту уничтожить».

Затылка коснулось ледяное дуновение, моройка протянула руки, и Грегор стряхнул с пальцев заклятие. Развернулся и со второй руки запустил еще одно. Тут же поднял собственные щиты, оказавшись буквально между двух огней. Бездымное серебряное пламя охватило нежить, затрещало, заглушая вырвавшийся из двух глоток вой, и Грегор удовлетворенно улыбнулся. Вот так! Осталось дождаться, пока прогорят как следует, но уже сейчас можно быть уверенным, что селение в безопасности. После Лунного Пепла ни один морой не встанет. Кстати, нужно научить ему Воронов. Эддерли и Аранвен освоят Пепел самостоятельно, а вот у остальных нет фамильных гримуаров…

Лунный свет, который давал силу именно этому заклятию, мягко струился с ясного неба. Молодые некроманты, которые послушно держались в стороне, подошли ближе. Кладбищенский мастер жадно вгляделся в тела. Те догорали, но обрывки одежды еще были видны. Вообще-то, морои по сути своей бесплотны, но каждая высосанная жертва возвращает им телесность, как бы создавая ее заново.

Кем была эта девица, вставшая из могилы неприкаянной душой и пожелавшая вернуть себе подобие жизни, забрав ее у других? Брошенной невестой? Жертвой насилия или предательства? Попросту дурочкой, лишившей себя жизни? Уже неважно. Нечисть из нее получилась на удивление сильная, если моройка смогла окутать целое селение своим охотничьим пологом. Наверняка люди сами впускали ее в дома или выходили на зов… А когда в селение приехал на ежегодный осмотр некромант, моройка посчитала это редкостной удачей! Создать себе не просто подручного, но опытного и матерого зверя – именно такие получаются из бывших темных мастеров.

Жаль, конечно, этого Боуи… Наверное, он был не слишком силен, если не нашел места получше, чем пограничный городишко, и все-таки честно выполнял свою работу. Даже смог почувствовать моройку, заподозрив неладное под фальшивой благостностью, наверняка наведенной именно для некромантов. Целители-то не поддались… А вот устоять в прямом поединке с нечистью у мэтра Боуи не получилось. Бывает. Грегор, конечно, не мог знать наверняка, но вполне допускал, что Марча с помощником эта парочка заманивала уже вдвоем. Либо на беззащитную девицу, попавшую в лапы нечисти, либо на братство некромантов… Сотни раз адептам твердят про недоверчивость как единственное спасение, и все равно кто-то всегда попадается!

– Милорд Бастельеро, вы не покажете еще раз это заклятие? – почтительно попросил молодой некромант, и Грегор кивнул.

– Смотрите, – велел он, медленно складывая пальцы для аркана. – Применять только в полнолуние. В крайнем случае пару дней до и после, когда луна достаточно сильна. Лунный Пепел забирает очень много силы, вы можете истощить свой резерв полностью, а заклинание не подействует. Понимаете, что тогда будет?

Некромант восторженно кивнул, и Грегор устало подумал, что нужно запомнить его имя. Они ведь представлялись… Этот – Эдвин Вайс, а молчаливый щитовик, не сказавший за все время в Брасте ни слова, назвался Бродбери… Эддерли не прислал бы кого попало, значит, эти двое достаточно хороши, а на Фиолетовом факультете так и не хватает преподавателей.

Аранвен вряд ли задержится в Академии. Место преподавателя начертательной некромантии заняла недавняя адептка Корделия Леруазен, выжившая в битве за Академию, но от прежде миловидного лица сохранившая только глаза. С таким уродством бедняжка вряд ли сможет устроить судьбу в браке, но стать мэтрессой – вполне достойная альтернатива замужеству… А преподавателя нежитеведения до сих пор нет, эти уроки все ведут по очереди. И, возможно, Эддерли прислал Вайса именно для того, чтобы Грегор к нему присмотрелся? Впрочем, кто знает? Старик иногда ведет себя очень странно! Взять хотя бы этого профана Витольса, которому Эддерли все-таки позволил вести курс! Профану – учить кладбищенских мастеров! Надо бы, кстати, заглянуть хоть на один урок и посмотреть, чему он их там учит, а то вдруг мэтра Витольса давно нужно гнать из Академии, невзирая на двух магистров-покровителей!

– Запомнили? Повторите! – потребовал он, и знакомое удовольствие от преподавания мягко тронуло душу.

Эдвин Вайс неловко, но для первого раза очень даже неплохо повторил аркан, вложив в него нужное количество силы. Серебряная вспышка озарила и заснеженное поле, и крайний дом деревни с тщательно закрытыми ставнями. Молодой некромант сам просиял от удовольствия и повторил заклятие. Схватывал он на лету, второй раз вышел еще лучше. Грегор кивнул и чуть поправил запястье Вайса, посоветовав:

– Мэтру Бродбери тоже покажите и отработайте связку на двоих: один бьет Лунным Пеплом, второй ставит щит, а потом поменяйтесь. Так резерва хватит на два заклятия подряд, и это может спасти вам жизнь. Только помните, что сила – это еще не все. У Эвана Марча ее было предостаточно, уж поверьте.

– Да, милорд, – склонили головы оба некроманта, а потом Вайс спросил: – Как вы думаете, милорд Архимаг, почему он… То есть почему они попались?

– Понятия не имею, – сухо сказал Грегор. – Но могу предположить. Эван всегда был слишком самоуверен. И доверчив. Может быть, он не поверил, что юная хрупкая девица может быть опасна. А может, решил, что бывший коллега его не тронет. Есть такое распространенное заблуждение, что некромант остается некромантом даже после смерти.

– Разве это… не так? – осторожно спросил Вайс, и Грегор поморщился.

Возможно, он все-таки переоценил сообразительность этого юноши. А может, и нет, смотря какие выводы тот сделает из сегодняшней охоты. В памяти неприятно и непрошено всплыло, как со стуком захлопывается дверь склепа, а потом бесплотный голос бросает оскорбительные издевки… Как же звали этого призрака? Ах да, Лоу! Бывший некромант, такой же болван, как Марч, только скормивший себя стригоям. Опасная и глумливая тварь, слишком близко подобравшаяся к Айлин. Он еще имел наглость обвинять Грегора в безжалостности и предрекать ему всякую мерзость… Рассказать бы о нем, но противно даже вспоминать!

– Это именно так, мэтр Вайс, – сказал он вслух. – Некромант после смерти сохраняет многие свои качества, и это делает его гораздо опаснее и безжалостнее, чем обычную нежить. К умертвиям и мороям это, к счастью, не относится, а вот к призракам – очень даже! Из мэтра Боуи получился просто морой, и это стоило жизни двум нашим коллегам и остальным… жертвам. А будь он призраком, попытался бы заморочить вам голову и, возможно, завладеть вашим телом. Такие случаи тоже известны! И они всегда плохо заканчивались, если дело заходило достаточно далеко. Запомните, господа, тот, кто ступил на тропу, ведущую в Сады, уже не человек. Даже если он был вашим другом, братом, возлюбленной. Став нежитью, он порвет вам глотку или высосет вашу душу с такой же легкостью, с какой раньше желал доброго дня! Исключений из этого правила нет и быть не может!

– Но призраки разве всегда кровожадны? – продолжал настаивать Вайс. – Они же сохраняют разум и волю! Они могут просить о справедливости! Или помощи для близких…

– Призраки остаются в этом мире, потому что их что-то держит, – устало сказал Грегор. – И если их просьбу можно исполнить, это долг любого некроманта, потому что исполненная просьба позволяет отпустить душу в Сады. Недавно я присутствовал при вызове одного духа… Это был молодой дворянин, ваш ровесник, его подло и жестоко убили. Разумеется, он жаждал справедливости! Но как только убедился, что получит ее, тут же с радостью ушел в Сады. Это и есть разумное, верное и достойное поведение призрака. Все иное – опасно и порочно! А надеяться, что именно вы станете исключением, к которому призрак сохранит человеческие чувства, это… преступление. Потому что ставит под удар не только вас, но и всех, кто рядом. То, что мертво, должно упокоиться. Когда-то эти слова были высечены во всех аудиториях Фиолетового факультета, и очень жаль, что сохранились не везде!

– Да, милорд, – поклонился Вайс. – А правду ли говорят, что мороев можно упокоить мирно, не уничтожая полностью, но отпустив дух в Претемные Сады?

Грегор скрипнул зубами. Дознаться бы, кто внушает молодым некромантам подобные… глупости! Кому только что говорилось о смертельно опасной нежити?!

– Я тоже слышал о подобной теории, – резко бросил он. – Но ни один из некромантов, пытавшихся ее проверить, не сообщал об успехе, а в крестьянские сказки я не верю, мэтр Вайс. Но даже если бы такая возможность в самом деле существовала, некроманта, пошедшего на подобный риск, нельзя назвать иначе, как преступником! Вы ведь помните, что морои заводятся только вблизи достаточно больших поселений? Так как же назвать того, кто проявляет доброту к нежити, рискуя не только собой, но и теми, кто ему доверился? Не говоря уже о том, что первым звеном в этой порочной цепочке можно стать лишь добровольно, сознательно пожелав себе такого посмертия. Невинные жертвы здесь все, начиная с Боуи, но обратившая его тварь виновна в полной мере. – Грегор осекся, пораженный дикой, невероятной мыслью. – Впрочем, возможно – только возможно! – что Боуи сам навлек на себя это проклятие – если, как и вы, решил, что сможет даровать девице истинное посмертие и спасти тем самым ее душу? Если это так, то речь идет не о несчастном случае, а о преступном легкомыслии! И еще, возможно, вы этого не знаете, – добавил он, переведя дыхание, – но несколько лет назад в Дорвенне произошла отвратительная история. Молодая женщина, одержимая духом умершей сестры, убила собственного мужа – горячо любимого, по уверениям тех, кто их знал. Ту женщину, разумеется, повесили, но судебный некромант, проводивший дознание, зафиксировал в ауре женщины отпечаток фиолетовой силы – столь слабый и размытый, что определить мага, который его оставил, оказалось невозможно. Но вы ведь понимаете, что некромант, которому принадлежал этот отпечаток, не мог не заметить одержимости, значит, виноват в произошедшем не меньше, чем мстительный дух! Он должен был изгнать и упокоить призрака. А если не мог справиться сам, обязан был доложить магистру гильдии. Сделай он это – и призрак не совершил бы преступление. Вот к чему приводит снисходительность и безответственность!

Бледный Вайс поспешно кивнул, и Грегор выдохнул. Что ж, возможно, хоть этот что-нибудь поймет. Все-таки правила, написанные кровью, запоминаются гораздо лучше, а ее в Брасте пролилось немало, и не все еще закончено.

– Идемте, господа, – вздохнул он. – У нас еще одно неприятное дело, с которым я предпочел бы разделаться поскорее.

Вернувшись в деревню, он приказал старосте позвать Бреннана, и тот появился, такой мрачный, что дальнейшие расспросы не понадобились. Посмотрел на кровать, где Марч и его напарник едва дышали, развел руками.

– Понимаю, – буркнул Грегор. – Так, этих двоих отнести к остальным больным и сжечь. Лучше всего вместе с домом. Так и быть, можете один спалить вместо двух, – пожалел он чистый и ухоженный дом старосты. – Все ясно?

– Да как же… – пролепетал староста, переводя умоляющий взгляд с Грегора на Бреннана и обратно. – Они ж… живые! Как же сжечь-то?

Ах да! Грегор прикрыл глаза, вглядываясь в слабые, почти выцветшие огоньки жизненной силы Марча и безымянного щитовика. Шевельнул губами. Огоньки погасли послушно, быстро и совершенно безболезненно. Вайс и Бродбери вздрогнули, с ужасом покосившись на Грегора, но тут же опустили взгляды. Наверное, они, в отличие от Марча, недоучками не были и понимали, что нельзя вылечить зараженного моройской скверной, можно только облегчить ему уход.

– Там нет живых, это одна только видимость, – уже с раздражением от усталости сказал Грегор. – Милорд Вайс, потрудитесь заглянуть к остальным и оказать им милосердие. – И снова обратился к старосте: – Не хотите палить дом, воля ваша, можете потратить полдюжины возов дров. Сколько у вас там тел? Восемь? Примерно столько и понадобится. Кости похороните, но только после того, как все прогорит дотла. На третий день от сегодняшнего я пошлю мага для проверки, и если тела не будут сожжены как положено – спалим всю деревню.

– Ваша милость! Да за что же! – взвыл староста, падая на колени в смешанный с грязью снег.

– Чтобы зараза не расползлась дальше! – рявкнул Грегор, не выдержав такой глупости. – Или вы хотите развести новое гнездо мороев?!

Круто развернулся и пошел к порталу, ненавидя крестьянскую тупость и безграмотность, подлых кровожадных тварей, болвана Марча, а может, и болвана Боуи за то, что попер на моройку в одиночку, хотя почуял что-то неладное. Что ему стоило послать весточку в Орден?! Эддерли прислал бы подмогу, может быть, того же Марча, но три некроманта против одной моройки – это совсем не то же самое, что двое – против пары мороев, один из которых сам бывший некромант. Почти наверняка все трое остались бы живы, да и крестьян уцелело бы больше!

Проклятая нежить наверняка выбирала молодых или детей – у них больше жизненной силы. Понятно, почему староста едва волосы на голове не рвет – разом лишиться стольких работников. Но хоть бы сообразил, что деревня едва избавилась от куда большего зла! Резвилась бы тут эта пара и дальше – сожрали бы всех! Чудо уже то, что Марча с напарником они не обратили. То ли рассвет спугнул, то ли просто решили, что корма и так мало. А этот деревенский дурень совсем ничего не понимает!

– Зря вы так, милорд… – Это Бреннан его догнал и тут же заговорил со своей обычной бесцеремонностью: – Они, конечно, люди темные, но все-таки люди. У погибших остались родные, им и так нелегко.

– И что? – процедил Грегор. – Можно подумать, у нас был выбор. Бреннан, вам-то не нужно объяснять основы! Любой умерший от укуса способен сам обернуться мороем! Нам эту деревню теперь еще лет десять навещать и проверять! Мы трех некромантов потеряли! Мне теперь, между прочим, нового мэтра для Мервиля искать, а очереди из желающих поехать в такую глушь я не вижу. И кладбищенских мастеров не хватает! Я этим двум, которых Эддерли прислал, сейчас пытался объяснить то, что лет с восьми понимал, спасибо деду, а для них это новость, извольте знать! Хорошо, хоть учатся… Но что я еще мог сделать, а?

– Разве я виню вас в том, что вы сделали, милорд? – вздохнул Бреннан. – Вы прекрасный мастер, вы и вправду спасли эту деревню. А может, и наших молодых коллег. Но дело не только в том, что нужно и можно сделать. Важно – как.

– Ну простите, я не целитель, – желчно сообщил Грегор, останавливаясь и поджидая трех отставших магов. – И моя Госпожа зовется не Милосердной, позвольте напомнить.

Что они там возятся, кстати? Задуть восемь и так угасающих огней – это пара минут!

– Это правда, – еще тяжелее вздохнул Бреннан. – Но разве милосердие и уважение к чужому горю только в титуле? Впрочем, простите, не мне вас учить.

«Очень рад, что вы это поняли», – так и рвалось у Грегора с языка. Однако он сдержался, понимая, что старик искренне расстроен. Целителям всегда кажется, что нужно сражаться за жизнь больного до последнего. Даже когда нет никакой надежды, а сам больной смертельно опасен. Куда разумнее и великодушнее прервать цепочку смертей – и желательно как можно раньше! Телу не придется страдать, а душа отправится в Сады, где очистится от груза прежней жизни и получит новую. Что в этом плохого? Это и есть милосердие Госпожи!

– Не будем спорить, милорд, – сказал он примирительно, решив сменить неприятную тему. – Дело было непростым, я рад, что вы поехали со мной. Кстати, ваш внук уже выбрал место службы после Академии? Он прекрасно себя зарекомендовал во время Разлома, да и потом, если не ошибаюсь, отличился, спасая лорда Фарелла. Думаю, он может сделать успешную карьеру при дворе.

– Дилан не стремится к возможностям такого рода, – хмуро сказал Бреннан. – И я, признаться, очень этому рад. На хлеб с ветчиной он где угодно заработает, а войти в число придворных щеголей и болтунов – это не то, что я желаю своему внуку.

– Очень благоразумно, – с искренним одобрением кивнул Грегор и подумал, что все-таки магистр Бреннан – очень неглупый человек.

И что именно это он пытался объяснить молодому мэтру Вайсу. Мертвому должно упокоиться, а живому – жить. Некроманты должны уничтожать чудовищ и нежить, дворяне – разумно править простолюдинами, а простолюдины – знать свое место, и тогда страну ждет процветание, а каждого человека, маг он или профан, правильная, именно ему предназначенная судьба и урок от Претемнейшей.

Глава 12. Чужое место

– Ваше высочество, не желаете ли перейти в другое место? Ваше высочество?..

Вопрос терпеливо повторили, и только тогда Лучано понял, что обращаются к нему.

Говорил наследник Риккарди, пока его отец и младший брат что-то негромко обсуждали с канцлером Лавальи. Остальные три грандсиньора молча ожидали у стены, разглядывая Лучано. Кстати, как их там зовут? Пора приводить мысли в порядок! Ах да… Казначей – Ортино, градоправитель – Корнелли, а четвертый и самый молодой – адмирал Чезаре Браска, единственный, чье имя Лучано слышал до этого дня. Невозможно быть итлийцем и не знать, как зовут самого прославленного флотоводца Эдора. Ну а канцлер – Моретти, все правильно.

– Да, разумеется, – отозвался Лучано, не делая, впрочем, попытки встать, потому что голова принца Джантальи так и лежала у него на коленях. – Могу ли я вас попросить, грандсиньор Риккарди…

– Зовите меня Бальтазаром, – совершенно по-свойски отозвался тот, и Лучано едва не передернулся. – Не беспокойтесь, о вашем дедушке позаботятся.

И действительно, мигом подскочила пара человек, одетых в черно-красную ливрею, с величайшей почтительностью переложила тело на носилки и унесла. Лучано проводил их взглядом, а потом поинтересовался у собеседника:

– Вас назвали в его честь?

– Разумеется, – кивнул тот. – Отец и дядюшка Бальтазар были очень дружны.

– Дядюшка? – удивился Лучано, и Риккарди тут же поправился:

– О нет, не по крови. Просто он был моим восприемником, часто гостил у нас дома, я привык звать его так. А синьор Бальтазар назвал старшего внука в честь моего отца.

– Понимаю, – сказал Лучано, поднимаясь. – Давняя дружба.

И вспомнил, как в его первый визит, когда он уходил с террасы, старый принц что-то сказал, назвав имя Франческо. Лучано тогда удивился, зачем говорить о себе таким образом. А оказывается, эти двое уже тогда заметили сходство между старшим внуком Джанталья и Шипом из Вероккьи. Заметили и принялись копать давнюю историю… И докопались.

– Чрезвычайно давняя, – подтвердил Риккарди и внимательно посмотрел ему в глаза. Взгляд у него был спокойный, доброжелательный и ровно в меру искренний, как и полагается солидному торговцу с опытом. – Это большая редкость для людей нашего положения. И мы очень дорожим дружбой со славной семьей Джанталья.

– Даже если от этой семьи никого не осталось? – тихо уточнил Лучано. – Не можете же вы всерьез думать, что я… что из меня получится торговый принц?

«Ты был уверен, что из тебя и дворянина не получится, – глумливо напомнил его внутренний голос. – Но смотри-ка, привык уже. А чем торговый принц выше грандмастера, которым ты собирался стать? Ставки такие же высокие, а возможностей даже больше. Золото и сталь всегда добьются большего, чем одна только сталь…»

– Почему нет? – пожал плечами Риккарди. – Не вижу ни малейших препятствий для этого. Вас ведь успели признать наследником. Пока Бальтазар не знал о вашем существовании, он намеревался оставить Лавалью нашей семье. Для этого есть основания, его дочь Амелия была моей женой. Я потерял ее несколько лет назад… – Он замялся всего на миг, за который его глаза похолодели и утратили вежливую безмятежность, но тут же снова продолжил: – Однако ребенок выжил. Эмилии пять лет, она чудесная девочка, и дядюшка любил ее всем сердцем. Однако наследницей Лавальи она может быть только в одном случае – когда нет наследников мужского рода. И то это весьма спорно, потому что женская линия принимает чужую кровь, а не сохраняет свою.

– Понимаю, – повторил Лучано и не утерпел: – Кажется, мое появление нельзя отнести к удачным новостям для Риккарди? Вряд ли вам хочется потерять такое наследство.

А про себя подумал, что старый Джанталья и сам не рассматривал внучку как наследницу, раз даже не упомянул о ней. Дочь дочери – дважды отрезанный ломоть! Итлийцы любят дочерей и внучек, но наследство оставляют сыновьям и внукам, в крайнем случае – племянникам. Править – это дело мужчины, а женщине должно рожать и соединять семьи узами брака, зачем она еще нужны?

– Спорный вопрос. – На губах Бальтазара Риккарди появилась тень улыбки, а вот глаза остались холодными. – Очень спорный, мой дорогой синьор Лучано. Разумеется, мы рассчитывали унаследовать Лавалью, не отдавать же ее в чужие руки. Но чтобы Лавалья принадлежала нам и впредь, Эмилию пришлось бы выдать за кого-нибудь из кузенов, а это нарушит иные брачные планы. К тому же другим семьям вряд ли понравится усиление Риккарди, а дружить, как известно, можно не только с кем-то, но и против кого-то. Второе даже проще. Пьячченца уже поговаривают, что два владения для одной семьи многовато, и Лавалью следует оставить свободным городом вроде Вероккьи. А это не слишком радует самих горожан Лавальи, можете мне поверить.

И он коротко указал взглядом на четырех гостей.

– Что в этом плохого? – невольно заинтересовался Лучано, тоже посмотрев в ту сторону и встретив настороженные взгляды своих внезапных подданных. – Вероккье отлично живется под управлением дожа. Сами горожане его и выбирают…

И осекся.

– А, поняли? – хмыкнул Риккарди. – Позвольте поинтересоваться, в дни выборов дожа у вашей гильдии прибавляется работы?

– Изрядно, – мрачно согласился Лучано. – Если Лавалья останется ничьей, то за спиной дожа встанет кто-то из торговых принцев, так? Вы или Пьячченца…

– Или кто-то еще, – подхватил Риккарди. – Не сомневайтесь, в дележке такого куска поучаствуют все! Рано или поздно мы выясним, у кого больше золота для покупки Лавальи, но до тех пор прольется немало крови. Вряд ли кто-то из наших гостей уцелеет в этой сваре, все они – слишком удобная мишень. Даже если они сами откажутся от пояса дожа, им придется кого-то поддержать, никто не позволит людям такого ранга просто остаться в стороне. А это означает подставить под удар себя и своих родных. Да, мы готовы были на войну между торговыми семьями Итлии, но кто сказал, что нам этого хотелось? Поверьте, ваше появление – истинный дар Благих, возможность избежать кровопролития и сохранить хотя бы видимость мира и порядка.

– Видимость… – повторил Лучано, по-новому разглядывая и зал, и людей в нем. – Что ж, звучит… интересно. И даже убедительно. А кто помешает тем же Пьячченца объявить меня самозванцем? Думаю, это первое, что придет им в голову, и тут никакие доказательства не помогут.

– Никто, – усмехнулся Бальтазар. – Но для этого и существуют родственники с друзьями, а также верные подданные. Дядюшка знал, кому может доверять. Нам гораздо выгоднее поддержать законного правителя Лавальи и надеяться на ответную поддержку, чем оспаривать право на город в общей драке. А остальные семьи дважды подумают, стоит ли связываться с Джанталья, если за их спинами по-прежнему стоят Риккарди. Ради Благих, может, мы все-таки уйдем отсюда и выпьем что-нибудь?

– Да, конечно, – чуть растерянно отозвался Лучано, которого такая смена темы застала врасплох. – Ведите… синьор Бальтазар.

И снова быстрая улыбка наследника Риккарди ясно показала, что он оценил обращение. Пока что не по одному имени, как к родственнику, но уже по малому титулу. Шаг навстречу!

Увидев, что они выходят из зала, остальные потянулись следом. Пока маленькая процессия переходила из тронного зала в гостиную, Лучано изо всех сил пытался что-то придумать, но в голову не лезло ничего умного. Выбор так прост, что над ним и размышлять особо не стоит. Риккарди – его единственные союзники в Итлии, но именно этим договоры с ними опасны. Такому союзнику не откажешь в услуге, он ведь и обидеться может. А если интересы сменятся, лишняя близость обернется ловушкой.

При этом Риккарди наверняка рассчитывают привязать его как можно сильнее, не зря ведь старый Бальтазар успел предложить ему в жены одну из внучек своего приятеля. Для них это просто идеальный выход из щекотливого положения! Оставить на троне Лавальи законного наследника, но скрываться за его плечом, влияя на все решения – разумеется, по-родственному и из лучших побуждений, как же иначе?! А если этот самый наследник заупрямится…

Что ж, дети будут уже наполовину Риккарди, что бы там его учтивый собеседник ни говорил о сохранении крови по мужской и женской линии. А сам Лучано рано или поздно… закончится! И чутье вместе с разумом подсказывают, что чем меньше он станет слушать дорогую новую родню, тем быстрее это случится… Хм, а теперь, когда Риккарди знают, что он не способен зачать собственных детей, как изменятся их планы? Ведь не могут не измениться!

Гостиная оказалась куда меньше тронного зала и гораздо уютнее. Большой круглый стол из темного дерева уже был накрыт, вокруг стояли мягкие кресла, несколько подсвечников по дюжине свечей каждый озаряли комнату теплым золотистым сиянием. Лучано по привычке принюхался – никаких благовоний, один только чистый воск. На столе – вино и легкие закуски, бутылки закупорены, хотя вино следует открывать заранее и дать ему подышать. Впрочем, как будто пробка что-то гарантирует!

Он еще раз оглядел комнату. Окна плотно закрыты, чтобы не пустить холод и сырость, и темно-синие шторы из плотного бархата неподвижны, так что ни луч света, ни малейшее дуновение ветерка сквозь них не пробивается. На светло-кремовых стенах несколько картин, но ни одной марины или натюрморта, только портреты – люди в черных камзолах смотрят с них фамильным тяжелым взглядом Риккарди. В углу – книжный шкаф, плотно заставленный потертыми фолиантами, между окон еще один – за тонким стеклом собрание морских диковин и драгоценных безделушек.

И повсюду гербовые львы – вырезанные на дубовых панелях и шкафах, вытканные шелком на шторах и обивке мебели, скалящие пасть с подлокотников… Тронный зал Риккарди был наполнен светом, а эта гостиная выглядела как логово хищника, уютное, но опасное – того и гляди зверь сменит милость на яростный гнев…

– Прошу, синьоры, – пригласил старый Риккарди и первым опустился в кресло.

Лучано думал, что Бальтазар устроится рядом, нужно ведь продолжить так удачно начатый разговор. Однако наследник сел по правую руку от своего отца, а его младший брат – по левую. Место Лучано оказалось напротив, причем для него любезно отодвинули стул, а вокруг расселись четыре синьора из Лавальи. От их роскошных костюмов, переливающихся золотым шитьем, рябило в глазах, и взгляд невольно тянулся отдохнуть на простых черных камзолах гостеприимных хозяев.

«Моретти, Орсино, Корнелли и Браска, – на всякий случай повторил про себя Лучано, быстро посмотрев по сторонам, благо большой стол позволял видеть всех соседей. Серьезные напряженные лица, нервно сплетенные пальцы… Грандсиньоры Лавальи смотрели на семью Риккарди не как на врагов, но и не слишком по-дружески. Настороженно смотрели, выжидающе! – Кто из них действительно будет мне верен? Глупый вопрос, Фортунато. Привыкай думать, что никто. Тебе ли не знать, что воткнуть нож в спину или поднести яд может кто угодно! Супруги, дети, братья и сестры, лучшие друзья… А уж подданным сам Баргот велел!»

– Энцио, мальчик мой, открой бутылку, – попросил старый Риккарди и вздохнул: – Выпьем за нашего Бальтазара, друзья мои. Пусть его дорога в Сады будет скорой, а приговор Претемнейшей Госпожи – милостивым.

Младший из его сыновей, примерно ровесник Лучано, содрал сургучную пробку, откупорил вино. Густой терпко-сладкий запах поплыл по комнате, и Лучано окончательно сбросил оцепенение, накрывшее его в тронном зале. Не время предаваться переживаниям! Наследник Риккарди был очень убедителен, рассказывая, как славно они поладят, но веры ему не больше, чем коту, что клянется в дружбе мышонку! Да и господам подданным тоже.

«Я выпью любой из ядов мастера Ларци, не взглянув на этикетку, если хоть кто-то из них уже не кормится из рук Риккарди, – подумал Лучано. – Или хотя бы не берет подарки «за дружбу». Да чтобы никто из четверых, зная о смертельной болезни своего господина, не позаботился о собственном будущем? Не смешите Перлюрена…»

Первая бутылка из трех пошла по кругу, каждый наливал себе сам, словно моряки или ремесленники где-нибудь в траттории, и Лучано тоже плеснул в хрустальный бокал старого красного монтильи. Не торопясь, пригубил, покатал глоток жидкости на языке скорее по привычке, чем действительно что-то подозревая. В конце концов, у Риккарди еще уйма времени, чтобы принять решение, глупо травить его прямо сейчас. Проглотил и поставил почти полный бокал обратно на стол.

– Вам не нравится наше вино, синьор Лучано? – поинтересовался Энцио Риккарди, со стуком ставя опустевший бокал на стол. – За ушедшего пьют досуха, разве нет? Или вы… чего-то боитесь?

Что-то странное мелькнуло в его взгляде, и Лучано напрягся. Покосился на остальных. Люди из Лавальи замерли, а Бальтазар Риккарди чуть приподнял брови. Удивлен? Или делает вид? Лучано снова глянул на младшего принца. Красивое тонкое лицо, блестящие глаза чуть навыкате – мастер Ларци говорил, что это признак слишком горячего нрава. И крылья носа раздраженно раздуваются, словно молодой грандсиньор едва сдерживается. Как интересно…

– Энцио! – холодно бросил старый Риккарди, откидываясь на спинку кресла. – Ты непростительно дерзок, изволь извиниться.

– Прошу прощения, – тут же склонил голову тот и ядовито добавил: – Не подумал, что человек такого ремесла поневоле должен быть осторожным. Но бутылка была закрыта, да и пили из нее мы все вместе. Не говоря уж о том, что в нашем доме травить гостей не принято!

– Энцио… – прошипел его отец, а лицо Бальтазара закаменело.

Послышался возмущенный вздох кого-то из «павлинов», потом еще один… Слева еле слышно звякнула рапира Браски – адмирал уронил руку на эфес. «Он ищет ссоры, – как-то слишком уж спокойно подумал Лучано. – Но почему настолько глупо? При свидетелях, по такому смешному поводу… Неужели младший Риккарди настолько идиотто?! Или у этого плана двойное дно?»

– Мои извинения, синьор Энцио, – сказал он вслух. – Не думал, что обижу вас таким пустяком. Просто не очень люблю красные вина, особенно монтильи.

И снова сопение рядом – кто это там так возмущается? Ортино или Браска?

Нет, адмирал сидит совершенно прямо и дышит бесшумно, только рука так и лежит на рапире. Значит, это казначей. Ох, как же некстати! Там, где Лучано Фарелли мог бы изобразить смирение, принцу Джанталья не подобает кланяться слишком низко и терпеть оскорбления. Только не при будущих подданных. А может, на это и расчет?

Мысли метались лихорадочно, сердце застучало чаще, словно готовясь к драке, и Лучано заставил себя дышать медленнее, глубже. Если это замысел всех Риккарди, почему его орудием выступает именно младший? После учтивости Бальтазара слишком резкая перемена…

– О, в самом деле? Тогда и я прошу прощения, дорогой синьор Лучано! – Губы Энцио любезно улыбнулись, но взгляд остался полным неприязни. – Позвольте, я прикажу подать другого вина. Какое вы предпочитаете? Белое, розовое, амарилью? Держу пари, те сорта, что хранятся в наших подвалах, вы никогда не пробовали. Ни в тратториях Вероккьи, ни при дорвенантском дворе их не подают.

Лучано едва не рассмеялся. И вот на это он должен обидеться? Похоже, синьор Энцио считает, что костер гнева можно разжечь одной искрой. По себе судит, что ли? Ах, как жаль, что нельзя слишком внимательно приглядываться к остальным! Что же все-таки стоит за этой дерзостью?

– Благодарю, в этом нет нужды, – спокойно отозвался он. – Смешивать напитки я люблю еще меньше. Раз уж начал с монтильи, следует им и продолжать.

Пожав плечами, он снова пригубил благородный напиток и поймал взгляд младшего Риккарди, растерянный и словно разочарованный. Отпил и осторожно поставил бокал. Вино, которого в бокале осталось не больше трети, маслянисто колыхнулось, облизав тонкие хрустальные стенки. Рядом кто-то выдохнул… Синьор Ортино, да что же вы такой впечатлительный? Что-то знаете? Или просто боитесь ссоры с будущими союзниками?

И тут же, словно отражением этого звука, наследник Риккарди тихо хмыкнул, а потом совершенно ровным и очень учтивым тоном сказал:

– Простите мое любопытство, синьор Лучано, я никогда не имел дела с мастерами вашего бывшего ремесла. Неужели отравленное вино действительно можно распознать на вкус? Ведь ядов, насколько мне известно, великое множество, и среди них должны быть такие, что не имеют ни вкуса, ни запаха. Не сочтите за обиду, мне и в самом деле интересно.

Повисшее в комнате напряжение слегка рассеялось, старый принц усмехнулся, с интересом глядя на Лучано, а люди из Лавальи перевели дух. Снова тихо звякнула рапира – это адмирал убрал руку с эфеса. Лучано покосился на чеканный смуглый профиль и мимоходом подумал, что знаменитый Браска, оказывается, весьма интересный мужчина, с которым при других обстоятельствах он бы с радостью свел более близкое знакомство. А сейчас вот совершенно не до того! Впрочем, погодите… Это же теперь его собственный адмирал?! Как и все остальные почтенные грандсиньоры? И ему придется переехать в Лавалью, жить во дворце, постоянно видеться с ними и заниматься делами с утра до ночи, как Альс…

– Ну что вы, – любезно улыбнулся Лучано, должным образом оценив изящный и своевременный маневр. – Какие обиды? Вы правы, синьор Бальтазар, таких ядов немало. Лично я знаю примерно дюжину. Мастера моего ремесла, как вы изволили выразиться, называют их «чистой водичкой». Именно за отсутствие вкуса, цвета и запаха. Но подбирать их следует очень тщательно. Во-первых, яд не должен терять свои качества, соединившись с красным вином. Это коварный напиток, он мутнеет от некоторых ядов, а другие попросту лишает смертельного действия. Во-вторых, отрава должна быть медленной. Согласитесь, неудобно получится, если кому-то из гостей станет плохо прямо за столом.

Он обвел сидящих медленным выразительным взглядом, словно намекая, что почти все бокалы уже пусты. Только старший Риккарди да канцлер Моретти оставили буквально по глотку. Под его взглядом Ортино вздрогнул, а Браска бросил на свой бокал быстрый взгляд и нахмурился. Ну что ж, не Лучано выбрал такую тему для застольной беседы! Зато поддержать ее готов был с огромным удовольствием и потому продолжил, доверительно понижая голос:

– Самые лучшие яды действуют спустя несколько дней, а то и недель. Это еще сильнее сужает выбор тех, которые стоит использовать. Ну а третье нужное качество – неотвратимость. Я знаю благородных синьоров, которые с детства принимают крошечные дозы отравы, чтобы ослабить ее действие, а каждый бокал вина или угощение в чужом доме запивают противоядием.

– И помогает? – с искренним интересом спросил Бальтазар в ошеломленном молчании остальных.

Похоже, только он и старший Риккарди получали от рассказа удовольствие.

– Только если отравитель – дилетанто, – так же откровенно ответил Лучано. – Мастер подберет такой состав, который будет безопасен сам по себе, но смертелен в сочетании с этим противоядием. Это очень удобно – дать человеку отраву, а он сам довершит дело, выпив ее второй компонент. Прекрасный выбор для тех, кто делит с отравленным одну бутылку вина или даже кубок.

Он улыбнулся снова, а кто-то из людей Лавальи громко икнул. Кажется, теперь это был канцлер. Но Лучано интересовал совсем другой человек. Похоже, Энцио Риккарди утратил дерзкий настрой? Беллиссимо! Тем более стоит продолжить!

– Очень интересно, – задумчиво признался Бальтазар. – Значит, если бы кто-то и вправду отравил монтильи, даже вы могли бы не распознать?

– Я не единственный мастер ядов, есть и другие, – пожал плечами Лучано и неторопливо допил вино под пристальными взглядами всех семерых. – Но именно эту бутылку я бы травить не стал. Слишком сложно и несвоевременно. Как верно заметил ваш брат, мы пили все вместе, а принятое заранее противоядие иногда не срабатывает. Редко, но бывает. Зачем так бессмысленно рисковать? Гораздо проще отравить сам бокал, их ведь расставили перед нашим приходом, а места определяются этикетом. Или нанести яд на обивку моего кресла. Есть составы, которые превосходно действуют при вдыхании. Правда, тогда моим соседям тоже досталось бы, но чем они дальше сидят, тем меньше доза и легче воздействие. Убить таким ядом нелегко, но можно вызвать долгую болезнь, и редкий целитель определит ее причину. Свечи… Нет, свечи имеет смысл травить только в личном кабинете, которым не пользуются другие люди, ну или в спальне. Иглы в подлокотнике кресла тоже ненадежны. Осторожный человек всегда поймет, что укололся неспроста, и может успеть принять необходимые меры. А вот если бы на месте этого отравителя был я…

– Да-да? – с очень странным лицом уточнил Бальтазар. – Что бы сделали вы?

– Перья, – очень уверенно сказал Лучано. – Мне ведь нужно будет подписать какие-то бумаги, верно? Перья – самый лучший выбор! Их держат в руке и достаточно близко к лицу. Правда, я мог быть в перчатках, к придворному костюму они даже положены. Но для этого подают угощение, ведь за столом перчатки принято снимать… А если бы у меня были действительно неограниченные возможности, я бы отравил ключи!

– Ключи?! – выдохнул Бальтазар, и Лучано мечтательно улыбнулся, наслаждаясь темным сладким азартом, затопившим его изнутри.

– Ну да, ключи! – подтвердил он, в упор посмотрев на Энцио, а потом снова переведя взгляд на его брата. – Ключи от Лавальи! Это единственный предмет, с которым я никак не мог избежать встречи! Я держал эту подушку больше минуты – вполне достаточно, чтобы надышаться… ну, например, «алой искрой»! И через пару недель выплюнуть легкие в приступе кашля. Конечно, от «искры» есть противоядие, но оно помогает лишь в первые несколько часов, потом уже поздно. Да, ключи – это беллиссимо! Только мне бы понадобилась помощь грандсиньора Корнелли…

– Ваше высочество! – Осанистый градоправитель в ужасе уставился на Лучано, его лицо побагровело. – Вы… вы…

– О, не беспокойтесь так, синьор, – утешил его Лучано в некотором смущении, опасаясь, что толстяку станет плохо. – Никакой «искры» на ключах и подушке точно не было, за это я ручаюсь. «Алая искра» пахнет забродившим виноградом, ее легко распознать. Да и варить ее мало кто умеет. – И добавил почти с сожалением: – Обычно все просто травят вино. Дилетанти…

– И не говорите, – согласился Бальтазар с тем же странным выражением лица.

Энцио крупно сглотнул и наконец-то опустил взгляд. Люди из Лавальи взирали на Лучано так потрясенно, словно с ними заговорил один из резных гербовых львов, и только старый Риккарди чуть заметно улыбнулся, приподняв кончики губ, и тут же посерьезнел.

– Прекрасный рассказ, – уронил он в грозовой тишине гостиной. – Очень полезный и познавательный. А теперь не перейти ли нам к делу, ради которого мы собрались?

Глава 13. Сколько стоит принц?

– Сочту за честь, грандсиньор, – склонил Лучано голову.

Краем глаза он заметил, что рука Энцио двинулась ко второй бутылке монтильи, но тут же отдернулась обратно. Хм… А кому из Риккарди должна была достаться Лавалья? Наследница – дочь Бальтазара, но старший из сыновей наверняка хочет получить от отца родной Джермонто. За столько лет он уже подобрал свиту, с которой будет править после смерти старого Риккарди, знает все тонкости местных дел и договоров… А Эмилию придется выдать замуж за кузена, Бальтазар не зря об этом упомянул. И кто у нее кузен?

Если у Энцио есть сыновья, для него все складывалось превосходно. Объединить две ветви семьи через брак и уехать в Лавалью опекуном ее малолетних правителей! Его сыну не больше пяти-семи лет, значит, впереди у Энцио были долгие годы опекунства. А регент Лавальи – это куда приятнее и выгоднее, чем вечно второй при старшем брате в Джермонто. И вот такое прекрасное будущее уничтожило одно лишь появление Лучано? Да уж, серьезная причина для расстройства. И даже для дерзости, если ты немножко идиотто и не привык скрывать свои чувства и мысли, как отец и старший брат.

Да уж, Беатрис намного превосходила братца силой духа. Ее гнев был похож на расплавленный металл, обжигающий одним своим видом, а злость грандсиньора Энцио напоминает чинский фейерверк – такая же яркая, быстрая и… бесплодная?

– Пожалуй, прежде всего мне стоит попросить прощения, – вдруг сказал Риккарди совершенно не то, что Лучано рассчитывал услышать. – Бальтазар хотел сделать вам прекрасный сюрприз, и я не смог его отговорить. Увы, сюрприз получили не только вы. Если бы новости оказались для вашего высочества не столь неожиданными, возможно, сейчас ваш дед сам рассказывал бы вам о договоренностях между Лавальей и Джермонто.

Лучано молча склонил голову, подтверждая правоту старого принца. Да, нехорошо получилось. Если бы он знал, к чему приведет его откровенность, придержал бы язык и рассказал Бальтазару всю правду иначе. Не так откровенно и жестоко. Хотя рассказал бы все равно.

А Риккарди размеренно продолжил:

– Теперь это мой долг. Долг перед Бальтазаром, которому я обещал позаботиться о его наследнике, перед осиротевшей Лавальей и перед родным Джермонто, который долго был ей союзником. Лучшие люди Лавальи, которые участвовали в обсуждении этих договоренностей, станут свидетелями, что я сейчас выражаю волю покойного Бальтазара, не добавляя ничего от себя. Вы мне верите, ваше высочество?

Вопрос был таким же бесстрастным, как и сказанное до него, но Лучано едва удалось не вздрогнуть. Он видел руки Франческо Риккарди, спокойно лежащие на столе, и единственный перстень на правой сверкал позолоченным гербовым львом поверх огромного рубина. Никаких амулетов правды, которыми не гнушается любой купец. Но неужели Риккарди всерьез рассчитывает на его искренность?!

– Грандсиньор, у меня нет никаких причин подозревать вас в утаивании истины, – осторожно отозвался он, понимая, что все ждут ответа. – Я знаю, что вы были дружны с его высочеством Джанталья, и надеюсь, что Джермонто сохранит верность Лавалье.

Как же хотелось оглядеть «павлинов» и посмотреть, что выражают их лица! Определить по ним, правильно ли он себя ведет, как мастер определяет готовность зелья по его цвету, запаху, бурлению и еще дюжине тонких признаков. Но нельзя! Хотя оценивают его сейчас не только Риккарди, но и люди Лавальи, явно искать у них одобрения нельзя ни в коем случае! Это значит показать свою слабость…

Риккарди удовлетворенно кивнул и заговорил снова:

– Когда Бальтазар убедился, что вы и вправду его внук, он предложил мне брачный союз между нашими домами. При иных обстоятельствах в этом не было бы нужды, мы и так смешали кровь совсем недавно, однако сейчас Лавалья ослаблена. Будем откровенны, ваше высочество, лучшего союзника вам не найти.

Лучано снова молча кивнул, подозревая, что делать это ему сегодня придется часто. А если он примет столь щедрое предложение, то и не только сегодня. Краем глаза он заметил, что грандсиньоры Лавальи тоже слегка кивают, соглашаясь.

– Я обещал Бальтазару, что позволю вам самому выбрать невесту. Благо выбрать есть из кого. – По губам старого принца снова скользнула быстрая улыбка, на этот раз, пожалуй, довольная, даже гордая. – Всеблагая Мать милостива к моей семье. У моего сына Энцио две дочери, одна – трех, вторая – пяти лет. Признаться, я был бы рад, если бы вы избрали в жены одну из них. Конечно, консуммировать брак вы сможете не скоро, и потому я готов на многое закрыть глаза, если в главном вы будете вести себя благоразумно…

– Его высочество имеет в виду, что вы можете позволить себе внебрачные связи, если они не будут оскорбительными для вашей супруги и не приведут к рождению бастардов, – заговорил вдруг низким глубоким голосом канцлер Моретти и повернулся к Риккарди. – Грандсиньор, позвольте мне защитить интересы моего повелителя. Если он выберет принцессу Лючию или принцессу Сантину, ждать наследников придется слишком долго. И Лавалья, и Джермонто желают скрепить этот союз как можно скорее и крепче. Принцессе Лауре уже пятнадцать, она готова к консуммации брака, а с рождением детей можно и подождать года два-три. Три года – это не дюжина или даже больше!

– Лаура сговорена, о чем вам, друг мой, прекрасно известно. – Улыбка Риккарди была мягкой и почти виноватой, а потом он глянул на Лучано и пояснил: – Лаура – дочь моего младшего брата Винченцо, и она помолвлена с арлезийским принцем Орландо. Иначе я, конечно, предложил бы вам ее в первую очередь.

– Его высочеству Орландо – тринадцать, – невозмутимо парировал канцлер. – Он вполне может подождать одну из дочерей грандсиньора Энцио, а королевской семье Арлезы глубоко безразлично, за какой из девиц Риккарди брать приданое. Вы можете предложить ему даже Эмилию, отчего нет?

– О, вот это, боюсь, не стоит даже обсуждать. – Голос Риккарди зазвучал еще мягче. – Мы уже решили, что Эмилия выйдет за своего кузена Марко, сына моего дорогого Энцио. Это будет прекрасная пара. Бальтазар слишком тяжело перенес потерю жены, пусть хотя бы дочь останется возле него.

Лучано молча похвалили себя за то, что угадал с прошлым планом двух старых крокодилов. Они и вправду собирались отдать Лавалью младшему Риккарди.

– И сохранит вам права на Лавалью? – фыркнул канцлер. – Ваше высочество, вы же понимаете, что теперь нам придется не только заключать брачный союз, но и подыскивать возможности… появления на свет наследников рода Джанталья? Если союз моего повелителя окажется действительно бесплодным, разумеется. Всегда ведь можно надеяться на чудо! – Он осенил себя кругом Благих с таким набожным видом, что Лучано искренне восхитился. Это же надо! Задумывать прямое святотатство в отношении брачных обетов и считать это богоугодным делом! Ох уж эти грандсиньоры… А Моретти продолжил: – Но если в вашем доме останется принцесса, имеющая права на Лавалью, пусть и менее значимые, чем у его высочества Лучано, кто поручится, что какой-нибудь негодяй не пожелает поднять мятеж от ее имени?

– Мятеж от имени Эмилии и в пользу Риккарди? – прищурившись, поинтересовался торговый принц. – Даже не знаю, что это будет за негодяй, столь услужливый и любезный к нашему дому… Но я вас вполне понял, дорогой синьор Моретти. И ответить на ваше законное беспокойство очень легко. Его высочество Лучано сам может жениться на Эмилии. Они кузены, Всеблагая Мать разрешает браки в такой степени родства.

– Но ей тоже пять лет! – Канцлер даже привстал, возмущенно взирая на Риккарди, который оставался хладнокровным, как опытный игрок в карты. – Нам все равно придется ждать слишком долго!

– Зато не будет никаких вопросов о крови Джанталья, – безмятежно отозвался старый крокодил. – И если даже небольшой секрет его высочества вдруг выплывет на свет… Хотя, право, не представляю, кто мог бы его выдать! – Он тонко улыбнулся. – Так вот, в этом случае принцесса Эмилия на троне Лавальи хотя бы обеспечит наследников нужной линии. Даже небольшая примесь крови Джанталья – лучше, чем ничего.

Канцлер упал обратно в кресло, изумленно глядя на Риккарди, и Лучано показалось, что Моретти не хватает слов. «Благие и Баргот, – подумал он в искреннем злом восхищении. – Какое дивное представление! Сколько намеков, скрытых угроз и обещаний! У них ведь даже мысли нет спросить меня самого! Действительно, а зачем? Брак принца – слишком важная сделка, чтобы заключать его по желанию самого принца. О, как я теперь понимаю Альса… Какая изумительная усмешка судьбы!»

– Кстати, если пять лет кажутся вам слишком юным возрастом, – задумчиво продолжил принц, – почему бы не обратить взгляд на Дорвенант? У меня там тоже две внучки. Да, они носят имя Дорвенн, однако мы ведь можем договориться как разумные люди. Алиеноре и Беренике уже исполнилось восемь, и наш дорогой Лучано прекрасно знает их нрав и склонности, так что ему будет гораздо легче выбрать! Не так ли, мальчик мой?

Он улыбнулся с такой доброжелательностью, что Лучано немедленно захотелось выпрыгнуть в окно. А потом как можно быстрее добраться до портала, оказаться в Дорвенанте и забиться под кровать в королевской спальне, притворившись Перлюреном.

– А если король Аластор не согласится? – уточнил канцлер с явным интересом. – У него могут быть свои планы на замужество принцесс.

– Ну, с чего бы ему не согласиться? – пожал плечами старый крокодил, поглядывая на Лучано прямо таки с отеческой нежностью. – Насколько мне известно, их с вашим повелителем связывает близкая дружба. Дорвенант породнится с Лавальей, его величество Аластор – со своим другом Лучано, а Риккарди – с Джанталья. Более удачного союза и представить нельзя! Все, что нужно его высочеству, это назвать имя своей будущей супруги, а я готов немедленно выступить сватом. Аластор Дорвенн – разумный и очень хозяйственный молодой человек. Наверняка он оценит мое предложение снять с него расходы на приданое и свадьбу. Ему такие расходы сейчас не по карману, а я могу проявить щедрость в память о моей бедной Беатрис. Ну, скажем…

Пауза, которая за этим последовала, была так тщательно рассчитана, что Лучано захотелось бросить на сцену букетик цветов и пригоршню монет в знак восхищения мастерством актера.

– Две дюжины полноразмерных торговых судов… – медленно уронил Риккарди.

– С его высочеством Бальтазаром разговор шел о трех дюжинах! – выдохнул канцлер.

– Но я тогда не знал, что моей внучке придется рожать от неизвестного мужчины, потому что ее муж бесплоден, – негромко возразил Риккарди все с той же ласковой полуулыбкой. – Я обещал Бальтазару позаботиться о его внуке. Видят Благие, именно это я и собираюсь делать со всем старанием. И все остальные позиции в договоре о приданом останутся без изменений. А флота Лавалье и своего хватает. Мы все восхищаемся умением и мужеством грандсиньора Браски, – указал он взглядом на адмирала. – Что значит какая-то дюжина кораблей, когда у Лавальи такой флотоводец?

– Как флотоводец обязан возразить, что лишних кораблей не бывает, – угрюмо буркнул Браска, глядя куда-то мимо Риккарди. – Чтобы сдерживать набеги Султанской Порты, мне нужны новые корабли ежегодно. А чтобы отправиться наконец в разведку морского пути к Вендии, кораблей необходимо еще больше. И я, признаться, очень рассчитывал на эти три дюжины! Надеюсь, хотя бы договоренность о постройке новых судов на верфях Риккарди остается в силе?

Риккарди что-то ответил, Лучано видел, как шевелятся его губы, но не смог разобрать ни слова, потому что виски пронзила игла боли, а мир вокруг заполнил густой запах вишни. Сладко-пряный, несущий одновременно аромат цветов и спелых плодов, он обрушился такой тяжелой волной, что у Лучано перехватило дыхание, а в ушах так же разом послышались два голоса, чужой – старушечий, и его собственный, хмельной и веселый:

«Вижу книги, лютню и сад… Породистые лошади и собаки, шелка и бархат… и герб – его не разглядеть… Твоя судьба свернула на чужую колею…»

«А что обычно просят у Странника? Богатство, здоровье, долгую жизнь, титул, удачу? Что еще нужно для счастья? Я бы попросил оказаться на своем месте. Там, где нужен именно я!»

«Но это не мое место, – подумал Лучано с такой ледяной отстраненностью, словно и в самом деле смотрел пьесу, только теперь игра актеров казалась отвратительно фальшивой, а сюжет – странным и глупым. – Я не понимаю, что делаю здесь и сейчас, среди людей, для которых я марионетто, и вопрос только в том, кто именно будет меня дергать за веревочки. Я слышал, что дорогие куртизанки устраивают среди поклонников торги за ночь своей любви. Но даже у них больше права распоряжаться собой, чем оставляют мне. И что я здесь тогда делаю?! Разве ради этого я отказался от жизни Шипа и бессмертия аккару? Ради того, чтобы стать марионетто Риккарди и самым дорогим куртизано в истории Итлии? Принц, которого купили за две дюжины кораблей, не считая остального приданого… О, цена и вправду блестящая! На месте Риккарди я бы давным-давно заказал самого себя Шипам, очень уж дорого я обхожусь их семье. От поручительного письма Беатрис и до сегодняшних милостей синьора Франческо. Щедрый человек этот грандсиньор Риккарди. Позволяет мне выбрать невесту, разрешает заводить любовниц и даже помогает породниться с Альсом! Ну не идиотто ли я, что хочу отказаться от подобной удачи? И ради чего?! Кто мне сказал, что я все еще нужен в Дорвенанте?! Кому я там нужен?! Но… это не мое место. И в колею, которую нагадала синьора Минри, я уже никогда не вернусь. Того Лучано, для которого она предназначалась, нет и никогда не было. Не существует Лучано Джанталья, он умер, едва родившись, и я ему не наследник, как бы ни старались эти почтенные великодушные грандсиньоры. Это. Не мое. Место».

И стоило ему сказать себе последние слова, как дышать стало легко, смутная тревога и ощущение неправильности происходящего исчезли, даже захотелось рассмеяться в голос, но Лучано, разумеется, сдержался. Он снова оглядел семерых человек, сидящих за столом – богатых, знатных, могущественных властителей двух торговых королевств. Любой из них в прошлом мог купить его услуги, но теперь… теперь всех денег Лавальи и Джермонто не хватило бы заплатить за его свободу. Просто потому, что продавать ее Лучано не собирался.

«Не торопись, мальчик мой, подумай, – шепнул ему в уши голос мастера Ларци, на удивление утратив привычные насмешливые нотки. – Как бы тебе потом об этом не пожалеть. Ты ведь помнишь слова магистра Ладецки, что милость короля – очень зыбкая почва, не стоит возводить на ней здание своей судьбы? Что, если ты и вправду больше не нужен Аластору? Если для Айлин ты живое и болезненное напоминание о потерянной любви, мешающее найти счастье в браке? Что, если Дорвенант превосходно обойдется без тебя, а в Вероккью лучше не возвращаться, чтобы снова не стать пешкой в играх грандмастеров? Что тогда, Фортунато?»

«Тогда я найду себе другую жизнь, – упрямо отозвался Лучано. – И она все равно будет моей собственной! Я помню не все ваши уроки, мастер, но тот последний разговор не забуду никогда. Мои ошибки и преступления, мои победы и мечты – они будут моими, как и путь, который я выбрал!»

В ушах зазвенело, как от сильного напряжения, и Лучано испугался, как бы кровь не пошла носом. С ним такое бывало всего пару раз, да и то в детстве, когда хватал на тренировке лишнего. А сейчас-то с чего?!

«Может, с того, что это настоящий бой? – сказал он себе. – И если ты его проиграешь, ни в Дорвенант, ни к мастеру и вправду лучше не возвращаться. Ты ведь не хочешь принести с собой вражду таких людей?..»

– А что же скажет наш молодой принц? – прорвался в его мысли голос Риккарди, и в комнате разом стало тихо.

И «павлины», и «вороны» посмотрели на Лучано с одинаковым жадным ожиданием, и он глубоко вздохнул, собираясь и духом и телом, как перед боем, где только один шанс на удачный удар. Пока противник его не ожидает, пока недооценивает выросшего в бедности мальчишку, который просто не может упустить птицу счастья…

– Знаете, ваше высочество… – медленно и расчетливо начал Лучано, чувствуя, что каждое слово увесисто падает в тишину вокруг. – Не могу не задаться вопросом, с чего вы решили, что все эти переговоры вообще имеют смысл? – Он оглядел потрясенно замерших людей, пытающихся понять услышанное, и позволил себе ту же ледяную улыбку, с которой Лоренцо Стилет обычно наносил смертельный удар – быструю, легкую и не трогающую взгляд. – Скажите, грандсиньор, когда я успел согласиться на все, что вы обсуждаете? Да, мне вручили ключи от Лавальи, но это вы решили, что я их принял. Право, решительно не понимаю – с чего? Разве я подтвердил это хоть словом? Разве сказал, что признаю себя Джанталья и повелителем Лавальи? Мне вот помнится, грандсиньоры, что этого не было. – Он снова медленно обвел взглядом лица собеседников и от новой улыбки удержался. – Я глубоко благодарен, грандсиньор, что вы взяли на себя труд устроить мне встречу с родным дедом. Я скорблю, что потерял его, не успев узнать по-настоящему. Видят Благие, на грандсиньора Бальтазара я не в обиде. Возможно, я даже постарался бы стать ему почтительным любящим внуком. Но даже ему я бы не позволил решать собственную судьбу. А она, эта судьба, привела меня в Дорвенант, где я и намерен оставаться. Не принцем Джанталья, а лордом Фареллом. Не повелителем Лавальи, а подданным короля Аластора Дорвенна. Я ему, знаете ли, присягнул на верность.

Он перевел дыхание, и Риикарди-старший, отойдя от первого изумления, с абсолютно непроницаемым лицом вставил:

– Уверен, он с радостью разрешит вас от клятвы, узнав обстоятельства.

– Он – возможно, – согласился Лучано. – Даже не сомневаюсь в этом. Аластор Дорвенн – образец благородства и не раз говорил, что не станет удерживать меня против воли, хотя имеет на это право. Но дело не в нем, грандсиньор, а во мне. Это я не хочу той судьбы, которую выбрал для меня мой дед. Возможно, она мне положена по праву крови, но запихнуть меня на трон силой вряд ли получится даже у вас, а добровольно я туда не сяду. Право, грандсиньоры, мне жаль, что вы потратили на меня столько времени, за это я искренне прошу прощения. Вы вольны решить участь Лавальи как вам угодно. Главное – без меня.

Он замолчал, и семеро, застывшие статуями, снова превратились в живых людей. Лучано смотрел и видел каждого из них. Непроницаемое лицо старого Франческо и его чуть более живую копию – Бальтазара Риккарди. Яростную надежду в глазах Энцио, вдруг осознавшего, что его притязания на Лавалью снова обрели жизнь. Канцлера Моретти, хватающего воздух ртом. Ортино и Корнелли, которые то и дело беспомощно переглядывались, словно спрашивая друг друга, не послышалось ли им. И адмирала Чезаре Браску, который смотрел на Лучано с веселым, почти радостным изумлением, как на нечто небывалое. Такие разные! И одинаково чужие, как бы ни клялись ему в дружбе или верности…

– Мой дорогой синьор Лучано, – снова очень мягко и вкрадчиво начал Риккарди-старший. – Зачем же торопиться с решением? Понимаю, вам нелегко принять, что ваша жизнь так внезапно и сильно изменилась. Но поверьте, эти перемены к лучшему. Что, если вашей судьбе вовсе не угодно, чтобы вы остались в Дорвенанте? Разве не потому она столкнула вас с Бальтазаром, что вы заслуживаете лучшей участи? Куда более высокой и блистательной, чем место у чужого трона. Если я правильно понял характер короля Аластора, он будет искренне рад вашей удаче, как и следует верному другу. Так зачем же швырять великолепный дар судьбы ей в лицо? Даже своим любимчикам она не делает подобных подарков дважды, а вы, мальчик мой, не совсем еще поняли, что именно вас ждет. Вы станете вровень с любыми сильными мира сего. Сможете оказать покровительство друзьям и наказать врагов… О, поверьте, даже король Дорвенанта оценит вашу дружбу куда выше, когда из простого дворянина вы станете принцем! Возможно, у вас в Дорвенанте какой-то сердечный интерес? Можете забрать ее или его с собой, дать место в своей свите и осыпать милостями – вас будут любить еще сильнее. А можете обратить взгляд на Лавалью, там очень многие будут рады вашему вниманию… Узы брака – всего лишь формальность, которая должна подтвердить нашу дружбу, а если вы расстроены изменением приданого, то это, право, пустяки, не стоящие вашего внимания. В знак уважения Джермонто даст вам обещанные три дюжины кораблей. Грандсиньор Браска поведет флотилию на поиск новых земель и торговых путей – от вашего имени! И эти открытия прославят вас в веках даже больше, чем уже совершенный подвиг!..

– Ваше высочество, – прервал его Лучано, пристально посмотрев в глаза. – Мне кажется, вы неправильно меня поняли. Я не торгуюсь, грандсиньор. Я отказываюсь.

– Даже не зная – от чего именно? – напряженно бросил Риккарди в тяжелой вязкой тишине, которая накрыла комнату.

– Ну отчего же – не зная? – пожал плечами Лучано. – Прелести королевской жизни мне прекрасно известны, как и ее тяготы. На одной чаше весов – роскошь и власть над чужими жизнями, на другой – постоянный страх за свою собственную и вечное недоверие даже к самым близким. И первого, и второго я наелся еще в Шипах, а потом, став королевским фаворитом, насмотрелся еще больше. Придворная жизнь для меня чем-то новым не стала. Когда удовольствия слишком легкодоступны, они быстро надоедают. Куртуазно воспитанная дама в постели не лучше девчонки из таверны, а голод можно утолить одним блюдом вместо пяти перемен. – Он усмехнулся. – И когда ты знаешь три способа отравить виноград прямо на ветке, очень трудно наслаждаться тем, что тебе его приносят на золотой тарелке, а не на глиняной. Так что не трудитесь, грандсиньор, на эти приманки я не ловлюсь. Насколько понимаю, вы собирались отдать Лавалью своему младшему сыну? Благими клянусь, я ему не соперник, пусть забирает.

Если бы Лучано всерьез оскорбился недавней дерзостью Энцио Риккарди, то сейчас был бы полностью доволен местью. Младший Риккарди посмотрел на него так, словно ключи от Лавальи ему швырнули в лицо. Он в этом явно увидел не подарок, а милостыню.

– Допустим, вы действительно обещаете от чистого сердца… – Старший Риккарди смотрел на него, словно увидел впервые в жизни. – Но подобные дела таким образом не делаются! Позже вы можете изменить мнение, и что тогда? Мятеж под вашим именем? Допустим даже, вы этого не захотите! Вас могут попросту использовать… Что смешного?!

Лучано, который невольно улыбнулся, тут же посерьезнел и ответил:

– О, прошу прощения, грандсиньор! Просто вспомнил кое-что. Точнее, кое-кого. Одного юношу, который сомневался, принимать ли ему трон. Вы не поверите, но я ему говорил в точности это же самое. Прямо вашими словами! У него, правда, в отличие от меня, иного выхода не было. А у меня – есть. И за это я от всего сердца благодарен вашей семье. Вы-то отлично знаете, что делать с Лавальей, и принесете ей куда больше пользы… Что до ваших опасений, их я как раз могу развеять…

Простая до глупости и дерзкая до безумия мысль озарила его так ярко, что Лучано на мгновение задохнулся, а потом продолжил вдохновенно и уверенно:

– Если угодно, грандсиньор, мы заключим договор. Лавалья принадлежит мне? Беллиссимо! Я готов продать ее вам! Эти великолепные синьоры будут нашими свидетелями, а моя тайна – гарантией. Лавалье нужен не просто принц крови Джанталья, но тот, кто способен передать эту кровь дальше. Если бы я хотел взойти на трон, это, пожалуй, не стало бы помехой. Наследников действительно можно обеспечить… разными способами. Но если я нарушу договор, вы можете рассказать всем, что я бесплоден, и станет понятно, почему я бесполезен для Лавальи. А если меня попытаются затащить на трон какие-нибудь заговорщики, клянусь, я объявлю об этом сам. Зачем им принц, династия которого кончится с его смертью? Проще начинать сразу бороться за трон лично для себя, но это уже ваша забота.

– Благие и Баргот… – выдохнул Риккарди с таким лицом, что Лучано снова испытал искреннюю гордость, прямо как в тот раз, когда рассказывал, что за полученные деньги построит в Дорвенне фонтан в свою честь. Тогда Риккарди смотрел точно так же, а дважды удивить настолько матерого хищника – это кое-что значит! – И что же вы хотите за Лавалью?..

– Многое, – честно признался Лучано и лучезарно улыбнулся. – Синьор Браска, вы не откроете еще бутылку вина? Я бы сам, но вам ближе.

– Да, ваше высочество! – Адмирал поспешно свернул сургучную пробку и торопливо наполнил собственный бокал. Отхлебнул и только тогда спохватился: – Простите ради Благих! В горле пересохло…

Кивнув, Лучано принял у него бутылку, плеснул себе на три пальца вина, передал ее дальше. Пока бутылка шла по кругу, глотнул, дождался, пока старший Риккарди тоже пригубит, и заявил:

– Я хочу, чтобы вы простили кредиты, которые дали Дорвенанту! Два прошлых и третий, который Аластор Дорвенн получил от вас недавно.

Франческо Риккарди подавился вином и закашлялся. Моретти, который как раз наливал себе, уронил бокал, и густая красная жидкость, в сиянии свечей так похожая на кровь, полилась по темному полированному дереву стола. Энцио Риккарди выпучился, словно пойманная рыба, и даже невозмутимый Бальтазар резко вдохнул и выдохнул. Корнелли и Ортино задышали глубоко, часто и сипло, а Чезаре Браска коротко рассмеялся, заглянул в свой бокал и тихонько проговорил, ни к кому не обращаясь:

– Всеблагая, до чего же жаль. Какой принц получился бы…

«И мне почти жаль, – молча согласился с ним Лучано. – Сдается, с этим я бы точно поладил. Отправил бы его на поиски пути к Вендии… Но нельзя же иметь все, что хочется».

– Да ты с ума сошел, мальчишка! – рявкнул Риккарди, откашлявшись и продышавшись. – Ты представляешь, о каких деньгах идет речь?!

– Я представляю, что речь идет о целом городе, – невозмутимо парировал Лучано, дрожа от возбуждения, восторга и страха одновременно и изо всех сил скрывая эту дрожь. – И не просто о городе, а о Лавалье! Огромный флот и лучший флотоводец Эдора! Торговые гильдии, мануфактуры, ремесленные союзы… Может, я не торговый принц, но считать деньги меня учили. Прибылью от Лавальи вы вернете себе эти кредиты за дюжину лет! Ну за двадцать – самое большее. И дальше Лавалья станет приносить чистый доход. А Дорвенант разорен, даже с новыми мануфактурами он будет возвращать эти долги лет пятьдесят, не меньше. Если не сто. Да и то если следующий король окажется хозяином не хуже Аластора Дорвенна. Что довольно сложно, Благими вам клянусь!

– Лавалья не приносит столько прибыли! – ошеломленно возразил Риккарди, и Лучано с тихим испуганным наслаждением увидел, что пальцы торгового принца явственно подрагивают.

Спохватившись, старый Франческо тут же сплел их, а потом и вовсе опустил руки на колени.

– Ты предлагаешь нам Лавалью, которая и так почти наша? – прошипел он, сбросив наконец маску доброго дядюшки. – Бальтазар обещал ее нам! Я бы позволил тебе править, окажись ты на это способен, но продавать город, который о тебе даже не знает?!

– Теперь знает, – опять парировал Лучано с безмятежностью, которой не чувствовал даже близко. – Ваше высочество, я готов обсуждать условия… Но если мы не договоримся, я, пожалуй, все-таки рискну последовать вашим же недавним уговорам. Вдруг мне понравится быть принцем? В конце концов, что мне, первый раз в жизни ждать ножа в спину или яда в вино? Шипом я уже был, дорвенантским лордом и фаворитом короля побывал, а торговый принц – это что-то новенькое. Правда, остальные родственники изрядно подпортили мне репутацию, это же надо быть такими идиотто. Зато после них поладить с жителями Лавальи будет не в пример проще. Не так ли, грандсиньоры?

Он обвел «павлинов» шальным веселым взглядом. Ортино и Корнелли вразнобой закивали, Моретти глубоко вздохнул с самым страдальческим видом, а Чезаре Браска криво ухмыльнулся и отсалютовал бокалом. Лучано подмигнул ему и снова повернулся к Риккарди, с азартом разглядывая всех троих.

Глава 14. Целительские заботы

Покидая Джермонто, Лучано оставлял за спиной итлийскую осень, сырую, ветреную и все же теплую, как неласковая, но заботливая мачеха – лишнего не позволит, однако и замерзнуть не даст. Шагнул в портал – и оказался посреди зимы. О, теперь было понятно, почему чиновник, записавший прибытие лорда Фарелла, с таким сомнением покосился на его плотный черный камзол и короткую суконную накидку, подбитую бархатом. Для Итлии наряд был слишком теплым, и накидку Лучано перед визитом к Риккарди вообще оставил в гостинице, забрав потом. В Дорвенанте его хватило ровно на несколько шагов, чтобы выйти из портального здания на площадку с экипажами.

– Барготовы подштанники! – выдохнул Лучано, пытаясь вытащить ногу из плотного снега, в котором увяз по колено. И надо же было так неосторожно шагнуть с крыльца! – Да что за страна? У вас тут что, опять Разлом?!

– Зима у нас, вашмилость! – с издевательской почтительностью отозвался один из дюжины возчиков, что грелись вокруг большой бочки, наполненной углями. – Извольте знать, каждый раз после осени приходит! А где зима, там и снег!

Его товарищи обменялись понимающими снисходительными взглядами и ухмылками, даже не особо стараясь их скрыть. Ну да, как не посмеяться над итлийским дурнем, который оказался в тонкой накидке среди сугробов и… А это что, еще снег? Да сколько же его там, в тучах?!

Крупные снежинки плавно кружились вокруг, опускаясь на сугробы и протоптанные между ними дорожки, лошадиные спины и морды, крыши карет и головы людей. Головы эти, между прочим, все были в шапках или капюшонах, а он, Лучано, идиотто! Понадеялся, что за два дня его отсутствия погода в Дорвенанте сильно не поменяется, и вернулся в настоящий холод, еще и снегопад.

Еще раз помянув Баргота, на этот раз про себя, он принялся искать взглядом свободную наемную карету.

– Милорд Фарелл! – окликнули сзади, и Лучано обернулся, сражаясь с холодными плотными оковами сугроба. – Сюда, скорее!

Ему махал высокий юноша в щеголеватой куртке, подбитой пушистым серым мехом, и такой же мохнатой шапке. Лучано с завистью глянул на плотные шерстяные штаны, высокие сапоги – вот как нужно здесь одеваться зимой! И только потом узнал знакомое лицо и широкую улыбку.

– Синьор Бреннан! – обрадовался он, пробираясь к молодому целителю, который держал большую корзину. – Рад встрече!

– Взаимно, милорд, – кивнул тот и немедленно перешел на особый тон, который лекари приберегают исключительно для пациентов: – Разве можно так легко одеваться, милорд?! Хотите воспаление легких получить?! Немедленно прошу вас в карету! А пока дойдем до нее…

Перехватив корзину одной рукой, он махнул другой, и уже насквозь продрогшего Лучано будто окатило волной сухого жара. Благословенное тепло обволокло с головы до ног, и Лучано догадался, что это какая-то разновидность магического полога.

– Синьор Дилан, вы мне второй раз жизнь спасаете! – с чувством заявил он и тут же поправился: – Хотя нет, уже в третий! А если еще и до дворца довезете…

– С радостью, – улыбнулся молодой целитель и указал на небольшую черную карету с плохо видным издалека гербом. Две сытые лошадки, запряженные в нее, фыркали и нетерпеливо переступали с ноги на ногу, а кучер, увидев хозяина, спрыгнул со своего места, подбежал и с поклоном забрал корзину. Лучано невольно бросил взгляд на ее содержимое и удивился – на коробочках и бутылках красовался прекрасно известный ему символ – цветущая апельсиновая ветка. Торговый знак дома «Скрабацца и сыновья»!

– Вы получили заказ из Итлии, синьор? – догадался он. – О, простите, если это не мое дело.

– Ничего секретного, милорд, – снова улыбнулся Дилан, и они с Лучано пошли к экипажу. – Всего лишь эфирные масла и некоторые ингредиенты, которые у нас не производят или делают это слишком дорого. Увы, даже с учетом пересылки порталом дешевле покупать лекарства в Итлии, чем у наших алхимиков. Конечно, поставщик должен быть надежным, но у мастера Фарелли безупречная репутация. И качество зелий… – Он запнулся, оглянулся на Лучано и вытаращился на него с изумлением. – Погодите… Фарелл… Фарелли… А дедушка говорил, что вы сами варили «Слезы феникса»… Так этот мастер из Вероккьи…

– Мой наставник и приемный отец, – на ходу поклонился Лучано, тоже улыбаясь. – Мир тесен, не так ли, синьор?

– Да мне сама Милосердная Сестра вас послала! – неизвестно чему возрадовался синьор Дилан, распахивая дверцу кареты и пропуская Лучано, а потом запрыгивая следом. – Я же собирался в Итлию, искать вашего почтенного батюшку! Но, может, вы мне подскажете?..

– К вашим услугам, – заверил его Лучано и почувствовал, что магический полог исчез, но холод при этом не вернулся. Внутри кареты было тепло, как в хорошо натопленной комнате. Тоже магия, наверное? – Чем могу быть полезен?

– Я… хотел поговорить с вашим батюшкой, – сказал синьор Дилан и вдруг смутился, но продолжил так горячо, словно признавался в любви: – Он изумительный мастер! И такой… великодушный! Такой милосердный!

Если бы сейчас Лучано что-нибудь пил, непременно поперхнулся бы. Это мастер Ларци-то великодушный? И милосердный?! Ну, разве что к нему самому да к бродячим котам…

За стенкой кареты послышался голос кучера, щелчок кнута – и карета тронулась. Сначала тяжело, колеса вязли в снегу, потом экипаж выехал на улицу и пошел быстрее.

– И… о чем же вы хотели с ним поговорить? – осторожно спросил Лучано.

– О патентах на его зелья, – уверенно пояснил синьор Дилан. – Тех, которые он благородно позволяет использовать без всякой платы! Это же и правда беспримерное великодушие для мастера зелий! Обычно они доверяют рецепты только ученикам… Да вы же сами это знаете, милорд!

– А, конечно… – все еще ошеломленно согласился Лучано и вспомнил наконец, о чем рассказывал мастер Ларци.

Те самые лекарства, которые он изобрел и не стал скрывать, совсем напротив. Действительно, даже обычные зельеделы свято берегут свои тайны. А Ларци считал своеобразным искуплением, что лекарства, созданные им, станут известны как можно большему числу людей и спасут кому-то жизнь. Но… причем тут синьор Бреннан-младший?

– Ничего не понимаю, – честно признался он вслух. – Ну да, батюшка позволяет их использовать! И плата ему за это не нужна. Так в чем сложность?

– В том, что я хочу… – Дилан снова замялся, взглянул на Лучано, снял шапку и запустил пальцы в мягкие русые волосы. Взъерошил их, еще немного подумал, вздохнул и снова заговорил: – Это… довольно сложно, милорд Фарелл. Но раз вы сами зельедел, то поймете. Помните, я сказал, что покупать их в Итлии дешевле? Это и в самом деле так, но они все равно слишком дороги для большинства жителей Дорвенанта. Три Дюжины, дворянство и купцы побогаче могут позволить себе лекарства, сделанные алхимиками. Но мастера Голубой гильдии ограничены в возможностях своим резервом. Алхимик неспособен сварить целый чан зелья, у него получится только тот объем, на который хватит магической силы. И это делает их работу очень дорогой! Люди попроще покупают лекарства, изготовленные без магии, по обычным рецептам. Беда в том, что в Дорвенанте почти нет настоящих умелых зельеделов! Зачем, если для знатных и богатых есть алхимия, простонародье лечится травами, а все остальные идут к целителям, которые…

– Покупают лекарства в Итлии? – закончил Лучано.

– Или в Арлезе, – хмуро закончил синьор Дилан. – Итлия, Фрагана, Арлеза – школы зельеварения есть везде, только не у нас! Да простят меня Семеро Благих, но иногда кажется, что магия – это не благо, а проклятие для Дорвенанта! Мы слишком привыкли полагаться на нее и не заметили, что отстаем от других стран!

Лучано кивнул, потому что не раз уже слышал подобное от Аластора, канцлера и грандсиньора Дункана. Ладно Альс, но когда умнейшие люди королевства в один голос утверждают одно и то же, следует им поверить, м?

– Знаете, милорд, у меня ведь очень поздно проснулась магия, – сказал Дилан, немного помолчав. – Никто и не надеялся особо, мы ведь простолюдины. Да, бывает, что она передается именно через поколение, но дедушка – первый маг в нашем роду, еще и такой сильный… Я с детства мечтал о целительстве! Читал книги по медицине и алхимии, помогал деду готовить несложные лекарства, сопровождал его на осмотрах… Но мне исполнилось двенадцать, потом тринадцать и четырнадцать, а магия не проявилась! Я так переживал, балбес, а дедушка посмеивался и говорил, что мне повезло. Что у него десятки, если не сотни учеников, которые полагаются на резерв там, где нужно полагаться на разум, память, внимание и чутье. И что если я хочу быть целителем, я непременно им стану, магия для этого не так уж и нужна. А потом…

– У вас проснулась искра? – подсказал Лучано, глядя на разрумянившееся лицо Дилана.

– В шестнадцать лет, – подтвердил тот. – Я был так счастлив, что прошел первые три курса Академии за один год. Резерва хватало с лихвой, магия давалась так легко, что мне все завидовали! А в семнадцать с половиной искра начала мерцать. С магами это иногда бывает… Жуткое чувство, милорд, как будто зрение на время пропадает. Я чуть с ума не сошел! Если бы не дедушка… Он сумел объяснить мне, что не только сила делает мага способным на что-то… особенное. Что можно быть целителем без магии и полным болваном с яркой искрой. Потом-то магия вернулась, теперь у меня отличный стабильный резерв, спасибо Милосерднейшей, но… главное я уже понял. Я хочу сделать для людей что-то важное и нужное. Да, можно придумать десяток новых заклятий, но… Их будут использовать только те, кто лечит знать, понимаете? А Милосердная Сестра учит, что помогать нужно всем людям, независимо от их положения и состояния. И я подумал… Хорошие лекарства – вот, что нужно Дорвенанту. Лекарства без магии, потому что она дорога сама по себе. Созданные в чистых лабораториях из качественных ингредиентов. По четкому рецепту, который может воспроизвести любой зельедел. И достаточно дешевые, чтобы их могли купить небогатые люди. Ремесленники, мелкие торговцы, даже крестьяне! Понимаете, милорд?!

На его щеках цвели розовые пятна – не болезненные, а рожденные внутренним жаром, который рвался наружу в каждом слове. Лучано молча кивнул, а потом тихо спросил:

– Вы хотите, чтобы мой… чтобы мастер Ларци дал вам патенты? На свои зелья?

– Да, милорд, – выдохнул Дилан и потер щеки ладонями, словно приходя в себя. – Они… прекрасны. Чудо простоты и эффективности, а ингредиенты не такие уж и дорогие! Я хочу… создать… что-то вроде торгового дома. Вот как у вас! – Он кивнул на корзину с товарами от «Скрабацца и сыновья». – Делать лекарства и продавать их за такую цену, чтобы окупить ингредиенты и работу мастеров. Но чтобы купить их мог… почти всякий!

– Понимаю, – снова кивнул Лучано. – Да, тут без патента не обойтись. Мастер позволяет использовать свои рецепты простым зельеделам, а целый торговый дом… Это дело другое.

– Я бы отдавал ему всю прибыль, которую получу, – негромко и как-то отчаянно сказал Дилан. – Оставлял только на само производство…

– Не будьте прекраснодушным идиотто, мой дорогой синьор, – вздохнул Лучано. – Дело, которое кормит само себя, но не приносит прибыли, рано или поздно убивает всякое желание им заниматься. О, я уверен, вы поистине милосердны, но… Зельеделие – дорогое занятие. Оно требует много сил и времени. Если вы будете отдавать всю прибыль, не сможете развивать ваше дело. Да и вам самому нужно жить на что-то.

– Хорошие целители с голоду не умирают, – хмыкнул Дилан.

– Но пока вы станете зарабатывать на хлеб с оливковым маслом, кто станет заниматься вашим торговым домом? – парировал Лучано. – Наемный управляющий? Так ему все равно придется платить! Послушайте, синьор Дилан, я все еще плохо знаю Дорвенант, но зельеделие… О, его я знаю беллиссимо! Вам понадобится лаборатория – и не одна! Нужно будет покупать травы и прочие ингредиенты! Колбы, реторты, перегонные кубы, дрова и уголь, да просто баночки для зелий и коробочки для пилюль! Нужны будут мастера, которые станут делать лекарства по рецептам. И подмастерья, чтобы выполнять простую работу. А еще водоносы, уборщики, упаковщики, судомойки… Торговый дом, который занимается лекарствами и косметикой – это большое предприятие! Вы же хотите обеспечить весь Дорвенант, а не просто открыть маленькую аптеку в столице?

– Да, – вздохнул Дилан. – И я… понимаю, что будет нелегко. Но ведь нужно с чего-то начинать! Прошу, поговорите с вашим батюшкой или попросите у него разрешения на мой визит. Что он захочет за свои патенты? Единовременную выплату я вряд ли смогу себе позволить. Хоть мой дедушка и магистр Зеленой гильдии, мы небогаты. Но долю в прибыли – да! Или если единовременную выплату, то через несколько лет… Я понимаю, что патенты дороги…

– Я с ним поговорю, – подумав, сказал Лучано. – А на все остальное у вас, значит, денег хватает?

– И близко нет, – признался Дилан. – Но я рассчитывал поговорить с его величеством. Он строит мануфактуры, но разве лекарства – это менее важно? Возможно, казна дала бы мне ссуду под залог самого предприятия… С процентами, конечно, вряд ли без них обойдется. Но его величество наверняка поймет, что я предлагаю очень важное дело для всей страны!

– Он точно поймет… – снова согласился Лучано и задумался – на этот раз очень сильно.

Тянулись минуты, крутились колеса кареты, и она мерно покачивалась на покрытой снегом дороге. В окне уже была сплошная снежная круговерть, белесо-мглистая, непроглядная… Лучано думал. О том, что с Аластором они расстались не очень хорошо, и может оказаться, что лорд Фарелл ему больше не ко двору. О том, что Лавалья потеряна, все мосты к ней сожжены, и это, пожалуй, хорошо. О том, что нужен он Аластору с Айлин или нет, жизнь все равно продолжается, а синьор Дилан замыслил хорошее дело. Интересное, прибыльное, а главное, из тех, за которые не стыдно ни перед собой, ни перед людьми, ни перед богами.

А еще он успел подумать о том, что Ларци вряд ли возьмет с парня много. Не для того мастер отпускал свои лекарства на волю. И что у самого Лучано прямо сейчас денег предостаточно – спасибо щедрости двух любопытных торговых принцев, которым пригорело узнать историю резни в Капалермо. Если даже поставить фонтан, как он собирался, еще много останется. Для чего ему их копить? Точнее, для кого? А в работе лаборатории и продаже зелий он и в самом деле разбирается – тут стоит поблагодарить мастера Ларци и любимую роль приказчика. Не зря же столько лет совал нос в торговые дела «Скрабацца и сыновей»!

Он успел подумать даже о том, что синьор Дилан выглядит честным и старательным. Слишком милосердным, но это быстро облетит, как только синьор встретит пару-тройку тех, кто вытрет ноги об его милосердие. Опыт – дело наживное. А человек, способный и отомстить врагу, и сохранить чужой секрет, и оказать услугу, не попросив за нее платы, не может быть идиотто. Дилан ведь даже не напомнил, что Лучано и вправду не раз обязан ему жизнью! Дважды, если не считать сегодняшней шутки про спасение. А мог бы. Да Ларци за такое насыпал бы ему рецептов полные карманы! Вот и получается, что…

Карета прогрохотала по очищенной от снега брусчатке перед королевским дворцом, и Лучано вынырнул из раздумий. Дилан смотрел на него напряженно, ожидающе, но не мешал и ни о чем не спрашивал. И это тоже было хорошо. Правильно!

– Скажите, синьор Дилан… – сказал Лучано медленно. – Что, если бы у вас нашелся компаньон? Тот, кто обеспечит вам рецепты мастера Фарелли и даст некую сумму денег? Такую, чтобы вы могли обойтись без королевской ссуды под проценты?

– Рецепты и деньги? – Дилан нахмурился, а потом прямо посмотрел на Лучано. – Но зачем тогда ему нужен я? Он ведь может и сам начать это предприятие!

«Не идиотто! – с облегчением выдохнул про себя Лучано. – Совсем не идиотто!»

– Предположим, – чуть улыбнулся он, – этот компаньон не хочет слишком много работать. Дать полезный совет – это пожалуйста! Разработать новый рецепт – возможно… Предположим, он любит иногда заняться зельеделием – просто для души. И не против, чтобы его собственные рецепты тоже стали достоянием нового торгового дома. Но заниматься повседневными делами придется вам.

Карета остановилась у дворцовых ворот, их очертания едва проглядывали через белую мглу, затянувшую, кажется, весь мир. Что-то крикнул гвардеец, но Лучано не торопился выйти. Он смотрел на Дилана, Дилан – на него. И не торопился соглашаться на роскошное предложение, что тоже говорило в его пользу.

«Что ж, собственного адмирала у меня, увы, уже не будет, – с сожалением подумал Лучано. – а вот собственный целитель – кто знает… Впрочем, синьор Дилан, кажется, не из тех, кого легко взять на поводок. Определенно лучше быть ему другом, чем врагом или хозяином. Если, конечно, он позволит…»

– Я ведь правильно понял, что вы говорите о себе, милорд? – спросил Дилан почти утвердительно.

Лучано склонил голову. А потом добавил:

– Если я вам не нужен в качестве компаньона, я поговорю с мастером и просто попрошу у него эти патенты. Лично для вас. Я вам очень обязан, синьор Дилан, и вряд ли мастер мне откажет. Но если это вдруг случится… Ну, тогда я просто отдам вам несколько собственных рецептов. Это не «Слезы Феникса», но кое-что интересное найдется. Будет с чем начинать. Если, повторюсь, я вам не нужен.

– А если… нужны?

Сейчас Дилан напоминал Лучано кота, который тянется к соблазнительному куску, но не уверен, стоит ли это риска. Кот из него вышел не бродячий, а вполне домашний, ухоженный, но любопытный и осторожный одновременно, как все правильные коты.

– Тогда предложение по рецептам остается тем же самым, но к нему я добавлю деньги. Достаточно, чтобы обустроить лабораторию, нанять людей и начать торговлю. Прибыль – пополам, и возвращать долги не нужно, с вас только работа. – Лучано запахнул накидку плотнее, готовясь выходить в метель, и заранее содрогнулся – снег у него после похода к Разлому добрых чувств не вызывал. – Вы можете подумать, синьор, я не прошу ответа сейчас.

– Я подумаю, – кивнул Дилан. – Это ведь очень надолго… Я имею в виду – общаться. Нам.

– И близко, – улыбнулся Лучано. – Если вас испугает моя репутация, поверьте, я вполне пойму. Вряд ли она когда-нибудь станет лучше, чем сейчас. Так что решайте, синьор Дилан, и когда выберете – дайте мне знать.

Он приоткрыл дверь, стараясь не впустить в карету слишком много холода, и выскользнул наружу. Пробежал ворота, заскочил в кордегардию.

– Милорд Фарелл! – ахнул лейтенант Минц. – Откуда вас принесло в такое время?! Возьмите плащ, а то до дворцовых дверей сухим не доберетесь! И вот, хлебните пока горяченького!

– Не откажусь, – кивнул Лучано, без церемоний отпивая дымящегося шамьета из кружки лейтенанта. – Плащ пришлю потом с пажом, благослови вас Благие. А что у нас тут интересного случилось, пока меня не было?

– Говорят… – Лейтенант Минц сверкнул глазами и наклонился к уху Лучано, показывая, что новости и впрямь секретные. – Говорят, милорд, что к его величеству сам король Флоризель приезжал! Инкогнито!

– Да вы что! – ахнул Лучано, потому что именно этого от него ждали. Хотя и вправду стало интересно. – А кто же его узнал, если он – инкогнито?!

Минц подкрутил усы, усмехнулся.

– Ну, так мы здесь тоже не рапирой в зубах ковыряем! Привезла его карета фраганского посольства, и сам посол первым выскочил да дверцу отворил. С чего бы ему перед простым виконтом так на задних лапках танцевать? Он же сам – герцог, нашим Трем Дюжинам ровня. Опять же, фраганские флорины мы уже видели, а там их король во всей красе отчеканен, и на физиономию – вылитый давешний виконт, только в короне! Да и принимал их величество Аластор фраганца наедине, а как тот отбыл, их величество к матушке с батюшкой уехать изволили. Хотя были у них всего три дня назад! Серьезный разговор, значит! Известное дело, их величество родителей слушает, как самих Благих, всем бы у него поучиться. Кстати, как ваш батюшка? Здоров ли? Вы же к нему ездили?

– Здоров, благодарю. – Лучано вежливо улыбнулся, кивнул и поставил чашку на стол.

Вот так, без тебя тут жизнь не просто не останавливается, а прямо-таки бурлит! Фраганский король запросто приезжал, надо же! Словно один сосед заглянул к другому попить сангретты да посудачить о новостях. Интересно, Альс расскажет, в чем дело? И стоит ли спрашивать? И не пора ли отвыкать звать его Альсом? Ох, да хватит тянуть енота за хвост! Пойти да узнать все! И чем раньше, тем лучше!

* * *

С самого утра у Айлин было совершенно отвратительное настроение! Хотелось забиться в самый дальний угол комнаты и как можно дольше никого не видеть, а еще лучше – выплакаться всласть! Такое настроение обычно посещало ее перед женскими днями, но сейчас ему было неоткуда взяться. От этой несправедливости плакать хотелось еще сильнее, вдобавок под сердцем поселилась неясная тревога, и, словно всего этого было мало, почему-то начала ныть спина, словно Айлин ударилась ею на тренировке. Или словно ей было уже сто лет!

После завтрака дурное настроение не прошло, напротив, еще усилилось, и Айлин едва заставила себя проводить супруга положенным поцелуем в щеку. Ее раздражало все! Звуки, запахи, прикосновения… Побродив по комнатам, она попыталась взяться за вышивку, потом – за за учебник некромантии. Но даже его с досадой отложила – сосредоточиться никак не получалось!

– Не хотите ли успокоительного, миледи? – предложила Эванс, везде за ней следующая тенью. – Ваш срок подходит, вам нужно сохранять бодрое расположение духа, молиться Всеблагой и думать о том, как вы подарите супругу наследника. Лорд Бастельеро очень ждет этого ребенка.

Айлин захотелось зарычать. Если бы лорда Бастельеро непрерывно тошнило последние полгода, он бы наверняка ждал родов еще сильнее. Ну почему Всеблагая Мать посылает это счастье только женщинам?! Никакой справедливости!

– Благодарю, лекарства не нужно, – процедила она. – Скорее бы это все началось… и закончилось!

Ребенок, словно услышав ее, толкнулся в животе, и Айлин с огромным трудом заставила себя отогнать раздражение. Малыш не виноват! Леди Эддерли уже с полной уверенностью сказала, что это мальчик, и лорд Бастельеро, сияя, как новенький флорин, заявил, что первым именем ребенка будет Стефан. Стефан! Да стоило Айлин вспомнить презрительную надменную физиономию призрака, ее передергивало! Она даже задумывалась, что такого при жизни сделал лорд Стефан Бастельеро, что оказался Провожатым? Известно ведь, что Претемная определяет на эту службу далеко не любую душу. Провожатыми становятся те, кто совершил великий грех, но при этом способен на раскаяние, а значит, не настолько безнадежен, чтобы отправиться к Барготу. И ведь лорд Грегор наверняка не знает, что его почтенный дедушка вовсе не проводит посмертие в Претемных Садах! Иногда Айлин так и подмывало рассказать о своей встрече с лордом Стефаном! Она сама не знала, почему до сих пор этого не сделала. Но назвать ребенка в честь этого… господина?

Придерживая живот руками, она подошла к окну, сама отдернула штору под неодобрительным взглядом Эванс – по мнению компаньонки, даже для такой мелочи полагалось вызвать прислугу. За стеклом бушевала метель. Ветер кидал снежные хлопья сразу во всех направлениях, кружил их, швырял в окно… Айлин вспомнила дорогу к Разлому и на несколько мгновений прикрыла глаза. Меньше года прошло, а кажется, что целая вечность! Вот бы сейчас сидеть в маленькой лесной сторожке у очага, греть в нем кружку с травяным настоем, гладить Пушка, который пушистым меховым сугробом лежит у ног и смеяться над шутками Лучано. И чтобы Аластор тоже там был… И Кармель… Нет, о нем думать нельзя! С каждым разом прогонять эти мысли все труднее, но она все равно справляется. А глаза щиплет оттого, что белая мгла накрыла весь мир, и, хоть опуская веки, хоть нет – одинаково ничего не видно впереди!

Голос дворецкого она не сразу расслышала. Обернулась, устало попросила:

– Повторите, я задумалась.

– Леди Эддерли и леди Логрейн к вашей светлости! – размеренно повторил тот.

– Просите скорее! – встрепенулась Айлин и отпрянула от окна.

Наконец-то! Леди Эддерли не появлялась уже неделю. У нее была очень сложная пациентка, и целительница не отходила от постели бедняжки целых две недели, пока та не родила. О здоровье Айлин она осведомлялась каждый день, и Эванс писала ей подробнейшие отчеты, перед которыми Айлин приходилось выдерживать осмотр. И все бы ничего, но она с трудом заставляла себя не передернуться от прикосновений компаньонки, хотя та была безупречно вежлива и заботлива. Айлин уже дюжину раз пожалела, что согласилась не заменять Эванс, а супруг этому только обрадовался. Ну ничего, после родов необходимости в постоянном наблюдении целительницы пропадет, и тогда…

Она вошла в гостиную и радостно улыбнулась двум гостьям – пожилой и юной. Те заулыбались в ответ, и Айлин едва не хихикнула – у леди Эддерли и Клариссы Логрейн оказались совершенно одинаковые милые ямочки на щеках. Точь в точь как у Саймона!

– Прошу прощения, что приехала без приглашения, миледи! – выдохнула леди Логрейн, едва увидев Айлин. – Но я просто не могла… О, если бы вы знали, как я вам благодарна!

– Что вы, – запротестовала Айлин. – Это я благодарна, что вы приехали! Я так рада вас видеть, леди Мариан, леди Кларисса…

– Просто Клари! – выпалила леди Логрейн и, покраснев, добавила: – Если пожелаете, миледи.

– Сочту за честь, – опять улыбнулась Айлин и почувствовала, как дурная смутная тревога отступает, и даже спина, кажется, перестала болеть. – Тогда я для вас – просто Айлин. Не желаете ли шамьета? А может быть, шоколада? И пирожных? Дженни, милая…

Горничная, присев, умчалась на кухню, Айлин опустилась в кресло и сообщила своей неизменной тени: – Сударыня Эванс, вы можете быть свободны.

– Миледи, мне нужно сообщить леди Эддерли, как вы себя чувствуете, – возразила та.

– А я сама, по-вашему, не способна это сделать? – поинтересовалась Айлин холодным надменным тоном, который, по ее наблюдениям, действовал на Эванс лучше всего. – И чего же я лишилась, рассудка или дара речи?

– Как прикажете, миледи.

Поджав губы, Эванс присела в реверансе и выскользнула из гостиной. Кларисса Логрейн проводила ее неожиданно жестким пристальным взглядом и тихонько буркнула:

– Терпеть не могу компаньонок. Дядя ко мне приставил сразу трех… Ну, тогда… Когда держал под присмотром.

– О, а теперь вы расскажете мне, чем закончилось? – нетерпеливо попросила Айлин. – Это дело с вашими родственниками? Или это секрет?

– Не для вас! – Леди Логрейн мечтательно и как-то зло улыбнулась, став похожей на милую, но хищную лисичку. – Представляете, миледи, лорд Аранвен пригласил к себе моих дядюшку и кузена, а когда они приехали, сказал, что хочет поговорить с ними о моем брате… то есть о призраке моего брата! И тогда кузен… представляете, этот болван кинулся на лорда Аранвена с ножом! Его, разумеется, схватили и теперь казнят, а дядюшку допросили, и он рассказал столько всего! И о том аркане… Оказывается, его сделал для дядюшки какой-то некромант, мэтр… Данвер, кажется?

– Денвер, – невозмутимо поправила леди Эддерли.

– Точно, мэтр Денвер! И о том, как собирался прибрать к рукам владения нашей семьи… И самое главное, он рассказал о матушке! Она жива, вы понимаете?! Матушка жива! Представляете, миледи, она жива и уже в столице!

– Всеблагая Мать! – ахнула Айлин изумленно и радостно, отзываясь на счастье, которым буквально светилась Кларисса. – Как чудесно!

– Увы, не очень. – Выразительное личико Клариссы сразу погрустнело. – Она не помнит последние годы, эти мерзавцы что-то сделали с ее рассудком!

– Один из заместителей Дэнвера – маг-разумник – был его сообщником, – негромко объяснила леди Эддерли. – Он наложил заклятие на бедняжку Мирабеллу, и она частично потеряла память. Логрейн добивался, чтобы Мири забыла мужа и детей, он… сам имел на нее виды. Но она даже под заклятием не поверила, что ее супруг – этот мерзавец. Теперь у бедной Мири такая мешанина в памяти! Настоящие и фальшивые воспоминания смешались, она сама не знает, что из них правда.

– Ох…

Айлин едва заметила, что вернувшаяся Дженни накрывает на стол.

– Магистр Роверстан уверяет, что память Мирабеллы можно восстановить, – вздохнула леди Эддерли. – Правда, последние лет семь, когда была в плену, она наверняка забудет, но это, право, невелика беда. Самая большая сложность, чтобы она не вернулась в тот день, когда потеряла сына и попала в лапы этих негодяев! Снова Мирабелла этого не перенесет. Она всегда была сильной, но есть же предел!

– Я буду молиться Милосердной Сестре, чтобы ваша матушка выздоровела, – пылко пообещала Айлин и взяла руку Клариссы в свои ладони. – И Всеблагой Матери, и Великому Безликому, и… – Она осеклась, вспомнив, что прямого покровителя здравого рассудка лучше не упоминать, и закончила: – Всем Благим!

– Благодарю… – В глазах Клариссы блеснули слезы, она быстро смахнула их и старательно улыбнулась: – Мы справимся! Матушка помнит, что я ее дочь, и она так рада, что я вышла замуж! Только жалеет, что не смогла побывать на свадьбе. Представляете, она спросила, кто давал мне наставления в мою первую брачную ночь и как я ее провела! А я… Не могла же я ей сказать, что с ножом под подушкой!

Кларисса тихонько хихикнула, леди Эддерли улыбнулась, а Айлин изумилась:

– С ножом? Почему?!

– Боялась Кая, – призналась Кларисса и поднесла к губам чашку с шамьетом. – Он так выглядел – настоящий разбойник! Я ужасно боялась, что он… ну… предъявит супружеские права… А он оказался таким благородным! Так что в первую брачную ночь мы с ним оба не спали до самого утра. Я боялась его, а он – за меня! А потом мы и вовсе сбежали!

– Как бы я хотела узнать о ваших приключениях! – от всей души вздохнула Айлин. – Быть беременной так скучно! И то мутит, то спина ноет…

– Спина? – вдруг насторожилась леди Эддерли. – Давно она у вас ноет, девочка моя?

– Да с самого утра. Тихонько, но так противно! И еще… Ой, что это?

Она неловко пошевельнулась в кресле и вдруг почувствовала какое-то неудобство. Очень… странное неудобство! Мокрое, гадкое, неприличное и совершенно непонятное! Айлин чуть не задохнулась, вдруг поняв, что опозорилась немыслимо мерзко! Прямо при гостьях! Претемнейшая, что же делать?!

А леди Эддерли наклонилась к ней через столик, посмотрела пристально, остро, пронизывающе… и улыбнулась так ласково, что Айлин стало очень страшно, хотя ни тени фальши в этой улыбке не было.

– Ну-ну, девочка моя, – мурлыкнула она. – Не надо ни о чем беспокоиться. И бояться – тоже. И уж тем более не следует стесняться. Надо же, как удачно я заехала на шамьет, спасибо Милосердной Сестре!

– З-з-за что спасибо? – проговорила Айлин, у которой вдруг застучали зубы, потянуло низ живота, и поясница тут же откликнулась ему болью.

– За своевременность, моя дорогая, – так же ласково сообщила ей леди Эддерли и в нарушение всякого этикета сама позвонила в колокольчик. Под ошеломленным взглядом Айлин и Клариссы она дождалась Дженни и велела ей: – Беги на кухню, милочка, пусть греют воду. Потом – к экономке за бельем, там знают, какое взять. А мы с вами, моя дорогая, сейчас пойдем в спальню, – обратила она на Айлин все тот же ласковый и подозрительно уверенный, прямо-таки благостный взгляд. – Медленно пойдем, спокойненько, не торопясь… Времени у нас еще много, сил пока тоже хватит.

– Зачем пойдем? – задала Айлин самый дурацкий на свете вопрос.

– Рожать, дорогая, – мягко отозвалась леди Эддерли и как-то особенно ловко встала из-за стола одним тягучим движением, в одно мгновение оказавшись рядом с Айлин и крепко взяв ее за руку. – Рожать, конечно же! Давай, дорогая, вставай. Клари, возьми нашу девочку под вторую руку. Эй, кто-нибудь, найдите Эванс! – повысила она голос в сторону приоткрытой двери гостиной и снова обернулась к Айлин, решительно вытаскивая ее из кресла и приговаривая: – Вот так, вот и славно…

Айлин неловко поднялась, чувствуя, как течет по ногам это мокрое, постыдное, гадкое… И чуть не зарыдала от ужаса, вдруг осознав, что вот оно – началось!

Глава 15. Подарки к Солнцестоянию

Возле королевских покоев все было по-прежнему, словно он и не уезжал на целых… целых три дня! Сияние красно-золотых мундиров и начищенных до блеска протазанов, суровые лица гвардейцев, тихие пустые коридоры. Только за окнами бушевала метель, словно зима решила рассчитаться за поздний приход, разом возместив Дорвенанту все, что не принесла в срок.

Лучано кивнул лейтенанту Эдлю и поинтересовался:

– Его величество у себя?

– Изволит пребывать у лорда-канцлера, – отозвался гвардеец.

– Ах да…

Верно, сейчас время ужина. И даже его Альс нередко делит с канцлером, чтобы не отвлекаться от работы. Ну что ж, тем лучше, будет время побыть в своей комнате… Не являться же на глаза королю, даже не умывшись с дороги!

Он прошел к себе, с горькой усмешкой вспомнив прошлое возвращение, когда так же пытался затянуть визит к Беатрис. И ничуть не удивился, когда в дверь спальни размеренно постучали, а потом заглянули. Тоже как в тот раз, когда королева пожелала видеть его немедленно.

– Милорд Фарелл, с прибытием, – церемонно поздоровался Джастин.

Из-за его спины тут же выскользнул Дани, расплылся в улыбке до ушей и пылко заверил:

– Ваша светлость, за Перлюреном я хорошо смотрел! Он еще сильнее потолстел и спит все время.

– Прекрасно, синьорино, – улыбнулся Лучано мальчику и, не глядя, нашел в сумке большой сверток. – А это тебе подарок из славного города Вероккья.

– Можно? – взмолился Дани, дождался кивка Джастина и подлетел к Лучано.

Торопливо развернул плотную ткань и тихонько ахнул от восторга – итлийская галера была совсем как настоящая! Искусно вырезанная из дерева и ярко раскрашенная, с полотняными парусами и медными детальками, которые двигались! На палубе стояли фигурки матросов, на мостике – капитан в сине-золотом мундире, и Лучано ничуть не удивился бы, узнав, что игрушечных дел мастер вдохновлялся грандсиньором Браской.

– Спасибо, ваша светлость! – как завороженный, прошептал мальчик. – Спасибо! Можно… я пойду?

Снова улыбнувшись, Лучано кивком отпустил его и достал сверток поменьше.

– А это вам и почтенной синьоре Катрине!

– Благодарю, ваша светлость, – почтительно поклонился камердинер. – Позволите взглянуть?

Развернул, и всегда невозмутимое лицо дрогнуло от удовольствия – подарком была маленькая мельничка для зерен шамьета. Серебряный механизм, полированное светлое дерево ему в тон и янтарная инкрустация.

– Надеюсь, вы не в обиде, что подарок один на двоих? – улыбаясь, уточнил Лучано.

– Ах, милорд… – Джастин укоризненно покачал головой. – Неужели вы тоже верите в эти слухи? Делать предложение в моем возрасте! Да еще такой женщине! Сударыня Катрина – образец всех женских добродетелей и заслуживает лучшего!

– Возможно, этого лучшего она и ждала всю жизнь? – предположил Лучано, выразительно изогнув бровь. – Дело ваше, почтенный синьор, но сдается мне, что на семейной кухне синьора Катрина будет не менее счастлива, чем на королевской.

– Я… поговорю с ней об этом, – торжественно пообещал камердинер, прижимая мельничку к груди, и спохватился: – Ах да! Его величество приказал оповестить его, как только вы вернетесь. Невзирая на время дня и ночи и любые дела. Позвольте исполнить его волю?

– Дайте ему хоть шамьет выпить. – Лучано взглянул на часы, тихо тикающие в углу. – И так ужин почти закончился.

– Ягодный отвар, – поправил его Джастин. – Его величество предпочитает малиновый или земляничный. Его готовят из мороженых ягод прямо сейчас и подадут горячим в конце ужина.

– Отвар? – Внутри что-то неприятно кольнуло. – Надо же! Пока меня не было, многое изменилось?

– Напротив, милорд. Мне кажется, все осталось прежним. – Сухие губы пожилого камердинера тронуло подобие улыбки. – Его величество последние три дня пил только ягодный отвар. А когда я осмелился предложить ему шамьет, изволил заметить, что на королевской кухне так и не научились варить его как положено. Не представляю, как он может утверждать это с такой уверенностью, если даже не попробовал.

И глаза Джастина лукаво блеснули.

– М-м-м… В самом деле?!

На миг Лучано почувствовал себя Дани, которому досталась почти настоящая галера. И уж точно лучше, чем в Джермонто, когда вдруг оказался принцем. Благие Семеро, какое же дурацкое и непредставимо приятное при этом чувство!

– Что ж, думаю, это веская причина, чтобы сварить порцию шамьета прямо сейчас…

Он вскочил и признательно поклонился камердинеру, который тоже склонил голову и ответил с прежней бесстрастной церемонностью, словно и не было этого непривычного блеска глаз и улыбки:

– Прекрасная мысль, милорд. Я как раз успею дойти до кабинета его светлости канцлера. Возможно, его величество захочет шамьет вместо ягодного отвара? Как знать?

Джастин сделал шаг назад и скрылся за дверью так тихо и изящно, как умеют лишь опытные Шипы и не менее опытные слуги. Лучано невольно расплылся в улыбке, обозвал себя идиотто, напомнил себе же, что это ничего не значит, а руки уже торопливо работали, разжигая магическую жаровню, отмеряя шамьет и специи…

Искушение положить больше меда и сливок он с некоторым сожалением отверг. Альсу-то понравится, можно и не сомневаться! Но… приучать лакомку к еще большей сладости, чем обычно, дурная услуга, недостойная звания дружеской. Это сейчас Аластор может позволить себе сладкий шамьет с пирогами, паштеты и свинину – тренировки с секирами, верховая езда и молодость надежно берегут его роскошное тело от лишнего жира.

Но молодость уходит, забирая с собой любовь к тяжелым упражнениям, и когда-нибудь ему станет гораздо труднее поддерживать себя в форме. А привычка к сладкой и сытной еде останется. Так что нет, ни одной лишней ложки меда! Пока еще Альс может застегнуть подаренный пояс на первую дырочку и сам этим гордится.

То ли Джастин так безупречно рассчитал время, то ли сам Лучано угадал, но дверь в его комнату распахнулась ровно в то самое мгновение, когда густая темная струя медленно полилась в белоснежный чинский фарфор.

– Шамьетом пахнет на весь коридор! – мрачно заявил Аластор и привычным движением упал в кресло, вытянув ноги.

– Неужели? – изумился Лучано. – Даже не представляю, с чего бы это, м?

Он умудрился изобразить полупоклон-полукивок прямо с шэнье и чашкой в руках, а потом поставил чашку на столик перед Аластором. Большую, как Альс любит, приятной округлой формы и расписанную сине-голубыми конями, скачущими по золотому полю. Аластор взял ее за ручку, придирчиво оглядел, приподнял брови:

– Новая? Это мне?

– Кому же еще, м? – пожал плечами Лучано. – Но если не нравится, можешь передарить.

Аластор еще придирчивее оглядел бесконечную сине-золотую скачку по кругу, потом закрыл глаза, вдохнул запах шамьета и… замер. Лучано тоже затаил дыхание, всматриваясь в его лицо, за эти три дня еще сильнее повзрослевшее. Вот этой морщинки между бровями точно не было! А теперь есть, хоть и тонкая, еле заметная. Сколько же он хмурился…

– Хорошо как… – выдохнул Аластор и осторожно коснулся губами края чашки. – М-м-м… – Глотнул, облизнул губы и спросил, впервые посмотрев на Лучано прямо: – Ты… вернулся? То есть насовсем?

Взгляд у него был странный. Не будь это Аластор, стоило бы назвать такой взгляд… опасливым?!

– Я же говорил, что уезжаю ненадолго!

Лучано ослепительно улыбнулся, разом пряча изумление, надежду и все еще робкую радость. Неужели Альс думал, что он сам, по своей воле останется в Итлии… Но почему?! Он ведь не знает, от чего именно Лучано отказался. Ох, потом! Все эти мысли – потом!

– Я вернулся, – кивнул он.

Посмотрел на шэнье и решил, что варить вторую порцию – несладкую, для себя – не станет. Вспомнил, что в шкафчике стоит бутылка амарильи, но ликера сейчас тоже не хотелось. Поэтому он вздохнул и попросил:

– Найдется что-нибудь выпить? Я даже на карвейн согласен.

– Выпить?! Да, сейчас!

Поставив шамьет на стол, Аластор вскочил – и Лучано прикрыл глаза, едва не застонав. Он, вообще-то, совсем не имел в виду, что целый король помчится для него за выпивкой. Для этого есть колокольчик, а вопрос был из учтивости!

Но Аластор уже вернулся с бутылкой, на которую посмотрел с некоторым сомнением. Отвернул пробку, нюхнул… Так уверенно, словно и вправду умел распознавать вино по запаху! И объявил с немалым облегчением:

– Арлезийское. То самое, от Дункана! Мы его с фраганцем не допили, я велел бутылку к себе отнести. Ты же любишь эту кислятину. Или послать за целой бутылкой? Прости, я не подумал, оно же выдохлось, наверное.

Лучано разом захотелось рассмеяться и расплакаться, глядя на его смущение. У него лучший король на свете! Такой хозяйственный… А уж какой заботливый друг! Благие, пусть Альс всегда остается таким! Хотя бы для близких, если уж не может позволить себе доброты и простоты со всеми вокруг.

– Не надо, – тихо сказал он. – Я с удовольствием допью эту. Так про фраганца – это правда? У тебя был разговор с его величеством Флоризелем?

– Ну ничего скрыть нельзя, – хмыкнул Аластор, откупоривая бутылку, где еще оставалось вполне прилично на дне. – Был. Очень интересный разговор. Он мне свою сестру предложил в жены.

– Эм… которую? У него их вроде две.

Не то чтобы это было неожиданностью, но Лучано все равно слегка растерялся. Больше от того, как легко и просто Аластор об этом сказал. Так, словно никаких тайн у него от Лучано не было и быть не могло. Совсем как раньше.

– Любую, – пожал плечами Альс. – Не сейчас, конечно, а когда траур кончится. – Глянул на Лучано, постаравшегося не вздрогнуть от этого напоминания, и продолжил: – А если я ни с одной из них не полажу, он готов просить руки моих.

Лучано едва не ляпнул, что они же вроде обе замужем, а еще глубже затолкал мысль о том, что неплохо бы сплавить фраганцу обеих синьор сразу, и Аманду, и Лоррейн. Потом сообразил, о ком говорит Альс, и молча себя обругал – совсем голова не работает!

– А еще, – добавил Аластор задумчиво, – он дает в приданое порт. Корабли, правда, придется заказывать самому. И желательно – у Фраганы. Но порт – это…

И он вздохнул с тоскливой мечтательностью, причины которой Лучано понимал, как любой итлиец. Порт – это все! Торговый и военный флот, сообщение с другими странами, купеческие караваны и морская политика!

«И почему я не родился женщиной? – мелькнула дурацкая, совсем неуместная сейчас мысль. – Только вчера у меня в руках были ключи от города-порта. Еще и гораздо лучшего, чем любой фраганский! С готовым огромным флотом! Да если бы грандсиньоры Дорвенанта знали, что могут получить его просто так… За одно только обручальное кольцо своего короля… Готов поспорить, они бы всерьез задумались, а не поженить ли нас с Альсом даже сейчас, когда я мужчина. С лордом Фареллом, конечно, нет! А вот с принцем Джанталья…»

Горькая издевка над самим собой едва не прорвалась смешком, Лучано прикусил губу изнутри, и боль помогла, как всегда помогала.

– Роскошное приданое, – сказал он совершенно честно. – Будешь идиотто, если откажешься.

– Да, наверное. – Альс криво усмехнулся, и стало ясно, что идея нового брака ему нравится гораздо меньше, чем мысли о первом порте Дорвенанта. – Говорят, что они хорошие девушки. Обе. И даже выбор есть… Ладно, рано об этом. Мы тут Логрейна взяли за горло.

– Без меня?! Ты же обещал! – Лучано осекся и упавшим голосом договорил: – Я всего на три дня уехал… Ты говорил, что это мое дело…

– Так оно и есть твое, – хмыкнул Аластор, отхлебывая шамьет и щурясь от удовольствия. – Арлезийца этого ты привел, юную леди ты спас… А с Логрейном так внезапно получилось, я даже не ожидал. Его сын на канцлера с ножом кинулся, представляешь? Кстати, вот ты знал, что Аранвен нарочно секретарями магов берет? Я моргнуть не успел, а его помощник этого дурака чем-то спеленал, как младенца!

– Очень предусмотрительно, – восхитился Лучано и тут же сообразил: – Погоди, так синьор Вильмон, которого он тебе отдал, ведь тоже? Он разумник!

– Разумник, – кивнул Аластор. – А я и не спрашивал, что он умеет. Только теперь догадался. Он, оказывается, не с параличом, а с глубоким сном работает. Один миг – и все в комнате спят. Полдюжины человек может разом накрыть!

Лучано вспомнил умилительно серьезного и наивного синьора Вильмона с его расспросами о пользе енотов и восхищенно покачал головой. Вот и снова урок не зазнаваться.

– Ладно, – со вздохом признал он. – Пожалуй, так лучше. Ваши грандсиньоры вряд ли простили бы мне, арестуй я одного из них. Выручить из беды юную даму – дело другое, за такое язык не повернется осудить, к тому же спасали ее муж и кузен, а я так… рядом постоял. Но вот арест… Стоит поблагодарить грандсиньора канцлера, что он провернул это, пока я был в отлучке.

– Думаешь, он знал, чем закончится? – нахмурился Аластор. – Но даже так, я помню, с кого все началось. И… раз ты вернулся, от службы теперь не отделаешься.

– Беллиссимо, – улыбнулся Лучано. – Кстати, ты как-то говорил, что есть такая штука – королевский патент… Объяснишь поподробнее, м?

– Тебе-то зачем? – удивился Альс, прихлебывая шамьет и только что не облизываясь. – Тоже хочешь открыть школу фехтования? Или мануфактуру?

– Соревноваться с твоим наставником? Упаси меня Претемнейшая, – вполне искренне ужаснулся Лучано. – Мануфактура гораздо ближе. Помнишь молодого синьора Дилана, внука магистра? Он придумал прелюбопытнейшую штуку…

Рассказ занял несколько минут, и все это время открытая бутылка вина так и стояла между ними. Аластор на нее косился, но слушал внимательно и добросовестно вникал в тонкости. Потом, чуть подумав, кивнул:

– Хорошее дело. Говоришь, вы можете стать компаньонами?

– Можем. Или нет. Но королевский патент этому синьору не помешает в любом случае, м? Считай это моей просьбой.

– Можешь не просить, – отозвался Альс. – Я ему тоже обязан, между прочим. Будет ему и патент, и мое содействие… Лу, что от тебя Риккарди хотел?

Вопрос, которого Лучано все это время ждал, прозвучал все равно внезапно.

– О, ничего такого! – Улыбка вышла слишком бледной, Лучано сам это чувствовал. И фальшивой, как доброта ростовщика. В казармах за такую бездарную игру его бы выпороли. – Он… сказал мне, кто мои родители.

– И ты молчал?!

Аластор замер, потрясенно глядя на него, потом вскочил, сделал круг по комнате и снова упал в кресло, уставившись на Лучано. Повторил то ли с восторгом, то ли с ужасом:

– И ты молчал! А мы тут… о пустяках… Лу, какого Баргота ты молчал?! Кто они?!

– Ничего особенного, я же говорю. – Улыбку хотелось стереть, но она приросла к лицу, как маска паяца в известной любому итлийцу сказке. – Отец – дворянин, мать – его экономка. Он умер, она замужем за купцом. У меня, вроде бы, даже братья есть. Или сестры. Я еще не узнавал.

– Не узнавал… – опять повторил Альс и возмутился: – Ты что же, не поехал к ней?! Не… встретился?!

– Зачем? – тихо спросил Лучано. – Я для нее умер, предпочитаю, чтобы так и оставалось. Я, конечно, узнаю про нее, но только для того, чтобы проверить эту историю. Не то чтобы я подозревал таких блистательных господ во вранье… Но всегда лучше удостовериться самому. А встречаться с женщиной, которая подкинула меня в приют… К чему?

– Может… – Аластор замялся, но тут же выдавил: – Может, она чего-то боялась? Ее преследовали? Или она голодала и решила спасти хотя бы тебя…

– Нет, Альс. – Усмешка паяца, злая и холодная, сама собой тянула губы. – Не оправдывай то, чему нет оправдания. Ее выгнали из дома, где она служила, но при этом вполне обеспечили. У нее были деньги на несколько лет жизни. Уж на содержание одного ребенка точно хватило бы. Она, видишь ли, была уверена, что я родился больным или безумным, таково было проклятие, лежащее на семье моего отца. И решила избавиться от лишних сложностей. Начать новую жизнь, в которой умирающему ребенку не место, он ведь мог испортить ей репутацию. Одно дело – молодая красивая горожанка с небольшим, но приятным приданым. Женщина без прошлого. И совсем другое – мать калеки, медленно подыхающего уродца. Такой гораздо сложнее выйти замуж, вот она от меня и избавилась. Конечно, если бы знала, что зря… Но пусть и не знает.

– Если так… Она и вправду не заслужила такого сына, – тяжело и мрачно сказал Альс и совсем по-новому поглядел на откупоренную бутылку. – Да ты пей, что ли… Где тут у тебя бокалы? Хочешь, и я с тобой выпью?

– Спасибо, друг мой. – Усмешка, словно примерзшая к его лицу, наконец-то начала таять, и Лучано глубоко вздохнул. – Право, это действительно не стоит переживаний. – Он взял бутылку, задумчиво покачал ее на весу, услышав, как внутри плеснуло. – Все приютские дети думают о том, кто их родители. Представляют всякие истории… Обычно – сказочные. О том, как они просто потерялись, как семья ищет их и обязательно найдет. Но… Я всегда знал, что сказки – коварная штука. Даже если они сбываются, радости это обычно не приносит. Как-то так получается… Ах да, у меня же для тебя подарок!

Он настороженно посмотрел на Аластора, тот ответил удивленным взглядом, посмотрел на чашку, в которой стыл недопитый шамьет, и уточнил:

– Еще один?

– Вроде того… – замялся Лучано. Подумал, что чашку было гораздо проще вручить. И обреченно сказал: – Я наследство получил, вот и подумал, что могу подарить тебе что-нибудь этакое… Немного получше пряника или чашки.

Достал из сумки, которая изрядно похудела, лист пергамента, свернутый толстым тугим рулончиком и перевязанный красной кожаной лентой. На концах ленты красовались сургучные печати в дополнение к чернильным, которые скрывались внутри. На одной печати – лев, на другой – крылатая ладья. Аластор посмотрел на них с удивлением и потрогал пальцем, прежде чем развязать ленту. Лучано затаил дыхание.

Ему впервые пришло в голову, что, может быть, не стоило таскать этот документ по всей Вероккье, покупая подарки для Дани и Джастина с Катриной. С другой стороны, кто подумает, что у молодого дворянина, одетого в траур, в наплечной сумке целое состояние? Точнее, много-много состояний! Два королевских кредита, взятых Малкольмом Дорвенном. Третий, взятый уже самим Аластором, отспорить не удалось, да Лучано и не рассчитывал. За него Риккарди дрался, как собственный гербовый лев! Он бы скорее лично удавил несостоявшегося принца у всех на глазах, чем лишил семью таких денег. И грандсиньоры Лавальи не помогли бы. Нельзя забирать у хищника тушу, в которую тот уже запустил когти и зубы, не оставив ему взамен хоть что-нибудь.

Но и без того Лучано чувствовал себя победителем. Сумма долга Дорвеннов, заплаченная, судя по этому документу, впечатляла. И, похоже, не только его.

Аластор прочитал документ один раз, потом, судя по движениям его зрачков, второй… Когда начал в третий, по скулам заходили желваки. Очень медленно дочитав расписку Риккарди, так медленно, что можно было выучить каждое слово, он оторвал взгляд от чернильной вязи, посмотрел на Лучано.

– Это что? – произнес он мягко и тяжело. – Что это, Лу? Откуда и… за что?

– Это мое наследство, – быстро сказал Лучано. – Я же сказал, что получил его. Ну и… поменял. У Риккарди. Им оно было нужнее, чем мне!

– Наследство. От экономки и… дворянина.

Ядовитым тяжелым сарказмом в голосе Аластора можно было заливать горло фальшивомонетчикам, как расплавленным свинцом. Он чуть наклонился к Лучано через столик и тихо, едва слышно выдохнул:

– Ну и что мне теперь… лучше не знать?

– Да рассказал бы я! – в ужасе вскинулся Лучано, сразу вспомнив этот взгляд. – Что ты сразу?! Расскажу! Сейчас! Просто… – И добавил беспомощно, почти обиженно, давя внезапно прорвавшийся страх: – Я не врал. Ни одним словом. Или, скажешь, принц – это не дворянин?

Аластор упал обратно в кресло, и выражение его лица было самым прекрасным, что Лучано видел за очень долгое время! Почти таким же прекрасным, как смерть Беатрис, но гораздо приятнее. Он изумленно молчал, и Лучано, воспользовавшись этим, перевел дух, а потом продолжил так же обиженно:

– Я клялся тебе не врать. Больше никогда. Дворянин, о котором я говорил… Он был сыном принца Лавальи. Он умер. Давно. У него было еще два сына, законных, но они… Они перебили друг друга в борьбе за трон. Бальтазар Джанталья, старый принц Лавальи, мой дед, знал о моей матери. Он откупился от нее и велел уезжать. Он был уверен, что я умер, как и все дети, рожденные до того, как удалось снять проклятье. Все… бастарды. Когда я ездил к Риккарди в прошлый раз, Бальтазар Джанталья гостил там и увидел меня. Мы… очень похожи, оказывается. С ним. С его сыном и внуками. Глаза. Вроде как у ваших Трех Дюжин, но не совсем, только цвет глаз. – Лучано чувствовал, что говорит все быстрее, и это неправильно, это звучит жалко и фальшиво. Но ему нужно было выплеснуть это все и наконец увидеть во взгляде Аластора хоть что-то… Что-то живое, а не серо-голубую непроглядную мглу, в точности как та, что заволокла мир за окном. – У Джанталья были еще дети, но все они умерли. Одна из его дочерей вышла замуж за старшего из сыновей Франческо Риккарди. За его наследника. Она родила ему дочь и умерла родами. Эта девочка – единственная, в ком осталась кровь Джанталья. И я. Принц Бальтазар уже был тяжело болен, когда нашел доказательства, что я – сын его сына. Единственный мужчина крови Джанталья, кроме него. Он признал меня внуком перед свидетелями. Перед Риккарди и грандсиньорами Лавальи. Признал принцем города Лавалья, понимаешь? Полноправным. И… умер. А я… Я продал Лавалью Риккарди. Они очень ее хотели! Были уверены, что она и так достанется им. Не ожидали, что я появлюсь, что Джанталья меня узнает… Альс, ну какой из меня принц?! Я взял с них все, что мог. Твои долги. То есть не твои, а… Малкольма. Твои… не удалось…

– Не удалось… – еле слышно повторил Аластор, словно ему сегодня отчаянно не хватало собственных слов. – И ты взял то, что смог. Долг всего Дорвенанта за… много лет. Обменял его на свое наследство. Ты, принц Джанталья, отрекся от титула… – Он посмотрел на документ, в котором это излагалось куда более пышно и пространно, с ужасом, словно держал в руках ядовитую змею. – Лу… ты… рехнулся?! Ты отдал титул и город? Свое королевство?! Ради… ради чего?! Ради меня?!

– Нет, – быстро и очень твердо сказал Лучано, пока этот идиотто не вытворил что-то совсем безумное.

Например, не швырнул драгоценную расписку в горящий камин. С него станется. Еще и Риккарди напишет, что отказывается от погашения долга и будет выплачивать его сам. Этот – может!

– Нет, – повторил Лучано. Наверное, заразился повторами от Альса. – Я это сделал не ради тебя. Просто не хотел быть принцем. Ты же меня знаешь, ну какой из меня принц? Дворянин – и то так себе получился. Все равно что на Перлюрена львиную шкуру натянуть. Я продал Лавалью, потому что это был самый лучший способ от нее избавиться. И вообще единственный. Если бы просто отказался, кто бы мне поверил? Одни принялись бы тянуть меня на трон, вторые – захотели бы убить. Да ты же сам через это прошел! Но у Дорвеннов не было других наследников, а у Джанталья – есть. Эмилии Риккарди пять лет, она выйдет замуж за кузена, и отец ее супруга станет консортом Лавальи. Это гораздо лучше, чем принц – бывший убийца. И уж точно лучше, чем принц, который не может иметь детей.

– Но ты мог… попросить что-то для себя… – Потрясение в глазах Аластора сменилось просто растерянностью, он смотрел на Лучано так, словно видел его впервые. Может быть, в какой-то мере так оно и было. Причем для обоих. Они будто знакомились заново, и Лучано отчаянно хотел, чтобы это знакомство закончилось не хуже прежнего, дополнив его и укрепив. – Пусть не титул принца, но… поместья или деньги… Лу, я же… не смогу вернуть тебе этот долг…

– А я об этом прошу? – Лучано расстегнул верхнюю пуговицу камзола, чувствуя, что не просто согрелся, а взмок, даже рубашка к телу прилипла. Взял бутылку и сделал глоток прямо из горла. Прекрасное арлезийское смочило пересохшее горло, словно простая вода. – Альс, я сделал то, что хотел. Ты ничего мне не должен, м? Денег у меня предостаточно, дедушка об этом позаботился. А это наследство… Я все равно не мог считать его своим. Оно было для Лучано Джанталья, а не для Лучано Фарелли, понимаешь? И уж тем более не для Люциана Фарелла. – Он попытался улыбнуться и закончил совсем уж обреченно: – Считай это подарком на Зимнее Солнцестояние, м? Оно ведь совсем скоро!

– Хорош подарочек, – буркнул Аластор после долгого, очень долгого молчания. – Мерзавец ты, Лу. Вот как есть Паскуда. Я же… Я тебе седло в подарок приготовил. Хорошее, арлезийское! Но просто седло.

– И слава Благим! – радостно заявил Лучано, пытаясь не расплыться в улыбке от немыслимого облегчения. – Седло – это как раз то, что я хотел! Отличный подарок, правда!

– Аранвен с ума сойдет от радости, – вздохнул Аластор и взглянул на свиток в своей руке, словно сам не до конца верил в его существование. – Надо будет целителя позвать, когда я ему это покажу. Все-таки уже немолод. И знаешь… Погоди, что…

«Что происходит?» – хотел закончить за него Лучано, но не успел – горло перехватило.

А следом пришла волна непонятных ощущений. Боль, но приглушенная, далекая. Страх. Растерянность. Они были чужие, хотя знакомые, почти как собственные. Рядом глубоко вдохнул и выдохнул Аластор. Их взгляды встретились, и Лучано увидел в них отражение того, что думает и чувствует сам. И не только он.

– Айлин… она…

– Айлин, – эхом согласился Аластор и встряхнул головой. – Ну… Нас предупреждали, что так и будет. Что мы почувствуем… Но разве не рано?!

– Почти в срок, – растерянно отозвался Лучано, вспоминая, что срок и вправду был где-то близко, но они забыли…

Хороши друзья!

Ладно Альс, на него и так навалилось больше, чем можно представить, но сам Лучано?! И что теперь делать?! Грандсиньор Дункан говорил, что блоки сильные. Что Лучано и Аластор почти ничего не почувствуют, кроме беспокойства и отголосков родовых мук. Вполне терпимых отголосков, надо признать. Но Айлин! Как она?!

– Поедем? – неуверенно предложил Аластор, и в его взгляде заметался обычный мужской страх перед женскими таинствами. – К ней?

– Думаешь, втроем родим быстрее? – неловко пошутил Лучано. – Вряд ли там будут рады чужим мужчинам. Но если понадобится, поверь, за нами успеют прислать. Это долгое занятие.

– Да, верно… Матушка долго… Я помню… Ну, когда Мэнди и Лорри родились. Она несколько часов была в постели… А потом ничего, через два дня уже встала!

Альсу, кажется, стало легче. Тень, упавшая на хмурое лицо, слегка рассеялась, осталась только морщинка между бровей – новая и уже привычная на вид. Лучано молча взмолился, чтобы Альс не вспомнил Беатрис и ее выкидыш. Ни к чему это сейчас. Пусть думает о матери, которая легко отделалась, если родила двойню всего за несколько часов! Пусть помнит о счастливом исходе и не задумывается, сколько опасностей подстерегает женщину при родах.

Сам Лучано сейчас был бы рад забыть все, что об этом знает. Кровотечения, разрывы, повреждения внутренних органов… Нет, акушерству его никогда не учили! Но некоторые зелья мастер Ларци делал именно для этих случаев… Айлин справится, правда? У нее рядом прекрасная целительница-магесса. Айлин сильная. О, какая она сильная и отважная! И как тяжело справиться с желанием бросить все и скакать туда, оказаться рядом, помочь… Да он в Претемные Сады за ней бросится, чтобы оттащить от их порога! И Аластор тоже – никаких сомнений…

– Долгая будет ночь, – сказал Лучано, посмотрев на снежные вихри, которые крутились уже в наступающих сумерках.

– Долгая, – тихо согласился рядом Аластор.

Глава 16. Умертвие и пестрая кошка

«Это будет очень долгий день!» – поняла Айлин, когда солнце заглянуло в окно спальни, а ничего так и не произошло. Приступы боли, которые начались вечером, продолжались всю ночь, но были редкими, она даже смогла немножко поспать в перерывах. Просыпалась, пережидала резкую тянущую судорогу, которая скручивала все тело, и опять откидывалась на подушки, погружаясь в тяжелую вязкую дремоту. Роды оказались таким утомительным занятием! И невероятно скучным.

Клариссу Логрейн леди Эддерли отправила домой сразу же, как только они вдвоем помогли Айлин подняться наверх и лечь в постель. Метель становилась все сильнее, экипаж мог застрять в снегу, поэтому для Клари открыли портал. Она, правда, уверяла, что может остаться, ведь замужним присутствовать при родах дозволено, однако леди Эддерли воспротивилась.

– Даже не думайте об этом, дорогая, – сказала она непреклонно. – Вот родите сначала хоть одного, тогда милости просим. А сейчас только перепугаетесь не в меру. Нерожавшей на это смотреть не стоит, если только она не целительница. Отправляйтесь домой, обнимите своего мужа и скажите моему, что ждать меня к завтраку не стоит.

«К завтраку? – удивилась Айлин. – Разве это на всю ночь?»

Сейчас она почти жалела, что разговоры в гостиной леди Ревенгар никогда не касались столь деликатных тем, как роды. Во всяком случае, те разговоры, которые не стихали при появлении детей. В Академии тоже не принято было обсуждать семейную жизнь и всякие… физиологические процессы. К тому же ей, которая была среди адептов на особом положении, в страшном сне бы не приснилось говорить о таком с Воронами, а расспрашивать Иоланду причин не было.

– Леди Эддерли, а это… долго? – робко поинтересовалась она, борясь с желанием натянуть до подбородка тонкое покрывало, четко обрисовавшее огромный живот.

Платье с Айлин быстро и ловко сняли две Тильды, они же переодели ее в очень просторную и бесстыдно короткую рубашку, разложили возле постели стопки полотенец, поставили ведро с водой и тихо замерли у кровати, преданно глядя на леди Эддерли.

– Иногда довольно долго, девочка моя. – Целительница присела на край кровати, взяла Айлин за руку и послушала пульс. – Так что успокойтесь и постарайтесь отдыхать в перерывах между схватками. Я провожу нашу милую Клари и сразу вернусь. А за вами пока присмотрит Эмма.

Она кивнула компаньонке, которая скользнула в комнату и сделала почтительный реверанс, будто не приветствовала леди Эддерли совсем недавно. Айлин подумала, что все правильно, ее тоже учили оказывать почтение мэтрам за работой. И Эванс ведет себя тихо, без обычных поучений и наставлений. Но все равно смотреть на нее неприятно, и хорошо бы леди Эддерли вернулась поскорее.

Когда обе гостьи вышли, она все-таки не удержалась и спросила:

– Сударыня Эванс, вы уже принимали роды?

– Да, миледи, и весьма часто, – сдержанно ответила компаньонка. – Не извольте беспокоиться, у меня достаточно опыта, чтобы вам услужить.

– А это… долго? – Айлин вспомнила, что спрашивала об этом только что, и поспешно уточнила: – Сколько шли самые медленные роды, которые вы принимали?

– Довольно долго, миледи.

Эванс ответила ей точно так же, как леди Эддерли, и Айлин нахмурилась – в этой уклончивости явно чудилось что-то зловещее.

– Я хотела бы уточнить сроки, – сказала она, и дыхание тут же перехватило от очередной судороги. – Несколько часов? День? Больше?

– Вам этого лучше не знать, миледи, – последовал бесстрастный ответ. – Это были неудачные роды, у вас все иначе.

«Ненавижу эту женщину, – подумала Айлин, старательно выдыхая. – Неужели так сложно сказать?! Я не истеричная девчонка, способная испугаться слов! Я понимаю, что при родах можно умереть! Просто хочу знать, сколько продлится это безобразие, когда не можешь управлять собственным телом!»

– Вам лучше расслабиться, миледи, – посоветовала Эванс, будто прочитав ее мысли, тем же невыносимо сухим и бесцветным голосом, словно предлагала на завтрак очень полезный шпинат. – Судя по времени, которое проходит между схватками, ребенок еще не готов появиться. Вам следует медленно дышать и ждать, пока схватки ускорятся. Если хотите, я дам вам немного воды с лимоном.

– Благодарю, не хочу, – процедила Айлин, пытаясь устроиться поудобнее. – А ускорить эти… схватки нельзя?

– Нет, миледи, – прозвучал равнодушный голос, и Айлин поняла, что ночь будет долгой.

Про то, что утром все не только не закончится, но даже еще не начнется, она тогда не подозревала…

– Ну, вот и метель утихла! – бодро сказала леди Эддерли, входя в спальню Айлин. – Отличный денек! Снег еще идет, но совсем не так сильно, а к вечеру и вовсе закончится, я думаю. Самая правильная погода для Зимнего Солнцестояния! Малыш отлично выбрал время, чтобы появиться на свет…

Продолжая говорить, она подошла к окну и отдернула шторы. Айлин слегка зажмурилась – за окном блистали, горели, сияли бесчисленные огоньки озаренного солнцем снега. Она и не помнила, что белый цвет может быть таким ярким, включающим в себя все остальные, какие только можно придумать.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – улыбнулась ей леди Эддерли и кивнула компаньонке. – Доброе утро, Эмма. Благодарю, что провели ночь с нашей девочкой. Как у нее схватки?

– Все с той же частотой, миледи, – присела в реверансе Эванс. – Сильнее не стали.

– Так… Давайте взглянем… – И леди Эддерли откинула с Айлин одеяло. – А вы, Эмма, позавтракайте, пока время есть. У вас в доме прекрасно варят шамьет, моя дорогая, – снова обратилась целительница к Айлин. – И печенье просто превосходное. Думаю, после осмотра вы тоже можете позволить себе немножко… Не зажимайтесь, девочка моя, вот так… Поясница болит?

– Да… – выдохнула Айлин и заверила: – Но терпеть можно! Не так уж она и сильно болит!

– Не так уж сильно… – повторила леди Эддерли, и Айлин почему-то показалось, что целительница этому не очень рада. – Боль тупая или острая?

– Тупая.

– Ну что ж…

Леди Эддерли встала и снова улыбнулась. Вот тут Айлин и почувствовала неладное. Все-таки Саймон был очень похож на свою матушку. Нет, не мастью, тут он полностью пошел в отца, как и положено лорду из Трех Дюжин! Но вот улыбка! Именно так Саймон улыбался, когда сообщал, что умертвия разбежались из лаборатории и нужно «быстренько их собрать, пока мэтры не заметили». Или что-то в подобном роде.

– Ну что ж, дорогая, – повторила леди Эддерли. – Сейчас вы глотнете шамьета – совсем немножко, только для поддержания сил. И мы поторопим событие, которое уже изрядно запаздывает.

– Я… не голодна, – услышала Айлин свой голос как будто со стороны. – И не уверена… что могу есть. Совсем не хочется. Леди Эддерли, что-то идет не так, правда?

– Дорогая, роды – это не ритуал, они никогда не проходят по образцу, – мягко сказала леди Эддерли. – Поверь мне, я видела множество появлений ребенка на свет, и двух одинаковых случаев просто не было. Не буду врать, у тебя не все хорошо. Воды отошли уже давно, схватки должны были становиться все сильнее. Но ничего страшного в этом тоже нет. Просто нужно поторопить малыша, а для этого телу нужны силы. Будь хорошей девочкой, позволь себе подкрепиться. Можем заменить шамьет на пару глотков бульона…

Айлин помотала головой – при одной мысли о бульоне к горлу подступила тошнота. Леди Эддерли понимающе кивнула и вышла. Через несколько минут она вернулась с чашкой, и шамьета все-таки пришлось попить.

– А его величество и лорд Фарелл? – спросила она у целительницы, которая принялась протирать руки зельем из бутылочки. – Они ничего не чувствуют?

– Нет, моя дорогая, – улыбнулась леди Эддерли. – Хотя иногда мне жаль, что нет способа разделить родовые муки между мужем и женой. Это наверняка научило бы некоторых мужчин с уважением относиться к женщинам. Блоки стоят крепко, если даже их величество и лорд Фарелл что-то ощутят, это случится позже.

В комнату снова проскользнула Эванс и встала рядом с леди Эддерли, которая склонилась над животом Айлин и положила одну руку на него, а вторую Айлин между ног. Что-то прошептала, свернула аркан, и магия потекла холодным зеленым светом, бросая отблески на обеих целительниц. Айлин напряглась, предчувствуя судорогу, и та не заставила себя ждать. В этот раз боль была сильнее, Айлин охнула и стиснула зубы.

– Нет, моя девочка, – подняв голову, так же мягко и ровно сказала леди Эддерли. – Не так. Не зажимайся. Пропускай боль через себя, позволь ей выйти. Дыши глубже, когда начинается судорога, и выдыхай тоже глубоко. Это как аркан. Ты должна позволить ему слететь с пальцев, когда приходит время. Отпускай боль точно так же. Не сопротивляйся ей.

Айлин послушно постаралась делать именно так. Стало легче, но не намного.

– Ваш супруг передает вам наилучшие пожелания, миледи, – сказала вдруг Эванс. – Он не поехал на службу и ожидает новостей.

– Супруг? – Айлин вдруг поняла, что совершенно, ужасно, позорно забыла о том, что у нее вообще-то есть муж! – Ох, я же… Я должна была пожелать ему вчера доброй ночи! И доброго утра… А я…

– А вы, моя дорогая, несколько заняты, – хмыкнула леди Эддерли. – Поверьте, последнее, о чем вам сейчас нужно думать, это ваш муж. Он сам о себе позаботится. Впрочем, если хотите его увидеть…

Она сделала многозначительную паузу, и Айлин снова мотнула головой, а потом выдавила:

– Нет…

– Вот и я так думаю, что ему здесь не место, – согласилась леди Эддерли. – Сами справимся. Ну же, моя хорошая, давайте еще разок! Вот так… Нет-нет, еще не время тужиться. Я скажу, когда будет пора. Пока что просто дышим. Дыши, девочка, дыши…

Айлин глотнула воздуха, и тут же судорога, скрутившая ее от головы до ног, заставила задохнуться. В глазах потемнело, а тело тряхануло такой болью, словно Айлин упала с лошади, как однажды на третьем курсе.

– Дыши… – услышала она через темноту в глазах. – Вдох… Раз… два…

Ей смутно помнилось, что чему-то подобному ее учили. Как дышать на счет, как правильно выдыхать и терпеть это ужасное, чему она до сих пор не знала ни названия, ни подобия. Но все, что леди Эддерли говорила перед родами, вылетело из головы, оставив вместо себя тяжелый, липкий, всепоглощающий ужас. Даже не за себя, а за ребенка, который никак не может появиться на свет. Что, если он так и останется там? Задохнется? Уйдет в Сады, даже ни разу не увидев мир, в который должен был родиться?!

– Эмма, дайте нюхательную соль, – услышала она спокойный приказ леди Эддерли. – И скажите, чтобы поменяли воду. Бедная девочка, это определенно надолго.

– Узкие бедра, миледи, – донеслось откуда-то еще дальше. – И крупный ребенок. Не хотите подумать о королевском сечении?

«Это у меня-то узкие бедра? – удивилась Айлин про себя. – С чего? Я столько занималась гимнастикой, ездила на лошади, фехтовала… Я не какая-то изнеженная девица! И что это за сечение? Слово-то какое неприятное… Как из лабораторной по исследованию трупа…»

– Она справится, – прозвучал голос леди Эддерли. – В любом случае сечение делать поздно. Ребенок уже спустился слишком низко. Если сделать его сейчас, вы понимаете, чем это может закончиться.

– Рождением наследника Бастельеро, миледи. Если вы спросите милорда…

– Я не помню, чтобы спрашивала вас, дорогуша, – отрезала леди Эддерли, и Айлин даже через судороги почувствовала, что в комнате словно стало холоднее от ее тона. – Сходите за горячей водой, если хотите оказать мне услугу. И скажите дворецкому, чтобы в домашней часовне зажгли свечи всем Благим Леди. И Сестре, и Матери, и Госпоже.

– Да, миледи… – прошелестело где-то совсем далеко.

Айлин снова стиснула зубы, пережидая схватку. Теперь она понимала, что значит – «чаще». Еще бы понять, как успевать дышать в промежутках.

– Все хорошо, моя девочка… – Леди Эддерли склонилась над ней, влажной салфеткой обтерла лицо и поправила прилипшую прядь волос. – Не надо бояться. Страх отнимает силы, а они нужны тебе до последней капли. Ты справишься. Я знаю женщин, которые мучились два, а и то три дня, но все заканчивалось хорошо. Ты сможешь!

«Я смогу, – повторила себе Айлин. И тут же поправилась: – По крайней мере, я буду очень стараться!»

* * *

Это должно было случиться позже! Леди Эддерли давала Айлин еще неделю. Дней пять – уж точно. И Грегор отсчитывал дни в страхе и нетерпении, каждое утро напоминая себе, сколько осталось до того самого, но все равно оказался не готов!

Когда он вернулся со службы и скорее почувствовал, чем услышал в доме странную суету, сердце екнуло, а внутри тоскливо и пронзительно потянуло беспомощностью и ужасом. Так, словно Айлин снова скакала к Разлому, собираясь погибнуть, а он ничего, совершенно ничего не мог сделать!

Дворецкий вышел навстречу, и Грегор выслушал про милость Всеблагой, которая осенила их дом, потому что миледи готовится подарить супругу наследника. Знакомые слова, положенные по этикету и последний раз слышанные им в детстве, когда рожала Аделин, показались чудовищной насмешкой. Он слишком хорошо помнил, чем тогда заканчивалась эта якобы милость.

Леди Эддерли здесь? Он встрепенулся, услышав знакомое имя, и с облегчением выдохнул. Хорошо! Ох, как же хорошо, что целительница приехала – словно почувствовала. Леди Эддерли, Эванс, которая ей помогает, может, позвать еще кого-то?! Бреннана? Да нет, он ведь не акушер… Лейб-лекаря? Беатрис, как все говорили, рожала детей легко, а потом быстро оправлялась от последствий, значит, лейб-лекарь знает свое дело… Но у Мариан Эддерли точно больше опыта, она служит Всеблагой Матери уже много лет, ее руками приняты десятки, если не сотни детей. А что еще можно сделать, Грегор попросту не знал. Беспомощность… Как же это невыносимо!

– Я не буду ужинать в столовой, – сказал он, сбрасывая плащ на руки лакею. – Подайте в кабинет. И любые новости докладывать сразу.

Но вечером новостей не оказалось. Ночь наступила так медленно, словно Грегор готовился к самому важному сражению своей жизни. Или к казни. За окном выла метель, свистел в каминных трубах ветер, жадно высасывая из нагретого камня тепло, а пламя в камине сражалось с ним, выбрасывая вверх ало-золотые сполохи, словно клинки.

Во втором часу ночи в ворота особняка постучал курьер, и его еле услышали через бурю. Курьер осведомился о здоровье леди Бастельеро и передал заверения, что, если понадобится помощь лейб-лекаря или присутствие самого короля, все будет предоставлено незамедлительно. Так Грегор узнал, что во дворце тоже не спят. Что роды его жены – дело государственной важности, будь проклят аркан, связавший ее на Барготовом холме с этими двумя, бастардом и его любимчиком.

Даже не намек, а прямое указание, что король напрашивается на визит, он старательно проигнорировал. Будь в этом необходимость, леди Эддерли его предупредила бы, так? Буря продолжалась, и курьера он отправил назад порталом не столько из вежливости, сколько из жажды сделать хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть на месте. И это же чувство заставило его выйти из кабинета, пройти по галерее к спальне жены и прислушаться. Он знал, что леди Эддерли устроили на ночь в соседней со спальней комнате, но не понимал, для чего это нужно. Разве целительница не должна быть рядом с роженицей каждую минуту? Каждое мгновение? Да, есть Эванс, но она неполноценная магесса, вдруг что-то упустит, проглядит, не сможет помочь?!

Грегор снова и снова вспоминал роды Аделин – каждый раз он маялся за дверью именно этой спальни, изнывая от страха и одновременно преисполняясь странной уверенности: если он будет поблизости, матушке ничего не грозит. Целительница… Кого же звал дед? Нет, никак не вспомнить… Она каждый раз уверяла, что роды прошли легче легкого, но Грегор помнил, как страшно кричала Аделин за закрытой дверью.

А сейчас в спальне Айлин было тихо, и от этого в душе Грегора все нарастала мутная волна страха, какого он никогда не испытывал прежде.

Буквально силой он заставил себя вернуться в кабинет, позвал слугу, чтобы тот заменил свечи, потом, подумав, зажег магический шар и взял гримуар о проклятиях, но почти сразу его отложил. Знакомые строчки плыли перед глазами, смысл ускользал. Грегор подумал, не зайти ли к лорду Аларику, поговорить… Да все равно о чем! Хоть о хозяйстве, дери его Баргот, или о рыбалке, только бы не оставаться одному! Остановило холодное осознание, что они с отцом совершенно чужие люди. И если даже лорд Аларик вытерпит его визит из вежливости и сочувствия, самому Грегору никогда не забыть, что между ними стоит смерть Аделин.

Уснуть в эту ночь он так и не смог, прислушиваясь к каждому шороху, скрипу и порыву ветра за окном. К утру метель стихла, дом проснулся. Грегор перешел в спальню, позволив слугам прибрать в кабинете. Принял ванну, сменил белье, побрился. Привычные утренние действия совершались сами собой, кроме одного – на службу он, разумеется, не поехал. Едва не вызвал через Звезду Райнгартена, потом опомнился, что тот в отпуске – лелеет собственную недавно родившую жену и ребенка. Счастливец! Для него все уже кончилось, можно жить спокойно и счастливо…

Завтрак показался безвкусным, и Грегор ел только по необходимости. Ему снова накрыли в кабинете, спускаться в столовую и видеть пустое место там, где должна сидеть Айлин, было бы невыносимо. И все сильнее грыз тоскливый ужас – почему так долго?! Все началось вчера днем… К обеду будут сутки! А из ее спальни ничего не слышно! Дом притих, словно беспокойное кладбище, подозрительно следящее за явившимся на него темным мастером.

Не выдержав, Грегор снова подкрался почти к самым дверям спальни. Быстро оглядевшись по сторонам и обругав самого себя, – да кто здесь его увидит! – он пробормотал формулу «Кошачьего уха», затаил дыхание и прислушался. Пространство вокруг наполнилось звуками. Он различил скрип паркета в малой гостиной, словно там ходили туда-сюда, скрежет когтей умертвия где-то дальше по коридору, а в самой спальне – короткие фразы, которыми леди Эддерли обменивалась с сударыней Эванс. «Еще горячей воды. Теперь полотно. Благодарю вас…» И ни звука больше!

Грегор отошел и в изнеможении оперся о перила галереи.

Почему молчит Айлин? Роды ведь опасны для женщины, что, если она погибнет? Нет-нет, там леди Эддерли, она сильная и опытная магесса! Но ведь целители не всесильны, и Милосердной Сестре порой приходится уступать Претемнейшей Госпоже… Что, если?..

«Нет, – измученно подумал Грегор, – что бы ни случилось, Айлин будет жить! Даже если Госпожа решит иначе, я верну ее! А если на это не будет благословения Претемнейшей, что ж… Никто об этом не узнает. Леди Эддерли промолчит, наверняка промолчит, ведь она тоже знает, каково это – бояться за тех, кто тебе дорог! А Эванс… Ее молчание можно купить. Хотя это опасно… Никто не должен узнать. Что ж, иногда с людьми случается всякое, а Дорвенна – беспокойный город…»

Он содрогнулся от отвращения к самому себе – угрожать женщине, пусть даже мысленно, что за немыслимая мерзость! Но ради Айлин… Ради нее он сделает что угодно! Только бы спасти, уберечь, сохранить…

* * *

Где-то далеко, на самом краю сознания, глухо и гулко ударили часы. Не в спальне, конечно, а в малой гостиной, той самой, которую переделывала веселая фраганка со своим женихом, и Айлин туда уже давно не заходила. Если бы она посчитала удары, могла бы понять, сколько прошло времени, но звон путался, двоился и троился, отдавался во всем теле, и сосчитать тяжелое лязганье никак не получалось.

– Сколько уже… – прошептала Айлин и облизала губы.

Ее постоянно поили, но губы все равно сохли сразу, как и рот, словно внутри у нее тлели угли. Где-то внизу, там, где должен быть ребенок. Айлин боялась, что так оно и есть, что это малыш обернулся кострищем, где тонкий слой золы едва скрывает готовые вспыхнуть головни. Так они в походе поддерживали костер – присыпали угли золой, а потом стоило бросить на них сухой травы, пламя просыпалось…

– Вечер, моя девочка, – ласково и очень устало сказала леди Эддерли.

Весь этот бесконечный день она провела рядом. Плела арканы, вливая в них силу, и накладывала на Айлин, давала ей питье с острым привкусом лекарства, осматривала, снова плела арканы. И разговаривала, не давая провалиться в беспамятство. Подсказывала, как дышать, успокаивала, говорила, что все хорошо.

Только вот Айлин сама понимала, что «хорошо» – это что-то очень другое. Далекое от нее, как то время, когда не было больно. Сейчас боль не оставляла ее дольше, чем на несколько вдохов, да и тогда Айлин чувствовала ее в себе, притаившуюся, как хищник в засаде, готовую в любой момент вонзить когти и рвать, рвать, рвать…

Эванс тоже была неподалеку. Ее Айлин почти не видела и совсем не слышала, иногда леди Эддерли приказывала что-нибудь, и компаньонка исполняла это быстро и умело. И все равно Айлин хотелось, чтобы эта женщина ушла. Но сейчас ее желания ничего не решали, потому что Эванс тоже была нужна. Иначе леди Эддерли не оставила бы ее в спальне, верно?

– Вечер… – повторила Айлин и не удержалась – всхлипнула. Вдохнула неприятно теплый и сухой воздух и выдохнула: – Долго… еще?

– Вам виднее, миледи, – послышался рядом голос Эванс. – Нужно постараться.

«Я стараюсь! – хотела крикнуть Айлин, но сил совсем не было. – Я очень стараюсь, разве вы не видите?! Как еще я могу стараться?! Я бы наизнанку вывернулась, лишь бы это все скорее кончилось! Только бы это кончилось уже хоть как-нибудь!»

– Эмма, помолчите, – устало велела леди Эддерли и звякнула очередным флаконом.

Айлин покосилась на окно – за ним уже совсем стемнело. Завтра во всем Эдоре наступит канун праздника – Зимнее Солнцестояние. В каждом доме, от крестьянских хижин до богатых особняков, люди почувствуют, что мир меняется. Они поставят на стол любимые семейные блюда и нарядно оденутся, украсят праздничное Древо и положат под него подарки для близких.

В Академии Древом была огромная живая ель, ее выращивали в саду в специальной кадке чудовищных размеров, а потом каждую зиму ставили в главном зале усилиями стихийников и артефакторов. После бала дерево снова выселяли в сад, и мэтры степенно беседовали, что ель, конечно, хороша, однако уже слишком выросла. Еще год – и нужно будет оставить ее в саду насовсем, а Древом назначить другую – поменьше и помоложе. Но приходило Солнцестояние, и адепты старших курсов, ответственные за доставку ели, решали, что можно потерпеть еще годик. Зато главный бальный зал сразу становился таким волшебным!

Айлин вынырнула из забытья, где гремела музыка академического оркестра, сияли на душистых еловых ветках игрушки – работа артефакторов, и плыли под потолком бального зала разноцветные облака, созданные иллюзорниками.

«А я, наверное, сегодня умру, – подумала она с чудовищным равнодушием. – Жалко… У тетушки Элоизы праздник испортится. Она и так одна осталась, а тут еще я. И Ала с Лу жалко… И Луну, и Пушка… Хотя Пушок же умертвие, вдруг он сможет уйти в Сады со мной? Я уже совсем не боюсь умирать, зато эта боль закончится. Только вот ребенок… Неужели я его так и не увижу? И никого не увижу больше, только Провожатого, который за мной придет? Я бы осталась, но разве у меня есть незаконченное дело? Я сделала все, что могла. Закрыла Разлом, помогла Лучано и Аластору подружиться, вышла замуж, исправляя то, что натворила. Только родить не смогла… не могу…»

– Айлин, девочка моя, не спи! – Леди Эддерли легонько похлопала ее по щекам и поднесла нюхательные соли. – Нельзя спать, слышишь? Потом поспишь. Давай, милая, еще немного. Надо потужиться!

– Бесполезно, миледи. – Голос Эванс показался Айлин хриплым, как у одного из фамильных воронов Бастельеро, живущих в парке. – Вы же видите, все бесполезно. Она просто не создана для материнства. Простите, но ваше упрямство погубит обоих. Мы можем спасти хотя бы ребенка…

– Пошла вон… – прошипела леди Эддерли совершенно не аристократически, а потом и вовсе рявкнула: – Вон, я сказала! И пришли горничную вместо себя!

Айлин, которую качало на неприятных липких волнах с запахом крови, молча одобрила. Пусть Эванс убирается! В ее присутствии даже умирать противно.

– Пушок… – выдавила она так тихо, что леди Эддерли пришлось к ней наклониться, чтобы разобрать. – Приведите… Пушка… Я хочу…

– Девочка моя, ты что придумала?! – снова повысила голос леди Эддерли. – Это что за настроение?! Не хватало мне тут прощания устраивать! Вот родишь – и хоть обнимайся со своим Пушком, слова не скажу.

– Не… рожу… – попыталась виновато улыбнуться Айлин. – Вы же знаете… что не рожу. Я просто… погладить… пожалуйста… Мне всегда легче… когда он рядом.

– Легче? – Леди Эддерли выпрямилась. – Ну, если легче…

Сквозь те же тяжелые волны, больше похожие на болото, что так и тянуло ее внутрь, Айлин услышала стук в дверь. Умудрилась удивиться – кому это она понадобилась? Разве там не знают, что ее уже почти нет? Вот сейчас дождаться бы Пушка и…

* * *

В домашней часовне было тихо, пахло горячим воском, благовониями и страхом – тем же самым страхом, что пропитал уже весь дом. В стенной нише замерли семь белоснежных фигур – статуи Благих. Привезенные из Итлии прапрадедом Грегора, они уже давно были неотъемлемой частью родового гнезда – безмолвные хранители бесчисленного количества клятв, свидетели браков и похорон. Здесь всегда горели свечи, но обычно перед каждым подножием зажигали всего одну, постепенно меняя истаявшие огарки на новые восковые столбики всех цветов радуги.

Сегодня часовню озарили бесчисленные светляки, дрожащие на фитилях и бросающие тени на все вокруг. Перед статуями Всеблагой Матери, Милосердной Сестры и Претемнейшей Госпожи выстроились целые дорожки свечей – оранжевых, зеленых и фиолетовых. Три богини, склонив головы, молча взирали на подношение, не принимая и не отвергая его. Во всяком случае, Грегор не мог найти признаков ни того, ни другого.

Пройдя к алтарной нише, он опустился на колени прямо на пол, испещренный каплями воска. Две служанки и лакей, молившиеся в углу, тихонько вышли, но Грегор едва это заметил. Он пытался заговорить – и не мог. Слова заученных с детства молитв, известных любому дворянину, тем более магу, не шли на язык, казались пустыми и бессмысленными. Разве могут Благие расслышать чей-то голос среди тысяч молений, которые возносятся к ним каждый миг? Стоны рожениц, больных и умирающих наполняют мир, пронизывают его насквозь и сливаются в единый бесконечный хор, кричащий о торжестве жизни и смерти одновременно. О, если бы Грегор хоть на мгновение мог поверить, что его услышат!

Но Всеблагая и Милосердная никогда не были его покровительницами, а призывать Претемнейшую он страшился всем сердцем. Пусть она бесконечно справедлива и великодушна – лучше, чтобы сегодня надобности в ее справедливости и великодушии не было.

Подумав это, он тут же устыдился – разве Претемнейшая не читает в его душе? Разве она способна быть жестокой к своему Избранному? К тому, кого сама наделила силой, призвав на службу, и много лет осеняла заботой и милостью…

– Госпожа моя Претемнейшая, – выдавил он шепотом, пытаясь сосредоточиться на пламени фиолетовых свечей, которое дрожало и колебалось, хотя в часовне не было окон. – Прошу… Умоляю… Будь милостива к Айлин, отврати от нее свой взор. Не призывай ни ее, ни моего сына. Даруй им долгий путь к твоим Садам… – Дышать стало легче, и он продолжил: – Всеблагая Матушка, прошу твоей милости. Если наш брачный союз тебе не угоден, если я прогневал тебя тем, что зачал своей жене ребенка до брачных обетов… Прошу, накажи меня! Но не гневайся на Айлин, она ведь ни в чем не виновата. Даруй ей… легкое и быстрое разрешение от бремени! – В мыслях промелькнуло, что роды, которые длятся больше суток, легкими и быстрыми назвать уже никак не получится, но Грегор поспешно изгнал эти мысли, словно кощунство. – Прошу, Всеблагая! Смилуйся над моим сыном, позволь ему появиться на свет! – попросил он, поднимая голову и жадно вглядываясь в величественную фигуру покровительницы жизни, а потом переводя взгляд на среднюю из статуй. – Милосердная Сестра, укрепи тело моей жены! Дай силы ей и ребенку, чтобы пройти через это испытание! Ты знаешь, я никогда не обременял тебя просьбами! Прошу первый раз в жизни – прояви свою доброту! Ты же знаешь, Айлин – она…

Дыхание прерывалось, как будто он долго бежал или нес тяжелый груз. Грегор захлебнулся горячим сухим воздухом часовни, смолк, попытался отдышаться. Вслушался в монотонное потрескивание свечей, пытаясь уловить хоть какой-нибудь знак. Но Благие молчали.

Сестра, Мать и Госпожа – все они глядели на него таинственно и равнодушно. Грегор в отчаянии оглядел остальные статуи. Трое мужчин и прекрасно двойственное существо – могли они ему помочь?!

– Пресветлый Воин, я всегда чтил тебя! – проговорил Грегор, едва не сорвавшись на позорный унизительный стон. – Ты мужчина, неужели ты меня не поймешь?! Заступись за мою семью перед своей женой! Мастер, Творец! Великий Безликий… кто-нибудь?! У кого мне просить помощи?!

Ядовитой змеей, отвратительно холодной и мерзкой в сознание проползла мысль, что Райнгартен, возможно, был прав. Не все чисто с возвращением Айлин, слишком явно там виден след Баргота, его коварной злой воли… Но плевать! Если бы Грегор не боялся, что обращение к Павшему разгневает Благих, он бы просил о милости и его! Вдруг Баргот и правда окажется… нет, не великодушен, но хотя бы справедлив?! Проклятый мерзавец Морхальт верно ему служил, почему бы Павшему не расплатиться за эту службу помощью внучке Морхальта?!

«Я схожу с ума, – измученно понял Грегор. – За один день я забыл все клятвы мага, я готов нарушить любые правила, пойти на любое святотатство, только бы помочь ей… им… Айлин и мой сын, я не знаю, кто из них мне дороже! Впрочем… Если бы мне пришлось решать… Говорят, иногда целители предлагают отцу и мужу такой страшный выбор! Я бы приказал спасать ее. Мой сын мне дороже меня самого! Я отдал бы за него собственную жизнь! Но… не жизнь Айлин. Да простят меня за это предки, потомки, кто угодно… Я точно знаю, что мой сын, если он достоин носить мое имя, тоже не стал бы покупать себе жизнь смертью своей матери. Бастельеро не прячутся за своих женщин!.. Но дай Благие, чтобы этот выбор никогда… никогда не обрушился на нашу семью… Прошу! Умоляю! Впервые в жизни я стою перед кем-то на коленях! Пусть даже перед богами… Как еще я могу молить о милости?!»

Поднявшись, он вышел из часовни, до боли закусив губу, чтобы прийти в себя. Ноги подкашивались, в глазах темнело. Это все благовония. Точно, они! Не может ведь он упасть в обморок от нервов, словно девица в перетянутом корсете?

Пройдя через холл, Грегор вышел в сад – прямо под летящий с неба снег. Буря прошла, но крупные снежинки продолжали медленно и торжественно спускаться на землю. Грегор жадно глотнул сухого морозного воздуха, и стало легче. Голова и ноги наконец-то договорились между собой, темная пелена перед глазами разошлась.

Он присел на любимую скамейку Айлин – под старой вишней, которая сейчас почти вся спряталась под снегом. Запрокинул голову, посмотрел в ночное небо… В нескольких десятках шагов ярко светились окна особняка, этого теплого сияния хватало, чтобы Грегор видел уснувший сад, темный силуэт дома, пушистые ветви деревьев, нарядных, словно леди в белоснежных шубках. Снежинки падали на его лицо, плечи, колени… Таяли на лице – не сразу, неторопливо покалывая кожу холодом. Грегор запоздало вспомнил, что можно укрыться магическим пологом или хотя бы послать слугу за плащом… Но не стал делать ни того, ни другого. Просто сидел, ловил снег пересохшими губами и вспоминал, как они с Айлин гуляли здесь осенью, и все было хорошо…

– Милорд? – Дворецкий возник рядом тихо, как призрак, даже снег не скрипнул под его шагами. – Леди Эддерли просила вас…

Он еще что-то говорил, но Грегор уже не слышал – он мчался к дому. Через холл! По лестнице! К спальне Айлин, где…

У дверей стояли двое. Леди Эддерли о чем-то негромко разговаривала с лордом Алариком. Грегор едва не столкнулся с отцом, подбежав к двери, тот посторонился, но успел протянуть руку, и в пальцах целительницы что-то сверкнуло.

– Благодарю, милорд Аларик, – кивнула та. – Не знаю, поможет ли, но точно не повредит. А нам нужна любая надежда…

Надежда? Надежда на что?!

– А, Грегор… – Целительница глянула на него с усталым раздражением. – Почему вы не сказали, что у вас есть вот это?! Почему ваша жена не носила эту вещь всю беременность, лихорадка вас разбери?!

– Это?.. – Разглядев, что она держит, Грегор изумился даже сквозь возбуждение и страх, которые пригнали его сюда. – Леди Мариан, это же просто… Просто украшение! Да, северяне болтали что-то про магию, но эта вещь не имеет силы! Я проверил ее у нашего рунолога, он поклялся, что руны составлены благоприятно, но это лишь рисунок… В ней нет магии…

– Вы ее проверили? У рунолога? – Усталость не помешала целительнице влить в слова столько ехидства, что Грегора обожгло им, как ядовитым зельем. – Ваш рунолог рожал когда-нибудь? Вот когда родит хотя бы однажды, тогда пусть и высказывает свое драгоценное мужское мнение о женской магии. Вы болван, Грегор, уж простите. Хорошо, что ваш отец принес это… вовремя. А вы… Идите и немедленно приведите собаку бедной девочки!

– Какую… Миледи, это невозможно!

Грегор потряс головой, ничего не понимая. Варварское ожерелье, мешанина золота и кости, тускло блестело в руках целительницы. Оно имеет силу?! Оно… могло помочь Айлин?! Кровь Барготова, он лично вышвырнет из Академии этого шарлатана, который… Так, это потом! Ожерелье принес лорд Аларик… Открыл семейное хранилище? Как?! Это тоже неважно…

Грегор невольно глянул на застывшего рядом отца и поразился – тот до ужаса напоминал статую кого-то из Благих, такой же бледный, только волосы и глаза не дают окончательно сравниться с мрамором. И руки… Ах вот как он открыл запечатанное фамильное магией хранилище! Родовой печати у лорда Аларика нет, но крови Бастельеро тоже достаточно. Левую руку, неловко сжатую, отец прижимал к себе, темные капли сочились из-под пальцев…

– Милорд, извольте сходить к домашнему целителю, – велела леди Эддерли, тоже посмотрев на это. – Простите, я на вас магию тратить не могу. И еще раз благодарю.

Прежде чем Грегор вымолвил хоть слово, лорд Аларик, не глядя на него, кивнул и ушел – прямой, молчаливый, бледный.

– Миледи, я… прошу прощения, – хрипло сказал Грегор, стараясь не смотреть на проклятое ожерелье. Или благословенное? – Если бы я знал… Что я могу еще сделать?!

– Я вам только что сказала, – раздраженно отозвалась целительница. – Все плохо, Грегор. Но надежда еще есть. Вот это может помочь… А еще девочка хочет свою собаку. Извольте привести.

– Умертвие? К роженице?!

– Да, умертвие! – Под яростным взглядом голубых глаз, сверкающих, будто чинские огни, он едва не попятился. – И скажите спасибо, что она Баргота не просит! Иначе я бы вас отправила ловить его и тащить хоть за рога, хоть за хвост! Девочка едва жива! Она уже все силы потратила, держится только на моей магии да своем упрямстве. Мне плевать, что она хочет, но если это даст ей хоть каплю надежды и спокойствия, она должна это получить! Хоть умертвие, хоть единорога, хоть пеструю кошку! – Леди Эддерли уперла руки в бока и продолжила, гневно глядя на онемевшего Грегора: – Да, кошку! Когда Мирабелла рожала первенца, она едва не умерла. И попросила принести ей пеструю кошку… Ей, извольте знать, кормилица в детстве рассказывала, что от мурчания пестрой кошки дети легче рождаются. Как котята! Ее муж был тем еще безбожником, он в жизни никому из Благих свечки не поставил. Но когда услышал, чего хочет жена, лично отправился ловить эту пеструю тварь, притащил к постели жены и сам гладил, чтобы кошка мурчала. И Мири родила, хотя я уже думала, что мы ее в Сады проводим! Вам все понятно, милорд?!

– Да… – выдохнул Грегор. – Да, я сейчас… Я понял. Умертвие так умертвие… Я сейчас прикажу его найти…

Развернувшись так, что полы просторного платья чуть не хлестнули его по ногам, целительница скрылась за дверью спальни. Грегор прислушался… Там по-прежнему было тихо. Смертельно тихо, подумалось ему.

– Умертвие… – сказал он себе вслух. – Надо отправить людей… Поймать его и притащить… Оно же слушается только Айлин! Но если Мариан Эддерли думает, что это нужно… Айлин ничего не хотела всю беременность! Если она сейчас…

Он шагнул от двери, одновременно оборачиваясь на странный звук. И длинно выдохнул от облегчения – это цокали когти. Стальные когти твари, которую Грегор впервые в жизни рад был видеть. Огромный белый ком, больше похожий на сугроб, чем на собаку, рысцой подбежал к двери спальни, сунул нос в дверную щель, мотнул головой – и скрылся за дверью весь.

Несколько мгновений Грегор стоял на месте, не зная, что делать. Пойти и поблагодарить отца? Приготовиться упокоить умертвие, если вдруг оно навредит Айлин? Отправиться искать пеструю кошку?!

А потом из-за двери послышался крик. Жуткий, нечеловеческий крик боли, который разом превратил внутренности Грегора в комок кровавого льда – так ему показалось. Он дернулся к двери, но услышал, как почти сразу следом вскрикнула Мариан Эддерли:

– Хвала Милосердной! Наконец-то!

Отойдя от двери на трясущихся ногах, Грегор привалился к стене и мог только стоять и слушать…

* * *

Леди Эддерли исчезла – наверное, пошла открывать. Ее не было долго, а может, это лишь показалось. Когда она снова возникла рядом, то зачем-то приподняла голову Айлин, и что-то холодное царапнуло шею, а затем на мокрую от пота грудь прямо поверх полотняной рубашки легла непривычная тяжесть. Айлин задохнулась на пару мгновений, а потом что-то изменилось – и дышать стало проще. Так, словно на нее не положили тяжелое и холодное, а наоборот – сняли дюжину толстенных одеял, которые она не видела, но чувствовала всем телом.

– Ага… – проговорила леди Эддерли очень странным голосом – в нем смешивались изумление и восторг. – Вот оно как… Ох, ну надо же… Ты это чувствуешь, девочка? Легче, правда?

– Лег… че… – признала Айлин, косясь на то, что лежало у нее на груди. Холодное и тяжелое, это верно. Но такого теплого цвета, что от одного его вида ей тоже как будто стало теплее. Золото и кость, широкие резные пластины вперемешку. Вольфгардское ожерелье, подарок ярла Ольвара. Он тогда еще что-то сказал про ведунью, которая его делала… – А можно мне Пушка? Все равно хочу…

– Можно, девочка! – заверила леди Эддерли, поправляя на груди Айлин ожерелье, которое уже не казалось холодным. Напротив, от него словно шел сухой приятный жар, в который хотелось закутаться, спрятаться в нем, расслабиться. – Можно что угодно!

Она снова куда-то исчезла. Айлин еще немного подышала странным жаром, который шел от ожерелья, и у нее вдруг хватило сил поднять руку и потрогать его. Пальцы скользнули по резьбе – золото и кость ощущались по-разному, но одинаково приятно. Так, словно Айлин касалась чего-то знакомого и родного. Любящего, надежного, заботливого… Ожерелье не могло ни пахнуть, ни говорить, ни прикасаться, но Айлин казалось, что оно все это делает – одновременно!

Ей почудилось, что откуда-то веет вереском, теплое смолистое благоухание окутало ее, а запястья словно коснулись тонкие сильные пальцы.

«Матушка… – подумала Айлин. – Ты пришла… Значит, мне пора? К тебе?»

«Конечно пора, – согласилась Претемнейшая Госпожа из немыслимой дали. – Пора собраться с силами, моя милая. Дать жизнь своему сыну, жить самой и радоваться каждому мигу жизни, что бы она тебе ни принесла. Легко не будет, но разве ты готова сдаться? Ты уже однажды справилась с невозможным, справишься снова – и еще много раз. А я подожду. Я хочу ждать тебя долго, как можно дольше, дочь моя. И помни, я рядом, я всегда рядом и люблю тебя…»

Голос медленно стих. Айлин не знала, правда ли она его слышала, или это северная магия напомнила ей то, что могло помочь, или собственный рассудок провалился в сладкий сон. Однако измученное тело снова слушалось – это было главное. А потом в ее свободную руку вдруг ткнулся кожаный нос Пушка! И почти сразу исчез, зато под ладонь, бессильно свесившуюся с кровати, подставился мохнатый загривок. Айлин стиснула его изо всех сил, потянула на себя – Пушок уперся лапами и потянул в ответ. Мощная схватка скрутила ее от головы до ног, и впервые Айлин приняла ее почти с радостью! Что-то изменилось внутри ее тела, что-то трещало и хрустело, было больно, однако даже боль ощущалась другой – не бессилием, а напряжением, чудовищным, но уже не безнадежным.

Она зарычала, еще крепче вцепляясь одной рукой в мех, второй – в бортик кровати. Рядом оказалась леди Эддерли, ахнула, уронила руки на живот Айлин, крикнула что-то, и от ее пальцев сверкнул зеленый всполох…

Часы в малой гостиной пробили двенадцать раз, когда Айлин снова их услышала. Медленно, неторопливо, словно понимая, что возвещают не только канун праздника, давая услышать и посчитать каждый удар. И с последним колоколом прозвучал самый невероятный звук, который Айлин даже представить не могла – возмущенный звонкий вопль ее ребенка.

Глава 17. Новая жизнь

– Куда вы смотрите, девочка моя?

Айлин смутилась и виновато глянула на леди Эддерли, которая сидела у ее кровати. Недопустимо отвлекаться, когда целитель что-то объясняет, этому учат с первого курса, но коробки так бросались в глаза посреди идеально выверенного порядка спальни!

Леди Эддерли тоже покосилась на коробки, снова посмотрела на Айлин, но вместо того чтобы рассердиться, весело фыркнула, совсем как большая кошка.

– И в самом деле, кто же станет слушать наставления до того, как откроет подарки?! Ну-ну, дорогая, ваш интерес более чем естественен. Знаете, когда я родила Дилана, то наотрез отказалась вставать, пока не получу в подарок льва. Даже не спрашивайте, зачем мне понадобился лев, право, теперь я и сама никак не могу этого понять! Правда, я забыла уточнить, что лев должен быть живым, а мой дорогой Говард был так счастлив и так спешил мне угодить, что привез домой единственного льва, которого смог достать быстро. В общем-то, таким образом у нас и появился тот скелет. Ну что ж, я знала, за кого выхожу замуж! Нет-нет, не вставайте, я подам вам коробки, и вы сможете рассмотреть их содержимое, а потом продолжите меня слушать. Договорились?

Айлин поспешно кивнула, не зная, чего ей хочется больше – провалиться сквозь кровать от смущения или рассмеяться. Так вот откуда у Эддерли появился лев! Ох, даже немного жаль, что Иоланда не захотела выйти замуж за Саймона – они с леди Эддерли точно подружились бы!

– Эта шкатулка от лорда Фарелла, – улыбнулась целительница, протягивая ей самую верхнюю коробочку, плоскую и покрытую перламутровой инкрустацией – на цветущей ветви распустила крылья большая бабочка.

Айлин восхищенно погладила крылышки пальцем и открыла крышку. Под ней в уютных бархатных гнездах загадочно посверкивали гранями разноцветные хрустальные флаконы. Интересно, что в них? Для духов флакончики были слишком велики! А вот леди Эддерли сразу поняла, что именно прислал Лу!

– Какой внимательный юноша! – улыбнулась она и пояснила: – Это средства для ухода за кожей. Вот это, если не ошибаюсь, от растяжек. Оно для вас. А это от детских опрелостей… Такие наборы делают в Итлии, там их принято дарить на рождение ребенка. Кстати, это, – кивнула она на груду коробок, – далеко не все. Королевский подарок для вас дожидается под праздничным Древом, а подарок для вашего малыша устроил славный переполох в конюшне! Его величество прислал породистого пони – ваш сын сможет учиться на нем верховой езде, когда подрастет.

Айлин тоже улыбнулась, от Аластора она ничего другого и не ожидала. А леди Эддерли продолжила:

– Впрочем, то, что прислал юному лорду Бастельеро лорд Фарелл, тоже оставили в гостиной. О, подарок замечательный, вы увидите это сами, но очень уж… громкий. – Леди Эддерли покачала головой, так благодушно усмехаясь, что Айлин живо вспомнился магистр Эддерли, в точности так же глядящий на очередные шалости адептов, и подала две большие коробки. – Это прислала ваша тетушка и очень просила уведомить ее, как только вы достаточно окрепнете. Она хочет вас навестить.

– Тетушка… – прошептала Айлин, зажмурившись, и осторожно сняла крышку с первой коробки, едва уловимо пахнущей жасмином.

В первый момент ей показалось, что это одежда для куклы, только саму куклу положить в коробку почему-то забыли. Крошечные рубашки и штанишки из голубого, синего и лилового бархата, кружевные чепчики и замшевые туфельки, вышитые золотом… Точно так же был одет фарфоровый младенец, которого прислал ей отец на одно из Зимних Солнцестояний. Айлин любила все отцовские подарки, но с этим никогда не играла. Как можно играть с чем-то неживым, не способным откликнуться? Ей хотелось собаку…

А сейчас она держала в руках одежду, сшитую не для куклы, а для живого ребенка… И понимала, что ничего не знает о детях! Как вообще можно надеть костюмчик на такие тонкие ручки и ножки?! А чепчик? Это какая же голова может поместиться в эти кружева?!

Она вспомнила единственный раз, когда видела малыша. Истерзанная болью и слабостью, она лежала, ожидая, пока леди Эддерли сделает все необходимое с ее измученным телом. А рядом что-то попискивало в руках у Эванс. Крикнув после рождения всего один раз, ребенок больше не вопил, только покряхтывал и пищал, и Айлин слышала эти странные звуки через дремоту.

А потом ребенка поднесли ей. Крохотное странное существо с красной сморщенной мордочкой и черным пушком на голове. Бледно-голубые глазки бессмысленно таращились, и Айлин последними остатками рассудка испугалась, что малыш слепой. Он же явно ее не видит! Но леди Эддерли лучилась гордостью и счастьем, несмотря на чудовищную усталость, и Айлин подумала, что все должно быть хорошо, верно?

В руки ей сына никто не дал, да и Айлин и не хотела. Она смотрела на него и никак не могла понять, что вот это вышло из ее тела. И что это – настоящий человек, только маленький! Что он когда-нибудь начнет разговаривать, бегать, смотреть на нее по-настоящему и требовать сказок… Что из него вырастет не просто юноша, а потом мужчина, но наследник рода Бастельеро. И, может быть, ее сын будет магом, одаренным Искрой, а может, профаном, но тоже что-то значащим для собственной судьбы и жизни других людей…

Она смотрела на тельце, укутанное в тонкое полотно так плотно, что никаких очертаний не проглядывало, и почему-то подумала про куколок бабочек, о которых рассказывал мэтр естествознания… Вот ее сын – и неизвестно, что из него получится…

Айлин сморгнула и опять посмотрела на одежду, которую так и держала в руках.

– Леди Эддерли, – сказала она тихо, умирая от стыда за то, что не спросила об этом раньше. – А с ним… точно все хорошо? Он здоровый?..

– Не волнуйтесь, дорогая, – мягко заверила целительница. – Прекрасный крепкий малыш. Ему тоже пришлось нелегко, но он отважный боец, истинный потомок Ревенгаров и Бастельеро. Из поместья вашего супруга уже доставили кормилицу, ребенок поел и уснул. Когда проснется, его принесут к вам, если захотите.

«И что я буду с ним делать? – чуть не спросила Айлин. – Куклу я хотя бы не боялась брать в руки! А на ребенка только издали могу посмотреть, чтобы не повредить ему нечаянно. Он же такой хрупкий… А эта кормилица, кто она? Будет ли она любить его?!»

– А эта женщина… – сказала она неуверенно. – У нее же есть собственный ребенок, правда? Ну, раз молоко… – И тут же испугалась: – Или он умер?!

– Ну что вы, дорогая! Кто же доверит наследника женщине, у которой умер ребенок? – удивилась леди Эддерли. – Он жив-здоровехонек, просто его отдали кому-то из родни. Нельзя делить молоко на двоих, вашему сыну должно его хватать вволю. К тому же кормиться из одной груди с простолюдином – это совершенно излишняя фамильярность!

– Да, я понимаю… – выдохнула Айлин, радуясь, что эта пока неизвестная ей женщина не испытала потери ребенка. – Но разве она не скучает по нему? Это… нехорошо.

– У вас доброе сердце, моя девочка, – улыбнулась ей леди Эддерли и похлопала по руке. – Не беспокойтесь, она же обычная крестьянка. Это даже не первый ее ребенок, а второй или третий. Потому ее и выбрали, что первые дети выросли крепкими, значит, молока у их матери достаточно, и оно хорошее. Когда она закончит кормить вашего сына, лорд Бастельеро щедро ее наградит. Поверьте, любая женщина в его владениях с радостью поменялась бы местами с этой кормилицей. Такая честь! Да и выгода немалая!

– Хорошо, – с облегчением кивнула Айлин, откидываясь на подушки и протягивая руку ко второй коробке, перевязанной светло-голубым шелковым бантом, как предыдущая. – А это тоже от тетушки?

Под крышкой обнаружился большой сверток. Айлин развернула его и ахнула от восхищения. С мягко поблескивающего обруча свешивалось множество тонких цепочек, и каждая заканчивалась ярко разукрашенной, искусно сработанной игрушкой! Серебристый единорог гордо изгибал шею, и на конце его витого рога посверкивала крохотная хрустальная искорка, расправлял крылья почти настоящий дракон, крался куда-то по своим делам енот, причем его лукавая мордочка до того напоминала Перлюрена, что Айлин не удержалась от смеха, а вот белая собака с синими, совсем как у Пушка, глазами… Некоторые цепочки украшали колокольчики, и когда Айлин осторожно качнула обруч, цепочки зашелестели, а колокольчики принялись вызванивать мелодию колыбельной.

– Какое чудо! – искренне вздохнула она, и леди Эддерли согласно кивнула:

– Нужно непременно повесить это над кроваткой малыша. Детям полезно смотреть на что-то яркое, а потом и хватать… Взгляните, кажется, вы что-то пропустили?

«Разве?» – удивилась Айлин и, послушно заглянув в коробку, в самом деле увидела там еще одну шкатулку, обтянутую темным бархатом и потому не сразу замеченную.

Сгорая от любопытства – что же еще прислала тетушка? – она подняла крышку и затаила дыхание.

На тепло-золотистом бархате лежали парные браслеты. Широкие – почти в половину ладони – они совсем не казались массивными, такими были ажурными. Изящно сплетенные ветви из черненого золота украшали белые эмалевые цветы с нежными хрупкими лепестками. Цветы апельсинового дерева, которые в Итлии вплетают в косы невест… Как и в Арлезе… Браслеты, идеально подходящие к шпилькам, подаренным ей накануне Вишневого Бала! И снова, совсем как тогда, без всякой подписи! В самом деле, зачем она нужна, если сами браслеты и есть самая выразительная подпись…

Но тогда получается, что украшение для детской кроватки, бывшее в этой коробке, тоже прислал Кармель?! Для сына своего соперника? Человека, отнявшего у него Айлин?! Она невольно вспомнила тот разговор… Он обещал принять ее ребенка словно своего собственного… И сдержал бы обещание, можно в этом не сомневаться!

– У вашей тетушки прекрасный вкус, – одобрила леди Эддерли, с интересом глядя на браслеты. – Они вам очень пойдут, когда начнете выезжать.

– Выезжать… – повторила Айлин, пытаясь скрыть, что на глаза навернулись слезы, а в горле стоит комок. – Но в траур нельзя носить украшения…

– О, дорогая, но траур же не вечен! – Леди Эддерли что-то прошептала себе под нос, загибая пальцы, и объявила: – Полгода строгого траура по ее величеству закончатся после Весеннего Равноденствия, и на Солнцестояние уже будет большой праздник. А малые балы при дворе начнутся даже раньше. Вы сможете выезжать месяца через три, чтобы не уставать и не рисковать здоровьем. Как раз после Вишневой Ночи.

Айлин невольно вздрогнула – кажется, она никогда не полюбит этот праздник снова. В ее памяти он навсегда связан с Разломом и с тем, что она натворила, испортив жизнь и себе, и другим. Но три месяца?! Неужели она целых три месяца не увидит Аластора и Лу?!

– Так долго? – выдохнула она.

Тут же стало стыдно, словно она рвется веселиться в траур, но леди Эддерли кивнула и опять понимающе улыбнулась.

– Гостей вы сможете принимать гораздо раньше, – пообещала она. – Роды были очень сложными, недели две вам придется провести в постели, но потом все будет хорошо. Молодой организм быстро восстановится, главное, не торопитесь думать о втором ребенке.

– Второго?! Да больше никогда! – вырвалось у Айлин, и она изо всех сил стиснула в пальцах коробочку с браслетами – прямо до боли.

Леди Эддерли посмотрела сочувственно и ласково сказала:

– Девочка моя, во второй раз бывает намного легче. Первые роды – тяжелое испытание, но Всеблагая Мать награждает тех, кто его прошел, облегчением следующих. К тому же теперь вам не придется проходить через то, что осложнило беременность. Никакой дороги, никаких демонов, мертвецов и кадавров. Никакого Разлома и операций! Вы храбрая девочка, но нельзя же так себя не беречь. Неудивительно, что рождение малыша далось настолько трудно. Теперь нужно хорошенько отдохнуть. Скажем, года два или три, ваш возраст это вполне позволяет…

– И мне не придется… – уточнила Айлин и покраснела.

– Выполнять супружеские обязанности? – подсказала леди Эддерли. – Ну… Не думаю, что ваш муж на это согласится. Мужчины вообще нетерпеливы в таких вопросах и не понимают, какой ценой нам дается рождение детей. Но лорд Бастельеро – разумный человек. Я смогу ему объяснить, что вам нужно длительное восстановление. Пара месяцев, не меньше. А потом вам и самой наверняка захочется супружеских радостей…

– Да, конечно, – уныло согласилась Айлин, не зная, как сказать, что с удовольствием обошлась бы без этих радостей куда дольше.

Хотя бы три года до рождения нового ребенка, а лучше – всю жизнь! У лорда Бастельеро теперь есть наследник, зачем ему второй?

«Потому что с первым что-то может случиться, – с отвратительной рассудочностью напомнила она себе. – И леди Эддерли, и леди Аранвен потеряли своих первенцев, когда те были уже совсем взрослыми. Лорд Бастельеро наверняка захочет еще детей, чтобы старшая линия Бастельеро не прервалась… А я… Я не хочу! И дело совсем не в том, что я боюсь! Да, это было ужасно… Но если бы я ждала ребенка от Кармеля, я пошла бы на это снова! Даже если бы знала, что второй раз окажется не легче! Всеблагая Мать, какая же я мерзавка… Не хочу детей от законного мужа!»

Слезы все-таки подступили к глазам, и она смахнула их быстрым движением пальцев. Леди Эддерли обеспокоенно глядела на нее, потом вздохнула:

– Не расстраивайтесь, девочка моя. Никто не потребует от вас рожать во второй раз слишком быстро, это я обещаю. Сначала нужно прийти в себя. А потом я пришлю вам лекарство, которое позволит с этим повременить. Благие Семеро, когда же наша гильдия добьется, чтобы адептов учили предохранению?! Это, видите ли, нарушает святость брачных уз и дает женщине слишком много свободы! Свободы распоряжаться собственным телом! Непристойная распущенность! Зато умирать в ранних родах, потому что тело еще не созрело, очень нравственно! Или разрушать организм, рожая каждый год… Или вообще прибегать к услугам повитух, чтобы вытравить плод… Сплошная нравственность, что ни говори! – Она зло фыркнула и тут же смягчилась: – Но к вам, дорогая моя, это не относится. Вы едва не умерли, выполняя супружеский долг, и имеете право на передышку. Кстати, о передышке. Вам пора выпить лекарство и еще поспать. Потом сударыня Эванс принесет травяной настой и оботрет вас. Ванну вам еще долго принимать не придется! Но я скажу, чтоб она добавила в воду зелье лорда Фарелла, и вы почувствуете себя гораздо свежее. Хотите к обеду что-нибудь особенное?

И она лукаво подмигнула. Айлин, вздохнув, покачала головой и призналась:

– Не хочу есть… Я думала, когда все кончится, я опять буду такой, как раньше!

Она запнулась, не зная, как объяснить. Огромный тяжелый живот, который мешал ходить и спать, постоянная тошнота, отекшие руки и ноги, плаксивость… Это все должно было пройти! Конечно, она не ждала, что вскочит с кровати на следующий день после родов, но тело все равно ощущалось чужим. Слишком слабым, болезненно дряблым и лишенным даже тени прежней гибкости и силы! Как будто она – это вовсе не она! Ребенок родился почти сутки назад, но тело продолжило предавать ее обильными истечениями крови, головокружением, стоило приподняться в постели, и желанием плакать по всякому поводу, даже незначительному…

– Конечно, будете, моя дорогая, – заверила ее леди Эддерли. – Просто не сразу. Считайте, что получили тяжелую рану, от которой нужно оправиться. Больше спите, ешьте вкусную еду, принимайте гостей и, главное, не отказывайте себе в небольших радостях жизни. Хочется читать – читайте, хочется гулять – гуляйте. Чем спокойнее и счастливее вы будете, тем быстрее почувствуете себя здоровой. Завтра я вас навещу, а пока за вами присмотрит сударыня Эванс.

– Благодарю вас! – выдохнула Айлин, когда леди Эддерли встала. – Вы спасли и меня, и моего ребенка! Я никогда, никогда этого не забуду!

– О, пустое, моя девочка, – улыбнулась целительница уже от двери. – Знаете, когда-то я надеялась, что вы войдете в нашу семью или хотя бы породнитесь с нами через Дарру… Случилось иначе, но я от всей души желаю вам счастья. И надеюсь, что вашего горячего сердца хватит, чтобы согреть не только вас. В конце концов, Грегор нам тоже не чужой, он много лет был другом одного моего сына и наставником второго. Берегите себя и его любовь к вам…

Леди Эддерли вышла, мягко прикрыв за собой дверь, и Айлин глубоко вздохнула. Конечно, она так и сделает, правда же? Теперь, когда ребенок родился, может, у нее все-таки получится стать правильной леди, женой и матерью? Она исполнила долг, подарила жизнь наследнику Бастельеро. И обязательно научится его любить, как может быть иначе?

«Как угодно, – подсказал ей внутренний голос, очень похожий на ее собственный, только усталый и словно разочарованный. – Ты ведь не думаешь, что матери всегда любят своих детей? У леди Гвенивер это вышло только с Артуром, а ты так и осталась нелюбимой и ненужной. Что, если у тебя с этим ребенком будет так же? Любовь не рождается только потому, что он был частью твоего тела! Ты не любишь его отца, и этот ребенок был случайным, нежеланным… Он тебе всю жизнь испортил! Если б не он, ты вышла бы замуж за Кармеля и была бы счастлива. Сможешь ли ты не думать об этом, глядя на него? Больше того, сможешь ли ты никогда-никогда не показать этого?!»

«Смогу, – упрямо подумала Айлин. – Я скорее проглочу язык, чем упрекну бедного малыша в том, что сама натворила. Он никогда не узнает! А его отца… Полюбить я не смогу, но постараюсь быть хорошей женой – что мне еще остается? Только бы и правда не пришлось рожать в ближайшие годы… Хватит с меня этого супружеского счастья!»

– Миледи? – обратилась к ней Эванс, неслышно возившаяся все это время в дальнем углу спальни. – Желаете отдохнуть?

– Нет, – буркнула Айлин больше из вредности, но компаньонка, она же теперь сиделка, даже обрадовалась.

– Тогда позвольте пригласить вашего супруга! Он давно ожидает встречи с вами!

Айлин едва не застонала – ну почему она не сказала, что хочет спать?! Но… нельзя же вечно прятаться от собственного мужа? Конечно, лорд Бастельеро хочет ее видеть!

– Зовите, – обреченно пробормотала она, испытывая глупое и недостойное взрослой женщины желание спрятаться под одеяло. – И спросите, как там ребенок, не проснулся? Мой супруг наверняка захочет на него посмотреть. А еще передайте милорду моему свекру, что я прошу его тоже прийти. Хочу поблагодарить.

* * *

– Я назову его Стефаном, – выдохнул лорд Бастельеро, благоговейно взирая на выглядывающее из свертка крохотное личико. Кормилица, огромная и величественная, нарядно одетая в синее суконное платье и белоснежный передник с чепцом, держала этот сверток с невозмутимой уверенностью женщины, которая точно знает, что делает. – Стефан Малкольм… Прекрасные имена, не так ли, дорогая? Малкольм, правда, не родовое, но он бы точно позволил…

Улыбка лорда Аларика, стоявшего рядом с ним, поблекла, но лорд Грегор едва ли это заметил. А вот Айлин еще как заметила и чуть не зашипела от злости. Ну ладно еще Малкольм! В конце концов, его величество был другом лорда Бастельеро. И любила же его за что-то милая леди Джанет! Но вспомнить лорда Стефана и ни словом не упомянуть батюшку Аларика?!

Между прочим, Айлин от всего сердца надеялась, что малыш пойдет в дедушку, а не в прадеда – брр, об этом и подумать страшно! И вообще, лорд Бастельеро… он ведь мог поинтересоваться ее мнением? Правда, это не принято, имена детям всегда дает отец, но мог спросить хоть из вежливости!

Она тоже посмотрела на младенца, который безмятежно моргал голубыми глазенками, и поняла, что никаких Малкольмов и тем более Стефанов видеть не хочет. Не желает! А леди Эддерли, между прочим, говорила о необходимости себя радовать! Какая уж тут радость, когда придется всю жизнь называть ребенка именем этого… противного надменного старика! Мало ли что лорд Грегор его любил! Если бы он сам промучился целые сутки и едва не умер, вот тогда мог бы настаивать! А она… Она, пожалуй, точно знает, как нужно звать этого малыша…

– Разумеется, милорд, – согласилась она, изо всех сил стараясь говорить спокойно, однако чувствуя, как раздражение кипит внутри. – Это прекрасные имена. И они замечательно подойдут в качестве третьего и четвертого. После Аларика Раэна.

Благоговение во взгляде лорда Грегора сменилось изумлением, но Айлин твердо выдержала его взгляд.

– Аларик Раэн, – повторила она с удовольствием. – В честь двух людей, которым я обязана жизнью. Дон Раэн подарил мне тот аркан, и это самое малое, чем я могу его отблагодарить. А батюшка Аларик спас нас обоих, когда принес ожерелье! И меня, и вашего сына, милорд!

Несколько мгновений ей казалось, что наступившая тишина разразится чем-то очень неприятным. Ни ее муж, ни лорд Аларик не смотрели друг на друга, взгляды обоих были устремлены на младенца. Айлин стиснула зубы, набираясь сил, и мрачно пообещала себе, что, если дражайший супруг возразит, она устроит такой скандал… Не то чтобы она это умела, но ради такого случая можно научиться. Главное – начать, а там само должно пойти!

– Аларик Раэн… – проговорил лорд Грегор с абсолютно непроницаемым выражением лица и посмотрел на Айлин. – Дорогая, вы… уверены?

Вместо ответа Айлин молча кивнула. Еще несколько мгновений протекли в тишине, Айлин прямо-таки видела, как ее муж борется с собой. Может, она бы и уступила ему немного… Хотя бы Малкольма вторым именем… Но так надоело, что нельзя ничего решить самой! Если бы он хотя бы ее спросил!

– Хорошо, – бросил лорд Грегор с тем же каменным лицом. Покосился на лорда Аларика и добавил: – Мы действительно вам очень обязаны, милорд.

Айлин вдруг стало так больно. Почему он не зовет лорда Аларика отцом? Почему даже сейчас не смог поблагодарить от всей души?! Она и сама отказалась от женщины, которая ее родила, но это же другое! Леди Гвенивер их связь разорвала первой! Что такого может быть в прошлом ее мужа и его отца, если они так друг друга не любят?! И как уберечь ребенка от последствий этой вражды?..

– Аларик, – повторил лорд Грегор и добавил, словно утешая себя: – Что ж, у нас в роду много достойных мужчин, носивших это имя. Уверен, мой сын тоже его прославит. Ну а второе… Не могу вам ни в чем отказать, дорогая. – И тщательно проговорил, словно наслаждаясь тем, как это звучит: – Аларик Раэн Стефан Малкольм Бастельеро…

– Гу… – отозвался младенец, и Айлин невольно улыбнулась.

– Ему нравится, – прошептала она и обратилась к кормилице: – Как тебя зовут, милая?

– Дороти меня кличут, миледи, – отозвалась та густым низким голосом и добавила почтительно, но без всякого страха: – Не извольте беспокоиться, молока у меня хоть залейся, кушает его маленькая светлость досыта.

– Дороти… – повторила Айлин. – Тебя хорошо устроили? Может, что-нибудь нужно?

– Премного благодарна, миледи. – Кормилица склонила голову, бережно прижимая младенца к огромной пышной груди. – Живу как у Всеблагой Матушки за пазухой. Семеро вас благослови!

– Смотри за ним хорошо, – попросила Айлин, прекрасно понимая, что иначе и быть не может.

Что ей, дворянке, нельзя самой кормить ребенка грудью, она тоже понимала. Это, наверное, очень больно и неудобно, не зря Эванс и одна из горничных туго перевязали ее плотной простыней под наблюдением леди Эддерли. А один из многочисленных флаконов, оставленных на туалетном столике, предназначался как раз для того, чтобы молоко исчезло как можно быстрее. Дворянкам не подобает столь низменное, почти непристойное занятие…

Но сейчас она немножко завидовала этой женщине, которая будет целыми днями возиться с маленьким Алариком, спать рядом с ним, вставать к его кроватке… Вдруг Аларик Раэн полюбит эту женщину больше нее? Но потом она вспомнила, что их с Артуром кормилица так и осталась для них всего лишь кормилицей, к тому же быстро исчезла из их жизни, как только отпала необходимость в ее молоке. Айлин даже имени и лица ее не помнила.

«Никто не отнимет у меня малыша, – успокоилась она. – Только бы мне самой понять, что с ним можно делать, а чего совсем нельзя!»

– Иди, милочка, – разрешил лорд Грегор, и кормилица, снова склонив только голову, чтобы не потревожить ребенка, важно выплыла за дверь.

– Позвольте мне тоже откланяться, – негромко попросил лорд Аларик и, шагнув к кровати Айлин, попросил: – Вашу руку, моя дорогая девочка.

Смущенно улыбнувшись, Айлин протянула ему руку и прошептала:

– Спасибо, батюшка Аларик… Я так вам благодарна…

Теплые губы коснулись ее запястья, и лорд Аларик, выпрямившись, так же тихо сказал:

– Я буду молиться Всеблагой о вашем здоровье. И никогда не устану благодарить за то, что смог увидеть внука.

По-прежнему не глядя на Грегора, он вышел, а драгоценный супруг, тоже не проводив отца взглядом, шагнул к туалетному столику и взял с него большую плоскую шкатулку, которую принес лично, не доверив даже камердинеру, и отложил, чтобы взять ребенка. Айлин равнодушно взглянула на очередную коробочку. Их сегодня уже столько было! А Дженни, когда приносила воду, сказала, что подарки все прибывают и прибывают. Просто их не относят в спальню миледи, иначе здесь места не хватит. Все Три Дюжины обязательно пришлют поздравления наследнику рода. А еще магистры Ордена, бывшие сослуживцы, просто люди, желающие выказать уважение лорду Бастельеро… Айлин было все равно, она ждала внимания только от тетушки и друзей, да и то предпочла бы не подарки, а встречу.

Но подарок от мужа – это, наверное, должно быть что-то особенное…

– Я так виноват перед вами, дорогая, – начал вдруг лорд Бастельеро сбивчиво и смущенно. – Клянусь, я не знал, что эта вольфгардская диковина действительно полезна! Орденский рунолог… Впрочем, неважно, мне следовало проверить еще раз… Я чуть не погубил вас! И нашего сына… Когда вы сказали, что хотите назвать его так странно… Семерыми клянусь, я сделаю для вас что угодно! Если вы хотите… Я обожаю вас, Айлин! Моя драгоценная, моя самая лучшая…

Его голос прервался, и Айлин, к своему смущению и почти ужасу, увидела в глазах мужа слезы. У лорда Бастельеро!

– Я мог потерять вас навсегда… – сказал он еле слышно, не отводя от нее странного взгляда. – Как мне искупить эту вину?

– Что вы, милорд… – пролепетала Айлин, еще сильнее желая спрятаться под одеялом или вообще оказаться как можно дальше отсюда. – Вы ни в чем виноваты! Все уже хорошо, правда… Все обошлось… Спасибо леди Эддерли и лорду Аларику…

– Леди Эддерли и лорду Аларику, – с горечью повторил ее супруг. – Но хоть что-то я могу для вас сделать? Что-нибудь особенное!

«Он и правда готов на что угодно, – поняла Айлин. – Какой там лев, что попросила леди Эддерли! Если я пожелаю льва, лорд Бастельеро, хоть и некромант, притащит мне живого в охапке! Может, прямо из арлезийской пустыни, или где там они водятся… Он так хочет меня отблагодарить… А я совсем не знаю, что попросить! Мне… ничего от него не нужно! Только ему нельзя об этом говорить, потому что… Не нужно – и все! Хотя…»

– Простите Саймона и Дарру, – выпалила она, едва не зажмурившись, но найдя силы там же, где они отыскались для спора об имени. – То есть лорда Эддерли и лорда Аранвена. Я… скучаю. Разрешите им опять наносить нам визиты… – И добавила, заставив себя протянуть руку и взять свободную ладонь лорда Бастельеро. – Прошу вас…

– Дорогая! – выдохнул он, стремительно склоняясь над ее рукой и прижимаясь к ней губами. – Это и все?! Вы не можете просить такой пустяк!

– Но это то, что меня действительно порадует, – упрямо сказала Айлин, и лорд Бастельеро, оторвавшись от ее руки, резко кивнул, а потом опять поцеловал ее пальцы.

– Как пожелаете, – сказал он, обжигая ее кожу нездорово горячим дыханием. – Все, что пожелаете. И… прошу, примите…

Большая плоская шкатулка легла на одеяло, и лорд Бастельеро с неохотой выпустил руку Айлин, продолжая заглядывать ей в лицо с болезненной страстностью. Стараясь не обращать на это внимание, она поспешно открыла шкатулку. Чем быстрее подарок мужа будет принят, тем быстрее можно сослаться на усталость и остаться одной, правда?

…Бабочки были как живые. На первый взгляд они и показались живыми, Айлин ахнула, боясь прикоснуться к тонким радужным крылышкам. Сверкающее чудо переливалось всеми оттенками лиловых, фиолетовых, пурпурных и розовых красок. Она все-таки осторожно тронула крылышки самой большой – и чуть не взвизгнула. Крылышки затрепетали!

– Какое чудо, – прошептала она. – Как настоящие…

– Такие драгоценности делают альвы, – сказал лорд Бастельеро. – Эти, правда, изготовлены во Фрагане, но если вы считаете, что они вас достойны…

– Чудо, – повторила Айлин. – Я так благодарна…

И вдруг осеклась. На коробочке, в которой трепетали альвийские бабочки, талантом ювелира получившие бессмертие, она заметила небольшое тисненое клеймо. «Ди А» – изящная красивая вязь. И точно такое же клеймо виднелось на коробке с браслетами… Случайность? Разумеется! Наверняка оба набора от одного и того же ювелира, и этого ювелира она даже знает… По сердцу словно полоснуло ножом. Острейшим некромантским кинжалом вроде того, самого первого подарка…

– Они невероятны… – выдохнула Айлин. – Благодарю, милорд, я так рада… А теперь можно я отдохну? Устала…

– Да, конечно! – воскликнул лорд Бастельеро, поднимаясь.

Его лицо сияло счастьем, а движения стали такими быстрыми и упругими, что Айлин невольно подумала – он как будто лет двадцать скинул! Даже морщинки в уголках глаз и губ стали менее заметны, а хмурая складка между бровей разгладилась.

– Поспите, дорогая, – попросил он, глядя на нее преданно и влюбленно. – Я взял в Академии отпуск от дел и смогу проводить с вами больше времени. С вами и с нашим сыном…

– Я рада, – сказала Айлин и все-таки зажмурилась.

Видеть лицо супруга и знать, что она не заслужила такой любви и преданности, было почти так же больно, как смотреть на две похожие коробки. Два подарка. И оба, можно не сомневаться, сделаны с нежностью и желанием угодить. Только вот сердце, к сожалению, не делится пополам, чтобы разорвать его и отдать сразу двоим.

Глаза она не открыла до тех пор, пока не услышала шаги супруга и тихий стук затворившейся за ним двери.

Глава 18. Доброе утро, милорд!

– Добр-р-рое утр-р-ро, милор-р-рд! – раздался громкий скрипучий голос, едва Грегор вошел в гостиную.

Грегор замер. В гостиной не было ни одной живой души! А этот голос – слишком странный для человеческого… Призрак? В особняке Бастельеро, защиту на который ставил дед?! Да скорее солнце встанет на западе!

Но не сошел же он с ума?..

– Вульгар-ритэ! – возмущенно прокричал тот же голос, и только теперь Грегор увидел его обладателя.

Огромная – не меньше парковых воронов! – и неприятно пестрая птица с желтой грудкой и сине-фиолетовыми перьями, с воинственно вздыбившимся на макушке хохолком и мощным клювом, сидела в золоченой клетке рядом с праздничным древом и неодобрительно рассматривала Грегора, повернув голову боком, так что виден был только один глаз.

– Вульгаритэ! – уверенно повторила птица, словно судья, выносящий решение, и переступила с лапы на лапу.

Острые кривые когти крепко охватывали деревянную жердочку, а хохолок торчал вызывающе, как плюмаж на офицерском фраганском шлеме. Еще и цвета такие же… И южный акцент!

Грегор с трудом отогнал странную мысль, что под «вульгаритэ» птица имела в виду его самого, не ответившего на приветствие. Чушь какая! Здороваться с дурацкой живой игрушкой?! Наверняка маг-стихийник просто вложил в птицу бессмысленный набор слов для развлечения владельца.

– Доброе утро, милор-рд! – встрепенулась птица, посмотрев куда-то мимо Грегора, и с беспокойством уточнила, словно вдруг засомневалась: – Утр-ро?! Добр-рое?!

– И вам доброго утра, сударь попугай, – невозмутимо ответил лорд Аларик, подходя к праздничному древу. – А может, вы месьор или синьор? Насчет милорда я не уверен. Правда, лично знаю одного мохнатого обладателя этого титула. Но чтобы крылатый?!

– Благие Семеро, милорд! – не выдержал Грегор. – Вы это всерьез? Еще скажите, что он вас понимает!

– А вы всегда разговаривали только с теми, кто вас понимал? – ехидно поинтересовался лорд Аларик, вынул из кармана орех и поднес его к решетке. – В таком случае, милорд, вы просто счастливчик. Я знаю многих людей, вроде бы наделенных способностью к осмысленной речи, но ведущих разговоры без капли разума. Не так уж сильно они превосходят эту птицу.

Про себя Грегор не мог не признать правоту отца, но предпочел промолчать. Странная птица, которую лорд Аларик назвал попугаем, взяла у него предложенный орех, стиснула клювом – и только две скорлупки упали на пол клетки, а ядро птица мгновенно проглотила и тем же неприятно скрипучим голосом произнесла:

– Ор-рех! Энрике дали ор-рех! Кр-расота! Шар-рман! Благодар-рю, милор-рд!

– К вашим услугам, – улыбнулся лорд Аларик. – Энрике? Значит, все-таки синьор?

– Синьор-р-р, – подтвердила птица и захлопала крыльями, переступая с лапы на лапу, словно танцевала. – Синьор Энр-рике! Энрике – кр-расавчик! Милор-рд – кр-расавчик! Др-рузья! Шар-рман!

– Поздравляю вас с новым другом, – усмехнулся Грегор. – И позвольте полюбопытствовать, откуда взялось это… создание?

– Подарок лорда Фарелла наследнику рода Бастельеро, – отозвался лорд Аларик, протягивая через прутья еще один орех. – Попугаи – очень забавные птицы, а такие крупные – весьма умны. Правда, мой внук еще не скоро сможет оценить общество синьора Энрике. Придется мне почаще составлять ему компанию, чтобы синьор не страдал от одиночества.

– Не скоро? – уточнил Грегор. – К тому времени, как мой сын научится говорить и ходить, эта птица сдохнет. Подарок и вправду забавный, но совершенно бессмысленный – очень в итлийском духе.

– Я бы на вашем месте не был в этом так уверен, – рассеянно возразил лорд Аларик. – Попугаи живут немало, иногда десятки лет. А этот к тому же наверняка обработан стихийной магией. При хорошем уходе он будет развлекать моего внука очень долго. А возможно, и правнуков. Что касается итлийского духа, не изволите ли вспомнить, за чей счет живет Дорвенант последние четверть века? Про итлийцев можно многое сказать, но упрекать их в непрактичности?

– Вульгар-ритэ, – подтвердил попугай, так же легко расправившись со вторым орехом.

«Набор слов у него не слишком большой и не очень-то приятный, – подумал Грегор. – Впрочем, чего и ждать от подарка простолюдина? Хорошо еще, Фареллу не показалось забавным обучить его каким-нибудь непристойностям, как адепты-стихийники делают с певчими птицами. Право, лучше бы этот по-пу-гай умел только здороваться и благодарить за орехи – вполне достаточно для игры с ребенком».

– Что ж, в любом случае мой сын слишком мал для такого компаньона, – сказал он примирительно, не желая спорить с отцом в это прекрасное утро. – Может, пока заберете птицу себе? Кажется, вы с ним пришлись друг другу по душе…

– Думаю, лучше оставить его в малой гостиной, – отозвался лорд Аларик и пояснил: – Я часто уезжаю на охоту или рисовать с натуры, попугаю будет скучно. А в гостиной он сможет развлекать мою дорогую невестку и ее гостей. Уверен, лорд Фарелл знает, что преподнес подарок «на вырост», и не осудит нас за это.

Терпеть крикливое чудище в гостиной, где они с Айлин станут проводить вечера?! Грегор поморщился и почти решил отказаться… В огромном особняке найдется другое место для клетки! Но потом вспомнил, что его жена действительно любит животных и птиц. В ее комнате в Академии жила канарейка, да и еноту Фарелла Айлин радуется так же искренне, как его хозяину. Возможно, попугай действительно ее позабавит?

– Пусть остается, – согласился он и еще раз посмотрел на птицу, которая увлеченно точила клюв об изящные позолоченные прутья клетки, пытаясь их то ли перегрызть, то ли раздвинуть.

Прутья пока держались, но позолота кое-где уже слезла. Пожалуй, клетку придется заменить на другую, покрепче. Может, даже артефакторную…

– Ваши светлости… – Появившийся в гостиной дворецкий почтительно поклонился сначала Грегору, потом – Аларику и снова обратился к Грегору: – Милорд, вам посылка из Фраганы. Позволите принести?

– Посылка? Мне?!

Из всех фраганцев после войны Грегор имел дело только с ди Амбруазом, но от него никаких посылок не ждал. Разве что обещанную янтарную отделку для гостиной, но там речь точно не о посылке… Возможно, Айлин что-то заказала у девицы ди Амбруаз? Что ж, вот и случай зайти к ней снова!

– Наверное, это для миледи, – отозвался он. – Принесите, я сам ей передам.

Снова поклонившись, дворецкий вышел, чтобы тут же вернуться с небольшой корзинкой. Плетеная крышка была плотно закрыта, еще и лентой перевязана, но по верхнему краю шло несколько отверстий, и в одном из них что-то мелькнуло. Что-то белое, потом черное… Грегор нахмурился… И вдруг его осенило! Какой же он болван, совсем забыл! И как удачно доставили эту «посылку». Исключительно вовремя!

– Это совершенно точно для миледи, – сказал он с радостным облегчением. – Дайте сюда!

Дворецкий с поклоном вручил ему корзину, и Грегор удивился, какая она легкая. Неужели там действительно то, что он заказал? Плетенка слегка покачивалась у него в руках, словно внутри кто-то бегал… или просто переминался с лапы на лапу…

Нетерпеливо распустив ленты, Грегор поставил корзинку на пол, приоткрыл крышку…

– Тяф! – звонко раздалось на всю гостиную, и пушистый белоснежный клубок одним прыжком выскочил наружу.

Стремительно метнулся в угол, оттуда – в другой, в третий – и вернулся к Грегору. На миг показалось, что этот комок длинной белой шерсти весело катается сам по себе, как мячик, но вот он на миг остановился, и стало видно, что внизу все-таки лапки в очаровательных меховых штанишках и с аккуратными коготками. Потом он встряхнулся – и оказалось, что у клубка есть пара треугольных мохнатых ушек, носик с черной влажной мочкой и два блестящих любопытных глаза, которыми он немедленно уставился на Грегора.

– Тяф! – радостно заявил клубок и завилял вторым пушистым помпоном, что обнаружился на месте хвоста.

– Это для моей дорогой невестки? – с каким-то странным сомнением в голосе поинтересовался лорд Аларик. – Прелестная зверюшка…

– Шар-рман… – согласился попугай, про которого все забыли.

Грегору показалось, что нахальная итлийская птица в точности скопировала тон его отца и даже сомнение в нем.

– Айлин любит собак, – сказал он и присел, чтобы погладить щенка.

Да, помнится, он просил именно щенка, чтобы помилее и позабавнее. И теперь вынужден был признать, что фраганец может быть очаровательным. Конечно, если он – собака. На откинутой крышке корзины, изнутри обтянутой тканью, виднелась изящная надпись чернилами: «Демуазель Виржини Сен-Морис ля Руатьен ля Марлон ля Бондиль». Ага, значит, это не он, а она.

– Какая титулованная особа, – восхитился лорд Аларик тем же странным тоном. – Очень достойное приобретение.

Грегор осторожно протянул руку, пытаясь сообразить, что делать дальше. Поймать щенка и снова посадить в корзину? Взять на поводок и отвести к Айлин? Но разве такая… мелочь может ходить на поводке? Отнести просто на руках?

Это показалось самым простым и логичным, Грегор примерился, как бы схватить собачку, не повредив ей, но Демуазель И-Как-то-Там-Дальше ловко увернулась, отскочила одним прыжком и весело закружила по комнате, обнюхивая все, до чего могла дотянуться. Что ж, пожалуй, придется позвать горничную – не самому же бегать за этой крохой.

Но не успел он встать, щенок снова подбежал к нему, ткнулся носом в так и протянутую ладонь, а потом быстро лизнул ее теплым мягким язычком и доверчиво остался рядом. Грегор осторожно взял собачку и поднялся вместе с ней, не представляя, что делать дальше. Вдруг Айлин сейчас отдыхает, а он ее потревожит? Наверное, сначала нужно позвать Эванс?..

– Совершенно не мое дело, милорд, – сказал лорд Аларик бесстрастным голосом, – но я бы посоветовал вам прогуляться с этим очаровательным созданием в саду. Малышка проделала долгий путь, ей наверняка пора справить нужду, да и лапы размять хочется. Впрочем, вы, вероятно, поручите это слугам?

– Пожалуй, схожу сам, – тут же решил Грегор. – День прекрасный, подышу свежим воздухом. А потом отведу ее Айлин.

Пушистая фраганская демуазель у него на руках попыталась вырваться, Грегор прижал чуть плотнее, и она принялась увлеченно вылизывать ему руку, трепеща мохнатым хвостиком. Грегор, у которого никогда не было домашних животных, растерялся еще больше. Не могла же собака, пусть даже такая крошечная и юная, признать его хозяином, увидев первый раз в жизни? Да и подарок предназначался не ему! Впрочем, теперь, кажется, он понимал, почему дамы и некоторые мужчины в восторге от этих живых безделушек. Подобное беспредельное доверие, пусть даже от собаки, приятно… Не зря же их, как и лошадей, считают благородными животными. Это вам не по-пу-гай!

«Она обязательно понравится Айлин, – решил он, выходя из гостиной. – Разве такая прелесть может не понравиться?! Скоро мы будем вместе гулять в саду… И у Айлин наконец-то появится собака, которую она так хотела!»

* * *

Оставшись одна, Айлин закрыла глаза и немного полежала в тишине, однако сон никак не шел. Леди Эддерли оставила пилюли на такой случай, предупредив, что первые дни лучше провести в постели, но ведь лежать не обязательно значит спать?

Айлин покосилась на дверь в соседнюю комнату. Там компаньонка, которая придет, стоит лишь дернуть шнурок колокольчика. Или просто позвать – слух у сударыни Эванс чуткий, как у… крысы. «Даже слишком чуткий, – с неприязнью подумала Айлин, вспомнив историю с подслушиванием. – А ведь я могла бы теперь избавиться от нее. Лорд Бастельеро так старается мне угодить! Наверняка он найдет другую компаньонку, если я попрошу. И, возможно, это будет более приятная женщина… Ладно, я подумаю об этом позже. Может, почитать что-нибудь? Интересно, в библиотеке Бастельеро найдется «Замок любви»? Если нет, нужно непременно заказать! И велеть сударыне Эванс читать мне его вслух!

Она тихонько хихикнула, представив, с каким неодобрением компаньонка будет это делать. А если откажется или вздумает пожаловаться лорду… Что ж, тогда надо пригласить на вечер с чтением какую-нибудь очень почтенную гостью! Например, леди Эддерли! Милорд Бастельеро никогда не поверит, что в присутствии леди Эддерли происходит что-то непристойное. А милорд мэтр Ладецки говорил, что врага нужно бить его же оружием, если есть такая возможность…

Как же хочется обратно в Академию!

На глаза навернулись слезы, но Айлин решительно их смахнула. Она не глупая капризная девица и прекрасно понимает, что сейчас об этом даже переживать не стоит. Браслеты перекрывают магию, так что о практической работе и думать нечего. А еще она так ослабла, что с большей частью занятий на Красном факультете тоже не справится. Какая гимнастика, какие фехтование и верховая езда?! И что ей тогда делать в Академии? Сидеть с учебниками и терпеть снисходительные взгляды остальных адептов? Или завистливые, что еще хуже… Заниматься теорией можно и здесь, уж в этом ей лорд Бастельеро наверняка не откажет! А еще нужно срочно что-то делать с собственным телом. Это просто ужас какой-то, до чего тяжело женщинам дается беременность и роды! Кажется, она сейчас даже по лестнице спуститься не сможет, какие тренировки?

«Леди Эддерли сказала про пару недель в постели, – напомнила себе Айлин. – Я знаю, что с целителями спорить нельзя! Но как только встану, сразу же начну заниматься! Луна уже застоялась, бедненькая, хоть конюхи ее и выводят на прогулки. Но это же не то! Как только мне разрешат сесть в седло, буду ездить в гости к тетушке! Это не выезд ко двору, а всего лишь визиты к родственнице, это можно! И пусть Эванс трясется позади в карете, если ей угодно, а я хочу опять почувствовать ветер в лицо… Хотя бы ветерок для начала!»

Она беспокойно повернулась в постели, мечтательно представляя, как погладит бархатный нос Луны. А потом возьмет в руки рапиру… Неужели когда-то ей было страшно и неприятно прикасаться к оружию?! Пресветлый Воин, благослови Кармеля за тот день, когда он помог ей, малышке двенадцати лет. Конечно, мастером фехтования ей никогда не стать, для этого нужен большой талант! Но вернуться в должную форму рапира наверняка поможет. А бегать можно по саду… наверное… И делать гимнастику! О, что угодно, лишь бы снова почувствовать себя сильной, ловкой, быстрой!

Она снова пошевелилась, уговаривая себя лежать спокойно. Только для того, чтобы выздороветь побыстрее!

«Зато теперь я могу спать на животе, – утешила себя Айлин. – И есть все, что захочу. Больше никакой омерзительной тошноты и одышки, никаких отеков. Всеблагая Матушка, и как некоторые женщины рожают несколько детей?! Это ведь означает, что они всю лучшую часть жизни проводят беременными!»

Спать все так же не хотелось, и она почти решилась позвать Эванс и потребовать учебник по некромантии, но тут в дверь постучали.

– Миледи? Прошу прощения… – Впервые на памяти Айлин дворецкий Бастельеро не был образцом невозмутимости. – Я смел надеяться, что найду милорда в вашем обществе, он никуда не выезжал…

– Возможно, мой супруг занят в кабинете? – предположила Айлин.

Судя по растерянному взгляду дворецкого, случилось и вправду что-то необычное.

– Нет, миледи, милорда там нет. Ни в библиотеке, ни в детской. Прошу прощения, миледи, там явился гость… Я не смел вас побеспокоить, хотя он просит о встрече с вами…

– Гость? – выдохнула Айлин, теперь в полной мере понимая затруднения дворецкого.

Действительно, кто может явиться с визитом к даме буквально на следующий день после родов?! Только ближайший родственник! Но у нее-то из родни осталась лишь тетушка Элоиза, а про нее сказали бы «гостья», да и беспокойства это вызвать не могло. Но мужчина? Неужели Аластор?! Или Лучано? Отказать самому королю или его личному посланнику дворецкий не может, но и проводить постороннего мужчину к роженице прямо в спальню права не имет. А милорд Бастельеро куда-то подевался, и не у кого спросить!

– Кто это? Его величество?

– Миледи! – пораженно воззрился на нее дворецкий. – Разве я посмел бы в чем-то препятствовать его величеству? Нет, это лорд Ревенгар! Ваш…

И он замялся, не зная, как именовать гостя, от родства с которым Айлин так скандально дважды отказалась. Братом? Никак нельзя, она ведь вышла из рода Ревенгаров. Но сам Артур этого не признал, на свадьбе при всех заявив, что по-прежнему считает Айлин сестрой. И приехал именно как ближайший родственник!

– Пригласите его сюда, – велела Айлин, приподнимаясь и опираясь о подушки. – Скажите, что я прощу прощения, но целительница запретила мне вставать, поэтому принять милорда Ревенгара в гостиной я не могу. Подайте шамьет и оповестите моего супруга, как только сможете.

– Да, миледи! – Во взгляде дворецкого мелькнуло искреннее облегчение, и он, торопливо поклонившись, вышел.

– Миледи, вы уверены, что это удобно? – Эванс, разумеется, все слышала, и теперь показалась в дверях соседней комнаты, глядя на Айлин с привычным неодобрением. – Вы нездоровы, вам требуется покой.

– Мне требуется не умереть от скуки, – парировала Айлин. – Впрочем, вы правы… – Она сделала вид, что колеблется. – Действительно неудобно… – А когда во взгляде Эванс мелькнула тень торжества, мстительно добавила исключительно благовоспитанным тоном: – Принесите еще подушку, будьте любезны, так мне будет гораздо удобнее.

Посмотрела в идеально прямую, но при этом все равно не одобряющую спину Эванс, которая вышла за подушкой, и окончательно решила: «Не буду просить милорда супруга ее уволить!»

* * *

– Айлин! Прости за беспокойство… – А вот взгляд Артура был полон тревоги, радости и смущения, которые он даже скрывать не пытался. – Я так рад, что все обошлось хорошо! Ну, ты понимаешь… С тобой и ребенком… Это ведь мальчик, да?

Айлин едва не рассмеялась. Ей и раньше случалось замечать, что мужчины предпочитают не говорить о таких вещах. Беременности и роды – тема не для мужской беседы! Но впервые подумалось, что дело не столько в этикете, сколько в том, что они попросту ничего в этом не понимают! И даже не знают, о чем именно спрашивать, кроме того, что первое приходит на ум.

– Да, это мальчик, – подтвердила она, впервые чувствуя к Артуру приятную снисходительность. – Мы назвали его Аларик Раэн Стефан Малкольм.

– В честь деда, – понимающе кивнул Артур. – А Малкольм – в честь его величества?

– Да, мой супруг так пожелал. – Айлин вдруг захотелось совершенно по-детски похвастаться своей победой, пусть даже она не могла признаться, что это именно победа, за которую пришлось выдержать семейное сражение. – Первые два имени дала сыну я, а два вторые – он.

– О, ты очень правильно сделала, что выказала почтение лорду Аларику, – одобрил Артур. – А Раэн… Это ведь не родовое имя? Прости, я никогда его не слышал…

– Ничего страшного, – улыбнулась Айлин, сама удивляясь, что прямо сейчас любит весь мир – так почему бы не уделить кусочек этой любви и Артуру? – Дон Раэн – очень достойный человек, которого мы повстречали по пути к Разлому. Он сделал мне подарок – древнее заклинание, которое на том холме помогло спасти жизнь моим спутникам.

О том, что подарок оказался с непредвиденными последствиями, она умолчала. Дон Раэн не виноват, она сама переделала аркан, изменив его свойства. А объяснять их профану слишком долго, да и не к чему. Она ведь даже не знает, чем закончится их разговор в этот раз.

– Садитесь же, милорд Ревенгар, – спохватилась она, указывая на кресло неподалеку от кровати. – Шамьет сейчас подадут. И благодарю, что навестили меня, это очень любезно с вашей стороны.

– Да… конечно… – Улыбка Артура, с которой он вошел в ее спальню, исчезла. – Надеюсь, ты не слишком обижена, что я пренебрег этикетом… и твоей волей. – Осторожно сев, Артур с явной опасливостью покосился на шелковое покрывало, которым Айлин была укрыта ниже пояса. – Я правда не хотел вас беспокоить… миледи… Айлин…

«Да ему ведь неудобно! – вдруг осенило ее. – Он-то прекрасно знает, что посторонним этикет не позволяет подобные визиты. Чтобы Артур, ходячий справочник по этикету, и не знал?! А он назвал меня по имени, когда вошел, и обращался на «ты»! Словно к сестре! А я к нему, напротив, по титулу! Поставила на место, сама того не желая… Или желая?! Дважды отказавшись от нашего родства, могу ли я теперь сделать шаг к примирению или все испорчено безвозвратно? И, главное, хочу ли? Но если бы тогда в лазарете, когда он приехал меня навестить, мы спокойно поговорили… Может, сейчас все было бы иначе?!»

Она посмотрела на Артура, который замер в кресле. Идеально прямой, тщательно выбритый и причесанный, в парадном мундире. Таком же красно-золотом мундире, как у отца! И похожий на отца так, несмотря на молодость, что у Айлин сердце защемило. Спокойствие, которое охватило ее несколько минут назад, куда-то исчезло, снова захотелось плакать… Артур дрался за нее на дуэли – уж это ей не упустили случая передать! Дрался как за сестру, хотя она дважды отказала ему в праве считаться ее братом. И в лазарет тогда приехал… И сегодня… Ох, какое счастье, что сегодня он приехал один!

– Артур… – решилась она, прямо посмотрев брату в лицо. Невероятно знакомое лицо с истинно ревенгаровскими чертами, но бледное, словно у тяжелораненого. Артур с детства бледнел, когда переживал, и очень этого стеснялся. – Извини, я не хотела быть нелюбезной. Просто ты так ценишь этикет и учтивость…

– А ты – нет! – выдохнул он, отвечая ей таким же прямым и растерянным взглядом. – Я подумал, тебе будет приятно, если я назову тебя по имени… как раньше. И я тоже не хотел…

– Пресветлый Воин, какие же мы оба… Ревенгары!

Айлин смущенно рассмеялась и с облегчением увидела, что холодные серо-голубые глаза Артура словно потеплели.

– Я привез подарки, – признался он и снова улыбнулся – искренне, совершенно по-отцовски. – Помнишь свою любимую картину, которая висела у тебя в комнате? Ну, ту, с рыцарем альвов и девой? Я подумал, что тебе будет приятно смотреть на нее и вспоминать… Вспоминать то хорошее, что было в нашем детстве.

– Да, – кивнула Айлин, пораженно глядя на него. – Я очень ее любила… И до сих пор люблю!

– Ну вот! – обрадовался Артур. – Так что я ее привез. И твои книги сказок – тоже! Ты, конечно, из них выросла, но теперь у тебя есть кому читать их перед сном! А моему племяннику… Аларику-младшему… я тоже привез подарок. Свою детскую рапиру. Самую маленькую…

– Я ее помню, – отозвалась Айлин изменившимся голосом. Глаза снова предательски защипало. – Деревянная, позолоченная и с единорогами на эфесе. Ты с ней лет до шести не расставался, пока отец не подарил тебе настоящую учебную… Артур, это ведь отцовский подарок! Ты разве не хочешь сохранить ее для своих детей?

– Когда у меня будут дети, рапира для них найдется, – сказал Артур, тоже как-то подозрительно отведя взгляд. – А это твой сын… И мой племянник! Надеюсь, он не сгрызет с рапиры всю позолоту, как я делал потихоньку… Пришлось позолотить ее заново, чтобы привести в приличный вид, и прибить единорогов гвоздиками – на всякий случай.

Айлин хихикнула, представив, как брат с серьезным детским лицом пытается отгрызть с отцовского подарка серебряных единорогов. И ведь у него наверняка получилось, раз их пришлось прибивать заново! Ревенгары – они упрямые!

Артур покосился на нее и снова улыбнулся, а потом они рассмеялись вместе.

В дверь постучали, и Дженни вошла с подносом шамьета. Старательно расставила все на столике, восхищенно стрельнула глазками на Артура и тут же потупила их. Сделала реверанс и, уже выходя, тихонько сообщила:

– Миледи, там из дворца человека прислали – спросить про ваше здоровье. И передали, что завтра навестить изволят.

– Его величество? – приподнял брови Артур, когда Дженни выскользнула из комнаты. – Он очень любезен.

– Когда мне сказали, что гость приехал, я думала, это Ал, – призналась Айлин. – Очень рада, что ошиблась. То есть его я тоже жду, но…

Она смутилась, сообразив, что назвала короля не просто по имени, но почти прозвищем! И вдруг испугалась, что Артур услышит в этой фамильярности что-то непристойное, то, в чем Айлин не смеют открыто упрекнуть, но за спиной шепчутся, придумывая самые грязные домыслы. Если и он…

– Ты зовешь его величество Алом, – пробормотал Артур едва слышно и дернул головой. – Айлин, я… я о стольком тебя никогда не спрашивал… Да ни о чем не спрашивал! Как… как вы познакомились?

Айлин прислушалась, пытаясь найти в его голосе скрытый гнев или упрек, но услышала только осторожное любопытство и неловко улыбнулась.

– Это было давно! Еще в мой первый год в Академии, через месяц после того… – Она осеклась, и Артур, побледнев, кивнул, а потом накрыл ее руку ладонью. – После зимних вакаций, – благодарно поправилась Айлин. – Я пошла на кладбище, чтобы найти там клад, и Аластор… ты ведь знаешь, что он долго жил в поместье далеко от Дорвенны? Той зимой он впервые приехал в столицу, а местные юноши решили его разыграть и подговорили отправиться на это самое кладбище. Ночью, представляешь? А там были упыри и… В общем, вот так мы и познакомились.

Артур снова сжал ее руку. Его бледность практически прошла, но сейчас глаза снова сверкнули обеспокоенно, тревожно.

– А клад? – спросил он, помолчав, и Айлин невольно улыбнулась, вспомнив, как весело было искать этот самый клад и сколько радости он принес.

– Клад нашли! Понимаешь, мне тогда были нужны деньги, чтобы заплатить за учебу… ох, Артур, я знаю, что ты присылал для меня деньги поверенному, тетушка мне об этом сказала, но я просто не могла их взять, понимаешь?

– Понимаю, – ровно подтвердил Артур. – Ты не могла их взять, ведь матушка тебя оскорбила, а я не заступился. А ты хотела оплатить учебу и нашла клад. Айлин? Отец… он бы тобой гордился.

Айлин почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, в который уже раз горько защипало глаза. А ведь ей не раз говорили, что отец гордился бы ей! Но только теперь, когда об этом сказал Артур… ее брат, лорд Ревенгар – только теперь она поверила в это до конца. И поняла, какой же немыслимой глупостью было отправиться на беспокойное кладбище в одиночку, даже несмотря на Пушка.

– Я думаю, – шепнула она, – что отец меня бы выпорол. Розгами.

Артур решительно кивнул.

– Выпорол бы непременно. Но гордился бы только больше. И я… я тоже тобой горжусь, сестра.

Она сжала его руку в ответ, и несколько мгновений они просто сидели молча, пока Айлин не заставила себя заговорить.

– Мне передали, что ты дрался на дуэли, – сказала она, вздохнув. – Спасибо… Но будь осторожнее, прошу. Все рты не заткнуть, а я… я действительно вела себя слишком безрассудно. И очень глупо… Я сейчас не о том походе! – поспешно поправилась она, чтобы Артур не подумал, будто она действительно в этом раскаивается. – Совсем о других вещах! Я… Мне следовало не решать сгоряча и все-таки поговорить с тобой… Но я… Я ужасно испугалась, что ты заставишь меня выйти замуж! И все равно… Вот как получилось…

Голос предательски задрожал, и Айлин поспешно замолчала, обругав себя дурой. Вот зачем она завела об этом разговор? Теперь придется объяснять… А для них обоих это слишком болезненная тема, да и зачем говорить о том, что уже не исправить?!

– Айлин, ты несчастна в браке? – тихо спросил Артур, и Айлин покачала головой.

– Наверное, нет. У меня нет причин быть несчастной. Я… – Она замялась, но глаза брата были такими внимательными и сочувственными, что Айлин все же решилась: – Я просто не могу назвать себя счастливой, но ведь это совсем другое дело, правда?

– Ты не можешь назвать себя счастливой, – ровно повторил Артур. – И мой племянник родился через семь месяцев после свадьбы. Это случается, зато он истинный Бастельеро… А еще ты не хотела выходить за лорда Грегора…

Он замолчал, глядя в стену и хмурясь с каждой минутой все больше, а заговорил снова, когда Айлин уже хотела его окликнуть.

– Я попрошу для тебя развода у его величества. Я должен был тебя послушать! – На мгновение в его голосе и глазах сверкнули такая боль и ярость, что Айлин невольно вздрогнула. – Но я… Я был уверен, что лорд Бастельеро – достойный человек! А он… Проклятье, как он мог тебя обесчестить!

Айлин вспыхнула, прижала руки к пылающим щекам и очень пожалела, что она не иллюзорница. Тогда она могла бы просто исчезнуть, и не пришлось бы признаваться в своем позоре, но… придется пройти и через это. Жаль, они ведь только помирились, но такого Артур точно не простит…

– Лорд Бастельеро не виноват! – выдохнула она и поразилась – как сжалось все внутри при мысли, что сейчас они с Артуром поссорятся навсегда. А ведь ей казалось, что она отвыкла думать о нем как о брате. – Я пришла к нему сама! В Академии случился прорыв, и был бой, и я…

Горло все-таки перехватило, и Айлин умолкла, вспомнив тот страшный день. Ну почему, почему она тогда не послушалась Кармеля?! Ведь он предупреждал, что боевики после боя способны… На всякое!

Глаза Артура потемнели.

– Ты поступила неосмотрительно, – тяжело уронил он и вдруг словно повзрослел на много лет, став немыслимо похож на отца, каким Айлин его запомнила. – Но лорда Бастельеро это не оправдывает! Он мужчина и дворянин! Он старше тебя! Он был твоим наставником! И он должен был отправить тебя обратно в Академию! – Он снова замолчал, тяжело переводя дыхание, пока Айлин смотрела на него, не веря своим ушам. А потом нахмурил светлые густые брови – Айлин лишь сейчас заметила, что одна пересечена глубоким тонким шрамом – и добавил: – И поэтому я попрошу для тебя развод, если только ты этого пожелаешь.

– Артур… – растерянно пробормотала Айлин. – Милорд брат мой… Я благодарна, клянусь всеми Благими! Я и подумать не могла, что ты… Но теперь поздно.

Она принужденно улыбнулась, чувствуя, как дрожат губы, и боясь расплакаться. Да, поздно! И даже если бы она решилась оставить малыша и батюшку Аларика… О Претемная, должно быть, она совершенное чудовище, если думает о подобном! Но все же, если бы она на это решилась… Тогда лорд Бастельеро тем более не позволил бы ей выйти замуж за кого-то другого! Он столько раз это повторял! И если он только заподозрит, кто этот другой… А зачем ей развод, если они с Кармелем все равно не смогут быть вместе?

– Неужели ты думаешь, что я не попросила бы королевского разрешения на развод? Ведь мы с Алом друзья…

– Думаю, не попросила бы, – невесело улыбнулся Артур. – Именно потому, что вы с его величеством друзья. Что ж, я тебя услышал и понял. Но если ты все же решишься на развод, я помогу тебе всем, чем смогу.

– Хотя это неприлично? – вырвалось у Айлин, и она торопливо зажала рот ладонью.

Зачем, ну зачем она это сказала?! Зачем так бессмысленно обижать брата, когда он сам пришел примириться?!

Но вместо того, чтобы обидеться, Артур усмехнулся, снова став удивительно похожим на отца.

– Ты отреклась от рода, но ведь не выжала из жил кровь Ревенгаров! А лорд Кастельмаро всегда говорил, что Ревенгары способны долго терпеть, но тем страшнее их ярость. Поверь, если однажды ты убьешь мужа, это будет куда неприличнее развода!

Айлин растерянно заморгала. Это Артур? Это в самом деле он?

– А что скажет леди Гвенивер? – осторожно спросила она, совершенно не желая уколоть брата, но чувствуя, что ей необходимо услышать его ответ.

– Промолчит, – пообещал Артур так веско, что Айлин поняла – именно так и будет.

– Ты очень изменился, – искренне сказала она, когда молчание стало нестерпимо долгим и тяжелым.

– Надеюсь, – хмуро уронил брат. – Должен ведь я был хоть немного поумнеть за эти годы? Я очень обязан лорду Кастельмаро. Он отличный восприемник и заменил мне отца, насколько это было возможно. Его сыновья – мои лучшие друзья, и я часто гостил в их доме…

– Это очень достойное знакомство, – тихо сказала Айлин. – Лорд Кастельмаро навещал меня в лазарете, когда я… когда мы вернулись.

– Я знаю, – кивнул Артур. – И он мне объяснил, какую глупость я натворил. Сколько времени мы потеряли, и как тяжело теперь будет что-то исправить. Но это не значит, что я не попытаюсь.

– Мы натворили, – вздохнула Айлин. – Думаешь, еще можно что-то исправить? После всего, что было сказано и сделано?

– Когда это Ревенгары сдавались? – усмехнулся Артур снова по-отцовски. – Но прости, я совсем тебя утомил. Понимаю, ты вряд ли приедешь к нам на Солнцестояние, но… Позволишь тебя навестить как-нибудь потом?

Айлин кивнула и все-таки смахнула прорвавшиеся слезы.

* * *

Все-таки нужно было взять ее на поводок!

В полной мере Грегор осознал свою ошибку, когда прошел до самого конца сада по расчищенной тропинке, пытаясь найти совершенно белую собачку среди совершенно белых, Баргот их побери, сугробов! Снег лежал ровным сверкающим покрывалом, и на нем не было видно никаких следов, словно Демуазель Как-Ее-Там растворилась в воздухе.

Еще через несколько минут бесплодных поисков Грегор уныло признал, что план выгулять одного-единственного щенка провалился более позорно, чем первое сражение дорвенантской армии с фраганской. Юная пушистая Демуазель уверенно взяла реванш у Ворона Дорвенанта!

«Придется звать слуг, – мрачно подумал Грегор. – Отправлять их прочесывать сад и ловить маленькую паршивку. Ну почему я не приказал найти для нее поводок?»

В глубине души он прекрасно знал ответ на этот вопрос. Демуазель с таким искренним восторгом носилась по чистой от снега площадке, так прыгала через оставленную нерадивым садовником метлу и с рычанием нападала на ее прутья. Она даже палочку, брошенную ей Грегором, подбирала и приносила, всякий раз преданно заглядывая в глаза, виляя хвостиком и безмолвно упрашивая бросить еще раз!

Надевать на это милое и послушное создание ошейник с поводком казалось абсолютно излишним! Ровно до того момента, как Демуазель Фраганская-Хитрюга не скакнула в сторону с дорожки и не скрылась среди холмиков снега, под которыми прятались укрытые на зиму розы. Больше она возле Грегора не появилась.

– И что я скажу Айлин? – пробормотал он, в который раз оглядывая заснеженный сад, который теперь казался издевательски пустым. – Что потерял ее подарок в сугробах? Что мэтра-командора, протектора и Архимага, перехитрил щенок пары месяцев отроду и размером меньше попугая?! Что, если она там замерзнет? Или задохнется в снегу? Или…

Какие еще опасности могут угрожать собаке, хоть и крошечной, в его ухоженном и безупречно приличном саду, Грегор просто не мог представить, но вернуться без Демуазель означало признать поражение. Потому он уже из чистого упрямства пошел по дорожке вокруг особняка, обогнул правое крыло и там, к своему изумлению, услышал карканье, а среди него звонкий, прямо-таки рыдающий щенячий лай.

Еще несколько шагов – и стало ясно, куда подевалась беглянка!

Демуазель белым снежком каталась вокруг высокого куста сирени, прячась под ветвями, а сверху на нее, громко каркая, пытался упасть огромный ворон. Каждый раз, промахнувшись, он поднимался вверх и снова прицеливался мощным клювом в беззащитную мишень. Еще дюжина черных птиц расселась вокруг куста, наблюдая за жестокой игрой и не позволяя собачке сбежать. А что она пыталась это сделать, было видно по цепочкам следов, которые неизменно заканчивались отступлением бедной фраганки под куст. И все-таки Демуазель не сдавалась, она яростно облаивала врага, многократно превосходящего ее количеством и размером. Любой из воронов мог, расправив крылья, спрятать под ними белый пушистый комочек, а уж что способны были сотворить с бедняжкой их клювы…

– Позор, милорды! – бросил Грегор, сходя с тропинки прямо в глубокий снег, и вороны тревожно повернули к нему головы с блестящими глазами. – Целой стаей на такую малышку? А ну, пошли вон! Претемной клянусь, хоть вы и родовое достояние, но ведете себя недостойно!

На несколько мгновений он ощутил себя болваном – разговаривать с птицами? Полчаса назад не за ли это он подсмеивался над лордом Алариком? Но гербовые вороны Бастельеро, много веков живущие в саду при особняке, это вам не какой-то итлийский по-пу-гай! Хотя их поведения, конечно, это совершенно не оправдывает.

– Придется вам, отважная фраганская девица, гулять только с сопровождением, – хмыкнул Грегор, складывая пальцы для аркана.

Запускать в обнаглевшую стаю чем-то серьезным он, конечно, не стал, побоявшись задеть Демуазель, но воронам хватило взмаха руки и легкой воздушной волны. Возмущенно закаркав, они разлетелись и снова расселись в нескольких шагах, наблюдая за Грегором с крайним неодобрением. Зато Демуазель встретила его с восторгом истинно благородной дамы, дождавшейся рыцаря-спасителя.

– После целого Дорвенанта спасаю маленьких собачек, – усмехнулся Грегор, наклоняясь и подхватывая из снега комочек белой шерсти, который промок насквозь и уже не выглядел таким пушистым. – Нечего сказать, достойный подвиг…

Оказавшись у него на руках, Демуазель крупно задрожала всем телом, а потом лизнула его пальцы и заскулила, словно жалуясь.

– Не нужно было сбегать, – пробормотал Грегор, выбираясь обратно на тропинку через сугробы. – Вот съели бы вас, юная леди… Впрочем, вашу будущую хозяйку это никогда не останавливало.

Спохватившись, он сотворил еще одну волну теплого воздуха, высушив щенка. Не дай Всеблагая, еще заболеет! И надо непременно купить ей ошейник! С бубенчиком! А лучше – магическим маячком.

У входа в дом его встретил дворецкий. Поклонился и виновато сказал:

– Прошу прощения, милорд, мы не могли вас найти, поэтому я осмелился спросить у миледи, примет ли она гостя. Приезжал его светлость лорд Ревенгар…

– Ах, Ревенгар! – тут же успокоился Грегор, которого неприятно кольнуло известие о каком-то госте.

В самом деле, могли бы хоть немного подумать о приличиях и не торопиться в дом, где хозяйка еще не оправилась от родов! Но брат – это совсем другое дело.

– Его светлость еще у миледи? – поинтересовался он, рассеянно почесывая Демуазель за пушистым ушком.

– Нет, уже откланялся, – сообщил дворецкий. – Он привез подарки, пробыл у миледи совсем немного и уехал.

– Надеюсь, не еще одного попугая? – съязвил Грегор, слегка задетый тем, что молодой Артур не соизволил дождаться супруга своей сестры и даже ничего не передал.

Раньше ему казалось, что сын Дориана лучше воспитан.

– Нет, милорд, – поклонился дворецкий. – Картину для миледи, детские книги и игрушечную рапиру для юного лорда.

– И хвала Всеблагой, – кивнул Грегор. – Эта мода на живые подарки изрядно утомляет. Пони от его величества – большая честь, но все остальное – излишество. Кстати… – Он посмотрел на Демуазель, которая притихла у него на руках. – Это собачка миледи. Назначьте горничную, которая будет за ней ухаживать и выводить в сад. Ни в коем случае не выпускать одну, ее только что едва не заклевали вороны.

– Слушаюсь, милорд, – с непроницаемым лицом поклонился дворецкий. – Велите забрать?

– Не сейчас. Раз миледи только что принимала гостя, должно быть, она не спит? Я зайду к ней.

Продолжая гладить и почесывать Демуазель, он поднялся по лестнице, постучал в дверь и, дождавшись разрешения, вошел.

Айлин лежала в постели, явно утомленная, но такая прекрасная, что у него дух захватило. Правду говорят, что материнство раскрывает женщину из бутона в дивный цветок. Ее глаза сияли, на щеках наконец появился легкий румянец! Увидев его, она отложила книгу, в которой Грегор узнал справочник по проклятьям, и с удивлением посмотрела на Демуазель.

– Милорд…

– Это вам, дорогая, – сказал Грегор, ставя собачку на пол так, чтобы Айлин ее видела. – Вы говорили, что хотите собаку, и я рад исполнить ваше желание.

Вместо радости, которую он надеялся увидеть, Айлин слегка нахмурилась.

– Но у меня есть собака, – возразила она и торопливо добавила: – Благодарю за подарок, милорд, он очарователен! Но лучше оставить эту… собаку для маленького Аларика. Ему она подойдет гораздо лучше! Конечно, когда он подрастет.

– Но я купил ее для вас, – растерялся Грегор. – Вы же хотели! Собаку!

– Но у меня есть собака, – сказала Айлин мягко и словно бы сочувственно. – Пушок.

Демуазель тем временем пробежала по всей комнате, понюхала ковер и ножки кровати, чихнула и уселась рядом со столиком, на котором виднелись остатки угощения. Грегор посмотрел на нее, потом – снова на Айлин. И так же мягко, ласково, ни на миг не забывая, что нельзя расстраивать больную жену, сказал:

– Дорогая, вы забыли, что ваш Пушок – умертвие. Вы же не думаете, что он останется в доме теперь, когда здесь ребенок?

– Почему нет? – удивилась Айлин. – Пушок несколько лет жил со мной в Академии, где было полно детей. И его присутствие никого не смущало. Особенно вас, вы же сами разрешили мне его оставить.

«И очень об этом сожалею! – едва не вырвалось у Грегора. – Да мне просто в голову тогда не пришло, что она так привяжется к этой твари. Благие Семеро, ну почему я просто не упокоил его тогда, подарив ей взамен живую собаку? Уж как-нибудь договорился бы с распорядителем общежития».

– В Академии, моя дорогая, живут не просто дети, а будущие маги, – возразил он. – Там немало и других опасностей, к которым они постоянно должны быть готовы. То умертвия сбегут из лаборатории, то какие-нибудь экспонаты из зверинца. Адепты способны защититься, а наш сын… Ради Претемной, Айлин! – не выдержал он, чувствуя, насколько фальшив этот лицемерно ласковый тон сейчас. – Это умертвие! И я не требую его упокоить! Понимаю, вы к нему привязаны! И оно действительно было вам полезно… Мы просто переселим его в сад, что здесь ужасного? Это не живая собака, ему не страшны холод и жара! Вы сможете играть с ним во время прогулок, если пожелаете. Конечно, когда рядом не будет маленького Аларика…

– Милорд супруг, – перебила его Айлин напряженным и подозрительно ровным голосом. – Если бы не это, как вы говорите, «умертвие», ваш сын, о котором вы так беспокоитесь, не появился бы на свет. Пушок не раз меня спасал и в походе к Разлому, и раньше. А недавно, во время родов, одно его присутствие придало мне сил… – Ее голос дрогнул, и тут же Айлин заговорила торопливо, захлебываясь от возмущения: – И такова, значит, ваша благодарность?! Пушок не умертвие! И даже не просто собака! Он мой друг! Спаситель! Верный и преданный спутник! Он никогда не причинил вред ни одному живому существу, не считая дичи, которую нам приносил. Как вы можете все время подозревать его неизвестно в чем?! Он даже не укусил никого! Ни разу! На его клыках только кровь демонов и других умертвий! И за это вы хотите выгнать его в сад? Прогнать от меня? Да у нашего сына не будет более верной и преданной охраны! Пушок любит детей, он за все годы в Академии зубы ни на кого не оскалил!

Ее голос сорвался на крик, и Грегор едва не шагнул назад от яростной уверенности в собственной правоте, которая плескалась в зеленых, как весенняя трава, глазах. Снизу тихонько тявкнула Демуазель, и этот звук словно отрезвил Айлин, которая, тяжело дыша, снова откинулась на подушки, с которых привстала. Глаза ее сердито блестели, щеки раскраснелись.

– Дорогая, – сухо сказал Грегор. – Вы же знаете, как я вас люблю. Я рад исполнить любое ваше желание. Но рисковать жизнью нашего сына – это слишком даже для моей любви к вам. Вы сейчас не здоровы, ваше сердце полно благодарности к этому… существу. Но я уверен, что вы преувеличиваете его заслуги. Силы вам дала помощь леди Эддерли и, возможно, вольфгардский артефакт. Умертвия не могут быть накопителем, это противоречит самой их сути. Айлин, вы же разумная и образованная магесса. Это – умертвие! И оно непредсказуемо. Да, оно много лет было вашим послушным спутником, но сейчас речь идет о нашем сыне! О маленьком беззащитном ребенке! А если ваше умертвие всего один раз уступит своей природе? Подумайте об этом, Айлин! Один щелчок его клыков! Неужели вы готовы рискнуть нашим ребенком?

– Но вы же много лет рисковали чужими детьми, – возразила Айлин совершенно чужим голосом, которого Грегор не слышал у нее ни разу. Холодным жестким голосом. – Если Пушок всегда был опасен, как вы говорите, почему вы оставили его со мной в Академии? Вряд ли я тогда смогла бы от него защититься. Или для чужих и своих детей у вас разные правила безопасности, милорд? Я не прошу, чтобы Пушок спал под колыбелью Аларика Раэна. Хотя уверена, что он никогда не повредит ребенку. Но изгонять его из дома не позволю.

– Не позволите? – поразился Грегор, чувствуя, как в ответ на ее слова внутри поднимается горячая волна гнева. – Миледи, вы забыли, что вы – моя жена? И что обещали мне перед алтарем Благих не только любовь, но и послушание? Я простил вам неповиновение, когда речь шла о действительно важных вещах. Например, о душевном здоровье короля. Хотя до сих пор считаю, что вы были не правы… Но это несравнимо! Я не отнимаю у вас эту дорогую вашему сердцу тварь! Я всего лишь желаю оградить от нее нашего сына!

– То есть в то, что эта «тварь» может повредить мне, вы и сами не верите? – с той же ледяной резкостью отчеканила Айлин. – Простите, милорд, но тогда это лицемерие. Я уверена, вы меня любите! И если вы не боитесь, что Пушок повредит мне, почему вы боитесь за нашего сына?

– Да потому что он его не создавал! – рявкнул Грегор. – Эта тварь слушается вас, потому что вы – его хозяйка и создательница! И у него хватает хитрости не нападать на других людей, слава Претемнейшей! Но кто знает, как он себя поведет, оказавшись рядом с младенцем?! Во имя Благих, Айлин, не спорьте! Лапы этой твари не будет рядом с моим сыном! Я и так согласен терпеть его в саду!

– Тогда мне тоже придется переселиться в сад, – сказала Айлин, сверкая глазами. И хотя они были зелеными, а не светло-серыми, Грегор едва не застонал в голос, разглядев во взгляде жены фамильное упрямство Ревенгаров. – Я не отправлю туда Пушка одного. Он посчитает это предательством и будет прав.

– Он – умертвие, – процедил Грегор, пытаясь справиться с гневом, который рвался на волю. – И не может ничего считать. Последний раз прошу вас одуматься, дорогая. Иначе я посчитаю, что присутствие этого существа в нашем доме вредно для вашего рассудка. Ничем иным вашу слепую и безрассудную привязанность я объяснить не могу. Как и готовность позорить семейные узы. Леди Бастельеро не будет жить в саду рядом с умертвием. А если это случится, мне придется от него избавиться.

Несколько мгновений в комнате было совершенно тихо, только слышалось сопение щенка, который лег на домашнюю туфельку Айлин и принялся жевать кисточку. А потом Айлин привстала с подушек и отчеканила, в упор глядя на Грегора и побледнев так, словно истратила все силы, и телесные, и душевные:

– Если вы причините ему хоть малейший вред, милорд! Если попытаетесь упокоить или повредить как-то иначе! Клянусь всеми Благими, я немедленно попрошу его величество о раздельном проживании с вами!

– Из-за умертвия?! – Грегор не поверил своим ушам. Айлин не могла это сказать! Только не она! И ради чего? И он уточнил, вглядываясь в ее белое, словно светящееся изнутри лицо, на котором пылали два зеленых огня: – Вы бросите меня и нашего сына из-за падали?!

– Нет! Из-за друга и спасителя, которому вы угрожаете! – выдохнула она, сжимая руки.

И не в кулаки, как невольно заметил Грегор, а для Молотов Пресветлого. Сразу двух…

Снизу снова тихонько тявкнула Демуазель. Оставив туфельку в покое, подбежала к постели и поставила на нее лапки, пытаясь дотянуться до края. Потянула покрывало… Словно очнувшись, Айлин глянула в сторону собачки, с трудом разжала стиснутые в аркане пальцы и погладила щенка. Потом опустила к ней взгляд…

Раскаленная алая лава, что пыталась затопить сознание Грегора, не схлынула совсем, но теперь он все-таки мог понять, что происходит. И испугался. Это было совсем как тогда, в ту ночь, когда Айлин уехала во дворец, а он, на несколько мгновений утратив рассудок, разбил сервиз. И какое счастье, что всего лишь сервиз!

«Неужели я мог ударить ее? – в ужасе подумал Грегор. – Свою жену, мать нашего сына?! Айлин, которую люблю больше жизни! Только потому, что она противоречила мне! Снова! Потому что опять отказала мне в супружеском послушании, а значит, и в любви?! Нет-нет, она просто не понимает… Она слишком юна и просто не может понять, что так нельзя! А я не должен…»

– К покоям нашего сына он не приблизится, – сказал он, чувствуя, как в висках бьют не молоточки, а целые молоты боли. Возможно, те самые, которыми Пресветлый наделяет своих избранников. – Детская Аларика будет в левом крыле, и я лично поставлю на него охрану от нежити. А когда Аларик начнет ходить… Тогда посмотрим. И давайте молиться Семерым, чтобы мы никогда не пожалели о вашем упрямстве и моей слабости.

– Милорд, я…

Пламя в глазах Айлин потухло, она просительно сложила перед собой руки, но Грегору было не до примирения. Может быть, потом, но не сейчас! Если бы только он не любил ее так, что смертельно боялся потерять! Если бы только она совсем недавно не рисковала жизнью, чтобы подарить эту жизнь их сыну. Если бы это была не она, самая большая его драгоценность, боль, вина и любовь…

– Потом, миледи, – сказал Грегор, отводя взгляд и чувствуя себя совершенно измученным. – Поговорим об этом потом. С вашего позволения…

Почти вслепую развернулся, толкнул дверь и вышел, оставляя и Айлин, и подаренную фраганскую собачку, на которую возлагал такие надежды порадовать жену, и прекрасное настроение, от которого не осталось ровным счетом ничего. Ну почему все случилось именно так?! Ведь он же не просил ничего особенного! Лишь то, что любой отец пожелал бы для своего сына – безопасность! Безумная девочка! Полная упрямства и юной жестокости, не способная оценить, как он снисходителен ко всем ее капризам и желаниям! Только бы им обоим и вправду не пришлось об этом пожалеть!

Глава 19. Визиты вежливости

– Мье-до-ву-ха!

– Что, прости? – уточнила Айлин.

Как она ни старалась расслышать, сложное слово ускользнуло от понимания.

– Мье-до-ву-ха! – повторил Лу и отчетливо содрогнулся, а потом истово пообещал: – Да чтоб я Баргота повстречал, если еще хоть раз прикоснусь к этой… этой…

Угощение для его величества и лорда Фарелла подали в большой гостиной, потому что в малой велись какие-то работы. Айлин было ужасно интересно, что лорд Бастельеро замыслил сделать с ее любимой комнатой, но драгоценный супруг со вчерашнего дня выглядел мрачным, как родовой склеп собственного семейства, и расспрашивать его Айлин не стала. Просто заявила, что чувствует себя достаточно хорошо и вполне может присутствовать за столом. Упоминать, что гости, вообще-то, приехали к ней, она благоразумно не решилась, хотя это так и вертелось на языке.

– Да ладно тебе, вкусная ведь штука! – Аластор прищурился от несомненно приятных воспоминаний. – И пьется так легко! Прямо само в горло льется! Просто меру знать надо!

– Меру? – простонал Лучано и потер виски. – Хорошо вам говорить про меру, монсиньор! Вас-то пить не заставляли, этикет спас! А мне сначала пришлось выпить с хозяином дома в честь праздника, потом с ним же за здоровье хозяйки! И попробуй откажись, если она сама поднесла чашу, а в чаше бокала два, если не три! А потом ваши вольфгардцы приехали, их, видите ли, грандсиньор Ладецки тоже позвал, ну они и обрадовались… Нет, конечно, кого звать в гости, это хозяевам видней, но мне же с ними пить пришлось! Иначе они, извольте видеть, смертельно оскорбились бы! Претемнейшая, и как я не сообразил сразу под стол упасть? Ну, посмеялись бы, зато никаких больше «еще одну ча-ро-чку!» Кто вообще пьет этими, как их, ча-ро-чка-ми! Они же по полведра каждая, не меньше!

Айлин представила Лучано с бокалом размером в полведра и невольно улыбнулась. Для нее к столу поставили особенно мягкое большое кресло и принесли плед, под которым она чувствовала себя уютно и спокойно. И как же славно, что Лу с Алом приехали!

– Ну, ты расскажешь… – Аластор, посмеиваясь, подхватил с блюда свой любимый ветчинный рулет, переместил на тарелку, добавил к нему горку паштета… Лу смотрел на все это с таким выражением лица, словно ему предложили продегустировать отраву. – Закусывать надо было! Я вот ел – и сегодня как новенький флорин. Кстати, интересная штука этот их карлонский хо-ло-дец! Надо взять рецепт для Катрины…

– Пощади… – простонал Лучано и торопливо сунул в рот дольку лимона. Прожевал с каким-то неестественным наслаждением, глотнул и выдохнул: – Умоляю, никаких разговоров про мье-до-ву-ху, хо-ло-дьец и, особенно, про ча-ро-чки! Отвратительный обычай – пить напоследок, уже когда собираешься домой. Эту, как ее… стре-мен-ную! И ладно бы я мог сесть в седло! Но ведь ноги уже не держали, а пришлось пить стременную, копытную, воротную и еще Баргот знает какую ча-ро-чку! Слава Благим, что Лионеля тоже пригласили, хоть было кому засунуть меня в карету!

На этот раз Айлин представила, как лорд Саграсс очень серьезно и почтительно запихивает Лу в экипаж, и не удержалась – хихикнула. Ох уж эти мужчины! С другой стороны, прекрасно, что друзья не стали мучиться переживаниями за нее, а попросту взяли – и поехали наносить праздничные визиты! Наверное, магистр Ладецки очень гордился такой честью!

– А нам с ярлом понравилось, – безжалостно заявил Аластор. – В следующий раз поеду к Ладецки без тебя. Все равно ты все веселье пропустил!

– Это когда вы топоры в ворота метали? – уточнил Лучано, подвигая к себе блюдце с лимоном. – Да я просто держался подальше, как знал, что ворота рухнут! Или когда ярл с магистром заспорили, как правильно охотиться на медведя, и взяли эту, как ее… ро-га-тину! У меня чуть сердце не выскочило, когда грандсиньор магистр оделся в медвежью шубу, а ярл начал в него тыкать этим ужасным орудием!

– Ну, никто же не пострадал, – легкомысленно пожал плечами Аластор. – Хотя я тоже сначала переживал. А потом Саграсс сказал, что магистр Ладецки этот фокус каждый год проделывает. Если, конечно, находится гость, который про него не знает. У магистра шуба – с кольчужной подкладкой, еще и артефакторами обработана. Проткнуть ее нельзя, а просто так Ладецки свалить еще ни у кого не вышло. Даже сам Ольвар признал, что проспорил, а победа Ордена – это победа всего Дорвенанта!

– И за нее тоже пришлось пить, – со вздохом подытожил Лучано. – Карлония – прекрасная страна! Но я в нее никогда не поеду! Люди моего ремесла там обречены на полную неудачу. Драться с карлонцами бессмысленно, разве что из пушки по ним стрелять, а травить… Скажите, на милость, чем можно отравить человека, который способен выпить ведро десятилетней мье-до-ву – хи, закусить хо-лодцом… с тертым хреном и горчицей, между прочим! – а потом пойти во двор и изобразить медведя! Да так, что настоящий медведь заплакал бы от зависти и убежал в карлонский лес… Нет-нет, и не уговаривайте, шагу не сделаю в страну, жители которой могут на равных пить с вольфгардцами, рубиться на саблях как арлезийцы и колдовать как дорвенантцы! Ужасная страна!

Но Айлин показалось, что тон у него, несмотря на решительные слова, был очень мечтательный. Она покосилась на супруга, который сидел за столом с таким лицом, словно недавно еще раз похоронил обожаемого дедушку. Ну хорошо, пусть он обижен на нее, но ведь гости в этом не виноваты!

– Я совсем забыла вас поблагодарить, – спохватилась она. – Попугай и пони… Они чудесные! Уверена, маленький Аларик Раэн будет очень, очень рад! То есть другие подарки тоже прекрасны, я им так рада! Но как вам в голову пришло…

– О, вы же знаете монсиньора! – заулыбался Лучано. – По его мнению, лучший подарок тот, что имеет четыре копыта и гриву с хвостом. А мне мысль о попугае подсказал дон Каэтано. Точнее, он высказал ее вслух, а я первым успел воспользоваться. Наш доблестный арлезийский моряк еще не очень хорошо знает Дорвенну и не сразу сообразил, где можно купить такую птичку.

– Зато вы, я смотрю, уже вполне освоились? – прохладно-ядовитым тоном осведомился лорд Бастельеро. – Осторожнее с праздничными гуляньями, у нас в Дорвенанте Солнцестояние отмечают с размахом, и многие традиции могут быть слишком обременительны. Особенно для южан.

– О, это я уже вполне успел оценить, грандсиньор! – отозвался Лу. – Мье-до-вуха – еще не самое страшное! Здесь, оказывается, принято не просто ходить в бань-ю, но еще купаться после нее в снегу! Самым натуральным способом прыгать в сугроб – с разбега! Сразу видно, что ваши грандсиньоры происходят из Вольфгарда! Голым в снег – это ведь ужас что такое!

– Думаешь, в подштанниках и рубахе было бы теплее? – усмехнулся Аластор. – Между прочим, был бы ты привычен к холоду, может, и не заболел бы тогда. Ну, после реки, помнишь? Если хочешь остаться в Дорвенанте и не маяться каждую зиму простудой, нужно тобой заняться.

– Только не в сугроб, монсиньор! – Лучано посмотрел на Ала с таким забавным ужасом, что Айлин опять не выдержала – рассмеялась.

– Прыгать в сугроб – не наши обычаи, – сказала она, улыбаясь. – Думаю, эту традицию магистр Ладецки привез из Карлонии. Возможно, вместе с мье-до-вухой.

– Точно! – просиял Лучано. – Он говорил, что родичи прислали ее десять лет назад! А он закопал в землю прямо в дубовой бочке – для дорогих гостей берег! Благие Семеро, как я выжил-то после этого зелья десятилетней выдержки?!

– Полагаю, благодаря молодому Бреннану, – посмеиваясь, сказал Аластор. – Не зря же он явился к тебе с утра и провозился целый час.

– Мы просто разговаривали, монсиньор! – запротестовал Лу. – Синьор Дилан хорошо подумал и ответил «да» на мое предложение! А то, что он при этом снял мне головную боль… Так он разумный человек и понимает, что компаньона следует беречь!

– Вот про компаньона – ценное уточнение, а то я услышал твои слова о предложении и уже начал беспокоиться! – Аластор фыркнул и тут же виновато покосился на Айлин: – Простите, миледи, кажется, я слишком вольно шучу.

– Я рада, что у вас хорошее настроение, ваше величество, – снова улыбнулась она.

И подумала, что это правда – как ни удивительно! Впервые после смерти Беатрис Аластор улыбается и даже шутит. И вообще ведет себя так, словно сбросил с плеч огромную ношу! Как же хорошо видеть его снова веселым…

– Лучано и молодой Бреннан затеяли отличную вещь, – кивнул Аластор и положил себе на тарелку еще один ветчинный рулетик. – Производство дешевых лекарств и лечебных материалов. Я обещал им помощь и большой контракт на поставку для армии. Бинты, корпия, всякие мази для ран!

– Это… очень нужное дело, ваше величество, – проговорил лорд Бастельеро, глядя на Ала со странным удивлением. – Во время фраганской войны нам отчаянно не хватало подобных припасов. Будь у нас лазареты не только для офицеров, удалось бы сохранить изрядную часть солдат. Если Дорвенант снова будет воевать…

– Благими клянусь, я очень надеюсь, что нет, – серьезно сказал Аластор. – Но лучше быть готовыми. Лорд Райнгартен подал мне реляцию, что армия нуждается абсолютно во всем. От новых мундиров и до упряжи для артиллерийских расчетов… Полагаю, теперь мы можем позволить себе немного больше расходов, чем думали раньше.

– Теперь, ваше величество?

Ее супруг по-прежнему смотрел хмуро, но Айлин видела, что ему действительно интересно.

– Да, теперь, – кивнул Аластор. – Это не тайна, милорд Бастельеро, я намерен объявить об этом на заседании Совета лордов после праздников. Никакой беды, если вы узнаете немного раньше. Дорвенанту удалось рассчитаться по кредитам, взятым его величеством Малкольмом. И теперь то, что мы должны были выплачивать как проценты, можно потратить иначе. С большей пользой.

– Рассчитаться по кредитам?! – А вот такого изумления Айлин за супругом не припоминала, пожалуй, давно. – Каким образом?! – Он тут же поправился: – Прошу прощения за любопытство, ваше величество.

– Охотно прощаю, – любезно отозвался Аластор. – Но удовлетворить его, увы, не могу. Благодетель нашего королевства, заплативший этот огромный долг, пожелал остаться неизвестным.

– Какая… скромность… – медленно проговорил лорд Бастельеро. – И ему ничего не нужно взамен?

– Ничего, кроме моей дружбы, – так же учтиво подтвердил Аластор. – Согласитесь, это меньшее, чем я могу его одарить.

– Но он хотя бы ваш подданный? – не вытерпел супруг Айлин, и она ни за что не смогла бы его в этом упрекнуть – самой было любопытно прямо до дрожи!

– Милорд…

Аластор, едва заметно и очень загадочно улыбаясь, покачал головой, и лорд Бастельеро, словно опомнившись, склонил свою.

– Еще раз прошу прощения, ваше величество. Боюсь, я всего лишь был первым, кто искренне поражен… подобным великим даром…

– Ну что вы, милорд, – усмехнулся Аластор, и Айлин показалось, что он от души наслаждается разговором. – Простите, что отнимаю у вас эту честь, но первым был я.

«Он говорит как настоящий король! – От восхищения у Айлин сладко замерло сердце. – Так уверенно, спокойно и… величественно! Словно за каждым его словом стоит гораздо больше, чем знают и понимают обычные люди! От него столько зависит, что я даже представить не могу, и он – справляется! Семеро Благих, какой же путь Ал прошел от юноши, с которым я делилась яблоком на неспокойном кладбище, к себе сегодняшнему! И как мне повезло с друзьями…»

Дверь гостиной отворилась, и на пороге возник дворецкий. Чопорно поклонился и сообщил:

– Милорд, прошу прощения, к вам гости. Милорды магистры Ордена числом восемь человек. Прикажете назвать поименно?

– Благодарю, я знаю имена своих магистров, – процедил лорд Бастельеро и бросил на Айлин быстрый, странно напряженный взгляд. – Не уверен, что моя супруга может их принять…

– Милорд супруг, я отлично себя чувствую! – заверила Айлин. – Нам следует быть благодарными за такой знак уважения!

– Вас приехали поздравить все магистры разом? – удивился Аластор. – И вы еще сомневаетесь, принимать ли их?

– Нисколько не сомневаюсь, ваше величество, – отозвался дорогой супруг, но глаза у него заледенели так, что Айлин стало не по себе.

Почему лорд Бастельеро настолько не рад гостям?! Конечно, они приехали слишком рано, всего на третий день, тогда как приличия требуют выждать не меньше недели. Это не очень вежливо, но гости есть гости. Это же лучшие люди Дорвенанта! И они хотят поздравить ее, Айлин…

Краска бросилась в щеки, стало горячо и немного стыдно. Хотя стыдиться ей вроде бы нечего, она справилась, исполнила свой долг… Но все магистры – мужчины! Айлин вдруг поняла, что они, глядя на нее, могут подумать, что она и лорд Бастельеро… В общем, что они делали то, отчего потом появляются дети! Совершенно точно делали, раз ребенок появился на свет!

«Какая же я дура, – подумала она, чувствуя, как изнутри поднимается страх и растерянность. – Разумеется, они знают! У них свои дети, милорды магистры прекрасно понимают, что происходит в супружеской постели! Но как же это… Лучше бы они приехали через неделю, я бы привыкла… Ох, нет, к этому не привыкнуть! Но можно сказаться нездоровой и уйти наверх! А они пусть поздравляют лорда Бастельеро, это же у него родился наследник! Нет, я не буду стыдиться… Не буду! Мне слишком тяжело достался этот ребенок!»

– Просите дорогих гостей пожаловать, – сказал лорд Бастельеро, и у Айлин вдруг вылетели из головы все глупости насчет приличий.

У него был такой голос! Наверное, именно таким тоном он командовал войсками, когда враги шли в атаку. Лучано с Аластором тоже что-то поняли, потому что переглянулись. Удивленно и вроде бы незаметно, однако Айлин-то их знала как никто. Аластор тут же нахмурился, а Лу, напротив, заулыбался, развалился в своем кресле и принял совершенно расслабленный вид. Безобидный такой… Словно лежащая поперек дороги ветка, на которую не стоит наступать – иначе даже не успеешь понять, откуда у этой ветки ядовитые зубы.

«Ал и Лу тоже не понимают, что происходит… Но мы ведь сейчас узнаем, правда? Хорошо, что они рядом. А вот лорд Бастельеро точно знает… И не говорит! А еще… Раз приехали все магистры, значит, среди них… Кармель!»

Она едва услышала, как лорд Бастельеро распорядился обновить угощение, и дворецкий исчез.

– Дорогая, вам нехорошо? – повернулся к ней муж. – Вы побледнели.

– Н-ничего… – с трудом проговорила Айлин и поймала сразу два сочувственных взгляда. О, ее друзья прекрасно всё поняли! – Все хорошо, милорд супруг.

– Может, вам лучше подняться к себе и лечь?

А вот сейчас ей показалось, что лорд Бастельеро настаивает не просто так. В смысле, не ради приличий! Что он будто хочет уберечь ее от чего-то… Но что ей может угрожать в присутствии собственного мужа и короля? Да еще от магистров Ордена! Среди которых два ее собственных преподавателя!

– Все хорошо! – твердо сказала она и пригубила травяной отвар, которым леди Эддерли велела пока заменить шамьет.

Потом откинулась в кресле, задавила желание с головой спрятаться под плед и заставила себя улыбаться, потому что гости уже входили. Просторная гостиная впервые на памяти Айлин перестала казаться такой огромной, каждый из магистров представлял собой слишком значительную и яркую персону, чтобы остаться незамеченным. И это несмотря на траур в одежде, из-за которого все семеро приехали в белом, светло-сером или черном. Только орденские звезды ярко сияли на шелковых лентах гильдейских цветов, скрашивая однообразие нарядов.

– Господа…

Лорд Бастельеро поднялся, Лучано тоже вскочил. Аластор, не поднимаясь, кивнул – в ответ последовали учтивые, но как будто растерянные поклоны. Похоже, застать здесь короля милорды магистры не рассчитывали.

– Ваше величество… – Лорд Райнгартен выступил вперед. – Для нас большая честь видеть вас!

– Я думаю, милорд Этьен, еще большая честь для всех нас – видеть хозяев этого дома. – Аластор любезно улыбнулся. – Я здесь как обычный гость, милорды, чувствуйте себя свободно.

Отвесив ему еще один поклон, лорд Райнгартен повернулся к хозяину дома:

– Милорд Великий Магистр! Благодарим, что согласились нас принять. Просим прощения, что так поторопились с визитом. Мы… счастливы поздравить вас с рождением наследника…

– И мою жену, разумеется? – дополнил лорд Бастельеро. – Знаете, мне было бы затруднительно обзавестись наследником в одиночку.

Он улыбнулся, а вот Айлин захотелось поежиться. Глаза у супруга были по-прежнему синие, но ей почему-то вспомнился фиолетовый огонь, которыми они полыхали в ту Вишневую Ночь, когда…

Ее так и тянуло посмотреть на Кармеля… магистра Роверстана! Он возвышался над большинством гостей, один лишь магистр Ладецки был с ним почти вровень. И смотрел так серьезно, словно хотел что-то сказать…

«Как он, должно быть, мучается! – подумала Айлин. – Ему пришлось приехать в дом своего соперника! Поздравлять человека, который лишил его… невесты. И, вдобавок, поздравлять с рождением ребенка, которого эта самая невеста родила! Семеро Благих, он ведь должен меня ненавидеть! А он прислал мне и маленькому Аларику такие чудесные подарки… Значит, он и вправду не держит на меня обиды… И когда говорил, что готов принять меня с ребенком, это была правда… Потому что это он! Самый невероятный, самый великодушный, самый… Матушка Претемнейшая, дай мне сил не разреветься и ничем себя не выдать! Конечно, никто не заподозрит, все решат, что это нервический припадок после родов… Но он-то поймет!»

– Да-да, конечно! Вы такой шутник, дорогой Грегор! – Лорд Райнгартен принужденно улыбнулся и поклонился теперь уже самой Айлин. – Миледи, мое почтение! Вы прекрасно выглядите! Надеюсь, и чувствуете себя так же хорошо… как выглядите… да…

«Что это с ним? – поразилась Айлин. – Милорд Оранжевый магистр всегда такой любезный и красноречивый! А тут у него словно язык заплетается… Что-то очень странное происходит!»

– Дорогой Грегор, мы ненадолго, – негромко сказал магистр Эддерли. – Не будем утомлять милую леди Айлин. Моя жена сказала, что девочка проявила огромное мужество. Ничего иного от нее не ожидалось, но тем выше заслуга юной леди. Дорогая…

Он тоже поклонился, и Айлин стало еще жарче, только теперь это было приятное тепло.

– Милорд магистр! – пролепетала она. – Я так благодарна леди Мариан, так благодарна! Прошу вас садиться! Простите, милорды, я совсем забыла долг хозяйки!

То ли три, то ли четыре Тильды, такие одинаковые в серых платьях с белыми передниками и так быстро снующие по гостиной, что Айлин всерьез запуталась в их числе, расставили вино, карвейн и новые блюда, полные закусок.

– Миледи, право, нам неловко вас утомлять… – развел магистр Эддерли руками, но тут вмешался лорд Бастельеро:

– Милорды, неужели вы не выпьете по бокалу за моего сына?

– В самом деле, если леди великодушно позволяет, мы не можем отказаться! – вмешался магистр Девериан. – Иначе наш дорогой собрат имеет полное право оскорбиться. Приехать с визитом и не почтить гостеприимных хозяев – где же это видано?!

– Да-да, милорды, прошу! – добавила Айлин, и ее голос оказался решающим.

Снова поклонившись, магистры заняли места за столом, Лу тоже тихонько сел в свое кресло. От сияния драгоценных орденских звезд, оказавшихся так близко, у Айлин зарябило в глазах. Изумруды и голубые топазы, аметисты и сапфиры, цитрины, рубины, янтарь! И холодное белое сверкание на груди Кармеля… В его сторону Айлин боялась даже посмотреть, но как назло, взгляд словно сам туда тянулся!

* * *

– Господа, рад видеть вас в нашем доме! – Грегор дождался, пока лакеи разольют вино и карвейн, взял неприятно холодный бокал. – Мы с женой благодарим за оказанную нам честь. Счастлив сообщить, что род Бастельеро пополнился моим сыном и наследником. Его зовут Аларик Раэн Стефан Малкольм. Ваше величество, милорды, прошу выпить за его здоровье!

Король молча отсалютовал бокалом, давая понять, что говорить ответное слово не собирается. Дорогие коллеги, Баргот их побери прямо сейчас, переглянулись, и Ладецки встал, возвышаясь над невысокими Бреннаном и Эддерли, словно гора над парой приземистых округлых холмов.

Грегор усилием воли напомнил себе, что на том проклятом Совете Ладецки заступился за Айлин, как и половина магистров. Желание швырнуть «Могильную плиту» прямо поверх стола, празднично сияющего серебром и хрусталем, никуда не делось, но цель, пожалуй, следовало выбирать осмотрительно. Наверняка это Райнгартен снова потащил упырей с кладбища, напомнив магистрам о своих нелепых подозрениях! Даже подождать несколько дней не мог! А если бы Айлин до сих пор лежала в постели?!

– Долгой жизни новорожденному! – прогудел боевик и поднял бокал, который в его лапище показался опасно хрупким. – Крепкого здоровья, доброго нрава, и чтоб каждый день радовал отца и матушку! Чтобы стал сильной веткой на древе старинного рода, и чтоб дала эта ветка достойные плоды! Слава!

– Слава! Слава! Слава! – откликнулись остальные магистры, залпом осушая бокалы.

Король, как заметил Грегор, сделал всего пару глотков. А Ладецки сел, глянул на Фарелла, который вместо бокала поднял чашку шамьета, и сочувственно прогудел:

– Что, юноша, голова после вчерашнего гудит? Так подобное, известно, лечится подобным. Верно, милорд Бреннан? Ну какой шамьет после доброй попойки? Надо рассола принять, а если не помогло, то махнуть чарочку!

Итлиец на глазах позеленел и очень бледно улыбнулся боевику, а потом сдержанно сообщил:

– Благодарю, грандсиньор, в следующий раз так и сделаю. А пока мне личный целитель запретил даже смотреть на ча-ро-чки. Вот, можете у грандсиньора Бреннана спросить…

Тот, посмеиваясь, кивнул, и Ладецки разочарованно вздохнул:

– Эх, совсем молодежь пить не умеет! Хотя его величество молодцом держался! Молодцом! А вы, Дункан, который год ко мне приехать обещаете, да все дождаться не могу! Знали бы вы, какую мы медовуху вчера пили! И без вас!

– Вот когда вы, дорогой Тадеуш, перестанете поить и кормить гостей, как перед плахой, обязательно к вам загляну, – улыбнулся разумник.

В отличие от Райнгартена, который явно волновался, Роверстан выглядел безмятежным, словно не его гильдии этот визит касался напрямую, да еще с самой нехорошей стороны. Грегор обвел взглядом остальных. Да они все нервничают! Еще бы… Предъявить такое страшное обвинение – ну хорошо, пока всего лишь подозрение, но все же! – только что родившей женщине и едва появившемуся на свет ребенку? Это не шутки, даже когда речь идет не о Трех Дюжинах. Всеблагая Мать особенно благосклонна к беременным и роженицам, а тут такое… И еще король!

Грегор покосился на его величество. Понять бы только, к добру это совпадение или наоборот? Всем известно, что король исключительно благоволит к его жене. Сам этот визит в такие неприлично ранние сроки тому подтверждение! Но лучше бы дела Ордена оставались только делами Ордена. Или нет?..

– А что же еще с гостями делать? – искренне изумился боевик. – Это как же можно – гостя не напоить и не накормить? Да еще в Зимний Солнцеворот! Опять же, как веселиться, если сначала душу не согреть? Без хорошей чарки гулянье не то!

– Ну, если вам нужно, чтобы я просто поддержал веселье, пить ведрами медовуху мне для этого не обязательно, – снова улыбнулся Роверстан. – Чем вы там вчера гостей развлекали? Кидать топоры, как его величество, не обучен, уж простите. Но выйти против вас с рогатиной могу! Только в трезвом виде – у меня так рука крепче.

– Веселиться на трезвую? – пораженно уточнил Ладецки и поглядел на Роверстана с почтением, переходящим в благоговение. – Помню я, что вы в загуле творили – но во хмелю-то любой дурить может. А вот чтобы на трезвую… Опасный вы человек, милорд, если так! Это сколько же у вас тогда своей дури? Незаемной?!

Роверстан, улыбаясь, развел руками, и магистры хохотнули. Даже на губах короля, который как-то посерьезнел и словно подобрался, мелькнула усмешка. Улыбнулся и Фаррел, который продолжал угощаться исключительно лимоном. Вид у королевского фаворита был болезненный, глаза блестели ярче обычного, да и в наряде итлиец оказался небрежен. Камзол черный, но собранные в хвост волосы украшены набором эмалевых шпилек, возмутительно ярких и легкомысленных. Совсем не траурных! Конечно, трудно требовать от итлийца скорби по той, что его едва не убила…

«Но есть же приличия, – про себя поморщился Грегор. – Беатрис я тоже ненавидел, однако траур соблюдаю. А любимчику его величества этикет не указ, и король позволяет ему это показывать. Да что там этикет, они вчера вместе завалились к Ладецки, словно… обычные гости! Малкольм себе никогда подобного не позволял… А может, я зря боюсь, и магистры действительно приехали просто меня поздравить? Потому и Райнгартен чувствует неловкость, боится, что припомню тот Совет…»

– А я бы, Дункан, поглядел на вас с рогатиной, – мечтательно протянул король. – Или, даже лучше, с парой сабель. Помните, вы говорили, что в Арлезе мужчины танцуют с оружием?

– Помню и не отказываюсь, – кивнул разумник. – Но эти танцы, ваше величество, лучше исполнять вдвоем. А я, боюсь, не знаю здесь никого подходящего…

Фаворит короля мгновенно оживился:

– Так ведь у нас теперь при дворе дон Каэтано! То есть лорд Логрейн… Уверен, он охотно составит вам пару! Позвольте, я с ним поговорю!

– Буду вам чрезвычайно обязан, – учтиво отозвался Роверстан.

«Танцевать?! Еще и что-то непонятное, где второй партнер тоже мужчина?! Говорят, арлезийцы очень ревностно соблюдают приличия, тогда как это понимать?! Ох, да какая мне разница, пусть этот король хоть оргии устраивает со своими южанами. Которых в последнее время при дворе многовато, но это не мое дело…»

– Прекрасно, очень хочу это увидеть. Конечно, после окончания траура! – спохватился король и тут же повернулся к Айлин: – Кстати, весной вы уже сможете выезжать, и я жду вас при дворе, миледи. Вас и вашего мужа, если он пожелает.

Взгляд светло-серых глаз, брошенный на Грегора, ясно показывал, что его при дворе ждут куда меньше, а предпочли бы и вовсе не видеть.

– Благодарю, ваше величество. – Грегор старательно отогнал от себя мысль, что слухи о связи Айлин с королем только-только улеглись. – Я не любитель светских развлечений, но если моя супруга пожелает развеяться, буду рад ее сопровождать.

– Я… Очень пожелаю! – заверила Айлин звонко и так по-детски, что Грегора кольнула вина.

Ну в самом деле, ей восемнадцать! Конечно, она хочет блистать на балах! И какой смысл дарить жене драгоценности, в которых ей некуда выехать? Ведь для визитов к родственницам и подругам такие гарнитуры не надевают.

– Только мне нужно прийти в себя, – добавила Айлин со вздохом и почему-то покосилась на Ладецки, причем очень виновато. – Наверное, наш наставник по гимнастике был бы мной ужасно недоволен. Я сейчас даже на лошадь не сяду…

И тут же смутилась, отчаянно залившись краской.

– Дорогая, во дворец можно ездить в карете, – ласково сказал Грегор, удивляясь, что почти простил вчерашнюю сцену. – Вам это теперь даже больше подходит.

– Но я люблю ездить верхом! – Голос Айлин опять дрогнул. – Да и Луна скучает. Она арлезийка, вы же знаете, как эти лошади привязаны к хозяевам. Я и так слишком долго на ней не ездила!

Грегор с досадой вспомнил, что белая арлезийская кобыла – королевский подарок. Это, конечно, большая честь, но как же хлопотно! Айлин следует поберечь собственное здоровье, а не душевное спокойствие лошади!

– К тому же я скоро вернусь в Академию, правда? – добавила она совсем тихо. – Я хочу завершить обучение – и так отстала… Милорд магистр! – обратилась она к Эддерли, умоляюще сверкая глазами. – А можно мне будет сдать экзамены за шестой курс? Я ведь совсем немного не успела его пройти…

– О, дорогая моя девочка… – Эддерли, кажется, растерялся, но тут же взял себя в руки. – Право, не стоит беспокоиться! Экзамены за шестой курс… Можете считать, что вы сдали их вполне успешно. На высший балл! Не так ли, милорд Ладецки?

– Еще бы! – кивнул боевик. – Да один «Огненный ветер» этого стоит!

– О, правда?! И я… смогу перейти на седьмой курс? Хотя бы в следующем году?!

– Ну… – Эддерли снова растерялся. – Это будет зависеть от вашего мужа, моя дорогая. Да и ваше здоровье, возможно, требует поправки… Слишком сильные тренировки могут вам повредить, а ведь со второй половины обучения идет самое трудное…

– Я готова тренироваться! – заверила Айлин. – Как только леди Мариан разрешит! Плести арканы я не могу, но верховая езда – это же не магия! И фехтование…

Она вдруг виновато посмотрела на Грегора – наверное, поняла, что сейчас этот разговор совершенно не уместен. Но даже не понимала – насколько! И даже не потому, что решение об учебе замужней адептки принимает супруг. Просто именно сейчас все и так висит на волоске.

«Если только я не ошибаюсь, – опять напомнил себе Грегор. – Но как это узнать? Не спросишь ведь напрямую! Милорд Райнгартен, вы перестали считать мою жену отродьем Баргота, а сына – его воплощением?!»

– Айлин! – воскликнул вдруг король таким радостным и одновременно таинственным голосом, что у Грегора свело скулы. Ну что за манера называть его жену по имени?! Да еще и таким тоном! Прилюдно! – Если ты хочешь побыстрее вернуть себе форму, я могу помочь!

Его глаза блестели точно так, как когда – то, очень давно, они блестели у Малкольма, придумавшего новую проказу. Грегора словно полоснуло по сердцу привычной уже тоскливой болью, но он заставил себя отвлечься, забыть – и вслушаться. Не время для воспоминаний.

А его величество продолжил:

– Хочешь, я попрошу месьора д’Альбрэ с тобой позаниматься? Уверен, он не откажет! Его фехтовальная школа все равно откроется не раньше лета, месьор уверяет, что ему совершенно нечем заняться!

Глаза Айлин просияли восхищенной благодарностью и распахнулись так широко, что Грегор задохнулся от обиды – на него она так не смотрела… никогда? Во всяком случае, ни один из его подарков не вызывал на любимом лице столько радости! Да какого Баргота этот… королевский ублюдок лезет в чужие дела? В чужую семью?! Если Айлин желает заняться фехтованием, Грегор сам найдет ей фехтмейстера! Проверенного мастера с безупречной репутацией! Но позвать в свой дом фраганца?! Пусть даже он дворянин и бывший офицер, это все равно фраганец! Что он там, школу открывать собирается? Вот и пусть открывает! Но причем тут жена Грегора?!

– Ваше величество готовы делить с леди Бастельеро собственного фехтмейстера? – удивился Девериан. – Дорогой Грегор, вы счастливчик! Вашему роду оказано столько королевских милостей, и вот еще одна!

Стиснув зубы, чтобы не сказать, в каком склепе он видел эти милости, Грегор гневно глянул на артефактора. Он это серьезно?! Однако Девериан выглядел предельно искренним. Эддерли смотрел благодушно и одобрительно, а в глазах Райнгартена мелькнула зависть. Зависть! Они и вправду полагали, что…

«С другой стороны, что им еще полагать?! – язвительно поинтересовался сам у себя Грегор. – Для всех это все и вправду выглядит как поток наград и знаков благоволения. Орден для меня, награды для Айлин, королевские подарки и визиты – запросто, словно к родственникам или ближайшим друзьям. Теперь еще и личный фехтмейстер! Которого король – это всем известно! – зовет наставником и безмерно почитает».

– Ваше величество, – возразил он, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал любезно… ну, хотя бы сдержанно! – Боюсь, моя дорогая супруга слишком слаба для занятий фехтованием…

– Прямо сейчас – несомненно, – подтвердил Бреннан, и Грегор преисполнился к нему горячей благодарности. – Однако через две-три недели нагрузки будут вполне уместны. Конечно, первое время они должны быть легкими и необременительными!

– Превосходно, – заявил король, просто лучась довольством. – Этого времени как раз хватит, чтобы подготовить площадку! У месьора д’Альбрэ собственная методика, я уверен, что она принесет Айлин огромную пользу. Мне же принесла! – закончил он с такой уверенностью, словно нет никакой разницы между здоровенным жеребцом из рода Дорве и юной леди, ослабленной тяжелыми родами.

У Грегора вдруг заломило в висках. Сначала тяжелой тупой болью, которая накрывает от бессонницы или долгой усталости, потом боль стала резкой, колющей. Иглой вошла в оба виска, проткнула их насквозь, уколола куда-то внутрь и начала затихать… Он перевел дух и пообещал себе, что непременно отдохнет – пусть только этот бесконечно утомительный визит закончится. Хоть чем-нибудь! Поймал взгляд Райнгартена и понял, что магистр стихийников ровным счетом ничего не забыл и не отменил. Просто сейчас ему очень мешает присутствие короля. Настолько мешает, что Райнгартен, притащивший сюда весь орденский Совет, не решается заговорить о деле, которое может стоить ему слишком дорого!

«Ну а я об этом тем более не заговорю! – окончательно решил Грегор. – Пусть эта лицемерная сволочь первой идет в атаку! Если, конечно, осмелится. Пусть заговорит об одержимости Барготом сейчас, когда все они видят Айлин. Едва не погибшую, чтобы исполнить долг жены и матери, отважную, милую Айлин! Пусть заговорит, и я посмотрю, у кого хватит совести и смелости его поддержать!»

– Ваше величество, лорд Бастельеро, милорды магистры! – раздался голос, который он настолько не думал услышать, что вздрогнул от неожиданности. – Прошу прощения, что отвлекаю вас от приятного разговора другими темами, куда менее приятными. Позвольте напомнить, что у нас важное дело, которое стоит решить, чтобы не утомлять леди Бастельеро. – И в наступившем молчании, внезапном и жутком, Роверстан любезно пояснил, обращаясь к королю: – Ваше величество, позвольте мне вкратце осведомить вас о происходящем. Наши дорогие магистры подозревают, что леди Айлин, пройдя через Разлом, испытала влияние Баргота, которое могло причинить вред ей и родившемуся впоследствии ребенку. Они охвачены беспокойством за наследника рода Бастельеро и его мать. Таким беспокойством, что все мы, как видите, явились сюда, чтобы умолять леди Айлин о позволении осмотреть ее и ребенка. Леди Мариан Эддерли уверена, что роды прошли вполне благополучно, так что физический осмотр не требуется. Только применение белой магии, чтобы исключить… любые зловредные влияния. Миледи… Вы позволите?

Он встал, повернулся к Айлин и склонился перед ней в глубоком, идеально почтительном поклоне, приложив руку к сердцу. Выпрямился, блеснул черными южными глазами, и в свете магического шара, озаряющего гостиную, серьга в ухе разумника тоже сверкнула мгновенным ярким блеском. Грегор увидел, как Айлин, что напряглась в начале этой речи, вдруг расслабилась, робко, но ясно улыбнулась и ответила совершенно спокойно:

– Конечно, милорд магистр. Если все считают, что это необходимо, как я могу отказаться? Я очень благодарна вам за беспокойство, милорды!

И обвела гостей, одного за другим, сияющим беспредельной искренностью взглядом.

«Я это припомню Райнгартену! – пообещал Грегор, плавясь от ярости и восхищения одновременно. – Подозревать ее! Но каков Роверстан! Вот же… змея разумническая! Он ведь смог все объяснить королю, не напугав Айлин! И ей самой все представил как обычную процедуру… Бедная моя девочка, ей действительно не следует знать, в чем ее подозревают… Только бы все обошлось! Только бы…»

– Влияние Баргота? – повторил король таким спокойным и мягким голосом, что Грегору захотелось попятиться вместе с креслом. И, кажется, именно это ощущение разделили с ним драгоценные коллеги. Райнгартен так и вовсе побледнел, а на щеках расцвели розовые пятна. – Как интересно. Айлин, дорогая, раз ты не против, пусть милорд Роверстан произведет осмотр. А потом я узнаю у милордов магистров, почему… Впрочем, это потом. Ты, наверное, устала?

В его голосе ласковая забота мешалась с чем-то таким… Отчего Грегор мстительно порадовался, что отвечать за подозрения в адрес Айлин придется не ему.

– Я… немного устала, да, – смущенно кивнула Айлин. – Но это ведь недолго? Милорд магистр, а мои браслеты вам не помешают?

– Нисколько не помешают, миледи, – ободряюще улыбнулся ей Роверстан. – Не беспокойтесь, вам даже вставать необязательно. И я обещаю, что буду очень осторожен.

Он легко выскользнул из-за стола, в полной напряженной тишине встал рядом с креслом Айлин и положил ей на лоб большую смуглую руку. Айлин чуть прикрыла глаза, перстень разумника засиял ровным белым светом, с каждым мгновением становясь все ярче, и Грегор затаил дыхание.

Глава 20. Благие знамения

Мгновения текли одно за другим, но ничего не происходило. Роверстан замер, сосредоточившись, его лицо закаменело, и Айлин, озаренная жемчужно-белым светом, показалась рядом с разумником особенно хрупкой и нежной.

«Почему так долго? – раздраженно подумал Грегор, прекрасно понимая, что его претензии несправедливы, но не в силах отвлечься иначе. – Если бы я хоть понимал, что и как он делает! У разумников нет каналов, как они вообще могут направлять силу?! А когда Роверстан закончит, нам придется просто согласиться с его заключением! Проверить его мы все равно не сможем!»

Айлин тихонько вздохнула, и Грегора снова царапнула бессмысленная непрошеная ревность. Что за глупость! Это всего лишь осмотр, так работают все маги Белой гильдии – в этом он убедился, когда разумники Службы Безопасности допрашивали уцелевших барготопоклонников. Видит Претемнейшая, это так же глупо, как ревновать к целителю, который осматривает пациентку!

Однако поделать с собой Грегор ничего не мог. Видеть, что к его жене прикасается другой мужчина, было… непереносимо! Физически больно! Он закусил губу, напоминая себе, что осмотр необходим… Но ради Благих, лучше бы Роверстану поторопиться…

– Никаких аномалий не наблюдаю, – сообщил разумник, снимая руку с головы Айлин и отходя от кресла.

Грегору мгновенно стало легче дышать! Даже раньше, чем он осознал смысл сказанного. А когда понял, в мыслях словно колокол ударил: «Невиновна»!

– Магистр, вы вполне уверены?! – вскинулся Райнгартен.

– Что именно в моих словах вам непонятно? – прохладным тоном поинтересовался Роверстан. – Мне кажется, я был предельно ясен. Или вы полагаете, что я изменю заключение, которое сам только что высказал?

– Благодарю, Дункан, мы все вас услышали, – спокойно сказал король. – Думаю, следует отпустить леди Бастельеро. Мы и так злоупотребили ее терпением.

Он коротко глянул на Грегора, который в другое время был бы счастлив такому союзнику. Но этот бой только начался, и предсказать его исход Грегор не мог. Да что там, он даже надеяться боялся!

Кивнув, Грегор дернул шнурок и приказал появившейся Тильде:

– Проводите миледи в спальню и позовите к ней Эванс. – Встал, протянул Айлин руку, помогая подняться, и негромко сказал: – Дорогая, отдыхайте и ни о чем не тревожьтесь.

– А как же Аларик Раэн? – встревоженно спросила Айлин. – Могу я подождать, пока его осмотрят?

– Я к вам зайду и сообщу результаты, – пообещал Грегор. – Уверен, это всего лишь формальность, с нашим сыном все в порядке. Прошу вас, миледи…

– Хорошо, – кивнула Айлин и сделала неглубокий реверанс гостям: – Ваше величество, милорды, еще раз благодарю!

Оперлась на руку горничной и ушла. Когда дверь гостиной за ней закрылась, несколько мгновений длилось молчание, а потом король сказал, размеренно и четко проговаривая каждое слово:

– Хотелось бы знать, правильно ли я понял магистра Роверстана? В чем именно Совет Ордена подозревает леди Бастельеро и ее ребенка? Лорд Бастельеро?

Грегор, который еще не успел сесть, повернулся, коротко поклонился и четко, словно снова стал мэтр-командором, доложил:

– Ваше величество, часть Совета Ордена опасается, что в теле моей жены или моего ребенка в мир мог вернуться Баргот. Пока моя жена еще носила дитя, мне предложили согласиться на ее тайное убийство, чтобы избежать возможных бедствий. Поскольку мнения Совета о ее виновности разделились, я сумел выпросить отсрочку до родов. И обещал, что после них Совет сможет осмотреть новорожденного и леди Бастельеро. Магистр Роверстан предложил использовать для этого магию разума, потому что других возможностей определить присутствие Баргота у нас попросту нет. Милорды магистры, как вы видите, явились, чтобы поздравить меня с рождением наследника. А заодно вынести ему и моей жене приговор.

Теперь тишину в гостиной можно было резать ножом. Если бы, конечно, кто-то осмелился взять его в руки. Король прикрыл глаза и что-то длинно проговорил про себя, едва шевеля губами. Грегору показалось, что он считает… А потом его величество глаза открыл и еще мягче, почти ласково поинтересовался:

– Могу я узнать, почему только сейчас об этом слышу?

– Потому что это дело Ордена, – твердо сказал Грегор.

В следующий миг показалось, что взгляд короля ударил его невидимым, но от этого не менее яростным шквалом Силы. Нет, конечно, это было не так! Но поставить щит Грегору захотелось отчаянно. Если бы он не знал, что бастарды не могут применять родовое Право Дорве, точно решил бы, что это оно и есть. Однако его магия при нем, значит, это не Обуздание… Просто гнев, льющийся из потемневших серых глаз.

– Дело Ордена?! – прорычал король, приподнимаясь из кресла. – Что именно? Убийство без суда и права на защиту?! Пресветлым Воином клянусь, если бы это случилось, вам бы стоило бояться не Баргота! – Обвел всех тяжелым ледяным взглядом, упал обратно в кресло и процедил: – На каком основании Айлин обвинили в этой мерзости?

Что ж, трусом Райнгартен все-таки не был. Побледнев еще сильнее, так, что каждая веснушка стала заметнее, он встал и заявил:

– Ваше величество, причины весьма веские! Признаюсь, это я начал расследование! И не с целью обвинить и погубить леди Бастельеро, а только для открытия истины! Уверен, Дорвенант все еще в опасности!

– Жду объяснений! – швырнул ему король пару слов, будто дал пощечину.

– Извольте! – Райнгартен вскинул голову, сверкнув глазами так, словно эту пощечину получил. – Никто не умаляет заслуг леди Бастельеро, но прошу меня выслушать.

А потом он повторил то, что Грегор уже слышал на проклятом Совете, как и остальные магистры. Про зеркала и Тропы, про Разлом, из которого невозможно вернуться живым, и Бездну, что не отпускает. Про все, что Грегор много раз перебирал в мыслях, упрямо находя доказательства, что Айлин невиновна, однако сомнения никуда не девались… Даже нет, не сомнения! Конечно, он не мог сомневаться в ней! Но вот опасения… Райнгартен старался говорить как можно проще, чтобы профану-королю было понятно, и тот слушал внимательно, хмурясь все сильнее. Не перебивал, впитывал каждое слово, а потом, когда стихийник смолк, спросил мрачно, однако уже без явного гнева:

– Милорд Райнгартен, вы понимаете, что против леди Бастельеро ни одного прямого доказательства вины? Только косвенные, что следуют из ваших подозрений. Она выжила там, где должна была умереть – все сводится именно к этому, верно?

– Ваше величество! – возразил Райнгартен, все еще бледный, но неуловимо приободрившийся. – Хотя бы на миг представьте, что я прав! Скрытая опасность намного страшнее явной. Я не утверждаю, что леди Бастельеро виновата! Но если она или ребенок впустят в наш мир Падшего… Вы сами видели Разлом! Насколько же Баргот может быть страшнее, чем его слуги?!

– Я хочу выслушать остальных, – бросил король. – Раз было первое обсуждение, значит, были и мнения. Лорд Бастельеро, что скажете?

– Моя жена и ребенок чисты от любого влияния Баргота, – твердо ответил Грегор. – Все, о чем говорит лорд Райнгартен, имеет естественное объяснение. Кроме, возможно, невредимого возвращения Айлин из Разлома. Но я скорее поверю в милость Благих, чем во всемогущество Падшего. Могли они, в конце концов, проявить великодушие и вернуть Айлин мне и Дорвенанту?

Король кивнул и глянул на притихший Совет:

– Милорд Ладецки?

– Я был против тогда и против сейчас! – рубанул боевик. – Да, есть во всем этом нечто подозрительное. Только нельзя казнить по одному лишь подозрению!

– Поддерживаю, – негромко сказал Бреннан. – Девочка выжила чудом, но с чего мы решили, что это чудо непременно злое? Да и Дункану я верю – а он говорит, что в адептке Ревенгар… то есть в леди Бастельеро нет следов силы Баргота. Если мы не верим ни своим знаниям, ни своему сердцу, чему же нам верить?

– Разуму! – отчаянно выдохнул Райнгартен. – Рассудку, который говорит, что тысячи жизней ценнее одной!

– Верить разуму… – медленно повторил Эддерли, и стихийник, что хотел продолжить, мгновенно осекся. – Этьен, подумайте, что вы только что сказали. Верить разуму там, где он противоречит чести и милосердию – не значит ли это самим встать на сторону Баргота? Разве не он дает именно такие уроки?

– Вы не так поняли…

На щеках Райнгартена появились красные пятна, и Грегор почувствовал, как почти зримо качнулись весы, на которых сейчас лежала судьба Айлин и ребенка. Семеро, благословите лорда Эддерли, он нашел как раз нужные слова!

– Трое против обвинения, – констатировал король и поправился: – Четверо, включая лорда Бастельеро.

– Он пристрастен, – возразил Райнгартен.

– А вы здесь найдете хоть одного беспристрастного? – с убийственной точностью парировал бастард. – Как вообще можно быть беспристрастным в таком деле? – И снова оглядел остальных. Милорд Валлендорф?

– Я… – Маленький алхимик облизал губы и тихо выдавил: – Я считаю, что рисковать нельзя… Баргот коварен, а все так подозрительно…

– Я услышал, – так же коротко бросил король. – Лорд Девериан?

– Ваше величество, может, сначала проверить ребенка? – рассудительно сказал артефактор. – Вдруг это все прояснит?

– Разумно… – согласился король. – Так и сделаем! Но раз уж начали, давайте закончим. Дункан?

– Ваше величество, за чистоту и невиновность леди Айлин я только что поручился, – неторопливо ответил разумник. – И в полной мере понимаю свою ответственность. Осмотреть новорожденного много времени не займет, совсем напротив. До этого мое мнение о ребенке ничего не стоит.

– Как и мнение любого из нас, – согласился король. – Благодарю, что напомнили об этом. Лорд Бастельеро, будьте любезны.

Грегор снова дернул шнурок и велел появившейся горничной:

– Пусть кормилица принесет юного лорда. Немедленно.

Устало подумал, что Айлин ждет известий, и поклялся себе решить этот вопрос сегодня и навсегда. Осталось немного… Ну не может ведь Баргот и вправду скрываться в новорожденном! Не может, правда?!

Несколько минут, которые прошли до появления кормилицы, в гостиной снова висела тишина. Говорить было не о чем, все ждали. Наконец дверь распахнулась, и огромная фигура няньки вплыла в комнату медленно и торжественно, как сама Всеблагая. Ничуть не смущаясь присутствием стольких людей, кормилица одной рукой прижала завернутого в пеленки младенца к необъятной груди, второй отвела в сторону юбку и сделала подобие реверанса, а потом замерла, ожидая распоряжений.

– Сударыня, дайте мне ребенка, – попросил Роверстан. – Не беспокойтесь, я умею держать.

Кормилица вопросительно глянула на Грегора, и ему пришлось кивнуть. Разумник подошел и взял у няньки белоснежный кружевной сверток. Уложил ребенка на одну согнутую руку, прижимая к груди, а ладонью второй придержал сверху. Грегор мимолетно удивился, как легко и привычно это было проделано.

– А вам, Дункан, я гляжу, не впервой, – одобрительно прогудел Ладецки.

– Так у меня младших пятеро, – усмехнулся разумник. – Три брата, две сестры. И у всех уже свои дети. Месяц назад восьмой племянник родился.

Он откинул уголок покрывала и вгляделся в лицо младенца. Потревоженный Аларик заворковал, но не испуганно, а вполне мирно. Грегор почувствовал, как внутри снова засвербило что-то непонятное, больше всего похожее на глухую неприязненную тревогу. Рассудком он понимал, что Роверстан не обвинит его сына ложно – зачем это разумнику?! Но что-то более древнее, чем рассудок, требовало забрать свою плоть и кровь из чужих рук, встать над ним, оскалившись, и вырвать глотку любому, кто посмеет хоть подумать о том, чтобы повредить… Некстати вспомнилось, что Роверстан так и не принес ему присягу. На Холме отговорился усталостью, а потом это забылось… Мелочь, конечно! Даже непонятно, почему сейчас царапнуло!

«Может, я и вправду одержим? – успел подумать Грегор. – Не Айлин, а я?!»

– Никаких аномалий, – преспокойно заключил Роверстан через несколько мгновений и протянул младенца обратно кормилице. – Поздравляю, милорд Архимаг. Прекрасный крепкий малыш, насколько я могу судить.

Краем глаза Грегор заметил, как облегченно выдохнули Бреннан и Эддерли, как расслабились плечи Ладецки и смягчилось лицо Девериана… Он махнул кормилице, и та вышла так же плавно и неторопливо.

– Я настаиваю на повторном осмотре, – упрямо бросил Райнгартен. – Во имя Всеблагой, Роверстан, вы просто повторили то, что утверждали на том совете! Вы не сказали нам ничего нового!

– Разумеется, – согласился Роверстан обманчиво мягким голосом. – Надеюсь, дорогой Этьен, вы не забыли, что я неоднократно осматривал леди Бастельеро и раньше? Еще до того, так памятного всем нам совета? И потому я с самого начала был уверен, что вы ошибаетесь. Да, на том совете я сказал, что не чувствую в ней ни малейших следов нашей магии. Но что мне еще говорить, если так и есть? Признайте, не было безусловных причин полагать, что ваши опасения подтвердятся…

– А я уверен, что вы тоже можете ошибаться! – выкрикнул Райнгартен, и Роверстан ответил ему взглядом, полным утомленного раздражения.

– В таком случае обратитесь за помощью к любому другому разумнику, если считаете, что другой справится лучше. Хотя лично я полагаю это бессмысленным. – поскольку вы, дорогой Этьен, попросту не желаете признать то, что противоречит вашим опасениям. Как маг разума и глава Белой гильдии я заявляю, что в леди Айлин и ее сыне нет ничего от Падшего. Ручаюсь за это хоть своей магией, хоть своей головой!

– В самом деле, магистр Райнгартен, ваша настойчивость начинает казаться… несколько болезненной, – сдержанно проговорил Девериан. – Ради всех Благих, я поддержал вас на том совете, потому что видел, что творят демоны, и разделял ваши опасения. Но будь вы правы, Проклятый проявил бы себя так или иначе! Прошло столько времени! К тому же Роверстан только что осмотрел и леди Бастельеро, и юного лорда, и у меня нет ни малейших причин сомневаться в его мастерстве.

Магистры согласно закивали, а Грегор вдруг отчетливо вспомнил болотную ядовитую зелень, мелькнувшую в глазах жены. А еще призрак Логрейна и тех, других, которых она не могла видеть в браслетах… Не могла, но видела! Претемная, какое счастье, что об этом не знает Райнгартен! Конечно, он бы уверился, что это признак Баргота! Но ведь ничем другим подобное и правда не объяснишь! Даже Избранный Претемной не способен колдовать в браслетах – уж это Грегор знал по собственному опыту! Однажды, курсе на третьем, он проходил в браслетах целые сутки. Браслеты надел на него дед – чтобы Грегор всегда помнил, что магии можно лишиться, а значит, нельзя полагаться лишь на нее…

«Эддерли тоже знает, что Айлин видит призраков, несмотря на браслеты, – упрямо подумал Грегор. – Он был при том вызове молодого Логрейна… И ему это кажется странным, но не опасным. Во всяком случае, выдать ее тайну он, похоже, не собирается. Значит, это не так невозможно, как я думаю!»

– Я тоже не сомневаюсь в мастерстве магистра Роверстана! – выдохнул Райнгартен уже обреченно. – Я лишь опасаюсь, что Белая гильдия могла утратить часть знаний о Проклятом! Ведь разумники отреклись от него так давно… Если бы у нас были барготопоклонники, мы могли бы использовать для осмотра их…

– Какая жалость, что у вас нет барготопоклонников, – с непроницаемо-учтивым лицом согласился Роверстан и спокойно сел на свое место.

– Райнгартен, вы всерьез полагаете, что я бы допустил барготопоклонника к своей жене и новорожденному сыну? – тихо и очень зло поинтересовался Грегор. – Вы бы к своим подпустили?

Стихийник прикусил губу, опустил взгляд, и невидимые весы дрогнули снова, уверенно опускаясь в сторону оправдания – Грегор видел это так же явно, как бокал с недопитым фраганским на столе перед собой.

– Милорд Волански, простите, я не спросил вашего мнения, – вдруг спросил король, и все встрепенулись, удивленно посмотрев на молчаливого и непривычно серьезного иллюзорника. – Что вы скажете?

– Что мы не там ищем Баргота, – тихо проронил Желтый магистр. – Что ему делать в ребенке, который еще ни разу в жизни ничего не выбрал? Баргот в каждом из нас. И это единственное поле, где можно дать ему бой.

* * *

Альс был в ярости. Правда, пока он сдерживался, и Лу, ненадолго испугавшийся, что монсиньор снова впадет в северное безумие, успокоился на этот счет. Но только на этот! Потому что глаза Альса стали серыми, словно грозовые тучи – верный признак тяжелого холодного гнева. И есть отчего!

Грандсиньоры магистры провинились в том, что Аластор прощал очень редко – уж Лучано это знал как никто другой! – они скрыли от него то, что он должен был знать. И как друг синьорины, и как король. Дела Ордена – это дела Ордена, однако возможное пришествие Баргота касается всего Дорвенанта. Да что там, всем обитаемым землям достанется, от Чины до Вендии!

Так что Лучано вполне понимал опасения грандсиньора Райнгартена, магистра Оранжевой гильдии и, между прочим, королевского зятя. Но что-то ему подсказывало, что Альс вряд ли простит родственнику попытку скрыть происходящее от королевского взора. Ведь если бы они не заехали поздравить синьорину и взглянуть на малыша…

«Бастельеро, пожалуй, все равно отбился бы, – рассудил Лучано. – Грандмастера… то есть тьфу, грандсиньоры магистры… они колебались, это видно, и все-таки среди них у Айлин немало сторонников. Ладецки, Эддерли и Бреннан так уж точно! Грандсиньор Волански – тот себе на уме. Хоть он и выглядит порой pazzo… безумцем, но я знаю толк в масках и чужую разглядеть способен. Возможно, он носит личину так долго, что она уже приросла и стала его вторым лицом, но под ней кроется очень умный и проницательный человек! И он, кажется, нашей синьорине точно не враг. Девериан… Он тоже не глуп, а главное, на все имеет собственное мнение, которое готов отстаивать. И его вроде бы удалось убедить… Значит, остаются Райнгартен и Валлендорф, который принадлежит своему patrono… покровителю, как младший мастер – старшему. А сам Райнгартен… Он явно рвется в грандмастера, тут ничего не изменилось, я это видел еще на Барготовом холме, когда почти ничего не соображал. Но не дотягивается, и его это безмерно злит. По положению он выше многих. Того же Бреннана – уж точно! Однако благороднейшие синьоры Эддерли и Девериан скорее послушают простолюдина целителя, чем своего собрата по Трем Дюжинам. Ох, какой же змеиный клубок! И среди него – наша синьорина! Бедняжка, она прятала взгляд, стараясь не смотреть на своего amato… возлюбленного…»

Как всегда при волнении, слова чужого языка, на котором Лучано уже свободно думал, ускользали, и он поймал себя на том, что размышляет на чудовищной смеси итлийского и дорвенантского, почему-то не переходя полностью на родное наречие. Так, словно сам уже не знал, какой язык ему роднее!

«Четверо против двух – отличный расклад, просто bellissimo! – отчаянно подумал он. – Но вот седьмой… Да, грандсиньор Дункан точно на стороне синьорины! Он за нее поспорил с самим Барготом, хоть об этом никто и не знает! Но как быть с тем, что на проклятом холме Дункан кричал… Он кричал, что имеет право… Нет, что требует по праву! По праву Избранного! Избранного Баргота… И он же только что сказал, что не видит в mi signorina никаких признаков своего patrono! Вот бы я сейчас посмеялся, не будь мне так страшно! Действительно, кому же это виднее, чем Избранному самого Падшего?! Младший мастер, конечно, не всегда посвящен в тайны своего грандмастера, но точно знает о нем больше остальных!»

Он поймал взгляд черных арлезийских глаз магистра, спокойных, даже равнодушных, и про себя содрогнулся. Разумник умеет читать мысли! Вопрос только в том, чьи мысли он сейчас отслеживает?! Здесь полно куда более важных персон, чем скромный маленький Фортунато… Или нет. Если учесть, что тайну, способную привести магистра на плаху или костер, знает только он…

Дункан так же равнодушно скользнул по нему взглядом и перевел его на Альса, Лучано смог выдохнуть, но по спине все равно прокатилась волна мурашек.

«Интересно, а Баргот сильно обиделся на своего подмастерье? – спросил он себя. – Может, не в таких уж они хороших отношениях? Тогда магистр ходит по краю более глубокой пропасти, чем я думаю. Если его тайна станет известна, Орден потребует казни, даже Альс ничего не сможет сделать. А в Запределье Дункана ждет его patrono… Милейший синьор, а уж какие у него духи! Благие Семеро, что ж меня так несет!»

Ему показалось, что магистр снова на него покосился, на этот раз удивленно. Ах да, он же не знает подробности прогулки Лучано по Запределью. Мелкие такие подробности, совсем незначительные! Про лавандовое поле и обаятельного травника с такими же зелеными глазами, как у синьорины Айлин…

«Кажется, я сейчас тоже наговорю про себя на смертный приговор, – обреченно подумал Лучано. – Хорошо, что тайны с грандсиньором Дунканом у нас одни на двоих».

– Не забывайте об этом, друг мой, и все будет хорошо, – сказал магистр, и Лучано вздрогнул.

Говорить такие вещи вслух?! Но в следующий миг он понял, что при этих словах никто в сторону Дункана не посмотрел. Голос прозвучал только в его собственной голове!

Он услышал смешок, и Дункан безмолвно добавил:

«Какие интересные у вас знакомства, Лучано. Значит, говорите, зеленые?»

А в следующий миг поморщился и потер висок, заметно побледнев.

«Похоже, этот молчаливый разговор нелегко дается, – виновато подумал Лучано. – И в самом деле! Если грандсиньор слышит всех, кто сейчас орет про себя в этой комнате… Их мысли, страхи, сомнения, надежды и расчеты… Как он вообще умудрился пробиться через этот гвалт, чтобы меня успокоить?! Очень любезно с его стороны, прямо-таки великодушно!»

Он глянул на Роверстана, и тот улыбнулся одними глазами – словно кивнул! – а потом снова отвел взгляд.

Лучано облегченно вздохнул, и тут Альс опять заговорил.

* * *

– Я вас понял, милорд Волански, – очень учтиво сказал король среди оглушительно звенящей тишины. А потом откинулся в кресле и продолжил в своей обычной манере, четко роняя каждое слово: – Милорды магистры, лорд Бастельеро. Я понимаю, почему вы хотели это скрыть. Вы считали это делом Ордена. Возможно, не надеялись на мою беспристрастность. Повторяю, я понимаю. Но оправдать не могу. Ваши побуждения были благими, их результат – совсем наоборот. Вы хотели, чтобы я продолжал доверять Ордену, но сами едва не разрушили это доверие. Вы забыли, что Орден принадлежит Дорвенанту так же, как Дорвенант – Ордену. Вы, милорд Райнгартен, просили меня представить, что Баргот вернулся. Вам напомнить, что было в прошлый раз, когда он протянул к Эдору свою лапу? Чтобы ее прищемить, понадобилась не только магия леди Айлин, но и усилия пары профанов. – Король холодным немигающим взглядом обвел магистров, и все семеро склонили головы. Склонил и Грегор – он тоже помнил, кто были эти двое. Второй, кстати, неслышной тенью застыл рядом с королевским плечом, а король продолжал: – Если Баргот когда-нибудь ступит в наш мир, изгонять его будут не только маги, при всем моем уважении к Ордену. На первой линии боя станут королевские войска – от егерей до рейтаров. А за ними – Три Дюжины и мелкое дворянство. Купцы. Простые горожане и даже сельский люд. Этот бой коснется каждого, как уже коснулся в Разлом. И потому неплохо бы мне, королю этих людей, знать, к чему готовиться. – Он помолчал, потом заговорил опять: – Так получилось, что скрыть это дело вам не удалось. Лорд Бастельеро, насколько я понимаю, не может его решить как Архимаг, потому что пристрастен. Он заинтересован в жизни жены и сына. Вы согласны с этим, милорды?

Восемь кивков. Один за другим. И девятый – Грегора, который тоже склонил голову. Перед этим королем – таким, как сейчас – иначе просто не получилось.

– Я тоже пристрастен, – сказал король рассудительно. – И все-таки решать придется мне. Магистр Роверстан готов отвечать за свое заключение жизнью. Мне придется отвечать гораздо большим – королевством и людьми, которые мне присягнули. Что ж, значит, отвечу. Лорд Бастельеро, вы уже выбрали восприемника своему сыну?

– Что?! – растерялся Грегор.

Это был последний вопрос, который он сейчас думал услышать. Да какая разница?! Впрочем… Об этом он и правда подумать не успел…

– Нет, ваше величество, – выдавил он.

– Прекрасно, – невозмутимо сказал король. – Значит, я никого не обижу. Потому что я решил оказать вам честь и представить вашего сына богам. И, разумеется, принять на себя прочие обязанности восприемника. Если не ошибаюсь, это делается на седьмой день после родов?

Он вопросительно глянул на магистров, и те закивали, как завороженные. Грегор тоже кивнул, чувствуя себя исключительно глупо. Вроде бы все шло хорошо, но… Почему?! Точнее, зачем?!

– Я думаю, милорды, нам всем следует больше доверять Благим, – сообщил король мягко, но непреклонно. – Нет ни одного прямого свидетельства, что леди Бастельеро и ее ребенок несут на себе печать Баргота. Единственный человек, способный это исследовать, подтвердил их чистоту. Но чтобы окончательно разрешить сомнения, прошу вас прийти в храм, когда будет проводиться ритуал. И если Благие не пошлют ясного, совершенно недвусмысленного знамения, что этот ребенок им неугоден, значит, и он, и его мать должны быть чисты от любых подозрений. Навсегда. Все со мной согласны?

– Простите, ваше величество, а что вы посчитаете ясным недвусмысленным знамением? – очень учтиво осведомился Девериан.

– Молния с небес вполне подойдет, – ровно сообщил король. – Если, конечно, в этот день не будет грозы. Алтарь, охваченный пламенем при нашем приближении. Явление кого – то из Благих посредством своего Избранного… Я полагаю, Семеро достаточно могущественны, чтобы выразить свое мнение понятным для нас, простых людей, образом.

Грегор ни на миг не усомнился в том, что если Благие пошлют недостаточно ясный знак, его величество их волю предпочтет не понять. Что-то меньшее, чем снесенный лично Пресветлым Воином купол храма, его вряд ли устроит. И так же у него не было сомнений, что подобного знамения Райнгартен не дождется. Тугая пружина страха за Айлин и ребенка, все это время сжимавшаяся внутри, постепенно начала ослабевать…

– Благодарю, ваше величество, нам вполне понятно, – выразил Девериан, кажется, общее мнение.

И словно по команде, которую Грегор не успел отдать восемь магистров Ордена встали и отвесили королю почтительный поклон. Грегор поспешно последовал их примеру. Его залихорадило – радость, немыслимое облегчение, злость на Райнгартена, благодарность всем, кто защищал Айлин и ребенка, восхищение клятым бастардом – все смешалось воедино!

«Благие Семеро! – отчаянно подумал Грегор. – Ну почему Малкольм никогда не был таким?! Клянусь, я любил его! Любил всем сердцем как своего короля и друга! Но восхищаться им никогда не мог! Почему я любил того, кого не мог уважать, а восхищаюсь тем, кого никогда не смогу полюбить?! Я бы умер за Малкольма, окажись в этом нужда! Но будь он таким, как проклятый бастард, я бы его боготворил… А этого почти ненавижу!»

* * *

Палаццо Бастельеро грандсиньоры магистры покидали стремительно. Прямо как стайка воробьев, по которой злой мальчишка швырнул камнем. Черно-серо-белые камзолы это сходство подчеркивали. Лучано прямо умилился, с какой скоростью от ворот разъезжаются экипажи! Беллиссимо! Грандиозо!

Альс, уставший и злой, гладил по носу Огонька, прежде чем сесть в седло, и все почтительно ждали. И конюхи, и гвардейцы сопровождения, и пара незаметных синьоров из ведомства канцлера. Если король Дорвенанта занят, кто угодно может подождать! А уж чем заниматься, его величеству виднее. Не ждал только грандсиньор Бастельеро, который проводил высокого гостя до ворот, а потом незаметно, как ему казалось, тронул за плечо грандсиньора Райнгартена, словно ворон коснулся клювом самого растрепанного и нахохлившегося из воробьев. А потом оба грандсиньора вернулись в палаццо, на что в суматохе никто не обратил внимания.

– Езжайте, монсиньор, – ослепительно улыбнулся Лучано Альсу, который наконец вскочил в седло и теперь вопросительно поглядывал сверху. – Я вас догоню. Кажется, уронил шпильку, нужно вернуться.

– Слугам скажи, принесут, – удивился Альс.

– Мою шпильку? – со значением удивился Лучано. – М-м-м, не стоит, пожалуй. Право, поезжайте!

И юркнул в толпу домочадцев, пользуясь тем, что суета общего разъезда еще не улеглась.

На ходу надел берет, прикрывая прическу, немного изменил походку, слегка – осанку, быстро повернул камнем внутрь пару перстней, чтобы стали на вид обычными кольцами. И вмиг из благородного синьора, спутника самого короля, превратился то ли в прилично одетого лакея, то ли еще в какую-то неприметную особу из тех рыбешек, что всегда крутятся возле больших рыб. В общем, в такого человека, которого вполне можно послать за дорогой шпилькой лорда Фарелла.

Ох уж этот лорд! Щеголь и сумасброд, ни минуты не может без своих побрякушек!

Наслаждаясь игрой – совсем как в старые недобрые времена! – он и вправду, проходя по холлу, уронил возле портьеры одну из своих шпилек – самую безопасную, вдруг ее случайно найдет за это время служанка. Даже если уколется, просто уснет…

Резкие сдвоенные шаги слышались неподалеку и немного впереди, великолепные грандсиньоры топали, как пара пьяных гуардо. Неудивительно, оба пребывали в том еще расположении духа. Попадись Лучано им на глаза, он, конечно, нашел бы что соврать, но лучше было не попадаться. И тут Великий Безликий, patrono всех лазутчиков, ему улыбнулся. Грандсиньоры свернули не в сторону хозяйского кабинета – к нему Лучано так просто не подобрался бы! – а к библиотеке. Семеро, благословите синьора Аларика! Пошлите ему здоровья покрепче и любовницу пожарче! Что еще можно пожелать немолодому синьору, у которого и так все есть?!

Лучано тенью проскользнул на знакомую лестницу для слуг, а потом и в потайную комнату, из которой наблюдал прелестное объяснение двух влюбленных, устроился возле щели, которая никуда не делась, и превратился в сплошные глаза и уши. Дверь распахнулась, и шаги зазвучали по старинному паркету библиотеки. с которой наблюдал прелестное объяснение двух влюбленных, устроился возле щели, которая никуда не делась, и превратился в сплошные глаза и уши. Дверь распахнулась, и шаги зазвучали по старинному паркету библиотеки.

– Не понимаю, Бастельеро, что вам еще от меня нужно?! – Грандсиньор Райнгартен остановился как раз напротив стеллажа, за которым прятался Лучано, и выпрямился, нервно заложив руки за спину. – Уверен, ритуал закончится успешно! Ваша семья вне подозрений, я выгляжу болваном, король и магистры на вашей стороне. Чего вам еще?!

– Обещаний, милорд! – лязгнул голос некроманта. – Что подобное не повторится.

– Каких обещаний?! – Райнгартен сорвался с места и прошагал вдоль стеллажа, потом вернулся. – Вы доказали свою правоту! Прекрасно! Просто прекрасно! Мне больше никто не поверит! Пусть хоть сам Баргот постучит в двери королевской опочивальни! Я то ли дурак, то ли мерзавец! Я хотел погубить юную добродетельную леди и новорожденного! Так теперь все думают!

Лучано ему едва не посочувствовал. Видно же, что человек старался от души… А потом вспомнил, кто должен был умереть, если бы грандсиньор уверил всех в своей правоте, и сочувствие сразу исчезло. Быстрее, чем последний ломоть хлеба с общего блюда в казарме Шипов.

– Обещания, Этьен! – повторил Бастельеро. – Я хочу, чтобы вы признали – хотя бы только передо мной. Вы ошиблись! И больше никогда ни в чем не обвините мою жену и сына.

– Да побери их… – раздраженно начал стихийник и осекся. Махнул рукой и сказал с невероятной усталостью: – Грегор, неужели у вас нет ни тени сомнений? Я понимаю, что такое семья. Но совсем? Ни малейшей тени? Неужели вы… не боитесь? Вдруг вы ошиблись? А если бы это была не ваша жена? Неужели и тогда вы не признали бы мою правоту?

Несколько долгих мгновений в библиотеке было тихо, а потом Бастельеро так же негромко и ровно отозвался:

– Не имеет значения, Этьен. Это моя жена. И мой сын. Они – все, что у меня есть. И я никому не позволю причинить им вред. Никогда.

– Даже вы не можете отрицать… – начал стихийник и резко замолчал, а шаги грандсиньора Бастельеро в тишине прозвучали ближе.

Когда он остановился, их с Райнгартеном разделял едва ли шаг. Бастельеро посмотрел в упор и все так же тихо сказал:

– Больше никаких договоренностей, Этьен. Вы сами их отменили, когда замахнулись на мою семью. Я не позволю вам занять пост Архимага – он дает слишком много власти.

– Вы обещали… – процедил стихийник.

– Я обещал это союзнику, а не врагу, – тем же тоном сказал Бастельеро. А потом добавил, с каждым словом понижая голос, превращая его в жуткое шипение, от которого у Лучано мурашки побежали по спине: – Вам лучше усвоить урок, Этьен, и держаться от моей семьи подальше. Вы лишились поста Архимага и моей дружбы, но можете лишиться и большего. Вы ведь не хотите повторить судьбу…

Последнего слова Лучано не услышал, как ни старался, но грандсиньора Райнгартена словно ударили кнутом. Он побледнел – разом, быстрее, чем в гостиной, до болезненной восковой белизны, которую разбавляли только веснушки. Посмотрел на Бастельеро с ужасом и невольно шагнул назад. А потом выдавил, не сводя с некроманта перепуганного взгляда, будто перед ним была ядовитая гадина, что вот-вот кинется:

– Я вас понял… Я обещаю… Никогда… – И вскрикнул: – Можете быть уверены!

– Прекрасно, – уронил Бастельеро. – Тогда до встречи в Академии, милорд магистр.

И повернулся к двери, показывая, что гостю пора.

Лучано отпрянул от щели, ласточкой слетел по лестнице, едва касаясь ее ступеней, и выскочил в коридор. Промчался по второму этажу, на ходу пообещал грандсиньору Безликому свечу в свою руку толщиной, и тот принял обещание благосклонно – навстречу никто не попался. Особняк будто вымер, счастье-то какое!

На бегу Лучано поднял свою шпильку и тут же снова превратился в лорда Фарелла, который очень спешит. Его величество наверняка желает увидеть фаворита как можно скорее! Он с утра не пил шамьета! Всем известно, его величество пьет исключительно шамьет, сваренный Фареллом. Как тут не поторопиться, м?!

«Баргот с ними обоими, – решил Лучано, торопливо направляясь к воротам, у которых маялся последний конюх, держа в поводу Донну. – Райнгартена не жаль, теперь он сто раз подумает, приближаться ли к синьорине. Но чьей судьбой угрожал ему Бастельеро – вот что интересно! Хватило всего одного слова! И далеко не последний человек в Дорвенанте замер от ужаса, как птица перед змеей! Могущественный маг, зять короля! Ах, как же любопытно!»

Он вскочил в седло, погнал Донну галопом и нагнал малый королевский кортеж еще до дворца – явно Аластор ехал как можно медленнее.

– Нашел шпильку? – поинтересовался тот.

– Да, монсиньор! – улыбнулся Лучано.

– Что разнюхал?

Лучано вздохнул, с укором посмотрел – можно было и до дворца подождать, а сейчас вокруг многовато лишних ушей! – и сказал чистую правду:

– Грандсиньор Бастельеро до икоты напугал грандсиньора Райнгартена. И взял с него обещание держаться подальше от синьорины Айлин и ребенка.

– Ну и правильно, – одобрил Аластор. – Поехали быстрее, шамьета хочу и поесть, наконец, спокойно. Даже в праздники настроение испортили, ну что за люди! Опять, что ли, к Ладецки завалиться?

И вздохнул так мечтательно, что Лучано содрогнулся.

Глава 21. Чужое счастье

Помолвку лорда Лионеля Саграсса и сударыни Иоланды Донован их почтенные семьи назначили за три дня до Вишневой Ночи и ровно через день после окончания траура по ее величеству Беатрис.

– Близкий круг? – уточнил Лучано, держа приглашение, написанное на розовом надушенном листке с вензелями С и Д. – О, я польщен!

– Самый близкий! – заверил его сияющий счастьем Лионель. – Наши с Иоландой родственники и еще несколько человек. Вы, если я могу надеяться… – Лучано поспешно закивал, и боевик продолжил: – Милорд магистр Ладецки обещал оказать честь. Младший лорд Эддерли… – Лучано снова понимающе кивнул, после памятного похода за синьорой Логрейн эти двое сдружились, и вряд ли грандсиньор Саймон пропустит такое событие. – И еще человек пять из моих бывших сослуживцев.

– Очень достойная компания, – согласился Лучано. – А со стороны невесты? Ее подруги, я полагаю?

– Да, разумеется! Иоланда приглашает своих соучениц и леди Бастельеро. А ее отец – полдюжины торговых компаньонов. Ну и соседи по кварталу, конечно, не все, а только самые уважаемые…

– Действительно, скромная помолвка, – признал Лучано и в очередной раз подумал, что слишком мало знает о Дорвенанте.

Сущий пустяк – примерно три десятка гостей! Какие же помолвки у них тогда считаются пышными? Вроде свадьбы синьорины, где гостей была не одна сотня?! Хотя… что он знает о том, как надо устраивать помолвки и свадьбы? Ничего. И хорошо, что в запасе еще целых три недели, есть время подготовиться!

Приготовления к помолвке Лионеля он начал с того, что проиграл боевику в карты солового жеребца, от которого давно решил избавиться. Между прочим, в полном соответствии с королевским приказом! Саграсс, правда, незамысловатый план раскусил и попытался от выигрыша отказаться. На что Лучано кротко спросил, неужто Лионель не видит, каким недобрым взглядом взирает на несчастного итлийца соловое чудовище, и действительно ли он хочет, чтобы его начальник однажды сломал шею, с этого чудовища свалившись?

Опешив, Саграсс его заверил, что ничего подобного не хочет и даже помнит королевский приказ! Между прочим, очень мудрый и предусмотрительный! Но ведь жеребца можно проиграть кому-нибудь другому! Лорду Кастельмаро, например!

На это Лучано возразил, что грандсиньор Кастельмаро предпочитает гнедых кобыл дорвенантской породы, а выучка у всех боевиков одинаковая. Так что соловый у Лионеля точно не забалует. Кроме того, синьорина Иоланда предпочитает наряды светлых тонов, с которыми жеребец превосходно сочетается. Впрочем, как и с мундиром самого Саграсса.

Такого довода ошеломленный боевик не мог себе представить и сдался. На самом деле, Лучано просто заметил, как тот любуется жеребцом, которого несколько раз брал по делам службы. Да и соловый, следует отметить, под седлом у Саграсса вел себя безупречно.

Окрыленный победой в первой атаке, Лучано продолжил задуманное, но тут потерпел поражение. Принять в подарок на будущую свадьбу небольшое уютное палаццо Лионель отказался наотрез. Искренне поблагодарил, но заявил, что и так чувствует себя слишком обязанным. И вообще, ему не подобает…

Как ни пытался Лучано доказать, что для него это незначительные расходы, боевик уперся так, словно сам обладал четырьмя копытами на зависть соловому. И даже привел основательные, с его точки зрения, резоны. Дело в том, что помолвка, по договоренности обеих сторон, вовсе не должна была привести к скорой свадьбе. Прямого запрета на обучение замужних дам в Академии не имелось, но по всеобщему мнению адептке следовало вступать в брак после окончания учебы. Если, конечно, она собирается эту учебу продолжать. Синьорина Иоланда уж точно не хочет лишиться перстня магессы даже ради вожделенного обручального колечка, и Лионель ее полностью в этом поддерживает. Поэтому свадьба откладывается, пока невеста не сдаст выпускной экзамен…

– Сколько ждать?! – Лучано глянул на Саграсса с искренним сочувствием. – Целых три года?!

– Но мы сможем видеться, – заверил его боевик. – Жениху и невесте позволено гораздо больше, чем просто знакомым. Я смогу вывозить Иоланду на прогулки, сопровождать ее при визитах и танцевать с ней на любом балу не один танец, а целых три, причем по своему выбору. Мы даже сможем оставаться наедине, правда, только у нее дома и ненадолго, но вы же понимаете…

– Значительные привилегии, – согласился Лучано, и снова в очередной раз подумал, что Дорвенант – это нечто непостижимое.

Здоровый крепкий мужчина, страстно влюбленный в свою невесту, не видит ничего ужасного в трехлетнем ожидании! Может, он еще и целомудрие собирается эти три года хранить? Лучано бы не удивился.

– Еще это позволит ее сестрам выйти замуж, как только они пожелают, – добавил Саграсс. – Поскольку Иоланда уже невеста, никто не скажет, что младшим неприлично покинуть родной дом раньше, чем это сделает старшая. Они профанки, так что их брак – дело как раз двух-трех ближайших лет. А главное, за три года может что-то измениться в моем положении… – Он смутился и неловко пояснил: – Прошу, не подумайте, что я надеюсь на смерть собственного отца. Просто за это время и с нынешним жалованьем я могу привести в порядок свое родовое гнездо, а батюшка… Надеюсь, он смирится с невестой, которую я выбрал. Если же нет, я сниму дом в городе, а потом, возможно, выкуплю его в рассрочку. Иоланда сказала, что будет рада, если я заберу мать и братьев из отцовского дома. Ну разве у нее не золотое сердце?!

– Синьорина Иоланда грандиоза… то есть восхитительна! – согласился Лучано и, отпустив Саграсса домой, направился прямиком к его светлости грандсиньору Аранвену.

В конце концов, кто знает этот ужасный Дорвенант лучше человека, столько лет за ним приглядывающего?!

– К слову говоря, лорд Саграсс прав, – невозмутимо сообщил великолепный грандсиньор, через два дня пригласив к себе их обоих. – Действительно, принимать такие подарки… не слишком хороший тон.

– Милорд канцлер! – Саграсс по обыкновению выпрямился в струнку и вскинул подбородок. – Я глубоко уважаю вашу светлость и не намерен отнимать ваше драгоценное время. Я уже говорил милорду Фареллу, что его великодушное предложение неприемлемо.

– Скажите, милорд, а оставлять вашу почтенную матушку и братьев на произвол человека, который ведет себя недостойно звания отца и мужа – приемлемо?

Тон грандсиньора Аранвена был мягким и учтивым, как всегда, но от смысла его слов, как всегда безупречно подобранных и безжалостно бьющих прямо в сердце, даже Лучано захотелось поежиться, а Саграсс на глазах побледнел и плотно сжал губы.

– Насколько я понимаю, – размеренно добавил Аранвен, – ваши братья возвращаются в родовое гнездо лишь на вакации, но даже этого времени достаточно, чтобы получить от лорда Саграсса-старшего не лучший пример поведения. О вашей матушке позвольте и вовсе промолчать. А учитывая, что вы проводите на службе много времени…

– Прошу, ваша светлость! – выдохнул Саграсс, опуская глаза. – Достаточно…

– Я тоже так думаю, – невозмутимо согласился канцлер. – Лорд Фарелл, вот здесь, – он указал взглядом на одну из бесчисленных бумаг, – лежит прошение от вас и сударя Дилана Бреннана о выделении участка земли. Вы желаете построить алхимическую мануфактуру для производства лечебных зелий. Дело исключительно благое и полезное. Скажите, вам хочется получить эти земли именно от короны или, в принципе, устроит любой источник?

– Всецело доверяю вам, грандсиньор!

Лучано мгновенно подобрался, пытаясь уловить связь между их с Диланом предприятием и семейными делами Лионеля. Канцлер благосклонно кивнул, словно не ожидал иного ответа, и повернулся к боевику:

– Лорд Саграсс, а вы очень дорожите семейным имуществом? Я имею в виду пустошь на восточной окраине столицы, где когда-то находился первый особняк вашего рода. Если не ошибаюсь, она была пожалована вашему предку, переехавшему в Дорвенну, его величеством Кристобальдом Третьим и особым указом освобождена от любых налогов и сборов сроком на триста лет. Которые, позвольте заметить, истекли ровно четырнадцать лет назад. Согласно Кодексу налоговых уложений, корона уже четыре года может считать эту землю своей, конечно, если вы не желаете незамедлительно оплатить налоги за четырнадцать лет, включая пеню.

– Желаю, но не могу, ваша светлость, – вздохнул Саграсс. – Десять лет назад отец пытался продать эту землю, но запросил слишком много, и покупателя не нашлось. Кому нужна пустошь на окраине? Будь она хотя бы освобождена от налогов еще лет пятьдесят… Но моя семья упустила время, а теперь от пустоши не избавишься, пока не отдашь за нее долги. Для нас эта земля бесполезна, но и деваться от нее некуда, пока корона ее не заберет. Признаться, я буду только рад.

– Я вас понял, милорд, – кивнул канцлер, снова довольно блеснув глазами. – Итак, вот что я предлагаю. Поскольку вы, лорд Саграсс, не имеете права распоряжаться родовым имуществом при живом отце, продать или подарить эту пустошь вы не можете. Но если корона предъявит на нее права за неуплату налогов, изымет и передаст лорду Фареллу, вы ведь не будете против?

– Я?! – вскинулся Саграсс. – Ваша светлость, да я буду счастлив! Если бы только я мог… Я бы с радостью вам ее подарил! – обернулся он к Лучано. – Но и там и правда обычный пустырь с руинами…

– С руинами, в которых достаточно камня на новый фундамент, – подсказал канцлер. – Для большой мануфактуры маловато, пожалуй, но для склада вполне подойдет. Еще есть заброшенный источник, который, по уверению мэтра стихийника, можно расчистить, и тогда воды хватит на несколько городских кварталов. Или на ваше, лорд Фарелл, предприятие. Дорога близко… Неплохое место, насколько я могу судить по докладу моих людей. Вас устроит, если корона пожалует вам эти земли, милорд?

– Вполне, грандсиньор, – заверил Лучано. – Но я, признаться, не совсем понимаю…

И он указал глазами на Саграсса, который выглядел ничуть не расстроенным таким исходом дела. Похоже, для его семьи эти земли и вправду были, как говорят в Вероккье, корзиной без ручки – нести тяжело, а бросить жалко. Точнее, не получается, потому что корзину к Саграссам надежно привязали.

– Немного терпения, милорд, – чуть улыбнулся канцлер. – Итак, в ближайшее время лорда Саграсса-старшего известят, что казна изымает эти земли в счет уплаты недоимки. Однако сумма долга меньше стоимости участка, а по закону корона обязана возместить владельцу понесенные убытки. Обычно в таких случаях земля продается, выручка делится между короной и прежним владельцем в соответствующих долях. Однако есть другая возможность. Бывший хозяин может подать прошение, и ему возместят разницу не деньгами, но другим наделом – стоимостью поменьше. Этот способ редко применяется, он слишком хлопотный, к тому же несет в себе возможность злоупотреблений. Но ведь мы все – честные люди, милорды, не так ли?

– Разумеется, грандсиньор!

Лучано истово прижал к сердцу ладонь, подумав, что действительно честный человек в этом кабинете только один, и он сейчас ошеломленно хлопает глазами, пытаясь понять, куда клонит его светлость. Ну, в самом деле! Назвать честным Шипа, хоть и бывшего, попросту насмешка над словом честность. А грандсиньор канцлер – слишком великий человек, чтобы применять к нему такие простые мерки.

– Важное обстоятельство, милорды! – Канцлер чуть заметно подался вперед и сверкнул глазами. – Подать такое прошение имеет право лишь тот дворянин, что находится на королевской службе. Вы меня понимаете, лорд Саграсс?

– Да, ваша светлость, – неуверенно произнес боевик. – То есть мой батюшка этим правом воспользоваться не может?

– В отличие от вас, – подтвердил Аранвен. – Вы несомненно служите королю, хоть и несколько… необычным способом.

– Я на каторге, милорд!

– Исполнению закона это не препятствует, – чуть заметно улыбнулся канцлер. – А самое приятное, что в этом случае возмещение принадлежит тому, кто заявил на него права. То есть не вашему батюшке, а вам. Редкий случай в Родовом Кодексе!

– Отец не согласится, – уверенно заявил Саграсс. – Он потребует вернуть ему разницу деньгами и…

Боевик мгновенно помрачнел, но канцлер улыбнулся снова – пугающе ласково.

– Ваш батюшка может требовать чего угодно, – сообщил он. – Однако оценивать землю, чтобы выставить ее на торги, будут чиновники моего ведомства. И у меня есть… скажем так… предчувствие, что они оценят ее весьма высоко. В самом деле, милорды, большой участок! С источником питьевой воды! Поблизости от дороги…

– С руинами, – поддакнул Лучано. – То есть с фундаментом!

– Именно, – благосклонно кивнул ему канцлер. – Очень дорогая земля с фундаментом будущего строения… Сомневаюсь, что кто-то пожелает ее приобрести за ту сумму, в которую она будет – по справедливости, конечно! – оценена. Да, сомневаюсь… И если вы, лорд Саграсс, подадите прошение, казне придется возместить вам разницу в должном размере. Скажем, участком земли где-нибудь в приличном квартале. Поменьше утраченного, зато с домом, пригодным для жилья. Который станет принадлежать лично вам, а не вашему батюшке. Имеете полное право не пускать его даже на порог, если вам так будет угодно.

– А дом откуда возьмется?! – не понял Саграсс.

– Как откуда? – удивился грандсиньор Аранвен. – Участок с домом лорд Фарелл предоставит казне в качестве компенсации недоимок, что числятся за вашей землей. Кто-то ведь должен заплатить налоги за четырнадцать лет и набежавшую пеню? Казна жалует милорду Фареллу исключительно сами земли, а долги – дело другое!

– Но долг не так велик… – заикнулся Саграсс и смолк под очередным благожелательным взглядом канцлера.

– Это очень дорогая земля, – напомнил Лучано так серьезно, что сам собой восхитился. – Не знаю, как в Дорвенанте, а в Итлии налоги платятся от стоимости поместья. Ваш батюшка, Лионель, никогда не платил за эту пустошь, верно? То есть за прекрасный участок с родником и… фундаментом. Откуда ему знать, сколько там положено налога за четырнадцать лет? И если уж откровенно, разве это его дело? Лионель, ваши предки оставили эту землю не только вашему отцу, но и вам. Подумайте о матушке, которая заслужила спокойную старость. О молодых синьорах, о вашей невесте… Неужели их счастье дешевле листа гербовой бумаги для прошений и недовольства одного…

Он поспешно проглотил жгучую непристойность, что так и рвалась на язык. Лионель несколько мгновений колебался, потом решительно кивнул.

– Я напишу прошение, милорд канцлер! – выдохнул он. – Если моей семье будет, куда уйти, мне все равно, что сделает отец. Пусть хоть наследства меня лишает, хоть родового имени, теперь, когда я уверен в моей дорогой Иоланде… Но чем это отличается от подарка, который хотел сделать лорд Фарелл? Простите, Лучано! – снова порывисто обернулся он. – Я не буду отказываться, потому что вы правы. Моя гордость не стоит счастья и покоя моих родных. Но, право, я не понимаю… Всем же будет ясно, что этот кусок земли на окраине и близко не равен по стоимости дому в хорошем квартале! А зная вас и вашу щедрость…

Он окончательно смутился, переводя взгляд с канцлера на Лучано и обратно.

– А зачем этим всем знать такие незначительные подробности? – безмятежно поинтересовался грандсиньор Аранвен. – Что за неуместное любопытство о работе моего ведомства? Участок на окраине столицы будет конфискован у вашей семьи по закону. Разница в виде другого участка с домом тоже будет выплачена вам совершенно законно. А уж в том, что лорд Фарелл заплатит налоговые недоимки за землю, которую ему жалует корона, тем более нет ничего необычного. Это, скажем так, единственно возможный ход событий, поскольку платить налоги должен каждый.

– И вы полагаете, это кого-то обманет?!

– Я полагаю, – снисходительно отозвался канцлер, – что все увидят лишь то, что должны увидеть. Лорд Фарелл не дарил вам особняк, это и вправду было бы несколько неловко. Он оказал вам протекцию в получении особенно щедрой компенсации от казны. А вот это всего лишь каприз королевского фаворита, который его светлость удовлетворил за счет короны. Полагаю, поступок лорда Фарелла вызовет к вам, лорд Саграсс, некоторую зависть, но никого не удивит. Ваши дружеские отношения всем известны, кому же еще пользоваться милостями монарха, как не тому, кто может зачерпнуть их прямо из источника? Более того, многие вздохнут с облегчением, потому что бескорыстие ближайших советников короля уже просто подозрительно! Не считать же открытие фехтовальной школы с королевским патентом или парочку небольших поместий серьезными знаками благоволения? – Грандсиньор говорил так убедительно, что Лучано и Саграсс разом кивнули. – Фавориты, которые не пользуются своим положением, это очень странно, а люди пугаются странностей. Да, лорд Бастельеро тоже ничего не просил у его величества Малкольма, но причиной этому были его собственное богатство и гордый нрав. Наш с вами общий итлийский друг – дело другое.

– Еще немного, и я подумаю, что скрыть от всех великодушие лорда Фарелла означает оказать ему услугу.

Лионель смущенно улыбнулся и глянул на Лучано с такой признательностью, что тому стало неловко и в то же время тепло от этого отблеска чужого счастья, в костер которого он только подбросил собственное полено.

– Так и есть! – торопливо заверил Лучано. – Вы поможете мне приобрести нужную репутацию! Ну что такое фаворит, окруженный ореолом бескорыстия? Все равно что Перлюрена заподозрить в скромности! Грандсиньор канцлер, вы великий человек!

– Всегда к вашим услугам, милорд, – благосклонно уронил канцлер. – Кстати, его величество приказал всемерно содействовать вашему предприятию. Думаю, он охотно подпишет грамоту о продлении налоговых льгот этим землям. Триста лет – многовато, пожалуй, но лет сто – почему бы и нет? Для вас и ваших потомков получится немалая экономия…

Покинув кабинет канцлера, Лучано остановился посреди коридора и убежденно повторил:

– Великий, поистине великий человек! У вас будет новый дом, у меня – земля под мануфактуру, недоимки по налогам, считайте, заплачены, я получил обещанную королевскую милость, и все это не стоило казне ни единого флорина! А теперь едем выбирать палаццо! Нельзя же разочаровать грандсиньора канцлера, который так прекрасно все придумал!

* * *

– Прелестный малыш, – протянул лорд Люциус таким приторным тоном, что Айлин немедленно захотелось несладкого шамьета. Крепкого и без сливок.

– С каждым днем он все больше похож на вас, кузен Грегор! – поддакнула леди Эрминия, сухопарая, высокая и поразительно похожая на сударыню Эванс кислым лицом, на котором умиленная улыбка смотрелась совершенно неестественно.

Ни лорд Люциус, ни его супруга не пожелали взять Аларика Раэна на руки, и Айлин это почему-то порадовало. Она уже успела понять, что особой родственной близости между мужем и его кузеном нет, и даже порадоваться этому. Лорда Люциуса и леди Эрминию ей и самой не хотелось бы видеть в гостях чаще необходимого. А вот они, между прочим, так не считали!

Это было тем более странно, что во время беременности Айлин не могла припомнить ни одного их визита. Впервые они приехали на представление маленького Аларика Раэна богам. Айлин помнила этот день так ясно, словно он был вчера!

Накануне небо насупилось тяжелыми черными тучами, и Айлин испугалась, что случится такая же метель, как во время ее родов. Лорд Бастельеро тоже беспокоился, как гости доберутся в храм, поэтому весь вечер был хмур и неразговорчив. Однако уже ночью тучи прорвались, словно худой мешок, в который жадный селянин насыпал слишком много зерна, и засыпали город пышными белоснежными сугробами. С утра вышло такое ясное солнце, какого Айлин давно не видела! Ярко-голубое небо раскинулось над городскими крышами, снег искрился на солнце не хуже бриллиантов, и обычно хмурая Дорвенна напоминала счастливую невесту в драгоценном уборе.

К счастью, лорд Бастельеро переживал напрасно, милорды магистры снова выказали уважение их семье, явившись в полном составе. Айлин даже стало неловко, что столько людей беспокоится о ее сыне! И, конечно, она была так благодарна Аластору! Аларик Раэн, словно понимая, что все это ради него, вел себя безупречно. Он сонно моргал и даже не думал плакать, а когда свечи перед статуями Семи Благих разом полыхнули, малыш ухитрился вытащить руку из пеленок, потянулся к держащему его на руках Аластору и запищал, пытаясь ухватить Ала за бородку.

В общем, такой прекрасный день слегка омрачили только две неприятности. Леди Эрминия зачем-то вздумала утешать Айлин, что у новорожденных часто бывают светло-голубые глазки. Это, мол, совсем не значит, что ребенок почему-то не унаследовал фамильную внешность Бастельеро, все еще может поменяться. А потом милорд магистр Райнгартен, спускаясь по мраморным ступеням храма, поскользнулся и сломал ногу. Ему, конечно, сразу помогли, но Айлин было очень жаль магистра, который приехал к ним на праздник и пострадал из-за своей учтивости.

Вот после этого дня кузен лорда Грегора и его жена принялись наведываться каждые две недели, отпуская комплименты Айлин и с каким-то странным, почти болезненным любопытством вглядываясь в маленького Аларика, которого неизменно просили показать…

– Разумеется, – сухо согласился лорд Грегор, одарив кузена и его жену одинаково неприязненным взглядом. – На кого же еще может быть похож мой сын? Дороти, вы свободны. Полагаю, наши гости увидели все, что хотели.

Лорд Люциус поспешно отвел взгляд от кормилицы, которая унесла ребенка, лицо леди Эрминии стало еще кислее, а улыбка, с которой она обернулась к Айлин, еще слащавее.

– Конечно, конечно, вы просто счастливица, дорогая кузина. Такой прекрасный малыш… Кузен Грегор просто светится от счастья! Первое дитя… Кстати, все забываю спросить. Наверняка он сделал вам какой-то особенный подарок на рождение сына?

Лорд Грегор нахмурился, и Айлин невольно подумала, что едва ли не впервые прекрасно его понимает. Конечно, в вопросе леди Эрминии нет ничего неприличного, и между подругами он вполне уместен, но их-то никак нельзя назвать даже просто приятельницами! Зато, к сожалению, они теперь близкие родственницы. Как бы так ответить, чтобы это не оказалось слишком нелюбезно?

Она вспомнила набор драгоценных альвийских бабочек и про себя вздохнула. Это был единственный подарок лорда Бастельеро, который ей понравился. Может, потому что бабочки были легкими, изящными и как будто радостными, совсем не такими, как остальные полученные от мужа драгоценности – роскошные, но слишком уж торжественные. А может, потому что в глубине души она считала этот подарок честно заслуженным…

Во всяком случае, леди Эрминия наверняка захочет на них посмотреть. Нужно быть справедливой, любая женщина захотела бы! Иоланда, впервые увидев бабочек, восторженно ахнула и попросила разрешения примерить их к прическе. Айлин только порадовалась, глядя, как разноцветные крылышки трепещут в белокурых локонах подруги. А вот леди Эрминии гарнитур не хотелось даже показывать…

Не успела она придумать вежливый ответ, как в гостиную неслышно вошел дворецкий и, подойдя к креслу лорда Грегора, что-то произнес так тихо, что Айлин не разобрала ни слова. Зато супруг мгновенно перестал хмуриться и просиял в точности как в тот день, когда подарил ей Демуазель. Айлин внутренне поежилась и тут же строго велела себе ни в коем случае не расстраивать милорда Грегора. В тот раз она повела себя так дерзко лишь потому, что не было выбора. Зато Пушка оставили в доме! И он, между прочим, ведет себя безупречно!

– Дорогая, – заботливо сказал супруг, словно услышав ее мысли. – Ваша гостиная наконец-то готова! Мастер просит нас принять работу! – И, переведя взгляд на гостей, холодно добавил: – Миледи, кузен, прошу прощения, мы вынуждены вас покинуть.

– Нет-нет, зачем же! – запротестовала леди Эрминия. – Я тоже очень хочу взглянуть на вашу новую гостиную. Ваша милая супруга, конечно, не откажет нам в этом удовольствии! Знаете, я тоже мечтаю сделать небольшой ремонт и освежить обстановку, но сейчас все так дорого, а родового содержания едва хватает на жизнь…

Поглядев на платье леди Эрминии, Айлин мысленно с ней согласилась. Если даже для визитов к родственникам надевать платья, расшитые золотой канителью и жемчугом, то любое родовое содержание будет недостаточным! И, между прочим, попугай Энрике каждый раз, увидев леди Эрминию, хлопает крыльями и очень неодобрительно заявляет: «Вульгар-ритэ!» Айлин была с ним совершенно согласна!

– Как пожелаете, – бросил лорд Грегор без малейшей любезности и, легко поднявшись из кресла, предложил Айлин руку.

По дороге к малой гостиной леди Эрминия дважды пожаловалась на бесстыжих купцов, задирающих цены и совершенно не желающих понимать, какую честь она им оказывает. Еще трижды – на удручающее состояние дома, что давно нуждается не только в ремонте, но и в новом садовнике. «Вы слышали про эти новомодные хри-зан-те-мы? Они необходимы каждой уважающей себя леди, но наш садовник… он совершенно не разбирается в таких изысканных цветах!» А еще леди страстно желала заменить хотя бы часть обычных окон на витражные. «Дорогая кузина Айлин, правда ли, что его величество любит витражи? Вам это должно быть известно, дорогая, все знают, что он ничего от вас не скрывает!»

Но стоило лакею распахнуть дверь малой гостиной, как леди Эрминия, сдавленно пискнув, умолкла. Айлин, напротив, невольно ахнула: комната оказалась залита солнечным светом, хотя через окно падало всего несколько лучей, а магических ламп не горело вовсе.

– Вам нравится, дорогая? – тревожно спросил лорд Грегор, и Айлин, не в силах сказать ни слова, кивнула.

Со второго взгляда стало понятно, что дело совсем не в солнце. Просто темная обивка стен сменилась на бледно-золотую, почти того же цвета, что волосы Дарры, и на этих стенах бликами солнца заиграли несколько небольших янтарных панелей. Айлин зачарованно шагнула в гостиную, замечая все новые и новые детали обстановки.

Вот столик для шамьета. Сохранив тонкие, изящно выгнутые ножки, он приобрел такую же янтарную столешницу, причудливый узор которой переливался сотнями оттенков. А вот каминная полка, она осталась прежней, но на ней теперь стоят резные янтарные статуэтки. Айлин восхищенно вздохнула, увидев золотистых рыцарей, дам, единорогов и драконов, сделанных так искусно, что они казались живыми, только многократно уменьшенными какой-то непостижимой магией.

А на стенах сияли картины! Пять или шесть рам, которые Айлин даже не смогла сразу сосчитать от восторга. Они словно лучились теплым золотым светом, от которого заключенные внутри пейзажи казались окнами в иные, волшебные миры. На миг Айлин представилось, что так и есть. Что окон в гостиной не два, а гораздо больше, и за ними действительно бархатно-зеленый лес, покрытый цветами луг и безбрежная гладь моря… Только руку протяни, шагни – и окажешься там! На свободе!

– Я взял на себя смелость подобрать несколько полотен, чтобы не оставлять рамы пустыми, – сказал незаметно появившийся в гостиной лорд Аларик. – Конечно, потом вы сможете заменить их по собственному вкусу.

Айлин замотала головой, так что косы чуть не выскользнули из тщательно уложенной прически, и сдавленно проговорила, едва владея голосом:

– Это… ваши, батюшка Аларик? Я не хочу ничего менять… Все так прекрасно…

– Скажу честно, я горжусь этой работой! – пропела демуазель Дельфинэ, приседая в реверансе у каминной полки. – Право, если бы я уже не была мастером, то предоставила бы ее как шедевр на суд гильдии. Впрочем, поскольку я все-таки мастер, то могу признать, что превзошла сама себя, а это многое значит, не так ли?

Она рассмеялась, и Айлин невольно улыбнулась в ответ.

– Это прекрасно! Я так вам благодарна, Дельфинэ! И вам, милорд супруг! – поспешно добавила она, взглянув на лорда Бастельеро. – Право, я и представить не могла, что такое… такое возможно!

Слова терялись, ускользали, Айлин вдруг действительно почувствовала огромную благодарность к этому человеку, который так искренне старался сделать ее счастливой. И следом – такую же огромную, просто безмерную жалость и вину. Потому что счастливой даже сейчас, в минуту, за которую многие женщины отдали бы что угодно, она себя чувствовать никак не могла. Просто не получалось!

Она замужем за человеком, почти равным по власти королю! Отважным, талантливым, знатным и богатым, попросту красивым! Прославленный полководец, могущественный Архимаг, любимец Претемной Госпожи… Нежный муж и отец! И этот человек смотрит на нее с такой всепоглощающей любовью, что страшно становится! Все, чего он желает – ответная любовь в ее глазах. Или хотя бы тень этой любви! А она, Айлин, может ему дать только благодарность…

– Это чудо, милорд! – выдохнула она, не в силах сказать что-то большее. – И я никогда не забуду, что вы сотворили его для меня…

– Всеблагая и Баргот, – кощунственно пробормотал лорд Люциус. – Сколько же это стоит?!

– Сколько бы ни стоило, моя невестка этого заслуживает, – сухо сообщил лорд Аларик. – Доброго дня, леди Эрминия, дорогой племянник. Очень любезно с вашей стороны навещать нас так часто.

Айлин показалось, что он хотел еще что-то добавить, однако глянул на Дельфинэ и осекся. Вместо этого прижал руку к груди, поклонился и очень любезно произнес:

– Драгоценная демуазель, позвольте выразить искреннее восхищение. Уверен, эта несравненная работа прославит ваше имя. И уж точно станет сокровищем и гордостью нашего рода!

– Благодарю, месьор Аларик! – пропела Дельфинэ, снова приседая в реверансе. – Прошу прощения, но мне пора… Месьор Грегор, благодарю за прекрасный заказ. Мадам Айлин, дорогая, рада буду снова вас увидеть!

– Конечно, я тоже! – заверила ее Айлин, проводила уходящую Дельфинэ взглядом и вдруг вспомнила то, что никак не могла забыть, но все-таки забыла. – Милорд супруг, дорогие гости, простите! Я вынуждена вас оставить!

– Как, и вы не выпьете с нами шамьета в вашей новой прекрасной гостиной? – вскричала Эрминия.

На миг Айлин показалось, что почтенная леди сделает шаг и вцепится в рукав ее платья. У нее даже лицо перекосилось, а глаза сверкнули, как у свежего упыря, но Эрминия тут же овладела собой.

– Никак не могу, – сообщила Айлин с искренним облегчением. – У моей лучшей подруги сегодня помолвка. Должно быть, за мной вот-вот заедут!

– Помолвка? Это так мило… – протянула леди Эрминия. – Я знаю эту леди? Не припомню, чтобы недавно посылала кому-нибудь поздравления…

– Боюсь, дорогая кузина, сударыня Донован не входит в ваш круг общения, – с каменным лицом сообщил лорд Грегор. – Это соученица моей жены по Академии, очень достойная девица купеческого происхождения. Она собирается замуж за младшего лорда Саграсса.

– Саграссы так низко пали, что их наследник вынужден жениться на простолюдинке? – фыркнул лорд Люциус, и Айлин окончательно решила, что эту семью она терпеть не может, будь они хоть дюжину раз родственники. – Впрочем, на что еще может рассчитывать каторжник? Право, кузен, я вам удивляюсь. Вы действительно поощряете такое знакомство своей супруги? В нем же ни чести, ни пользы. Я даже не представляю, о чем вообще можно говорить с такими людьми?

В глазах у Айлин потемнело. Пальцы сами собой сложились для Завесы Безмолвия, она даже испугалась – никогда прежде ей не хотелось сотворить подобное с обычным человеком не на тренировке, а вот так – по-настоящему, глядя глаза в глаза и вложив как можно больше силы. Больше того, сумей она заставить лорда Люциуса замолчать навсегда – была бы счастлива! Впервые в жизни она поняла, как чувствуют себя люди, бросая смертельное проклятие!

Браслеты на руках предупреждающе потеплели, откликаясь на всплеск магической силы. Айлин стиснула зубы, уговаривая себя помолчать еще мгновение…

– Так вы, кузен, считаете знакомства моей жены неподходящими?! – лязгнул лорд Грегор, и Айлин вздрогнула. Такой голос она у лорда Бастельеро уже слышала… И вспоминать об этом не хотелось. – Что ж, возможно, вы правы.

Айлин замерла, как попавший в ловушку зверек перед тем, чтобы начать судорожно вырываться. Ей запретят встречи с Иоландой?! Невозможно! Неужели…

– Действительно, дорогой кузен, о чем вам говорить с каторжником, который однажды спас мне жизнь? – продолжил ее муж, и Айлин незаметно выдохнула. – И о чем вашей почтенной супруге говорить с девицей-простолюдинкой, которая пачкала руки, перевязывая раненых адептов? Но вы, кузен, разумеется, правы. И поскольку я не собираюсь отказывать Лионелю Саграссу или его невесте от дома, есть лишь одна возможность оградить вас от возможных встреч с ними. Вынужден просить вас, дорогой кузен, посещать нас как можно реже. А еще лучше – по моему личному приглашению, чтобы уж точно вы и ваша жена не столкнулись в моем доме с кем-нибудь нежелательным!

– Ку-кузен! – ахнул Люциус, отступая на шаг назад и вздрагивая, словно его ударили.

«Если бы я могла… я бы обязательно сейчас его полюбила, – подумала Айлин. – Вот за это – точно! Как жаль, что не могу…»

– Мои извинения, кузен, кузина! – залепетал лорд Люциус, делая еще шаг назад, словно видел в глазах лорда Грегора что-то, неизвестное Айлин. – Право, я не знал, что вы принимаете такое участие в этих… особах. Разумеется, я не вправе указывать вам, с кем общаться…

– Буду крайне благодарен, если вы и впредь об этом не забудете! – снова лязгнул голос лорда Грегора, и лорд Люциус как-то поблек, молча поклонился, а его жена, пролепетав извинения, взяла мужа под руку.

Еще несколько мгновений – и эти двое покинули гостиную. Айлин вздохнула с облегчением и отметила, что приказ не приезжать без приглашения супруг обратно не взял. Похоже, что навещать дом главы рода лорд Люциус и леди Эрминия станут гораздо реже. «И меня это радует! – мстительно подумала Айлин. – А я ведь хотела послать им дюжину кустов хризантем в подарок – просто из вежливости… Теперь – ни за что!»

Посмотрела на мрачное лицо мужа, вздохнула и сказала:

– Милорд, мне так жаль…

– А мне нисколько! – раздраженно отозвался лорд Грегор. Шагнув к Айлин, он взял ее за руку и сказал гораздо мягче. – Благодарю за вашу деликатность, моя дорогая. Поверьте, если бы я был недоволен вашим выбором подруг, я бы сам сказал вам об этом. И уж точно не моему кузену решать, с кем общаться моей жене. Надеюсь, этот пустяк не испортил вам настроение? Желаю хорошо повеселиться на празднике.

– Благодарю, милорд.

Айлин присела в реверансе, и лорд Грегор поднес ее руку к губам, окончательно просветлев лицом.

– Госпожа Элоиза Арментрот! – сообщил дворецкий, появляясь в дверях.

– А я совсем не готова! – ахнула Айлин. – Просите тетушку подождать и подайте шамьет, я сейчас!

Подхватив юбку, она торопливо вышла из гостиной, но на пороге не удержалась – оглянулась. Ее супруг стоял между окнами, и золото солнечного света, льющегося в гостиную сквозь тонкие светлые занавеси, мягко обрисовывало его фигуру. Сейчас лорд Грегор был удивительно похож на янтарного рыцаря с каминной полки, только чудесно выросшего и ставшего живым. Смутная тревога кольнула Айлин, ей вдруг показалось, что время остановилось, словно крылья пойманной в янтарь мошки, и это ее испугало.

Но тут же лорд Грегор шевельнулся, глядя на нее, и Айлин, отбросив беспокойство, поторопилась наверх – не хватало еще опоздать на помолвку Иоланды!

Глава 22. Одна помолвка…

– Ах, тетушка, я вам так благодарна! – Айлин расправила складки платья, удобнее устраиваясь на мягком сиденье кареты. – Даже думать не хочу, что пришлось бы поехать с компаньонкой. От ее лица сливки могут скиснуть!

– Действительно, это было бы большой неприятностью для пирожных и шамьета, которые подадут гостям, – совершенно серьезно согласилась тетушка, но глаза ее при этом смеялись. – Ты прекрасно выглядишь, милая.

Она одобрительно окинула Айлин взглядом. Это платье из плотного шелка цвета игристого фраганского тетушка сама же ей и подарила перед свадьбой вместе с еще дюжиной нарядов. На первое время, как она тогда сказала. И Айлин ужасно боялась, что после родов попросту в него не поместится! Конечно, платье можно расставить, но лиф у него расшит изящной золотой сеточкой, которую придется переделывать, да и посадка по фигуре требует, чтобы эта самая фигура имелась. В общем, она была счастлива, когда оказалось, что платье снова ей впору!

– Это ваша заслуга, тетушка, – улыбнулась Айлин. – Я так рада, что снова могу носить все, что захочу!

– Не только моя, – улыбнулась в ответ тетушка Элоиза. – После родов женщины часто раздаются в бедрах и груди. Ты удивительно быстро вернула себе прежние формы, а это большой труд. Вижу, занятия с месьором д’Альбрэ дают прекрасный результат? Вот здесь лиф даже стал свободнее…

Зорким взглядом умелой модистки она безошибочно нашла крошечную слабину, которую сама Айлин и не заметила, пока горничная не затянула на ней корсет.

– Прекрасно, просто прекрасно, – заключила тетушка Элоиза. – Думаю, сильнее ты уже вряд ли похудеешь. Так что можно спокойно снимать мерки для охотничьего костюма и бальных платьев.

– Новые платья? Зачем?! У меня и так прекрасный гардероб. Да и при дворе я бываю не так уж часто…

– Бывала, – мягко поправила ее тетушка. – Насколько мне известно, его величество твердо намерен сделать тебя придворной дамой. А это значит, что дюжиной платьев ты никак не обойдешься. Грядут большие праздники, в Дорвенне ожидают визита иностранных принцесс. Ты ведь не хочешь выглядеть простушкой?

– Я вообще не хочу как-то особенно выглядеть, – вздохнула Айлин. – Тетушка, я прекрасно знаю, что Аластору придется выбрать невесту и заключить новый брак. Но причем тут я? Вы же не верите во все эти слухи?!

– Конечно, не верю, милая. – Тетушка посмотрела на нее с сочувствием. – Но языки сплетников длиннее мотка шелковой ленты. Тебе все равно не избежать самого пристального внимания, и я хочу, чтобы любые взгляды ты встречала во всеоружии. А главное оружие женщины – это ее внешность и ум.

– Я бы предпочла Молот Пресветлого, – хмуро сказала Айлин и с ненавистью посмотрела на свои запястья.

Тонкие золотые цепочки, которые ей так надоели, сегодня скрылись под широкими браслетами из черненого золота с эмалью. Теми самыми браслетами, которые она получила в подарок якобы от тетушки… Собираясь к Иоланде, Айлин перебрала всю шкатулку с украшениями и ничего лучше не нашла. Все остальное было либо слишком громоздким, либо совсем скромным, почти незаметным, а браслеты составили идеальную пару с ее любимыми эмалевыми шпильками… Конечно, дело только в этом!

– Кстати, прекрасный выбор украшений, но почему не альвийские бабочки? – поинтересовалась тетушка. – Они сюда тоже превосходно подошли бы. Мне казалось, бабочки тебе понравились.

– Очень, – призналась Айлин. – Но мне было бы неловко. Они слишком дорогие, родители Иоланды никогда не смогут купить ей такой гарнитур. И настолько необычные, что сразу бросаются в глаза, а это ведь праздник Иоланды, не мой.

– Вот за что я тебя люблю, моя девочка! За твое сердце… Ты права, некрасиво отвлекать внимание от невесты. К тому же браслеты тоже чудесно выглядят. Я так понимаю, украшения для твоей подруги делал тот же мастер? Прекрасный гарнитур и так подходит к платью, которое она заказала.

Айлин кивнула, искренне гордясь собой. Действительно, украшения для помолвки были ее подарком Иоланде. Платье, конечно, шила тетушка, они с Иоландой долго обсуждали фасон, и Айлин, которая ничего в этом не смыслила, только хлопала глазами. Зато когда увидела платье на первой примерке…

Оно было прелестно! Сшитое по последней фраганской моде из небесно-голубого шелка, платье имело широкие и короткие – всего до середины локтя! – верхние рукава, которые открывали нижние, тоже шелковые, но кремовые и с тонкой золотистой вышивкой. Такая же вышивка украшала нижнюю кремовую юбку, видную в разрезе голубой верхней. В этом платье Иоланда была похожа на чудесный цветок с верхними лепестками цвета летнего неба и с кремово-золотистой серединкой.

И, конечно, украшения к такому платью требовались особенные!

Поэтому Айлин отправила письмо милой леди Дельфинэ, попросив ее навестить особняк Бастельеро как можно скорее. Узнав, что подарок предназначается Иоланде, фраганка необычайно оживилась. «Та самая мэтресса? Очаровательная белокурая демуазель, что любит целиться в орлов? О, шармэ! Я совершенно точно знаю, что вам нужно, дорогая мадам!»

Она попросила карандаш, бумагу, прищурилась куда-то в пространство… Затаив дыхание, Айлин смотрела, как из легких стремительных линий на листе бумаги рождается малый гарнитур. Изящная плетеная сеточка для волос, усыпанная крупными каплями драгоценных камней. Широкие браслеты, подходящие и для бальных нарядов, полностью обнажающих руки, и для дневных, как помолвочное платье Иоланды. И наконец, застежки для лифа – диковинные цветы с нежными прозрачными лепестками. Наверняка фраганка владела особой магией – иначе Айлин не могла объяснить, как можно передать эту изысканную прелесть обычным карандашом!

– Золото и янтарь! – уверенно сказала Дельфинэ, закончив рисунок. – Для этой демуазель только золото и янтарь! Говорите, у нее будет голубое платье с кремовой отделкой? Шармэ! Если месьор жених, увидев невесту, не влюбится еще сильнее, я съем собственный мастерский патент!

Увидев гарнитур, присланный из Фраганы за три дня до помолвки, Иоланда пришла в полный восторг! Она сгребла ошеломленную таким напором Айлин в объятья, расцеловала и умчалась показывать подарок матушке и сестрам…

– Ты уже решила, что наденешь на маскарад? – прервал ее воспоминания голос тетушки. – С этим следует поторопиться! Платья шьются по обычным лекалам. А вот сложный костюм нужно хорошо продумать, построить выкройки, сделать образец. Приезжай завтра, если сможешь, посмотрим журналы, а заодно и мерки снимем. До дня рождения его величества чуть больше месяца, а чем ближе к празднику, тем больше будут заняты мои девочки.

– Маскарад?! – ужаснулась и восхитилась Айлин одновременно. – Я думала, будет обычный бал… Может… – Она запнулась, потом вспомнила платье Иоланды и решилась: – Может быть, сшить что-то во фраганском стиле? У них много красивых сказок и легенд.

Но тетушка совершенно неожиданно для Айлин задумчиво покачала головой:

– Не стоит, милая. Не забывай, для всех ты фаворитка короля. Поверь мне, на его ближний круг будет обращено самое придирчивое внимание, в том числе и возможных невест. А пристальнее всего будут рассматривать тебя и лорда Фарелла.

– Лучано? Почему его?!

Тетушка вздохнула, как всегда это делала, удивляясь ее наивности. Айлин вспомнила вечные шуточки Лу, которые были не такими уж и шуточками… И покраснела, запротестовав:

– Но Ал не такой! То есть Лу… он действительно ведет себя вольно… даже слишком… Но они с Алом просто друзья!

– Уверена, так и есть, – согласилась тетушка. – Наверняка лорд Фарелл живет рядом с королевской спальней лишь затем, чтобы в любой момент быть под рукой у его величества. На случай каких-то срочных приказов. Но дело не в нем, а в тебе. Придворные часто ищут намеки там, где их никто не прятал. И, к сожалению, находят. Твой фраганский наряд может вызвать слухи, что его величество склоняется к выбору фраганской принцессы. Лучше выбрать костюм, который не подаст ложных надежд ни одной гостье.

– Бедный Аластор, – искренне пожалела его Айлин. – Ну и люди его окружают! Кстати, а Лучано?! Он уже решил, кем нарядится? Его костюм тоже подает какой-то знак?

– О да! – рассмеялась тетушка. Заговорщицки наклонилась к Айлин и прошептала таинственным голосом: – Только никому не говори. Лорд Фарелл выбрал платье. Наверное, в знак того, что его величество отдает свое сердце прекрасным дамам. Ну, или попросту решил всех разыграть…

– Платье? – Айлин представила – и в щеки бросилась краска. – Это же… непристойно!

– Для обычной жизни – разумеется, – преспокойно пожала плечами тетушка. – Но у маскарада свои правила. К тому же он назначен на День Боярышника, в это время, как и в Вишневую ночь, обычный этикет не действует. Вряд ли, конечно, твой итлийский друг, нарядившись дамой, станет с кем-то целоваться под цветущим боярышником, но подразнить сплетников – почему бы и нет?

– Лучано это может, – согласилась Айлин, изнывая от любопытства и желания увидеть Лу в платье.

Из него должна получиться прехорошенькая леди! А кем будет Аластор?! А Саймон и Дарра?!

– Тетушка, вы ведь тоже будете на маскараде?! – осенило ее. – Глубокий траур закончился. К тому же Аластор сам сказал, что хочет видеть вас при дворе. Я уверена, во дворце вам будут очень рады! Особенно два человека…

– Ты имеешь в виду своего почтенного наставника по фехтованию и лорда Кастельмаро? – Губы тетушки тронула понимающая сдержанная улыбка. – Уверяю тебя, дорогая, мне совсем не обязательно выезжать ко двору, чтобы увидеться с ними. Эти достойные господа, похоже, считали дни до окончания моего траура. Вот уже вторую неделю я каждый вечер наслаждаюсь серенадой то от одного, то от второго. А вместе со мной – и все соседи, разумеется. Их счастье, что оба моих поклонника хорошо поют.

– Поют? – поразилась Айлин. В памяти предательски всплыла совсем другая серенада… Кстати, месьор д’Альбрэ тогда аккомпанировал Кармелю на лютне… Айлин постаралась отвлечься и поспешно уточнила: – Месьор – понятно, он же фраганец… Они, наверное, тоже рождаются с лютнями, как итлийцы… Но лорд Кастельмаро?

– У лорда Эдвина хороший голос, – подтвердила тетушка. – Не очень сильный, но чистый и приятный. Впрочем, как и у месьора Жерома. Я бы с удовольствием послушала их дуэт, но увы… Зато, вообрази, мои соседи наперебой умоляют меня как можно дольше не давать надежды ни одному сопернику! Боятся, что тогда серенады прекратятся, и весь квартал снова заскучает.

– Ох, тетушка! – рассмеялась Айлин и только хотела предложить план, как заставить этих двоих спеть вместе, как экипаж остановился перед особняком Донованов…

* * *

Вторая помолвка, которую Лучано увидел в Дорвенанте, оказалась совершенно не похожей на первую. И хорошо, иначе синьорине было бы слишком больно на нее смотреть. К счастью, тайное обручение в лазарете при двух свидетелях очень отличалось от забавного и трогательного праздника в купеческом палаццо.

Очень уютном палаццо, кстати! Приглядевшись к дому, Лучано всей душой одобрил синьора Донована и его умение жить с удобствами. Здесь, правда, не было ни больших окон, которые так украшали дома в Вероккье, ни красивых мозаичных полов, ни просторной террасы, где в летнюю жару можно проводить не только дни, но и ночи. С другой стороны, разве в Дорвенанте вообще бывает жара?

А вот печи в палаццо Донована были прекрасно продуманы и устроены, так что в доме не чувствовалось ни холода, ни сырости, и дамы не рисковали замерзнуть даже в легких платьях. Узкие окна, вдобавок закрытые шторами, хоть и пропускали меньше света, зато не давали ветрам выстудить драгоценное тепло. А мозаичные полы, оказывается, хороши только на юге, где дарят хотя бы видимость прохлады.

Лучано, переживший свою первую дорвенантскую зиму, по достоинству оценил толстый дубовый паркет, еще и накрытый, по возможности, пушистыми арлезийскими коврами. Конечно, в просторной гостиной их сняли, чтобы не мешать танцам, и в натертый паркет можно было глядеться, как в зеркало, но в других комнатах, куда Лучано успел мельком заглянуть, полы были застелены. Хоть босиком ходи, хоть на полу валяйся – совсем как в спальне Альса. Очень удобно! Если когда-нибудь придется обустраивать собственный дом, палаццо Донована послужит превосходным образцом…

«Зачем тебе дом, идиотто? – спросил он сам себя, взяв со стола бокал вина и отходя с ним к окну. – Семьи у тебя нет, кого ты собрался в нем селить? Одной комнаты во дворце вполне достаточно и для тебя, и для Перлюрена. Еду тебе приносят с личной королевской кухни, одежду стирают и гладят, печи топят, а постель меняют раньше, чем ты об этом подумаешь. И никаких забот! Конечно, в собственном доме можно нанять слуг, но… зачем? Ты же там с тоски взвоешь… Или посмотрел на чужое счастье и позавидовал тому, чего у тебя никогда не будет?»

Он пригубил недурное фраганское вино и снова глянул на людей, веселившихся в гостиной. Музыканты как раз передохнули, и по залу понеслась легкая задорная паэрана. Сослуживцы Лионеля наперебой приглашали подруг Иоланды, почтенные синьоры купцы и их супруги довольно взирали на молодежь.

Айлин пригласил тот самый боевик, что когда-то притащил приговоренному Саграссу гуся… Ах да, Майсенеш. Синьорина подала ему руку и закружилась в паэране, которую здесь танцевали правильно, по-итлийски. Когда танец дошел до этой части, крепкий высокий боевик подхватил Айлин как перышко, глядя восхищенными глазами. Синьорина ему улыбалась, но едва закончился танец – ускользнула к Иоланде, которую после паэраны отвел на место сияющий, пьяный от счастья Саграсс.

Лучано нашел взглядом матушку своего подчиненного – немолодую, скромно одетую синьору с робкой и какой-то удивленной улыбкой. Синьора Саграсс глядела на сына почти испуганно, словно не верила, что вокруг происходит что-то хорошее. Так бывает с людьми, которых жизнь очень долго обижала, и теперь, когда Грандсиньора Удача вроде бы повернулась к ним лицом, беднягам очень трудно поверить в ее расположение. Двое младших сыновей то и дело подходили к матери, подносили ей фрукты и пирожные, уговаривали попробовать то одно, то другое лакомство, а когда паэрана сменилась ловансьоном, перед благородной синьорой встал один из компаньонов Донована и галантно протянул руку. Пару мгновений матушка Лионеля смотрела на него чуть ли не испуганно, потом застенчиво улыбнулась, приняла приглашение – и оказалось, что танцует она весьма недурно…

– А вы что же, милорд, устали? – рядом с Лучано остановился Эмерик Донован с бокалом в руке и шумно отпил сразу половину.

Лицо почтенного батюшки невесты раскраснелось, Лучано вспомнил, что видел Донована танцующим паэрану с юной девицей, вроде бы соседской дочерью. Несмотря на плотную комплекцию, двигался тот задорно, ничуть не уступая остальным.

– Подожду, когда снова будет паэрана, мне она привычнее. – Лучано оперся локтем о подоконник, продолжая лениво следить за гостями и хозяевами. – Прекрасный праздник, синьор Донован, примите мои поздравления.

– Премного благодарен, милорд, – кивнул купец и сделал еще глоток, на этот раз неторопливо, не утоляя вином жажду, а смакуя его с удовольствием. – Слышал, вы лорду Лионелю немалую протекцию оказали. Говорят, его семья уже в новый дом переехала, да такой славный!

– Это все великодушие его величества, – безмятежно отозвался Лучано. – И грандсиньора Аранвена, который любезно посвятил меня в некоторые тонкости. Я просто проследил, чтобы мой подчиненный получил, что ему причитается по закону.

– Конечно, по закону, как же иначе, – снова кивнул Донован. – Если уж сам его светлость канцлер… Тут законнее быть не может! Говорят… Вы только не подумайте, что я сплетничаю, милорд…

– Ну что вы, синьор Эмерик, – улыбнулся Лучано. – И что же говорят?

– Говорят, лорд Лионель в новый дом только матушку и братьев забрал. Ну и прислугу еще. А его отец, как в очередной раз проспался, увидел, что остался в пустом доме. Ни жены, ни детей, ни последнего мальчишки-конюшонка, что за еду работал. Кухонную кошку – и ту с собой прихватили.

– Ну и правильно, – одобрил Лучано и не удержался, понизив голос, хотя в шуме музыки их с Донованом и так не было слышно с пары шагов: – Зачем синьору Саграссу-старшему кошка, если от него даже мыши скоро сбегут? Полагаю, Лионель теперь найдет своему жалованью лучшее применение.

Историю с отцом Саграсса он выслушал от самого Лионеля. Тот успел не только обустроиться в новом доме, но и выдержать визит главы рода. К чести всех трех братьев, они не позволили мерзавцу даже войти, и тот, осыпав семью проклятиями, ушел, заявив, что жены и детей у него больше нет. Впрочем, как объяснил Лионель, провести изгнание из рода батюшка то ли не озаботился, то ли просто не помнил нужный ритуал, а уж его проклятия и вовсе никакой силы не имели. Лучано только восхитился, каким поразительным идиотто надо быть, чтобы, родившись чистейшим профаном, проклинать трех сыновей-магов: боевика, некроманта и стихийника. Впрочем, умом этот синьор явно никогда не блистал, прямо удивительно, как у него получились такие славные дети. Наверное, это заслуга благородной синьоры их матушки.

– Верно, милорд, – хмыкнул Донован. – Несладко ему придется. Хотя тут и упрекнуть не за что. Это как с кошельком, если из него только брать, а в него обратно не класть, то будь ты хоть какой богач – кошелек быстро дно покажет. Любое сыновнее почтение кончится, если отец его требует, а своего долга не помнит.

– Очень мудро сказано, синьор Донован. – Лучано глотнул еще вина, с интересом наблюдая, как сразу два мага осыпают любезностями девицу, с которой недавно танцевал его собеседник. – Вам не кажется, что после этой помолвки может случиться еще парочка?

– Ну так дело-то благое, – хохотнул его собеседник. – Если все по чести да разумно – кто в обиде будет? Я, милорд, ведь тоже не от упрямства дочку при себе держал. Все думал, как бы ей получше жизнь устроить… А она, вон, и жениха сама нашла, и решила все сама! Я не в обиде, Всеблагой клянусь. И молодым помогать буду, не подумайте дурного. А только тревожно мне… Жизнь-то как быстро меняется, а? И все норовит непонятно куда вывернуть! Всего-то год прошел, как мы с вами познакомились. Как сейчас помню, только-только Вишневая ночь прошла… Вы, милорд, с одним сундучком товара приехали, а я…

Он сконфуженно осекся.

– А вы любезно предложили мне помощь, – улыбаясь, подсказал Лучано, и купец благодарно кивнул:

– Вот-вот… Год всего прошел, я же говорю! А куда нас всех занесло! Вы у короля в милости, сам канцлер вам советует. Я дочку за дворянина выдаю, да еще не по сговору, как у нашего сословия положено, а по ее воле. Жених ее у вас в подчиненных ходит, да и мне вы услугу такую оказали, что не знаю, как благодарить… Вроде бы все хорошо, только непонятно, как дальше жить! Я, милорд, всегда гордился тем, что наперед все продумываю. И в торговых делах, и в семейных, и даже… ну, в шалостях всяких… – Он вздохнул, сделал еще глоток вина и растерянно заговорил снова: – А как тут продумаешь, если весь Дорвенант летит неизвестно куда, словно бешеный жеребец? Только и остается скакать вместе с ним по кочкам да молиться, чтобы под копыта не попасть! Не за себя страшно, милорд, за детей и внуков… Я-то и войну пережил, и демонов, и еще невесть что переживу, если придется. А вот им какая жизнь выпадет? Эх, милорд, молоды вы еще! Вот как женитесь да свои дети пойдут – вы меня поймете!

– Да, наверное, – тихо сказал Лучано и с непонятной горечью подумал, что от этих забот его судьба уберегла надежно.

Наверное, Благие решили, что хватит ему беспокойства за Альса и Айлин, и так самый жуткий его кошмар – что с ними случается беда. Если бы он еще думал о семье… Нет-нет, это слишком! С его-то знанием, как хрупка человеческая жизнь! Да как вообще люди заводят детей и не сходят с ума от тревоги?!

– Ох, простите, милорд, совсем я вас утомил! – расстроенно махнул Донован свободной рукой. – Вы человек молодой, вам веселиться нужно! А перемены… Может, они и к лучшему, а? Вот, говорят, его величество большие праздники устраивать думает! Королевскую охоту для иностранных гостей, а потом и маскарад на свой день рождения! Опять же, между охотой и маскарадом неделя пройдет, и во дворце всякий день приемы будут. У меня торговля так оживилась, дай Благие королю здоровья! Вы, милорд, часом не слыхали, в чью сторону его величество поглядывает? Я никому, клянусь! Мне бы только знать, с кем у нас теперь дружба пойдет…

И он с обаятельным лукавством развел руками.

– Ничего пока не знаю, синьор, – улыбнулся Лучано, и Донован понимающе вздохнул.

* * *

…Иоланда и лорд Саграсс даже танцевали, не отводя друг от друга сияющих взглядов, и казались невероятно похожими – светловолосые, голубоглазые, с одинаково счастливыми улыбками… Лорд Саграсс вел Иоланду в танце бережно, придерживая за талию, словно хрупкую драгоценную статуэтку, и ее ладонь так доверчиво лежала в его руке!

– Красивая пара, – прошептала рядом какая-то почтенная дама, то ли тетушка, то ли кузина невесты. – Сама Всеблагая порадуется, на них глядя…

«Наверное, их дети тоже будут очень красивыми, – невольно подумала Айлин. – Такими же светловолосыми, голубоглазыми… И неважно, на кого из родителей они окажутся похожи, все равно получится, что сразу на обоих. Как это, должно быть, приятно – когда ребенок похож и на тебя тоже, хотя бы немного! Жаль, что в Трех Дюжинах это возможно, только если муж входит в род супруги…»

Вот Аларик Раэн с каждым днем становился все больше и больше Бастельеро. Эти три месяца Айлин навещала его каждый день, старательно выбирая время, когда малыш не спал и не ел, и с изумлением замечала, как его глаза из туманно-голубых превращаются в синие – не такие холодные и пронзительные, как у лорда Грегора, а мягкие и глубокие, как у батюшки Аларика. Но все-таки что-то, наверное, он унаследовал и от нее. Во всяком случае, когда Айлин, чтобы повеселить малыша, осторожно трогала висящую над кроваткой игрушку, подарок Кармеля, Аларик Раэн все время норовил схватить фигурку собаки, так похожей на Пушка!

«А еще у него ваша милая улыбка, дитя мое!» – сказал батюшка Аларик, когда месяц назад малыш научился улыбаться и ласково ворковать всем, кого видел.

И все же Айлин никак не удавалось поверить, что это ее собственный ребенок. Может быть, будь он немного больше похож на нее… Или немного меньше – на лорда Бастельеро… Или если бы Айлин понимала, что с ним делать… Но она боялась даже взять его на руки: малыш, хотя и перестал быть таким крошечным, как при рождении, все-таки оставался ужасающе маленьким и хрупким.

– Не тревожьтесь, миледи, – утешала ее Дороти. – Успеете еще сыночка поласкать, если будет на то ваше желание. Детишки не грибы, за ночь не вырастают. Вот научится он говорить да бегать, станет забавным, ласковым. Будете в саду с ним гулять, цветочки нюхать да умные разговоры вести. Будет он матушкиной радостью, батюшкиной гордостью. Смотрите, какой спокойный, словно все понимает, что ему говорят!

Она наклонялась над маленьким Алариком всем своим могучим телом, затянутым в темное платье, расплывалась в улыбке, и ее грудь, полная молока, плавно колыхалась, когда Дороти протягивала руки и брала младенца. Глядя, как эта женщина ловко управляется с ее ребенком, Айлин мучилась от смутной вины и обиды. Иногда ей казалось, что время беременности и роды – все это было смутным болезненным сном. А потом она проснулась и увидела ребенка, которого на самом деле родила не она… Иначе почему не чувствует того же, что чужая Аларику Раэну по плоти и крови крестьянка? Почему не может вести себя с ним так же свободно и легко?

Да что там Дороти, даже лорд Бастельеро брал сына чаще, чем она! Иногда он приходил вместе с Айлин, иногда заглядывал в детскую один – Дороти не раз об этом упоминала. Лорд Бастельеро осторожно принимал ребенка из рук кормилицы, сначала неловко, а потом все спокойнее. Аларик Раэн улыбался ему и тянулся ручонкой к блестящей цепи Архимага.

Первый раз, когда лорд Бастельеро пришел в ней, это было случайностью, он слишком поздно вернулся из Академии и заглянул навестить малыша перед сном. Но Аларик Раэн пришел от украшения в такой восторг, что лорд Бастельеро стал надевать ее нарочно. Во всяком случае, Айлин никогда не видела, чтобы он делал это так часто!

Аларику Раэну нравилось тянуть звезду в рот, покусывать ее лучи, усыпанные камушками, и тихо-тихо что-то ворковать. Лорд Бастельеро смотрел на сына, и его лицо смягчалось, глаза теплели, в эти короткие минуты он казался удивительно человечным, и Айлин надеялась, что таким он и останется… Но потом кормилица забирала ребенка, и лорд Бастельеро снова возвращался к себе прежнему. Иногда Айлин казалось, что он воюет со всем остальным миром, и неважно, что мир об этом не подозревает…

Она вздохнула, отвлекаясь от неуместных мыслей. Музыка смолкла, танец жениха и невесты закончился. Но Иоланда и лорд Саграсс не торопились выходить из круга. Они замерли, держась за руки, словно боялись разорвать эту непрочную связь.

Как же они друг друга любят! Стоит лишь посмотреть, как светится подруга – словно где-то у нее внутри сияет магический шар… нет, настоящее солнце! И как смотрит на нее Саграсс – будто на прекрасный оживший сон! Как же они счастливы, и как трудно они шли к этому счастью… Их помолвку ничто не должно омрачить – ни траур, ни грустные мысли!

Музыканты заиграли снова – на этот раз общий танец. К Айлин подошел Кайлан Саграсс, нарядный, вытянувшийся и раздавшийся в плечах за тот год, что она его не видела, и пригласил ее, так смущаясь и краснея, словно они не учились на одном курсе, а впервые увиделись. Айлин улыбнулась и подала ему руку.

* * *

Чтобы отметить помолвку Лионель предусмотрительно попросил три дня. Первый – на сам праздник в доме невесты. Второй – погулять мужской компанией с прежними сослуживцами из орденской службы безопасности и новыми приятелями из дворцовой охраны. Ну а третий – что же тут неясного! – чтобы отдохнуть от двух первых перед возвращением на службу.

Лучано намерения подчиненного всецело одобрил, пожелал удачи и вежливо отказался от приглашения на вечер второго дня. Конечно, примут его там тепло и наливать будут с особым усердием… Но к чему друзьям Лионеля чужак, при котором далеко не обо всем поговоришь свободно? Профан, иностранец, притом глаза и уши короля… Саграсс и сам наверняка все понимал, так что обижаться даже не подумал. В Дорвенанте, оказывается, на такую попойку принято было скидываться всем, кроме самого жениха, и господа гвардейцы с господами орденцами не поскупились, сняли для гулянья «Красные панталоны», известную и весьма дорогую тратторию, о которой Лучано много слышал, но пока до нее не добрался.

– Если хотите, Лионель, посидим там как-нибудь вместе, – предложил Лучано, перед тем как уехать из дома Донованов. – Я с огромным удовольствием вас угощу. А своим друзьям объясните, что я бы рад, но… если я стану пить, как принято у нас в Итлии, то мне будет перед ними стыдно, а если как у вас в Дорвенанте – то свалюсь под стол задолго до конца пирушки. – Он вспомнил Зимнее Солнцестояние в гостеприимном доме Ладецки, содрогнулся и добавил: – Обязательно пришлите кого-нибудь послезавтра, я вам передам средство от похмелья.

– Непременно, милорд! – поклонился Саграсс, и на этом они расстались.

Утро следующего дня Лучано встретил, отлично выспавшись и наметив себе кучу дел. Переделал большинство из них еще до обеда, потом съездил к Дилану, вернулся и с удовольствием устроился у окна своей комнаты, глядя, как постройневший за время зимней спячки Перлюрен резвится на садовой лужайке. Примерно за пару часов до ужина скрипнула дверь между спальнями, а потом по ковру раздались знакомые шаги. Не оглядываясь, Лучано встал и принялся варить шамьет. Если Альс пренебрег вежливостью и даже не постучался, значит, или расстроен, или попросту устал больше обычного. В таких случаях лучше его не трогать, просто молчать и быть рядом – сам заговорит, когда захочет.

– Какие у нас новости? – поинтересовался друг и король за его спиной через несколько минут.

Лучано обернулся, снимая шамьет с жаровни.

Вытянув ноги, Альс развалился в любимом кресле, и вошедший следом Флориморд немедленно прыгнул к нему на колени. Боднул головой, улегся, подогнув лапы, и замурлыкал. Аластор почесал его за ухом и принялся медленно гладить от ушей до самого основания хвоста.

– Что-то он похудел, – заметил озабоченно, принимая от Лучано свободной рукой чашку – ту самую, с голубыми конями, уже ставшую любимой. – Может, заболел?

– Не думаю, что дело в болезни, – вздохнул Лучано. – У котов короткий век, и синьор Флориморд уже не молод. Он все чаще и дольше спит, шерсть потускнела, да и лапы уже не такие резвые. Я слышал, маги-стихийники умеют продлять жизнь малым созданиям Всеблагой вроде кошек и собак. Но для этого нужно начинать гораздо раньше, когда зверь еще полон сил. Для Флориморда слишком поздно, об этом следовало подумать его прежнему хозяину.

– Даже о коте не мог позаботиться, – буркнул Аластор и добавил с холодной неприязнью, которая неизменно звучала в его голосе при воспоминании о прежнем короле: – Как ему боги страну доверили? – Вздохнул, снова почесал Флориморда и признался гораздо мягче: – Жаль бедолагу, я к нему привык… А ты не хочешь позвать стихийника… ну… к Перлюрену?

– Уже, – кивнул Лучано. – Почтенный мэтр сказал, что процедуру придется повторять каждые три-четыре года, зато вместо нескольких лет, отмеренных обычным енотам, Перлюрен проживет пару-тройку дюжин. Страшно представить, каким пройдохой он станет с таким опытом.

– И не говори, – усмехнулся Аластор. – Так что там с новостями?

– О, как мы и ожидали, – улыбнулся в ответ Лучано, наливая себе шамьет. – И дворец, и весь город полны слухов, что ты намерен избрать невесту. Жители Дорвенанта взахлеб обсуждают, как благородные девицы из тех стран, где чтут Семерых, станут бороться за твое сердце. Хотя если меня спросят, я решительно не понимаю, зачем пренебрегать чинками или вендийками? Говорят, женщины у них воспитаны в покорности мужу, а в постели умеют такое! Да и мауритки тоже… м-м-м…

Он вспомнил знойную красавицу Амину и восторженно закатил глаза. Альс фыркнул, отпил шамьета и рассудительно сказал:

– За мауриткой приданое не возьмешь. У них женихи сами платят семье невесты, помнишь, Дункан рассказывал? Вендийка в наших краях зимой замерзнет, бедняжка, да и чинке придется несладко. Язык у них такой сложный, что его в остальной части Эдора почти никто не знает. Правда, младший лорд Эддерли, говорят, его учит и делает успехи, но не буду же я звать Саймона Эддерли в спальню, чтобы договориться с женой?

– Ну, в спальне можно договориться и без слов, – лукаво сообщил Лучано и тут же посерьезнел: – Благородные синьоры придворные уже перемыли кости всем подходящим невестам. Больше всего ставят на фраганок. Его величество Флоризель, хоть и приезжал инкогнито, незамеченным не остался, и двор полагает, что вы уже договорились. Говорят, что за фраганской принцессой ты возьмешь Меруа, у твоих грандсиньоров уже глаза горят и зубы щелкают, как у волков, загнавших роскошного оленя. Еще говорят, что ты намерен построить собственный флот, а его адмиралом сделать Каэтано Логрейна. Между прочим, сам синьор Каэтано от этих слухов в ужасе, он-то прекрасно понимает, что одно дело – таскать контрабанду под носом у таможенников и совсем другое – водить флот.

– Я тоже в короли из коневодов не собирался, – с шутливой сварливостью возразил Альс. – Каэтано – достойный дворянин и человек дельный. Был бы у меня флот, я бы ему доверился. Он хотя бы уже свой, не придется со стороны звать. Но я еще не решил… – Он глубоко вздохнул и заглянул в чашку шамьета, показавшую дно. – Арлеза спохватилась, что Фрагана уводит выгодный союз у них из-под носа, и предлагает мне младшую кузину короля. Уже портрет прислали. Редкая красавица, если ему верить… И Пьячченцца рвутся в родню… Да помню я, что ты о них рассказывал! Аранвен то же самое говорит, прямо слово в слово. Да и Беатрис боялась… Нет, Пьячченцца я даже близко к трону не подпущу, но нельзя же приказать им не привозить невесту. Может, зря мы это затеяли?

Он посмотрел на Лучано с непривычной опасливостью, а пальцы, ласкающие Флориморда, чуть сильнее потянули за длинную серо-белую шерсть. Кот коротко мяукнул, и Альс тут же отпустил его, снова принявшись гладить.

– Пьячченцца злопамятны, – спокойно согласился Лучано. – Обижать их не стоит. И раз ты пригласил возможных невест из Фраганы, Арлезы и даже княжеств, обойти Итлию никак не получится. Но выбирать синьорину Лоренцу тебе не обязательно. Можно и получше найти, если присмотреться. И… почему бы не отдохнуть? Ты работаешь тяжелее иного крестьянина, Альс. Но даже с водовозных лошадей иногда снимают упряжь и дают им попастись на травке. Праздники – это именно то, что тебе нужно. Охота, балы… Очень удачно, что у тебя день рождения весной, будем гулять целых десять дней от него и до Дня Боярышника.

– Денег уйдет… – тоскливо протянул Аластор. – Сами принцессы, их сопровождающие, охрана, фрейлины, прислуга всякая от куаферов до горничных… И у фрейлин тоже своя прислуга! Всех принять, разместить, напоить и накормить… И еще следить, чтобы не передрались!

– Вот последнее – самое сложное! – серьезно покивал Лучано. – Главное, покрепче запирай спальню изнутри, а то моргнуть не успеешь, как у тебя в постели окажется невеста. И хорошо, если одна! И еще лучше, если та, которую сам выбрал!

Аластор снова вздохнул, оставил пустую чашку и решительно заявил:

– Домой хочу! В поместье! Я там целый год не был! Невесты еще не скоро приедут, могу же я на пару дней отлучиться из столицы? А лучше – на неделю! Алиенора с Береникой просили их тоже с собой взять… Поедешь с нами? Можешь даже Перлюрена прихватить, ему там понравится.

– Поехать в твое родное поместье?! Беллиссимо! Жажду увидеть сельский палаццо, вокруг которого месьор д’Альбрэ пять лет гонял тебя кочергой.

– Шут! – фыркнул Аластор, ожидаемо не обидевшись. – Кстати, о месьоре… Хотел бы я посмотреть, как он тренирует Айлин! Неужели тоже гоняет по столбикам, как меня?

– Отчего нет? – Лучано пожал плечами. – Синьорина – девица легкая и гибкая, да и в Академии привыкла к гимнастике.

– Почему ты не зовешь ее синьорой, Лу? – Альс посмотрел на него задумчиво и внимательно, с недавним шутливым тоном этот взгляд совсем не сочетался. – Она ведь замужняя дама…

– Не могу, – так же серьезно и откровенно признался Лучано. – Для меня она так и не стала грандсиньорой Бастельеро. Этот брак – что-то странное, неправильное… Я люблю ее, Альс. Если бы она вышла замуж за грандсиньора Дункана… я был бы счастлив тем, что счастлива она, понимаешь? А с этим браком смириться не могу. И она – тоже. Вчера на празднике у нее так блестели глаза! Ах, ты бы видел! Она танцевала, улыбалась и шутила. Но когда пришло время уезжать домой, у нее внутри словно потушили свечу, и тот свет, что лился из ее прекрасных глаз, тоже исчез… Разве ты не видишь, как она глядит на своего мужа? Счастливые женщины так не смотрят, м?

– Он ее не обижает, – буркнул Альс, хмурясь и отводя взгляд. – Если бы только она сама попросила… Тогда я бы знал, что делать! Но не могу же я развести Айлин с мужем только потому, что у нее глаза не горят?!

– Не можешь, – грустно согласился Лучано. – И он ее боготворит, это видно. Только вот Айлин, мне кажется, совсем не хочет быть богиней…

В дверь постучали, Лучано отозвался, и в спальню вошел Джастин.

– Ваше величество… – церемонно поклонился он, протягивая поднос с простым белым конвертом. – Письмо от месьора Армантье. Доставлено из посольства, его светлость Аранвен велел передать незамедлительно.

– Армантье? Ах, Армантье! – Аластор вдруг просиял, вскрыл конверт и быстро прочел письмо. – Я ждал его позже, но так даже лучше…

– И что это за прекрасный месьор, чей визит тебя так обрадовал? – поинтересовался Лучано, и тут ему вспомнился разговор с лейтенантом Минцем. – Неужели сам король фраганский решил заглянуть к нам на ужин?!

– Именно… – Альс перечитал письмо, кивнул каким-то своим мыслям и заявил: – Только не он к нам, а мы к нему. Лу, собирайся. Ужинать будем в посольстве, куда нас так любезно пригласили!

– Нас или тебя? – настороженно уточнил Лучано, на что друг и монсиньор пожал плечами и преспокойно заявил:

– Думаешь, у них лишнего столового прибора не найдется? Или отбивную пожалеют?

Глава 23. И одна серенада!

Его величество Флоризель, с порога попросивший звать его месьором Армантье, оказался похож на лиса, который каким-то образом ухитрился вырасти размером с медведя. И Лучано подозревал, что немалое количество волков и медведей лис при этом слопал. Альсу фраганец раскрыл медвежьи объятия, но улыбался при этом по-лисьи хитро и обаятельно. А потом обратил благосклонный взор и на самого Лучано.

– Друзья моего дорогого Аластора – мои друзья! – заверил он и добавил, откровенно присматриваясь к Лучано: – Я много слышал о вашем подвиге, месьор Фарелл. И о вашей преданной службе Дорвенанту и его королю.

Лучано радостно просиял в ответ, держа лицо так, словно его разглядывал весь круг мастеров, поклонился и заверил, что несказанно счастлив познакомиться с месьором Армантье, о котором лорд Вальдерон тоже рассказывал много хорошего. Фраганец понимающе заулыбался и повел их… не в столовую, а в парадный зал посольства, где ожидала примерно дюжина синьоров, наряженных в синие с серебром мундиры и яркие камзолы. Д’Альбрэ в своем обычном темном наряде выглядел среди них так же странно и приметно, как ворон среди павлинов. Аластор поднял бровь, и фраганец ответил ему все той же ясной улыбкой.

– Сегодня я бы хотел исправить несправедливость, допущенную когда-то по отношению к достойнейшему человеку! – сообщил он, слегка повысив голос так, что слова раскатились по залу в почтительной тишине. – Месьор Жозеф д’Альбрэ отважно служил Фрагане и ее престолу. Увы, после войны его заслуги не были должным образом отмечены, а ведь месьор Жозеф, даже проведя многие годы в чужой стране, остался преданным сыном прекрасной Фраганы. Мои извинения, месьор д’Альбрэ!

В тишине, которая словно сгустилась еще сильнее, бретер шагнул вперед и плавно опустился на одно колено посреди зала.

– Не стоит вашего беспокойства, мессир, – сказал он ровным голосом, не склоняя головы и глядя прямо в лицо Флоризелю. – Сыну не пристало обижаться на мать, у которой и без него полно забот. Я никогда не считал, что достоин большего, чем другие офицеры нашей доблестной армии.

– Прекрасно сказано, – кивнул Флоризель. – И все же позвольте мне решать, чего вы заслуживаете за годы доблести и безупречной службы.

Он поднял руку, и в нее тут же вложили шкатулку, обтянутую синим бархатом. Лучано ожидал, что фраганец подзовет бывшего подданного к себе, как это полагается и по этикету, и по здравому смыслу, но тот, видимо, решил осыпать д’Альбрэ почестями полной мерой. Сделав целых три шага вперед, он коснулся рукой плеча бретера и велел:

– Встаньте, месьор!

Д’Альбрэ поднялся, и Лучано увидел, что он слегка побледнел, а темные глаза лихорадочно блестят. Похоже, благодарность родной страны, пусть и такая запоздалая, немало для него значила.

– Вы заслужили этот орден с честью, так носите же с гордостью! – громко и четко сказал Флоризель, прикрепляя ему на грудь пониже левого плеча что-то яркое, сверкающее.

Потом отступил на шаг, словно любуясь, и стало видно, что на черном камзоле д’Альбрэ расцвела бело-золотая лилия, блистающая холодными алмазными искрами.

Миг – и д’Альбрэ приложил ладонь к груди, коснувшись цветка кончиками пальцев, а затем поклонился и снова выпрямился.

– Грамота на орден, – уже обычным тоном сказал Флоризель, отдавая ему шкатулку. – Позволение в любое время обращаться ко мне напрямую через личного секретаря. И документы на ежегодный пенсион, положенный кавалеру Золотой Лилии. Мне действительно жаль, что вам пришлось ждать признания заслуг так долго.

– Мессир, я жив и могу принять награду из ваших рук, – едва заметно усмехнулся бретер. – Это стоило ожидания.

Улыбнувшись, Флоризель отошел, и в сторону д’Альбрэ немедленно ринулись остальные фраганцы, поздравляя его и заверяя в своей дружбе.

– Надо было мне тоже дать ему орден, – ревниво буркнул Аластор. – И как я не подумал…

– Ну так дай теперь, – предложил Лучано. – Второй будет отлично смотреться напротив первого.

– А теперь приглашаю всех к столу, – заявил Флоризель, подходя к ним, и пожаловался: – Вы не представляете, друзья мои, как же я устал. Ваше позволение приезжать в гости попросту, без титулов и этикета, просто меня спасло.

– Еще бы я не понимал! – с чувством отозвался Альс, и они с фраганцем обменялись доверительными взглядами.

«Всеблагая матушка, этот лис медвежьих размеров ухаживает за Альсом так, словно сам хочет на нем жениться, – восхитился Лучано. – И какой правильный рецепт выбрал! Столько лет никто не вспоминал нашего драгоценного месьора, а тут награды прямо посыпались! Конечно, по сути он прав. Д’Альбрэ, воспитав Аластора, принес Фрагане пользы больше, чем все дипломатическое ведомство и пара рейтарских полков в придачу. Но кто бы об этом подумал, оставайся Альс обычным провинциальным дворянином? На всех, понятное дело, милостей не напасешься. А вот королевские друзья – дело другое».

…Ужин по-фрагански Аластора, как заметил Лучано, разочаровал. В Дорвенанте занятой человек мог пропустить обед, но вечерний прием пищи почитался как святыня, и к нему подавали сытные блюда. Фраганцы держались иного мнения, и стол вроде бы казался полон, однако на нем не было ни сытных рагу, ни паштетов, ни запеченного или жареного мяса. Вместо этого на блюдах красовались крошечные бутербродики – ровно на один укус! – изящно порезанный сыр, ломтики фруктов и сладости. Так, легкая закуска для вина – вот его-то подали весьма щедро и разного.

– Месьор Фарелл, а вы бывали во Фрагане? – поинтересовался посол, который сидел рядом.

– О да! – отозвался Лучано и прибавил с должным восхищением: – Люрьеза – прекрасный город! Я посещал Гранд Опера! Беллиссимо! Грандиозо!

Посол расплылся в довольной улыбке, а Лучано промолчал, что оценил бы красоту Люрьезы куда пристальнее, не будь так занят очередным заказом. К счастью для Оперы, его целью в тот раз была не примадонна, а одна из хористок… Он вдруг поймал себя на том, что вспоминать о былой лихости неприятно. Кому эта девчонка могла помешать? Все равно что певчую птичку подбить. Помнится, она была чем-то похожа на синьорину Иоланду, такая же белокурая и пышная. И кто знает, вдруг у нее тоже был жених? Родители, сестры или братья? Кто-то, кому она была дорога…

«Неужели я становлюсь приличным человеком? – содрогнулся Лучано. – Что за насмешка судьбы?! Нет, правы грандмастера, что держат Шипов подальше от обычных людей. Стоит задуматься, что заказ – это не игра и не работа, можно дойти до такого, что или рехнешься, или сам шагнешь навстречу смерти».

«А ты рассчитывал, что тебя это осознание никогда не догонит? – прозвучал у него в мыслях голос Ларци. – Неужели не понимаешь, почему будущие младшие мастера, ложась в могилу, так часто покидают ее безумцами? В могиле, пусть и временной, некуда спрятаться от собственных мыслей и памяти. Тебя спасла юная дурость и самоуверенность, но обычно Шипы приходят к экзамену куда старше. И крови на их руках побольше… Экзамен либо ломает то, что в тебе осталось человеческого, либо ломает тебя самого. И если ты выбрался из могилы живым и в здравом рассудке, не думай, что это действительно так. Потому что тот, кто в нее лег, все-таки умер…»

«Может, это была первая моя смерть, но не последняя, – угрюмо возразил сам себе Лучано и постарался отогнать неприятное осознание, что голос мастера Ларци, который обычно говорит умные и дельные вещи, помогающие выжить, в этот раз подозрительно похож на что-то совсем иное. Кажется, Аластор зовет это совестью… Гадость-то какая!»

Ужин между тем подошел к концу. Его фраганское величество был так любезен, что вышел проводить гостей. Лучано остановился на крыльце посольства и потянул носом – в Дорвенне пахло весной, но не теплой и ласковой, как в Вероккье, а по-северному хмурой и холодной, словно взгляд девицы-недотроги, что оценивает поклонника со всей строгостью.

– Месьор д’Альбрэ, вы поедете с нами во дворец? – осведомился Аластор.

– Благодарю, нет, – отозвался тот. – У меня сегодня еще одно дело в городе. Надеюсь, Дункан меня дождется…

– О, вы встречаетесь с Дунканом? – удивился Аластор.

И вправду необычно. Для тренировки уже поздновато, к тому же тогда бретер не стал бы отдавать должное игристому вину. Конечно, два благородных синьора могут посидеть в траттории или прогуляться по городу в поисках приключений, просто раньше за ними такого не замечалось. Оба не любители пирушек…

Д’Альбрэ, похоже, понял их недоумение, потому что пояснил, вглядываясь в вечерний сумрак:

– Дело касается одной дамы. Льщу себя надеждой, что ей нравятся мои скромные таланты в игре на лютне и пении. Увы, поэтическим даром я вовсе обделен. Месьор Дункан был так любезен, что написал для меня серенаду и обещал принести гитару…

– Благородный синьор! – возмутился Лучано, которому не то ударило в голову вино, оказавшееся очень уж игристым, не то нестерпимо захотелось прогнать лишние воспоминания. – Вы отправляетесь к прекрасной даме и не зовете друзей?! Смею надеяться, я не худший лютнист, которого вы знаете! И даже незнакомую мелодию легко могу перенять и поддержать! Две лютни гораздо лучше, чем одна! Уверен, его… то есть лорд Вальдерон меня с вами отпустит!

– Не отпущу! – заявил Альс, ухмыльнулся и тут же добавил: – Потому что просишь только за себя. В самом деле, месьор, как вы могли? Не стану портить вам серенаду своей жалкой игрой, но проводить просто обязан! И как ученик, и как друг! Месьор Армантье, мои извинения, – обратился он к фраганцу, пока Лучано лихорадочно пытался сообразить, где быстренько взять лютню. – Вынужден вас покинуть!

– То есть меня вы с собой даже не зовете! – вскинулся Флоризель. – Вот какова ваша дружба? Мой соотечественник отправляется защищать честь Фраганы, а сопровождать его будут итлиец и дорвенантец?!

– И еще один наполовину арлезиец, – вздохнул месьор. – Господа, умоляю, не ссорьтесь! Я бы с радостью просил вас о такой чести, но право… Это же неудобно!

И он выразительно глянул на двух королей, которые широченными плечами заняли на крыльце столько места, что Лучано почувствовал себя котенком между двух волкодавов.

– Я готов оставить свою охрану в посольстве, – твердо сказал Флоризель. – Уверен, месьоры, в вашем обществе мне ничто не угрожает.

Лучано представил, как их благородный квартет натыкается на каких-нибудь злоумышленников, и от души посочувствовал последним. Может, лютней Аластор и вправду владеет не очень, зато всегда готов исполнить увертюру с секирами. Вон они, висят у седла Огонька. Да и месьор с его бретерским опытом только выглядит безобидно. Издалека. И недолго. И это они еще до грандсиньора Дункана не добрались. Да такой пятеркой можно город штурмовать, не то что купеческий квартал.

– А я свою не оставлю, – вздохнул Аластор. – Канцлеру обещал. Но скажу им охранять нас как можно незаметнее. Месьор, прошу вас…

И эта парочка воззрилась на бретера такими умоляющими глазами, что благоразумно молчащий Лучано чуть не взвыл от восторга!

– Сочту за честь, – обреченно сказал тот.

Флоризель в который раз заулыбался так, словно Аластор только что пообещал ему брачный союз, кому-то шепнул – и быстрее, чем Лучано успел бы сварить шамьет, ему оседлали коня, подали плащ с беретом и две лютни, одну из которых он тут же протянул Лучано.

Погладив деку и коснувшись струн, Лучано с удовольствием оценил, что инструмент отличный. Не Ласточка, конечно, однако работа старая – можно не бояться позора.

«Наверное, это все близость Вишневой Ночи, – подумал он. – Кровь кипит, вот и тянет на… всякое. А что же будет ко Дню Боярышника? Весна – время Всеблагой, и каждый день ее воля все сильнее наполняет мир требованием любви. Подумать только, два короля едут с обычным дворянином то ли охранниками, то ли наемными музыкантами! Ну и один бывший принц, благополучно обменявший титул на должность лейб-мастера шамьета, как она теперь называется в придворном реестре. Спорю на свой фонтан, который вовсю строится, что такого купеческий квартал никогда не видел и вряд ли увидит вновь».

…Грандсиньор Дункан ожидал их на небольшой площади под аркой, отмечающей въезд в квартал. То есть ждал он, конечно, д’Альбрэ, а увидев такую компанию, подъезжающую верхом, провел пальцами по струнам, изобразив нечто весьма задумчивое и удивленное, даже вопросительное. Лучано оценил мастерство и слегка позавидовал – сам он гитарой не владел.

– Дорогой друг, прошу прощения! – повинился месьор д’Альбрэ. – Наши благородные друзья пожелали меня сопроводить и были так настойчивы, что я не решился отказать. Кстати, позвольте представить вас… месьору Армантье. Мессир, это магистр Дункан Роверстан…

– Рад знакомству, – грандсиньор Дункан слегка поклонился и внимательно посмотрел на фраганца, который ответил учтивым поклоном.

Ну да, еще бы его не заинтересовал скромный фраганский месьор, которому представляют целого магистра гильдии, а не наоборот. Впрочем, вряд ли разумник со своими умениями надолго останется в неведении насчет месьора Армантье.

Отдав должное этикету, все наконец двинулись вперед. Иногда Лучано видел мелькавшие впереди и позади тени, это люди канцлера исполняли приказ Аластора охранять незаметно. Против опыта Шипа их умения все равно не всегда действовали, Лучано замечал не столько сами силуэты, сколько колебание воздуха вокруг них, остановившийся в полете листик или сверкнувшую в пустоте каплю воды. Но все равно это очень впечатляло!

Дом синьоры Элоизы встретил их яркими фонарями у парадного входа и коваными воротами, которые оказались плотно заперты. Что ж, никто и не ждал иного! Месьор д’Альбрэ свернул к балкону второго этажа и занял напротив него позицию так уверенно, что это говорило о большой привычке. Окна в доме светились, но были плотно закрыты шторами, даже силуэты не мелькали.

– Господа, – обратился грандсиньор Дункан к Лучано и фраганцу. – Я вижу, вы намерены нам аккомпанировать? Мелодия несложная, и в мастерстве лорда Фарелла я уверен, а с вами, месьор Армантье, мы никогда не играли…

– Справедливое замечание, – кивнул тот. – С вашего позволения, месьоры, я просто послушаю. И если пойму, что могу вас поддержать, то вступлю со своей лютней, а если нет – не буду портить гармонию.

Он спешился и накинул повод своего гнедого жеребца на кованую завитушку ограды. Остальные последовали его примеру, причем грандсиньор Дункан привязал вороного в стороне от прочих. Это не помешало его коню коситься на двух соперников и с намеком постукивать копытом по мостовой. Те пофыркивали в ответ, но дальше дело не заходило. Зато Донна и кобыла д’Альбрэ сразу заинтересовались пылким кавалером.

Наблюдать за лошадьми было так забавно, что Лучано едва не пропустил момент, когда занавеска балконной двери дрогнула – и тут же снова замерла. Месьор, правильно поняв знак, взял лютню, и в ночной тишине поплыли первые ноты – нежные, легкие, как упавшая на любимые глаза прядь волос. Чтобы ее убрать, сначала надо подуть, а потом, когда волосы разлетятся, коснуться губами стыдливо опущенных век…

«Прелесть какая! – восторженно подумал Лучано, ловя мелодию. – С лютней д’Альбрэ далеко не такой виртуоз, как с рапирой, и грандсиньор это учел! Напев совсем простой, но такой изящный и гармоничный, что особого мастерства не требует, а звучит превосходно!»

Спохватившись, он тронул струны одолженного инструмента и поддержал лютню бретера негромким перебором.

– Я, пожалуй, просто послушаю, – шепотом признался стоящий рядом Флоризель. – Не дай Благие испортить. Как вы думаете, месьор композитор поделится нотами? Хочу, чтобы это звучало при моем дворе… О, а вот и дама! Даже две!

Занавеска снова дрогнула, потом приоткрылась… Соблюдая неписаный, но известный каждой женщине этикет, синьора Элоиза плавно вышла на балкон и присела в невидимое за высоким бортиком кресло. Серенаду здесь явно ждали! А за благородной синьорой, одетой в светлое платье и потому прекрасно заметной даже в полумраке, на балкон выскользнула еще одна фигурка, тоненькая и одетая то ли в синее, то ли в зеленое, издалека не разобрать. Но вот она оказалась в лучах света, падающего от магического фонаря на воротах, и темное золото волос ярко блеснуло победно начищенной медью.

У Лучано едва не дрогнула рука. Сердце защемило так сладко и больно, словно он пришел сюда сам и именно ради этого мига. Словно девушка, стоящая на балконе в самом углу, чтобы не привлекать лишнего внимания, слушала только его… и смотрела только на него… и для нее сейчас пела гитара… Гитара?!

Опомнившись, Лучано бросил быстрый взгляд вправо – туда, где высилась фигура грандсиньора Дункана. Его гитара и вправду пела, как живая, а на Лучано, поймавшего отблеск того, что испытывала Айлин, накатывала такая тоска пополам с невыносимой нежностью, что он уже не слышал собственную лютню, и только привычные пальцы Шипа, которому прихоть грандмастера позволила стать еще и музыкантом, плели из нот пойманную на слух мелодию…

«Зачем мы сюда пришли? – ясно и холодно подумал он, выплыв на мгновение из этого безбрежного моря чужой любви и боли. – Кто меня за язык тянул? Д’Альбрэ здесь ради синьоры Элоизы, а Дункан… понятно, ради кого! Совпадение это или заранее обдуманное свидание, пусть и далекое, когда встречаются только взгляды, но мы здесь лишние!»

– Всеблагая, обе очаровательны! – восхищенно прошептал неугомонный фраганец. – Месьор Лучано, а для кого из них серенада? Для мадам или для демуазель? Вы-то наверняка знаете!

– Для мадам, – так же шепотом ответил Лучано, сообразив, что Флоризель определил статус женщин наугад, просто по возрасту. – Она вдова и очень достойная, никакого вульгаритэ. Рядом ее племянница, тоже замужняя дама.

– Ничуть не удивлен, – вздохнул фраганец. – Такие женщины свободными не бывают. С блондинкой все понятно, – он одобрительно покосился на д’Альбрэ, – а рыженькая, случайно, не ищет себе аманта?

– Не ищет, – заверил его Лучано и только хотел добавить, что ему это известно с абсолютной точностью, как бретер запел:

– Опять под окном твоим о любви пою,

Узреть вдалеке мечтая хоть тень твою.

Горит безответной страсти во мне огонь.

Молчишь? Ну хотя б занавеску легонько тронь…

Его голос смолк, и тут же замолчала лютня, зато гитара, напротив, запела громче, страстно и нежно жалуясь то ли опустившейся на город ночи, то ли весне, то ли самой Всеблагой, которая повелела людям любить, но как же это иногда мучительно!

Лучано, спохватившись, отпустил струны, и его лютня стихла, не мешая прекрасному проигрышу между куплетами, как это, должно быть, звучало для обычного слушателя. Обычный проигрыш, просто виртуозный, м? Где-то вдалеке хлопнули, открываясь, ставни – соседи синьоры Элоизы торопились насладиться музыкой, пусть и предназначенной не для них. А Лучано вдруг понял, почему грандсиньор Дункан предпочитает гитару лютне. Да, конечно, он наполовину арлезиец, и гитара ему привычный, родной инструмент. Но наверняка дело еще и в том, что лютня слишком нежна, ей никогда не передать страсти, кипящие в этом сердце.

Словно подтверждая его мысли, лютня д’Альбрэ снова присоединилась к гитаре, и та как будто отступила, притихла, учтиво позволяя подруге вести главную партию. Лучано, который сейчас делал то же самое со своим инструментом, снова восхитился искусством разумника. Гитара теперь звучала не так ярко, но удивительно нежно и томно, позволяя лютне выигрывать, создавая для нее негромкий мелодичный фон.

– Снова надежда мне маяком пылает,

Счастье дарит и сразу его отнимает…

Так не позволь надежды огню погаснуть!

Знаешь же, плыть во тьме кораблю опасно…

Из темноты вдруг соткалась тень, и Лучано вздрогнул, едва не сбившись. Но тень, обернувшись знакомым охранником, шагнула к Аластору и что-то ему тихо сказала. Монсиньор досадливо нахмурился, однако кивнул, и тень исчезла снова. А через несколько мгновений послышался цокот копыт и негромкий разговор двух… нет, трех человек. Лучано покосился на своих спутников, те тоже прислушались.

– Кастельмаро приехал, – буркнул Аластор, воспользовавшись паузой между куплетами. – Не мог же я сказать, чтобы его не пускали.

– Вы совершенно правы, ваше величество, – отозвался д’Альбрэ. – Он честный соперник, и я не вправе запретить ему то, что делаю сам.

– Соперник? – живо заинтересовался Флоризель. – У бретера? И до сих пор живой?!

– Я всегда готов обнажить рапиру ради чести, неважно, моей, моих друзей или дамы, – с достоинством отозвался д’Альбрэ. – Но в том, чтобы воспользоваться явным преимуществом, которое дает мне мастерство, чести не вижу. Если бы мадам Элоиза попросила избавить ее от этих визитов, я бы знал, что делать, но она их принимает, а ее воля для меня закон.

– И я вам чрезвычайно благодарна, месьор, – послышался с балкона такой мягкий мурлыкающий голос, что Лучано только поразился – и это женщина, которую он, впервые увидев, сравнил с рапирой!

А впрочем, чему тут удивляться? Вот с рапирами д’Альбрэ точно ладит всем на зависть. Видимо, ему неважно, в стальном они обличье или в женском…

С балкона что-то бросили, и д’Альбрэ ловко поймал знак внимания, оказавшийся нежно-кремовой розой. Поклонился, поцеловал цветок и приколол к камзолу, используя орден как булавку… Лучано покосился на короля, который этот орден выдал, но Флоризель явно одобрял происходящее.

– Доброго вечера, господа, – раздался из сумерек ледяной голос так не вовремя подъехавшего грандсиньора боевика. – Миледи, мое почтение. Ваше величество! – А это он разглядел стоящего в тени Аластора. – Простите, не знал, что вы…

– Лорд Вальдерон, – хмуро бросил Аластор. – Я здесь исключительно как друг и ученик месьора д’Альбрэ, так что прошу не стесняться.

– Благодарю, милорд, – процедил Кастельмаро, спешиваясь.

Его спутники, два ярко одетых парня с лютнями, в которых даже слепой опознал бы наемных музыкантов, растерянно оглядывались, явно мечтая дать деру. На такую аудиторию бедняги вряд ли рассчитывали. Грандсиньора боевика Лучано тоже, в общем-то, понимал. Когда твой соперник непринужденно поет женщине серенаду, а за спиной у него стоит сам король, это внушительная поддержка. Неважно, что синьора Элоиза и так может попросить любых королевских милостей через племянницу – тут поневоле задумаешься, что тебе важнее, прекрасная дама или благоволение короля.

К чести грандсиньора Кастельмаро, если он над этим и размышлял, то никак этого не выдал. А если бы еще и промолчал, то наверняка отделался бы испорченным настроением. Ему ведь даже петь никто не запрещал, месьор учтиво отошел от балкона, давая сопернику место!

Беда в том, что Кастельмаро, подъезжая, слышал серенаду, а теперь увидел, кто ее исполняет. Ну что его лютнисты могли противопоставить такому виртуозо, как Дункан? Да и Лучано на вечерах у Альса боевик слышал не раз. Он прекрасно понимал, что проиграл поединок, даже не вытащив рапиру, фигурально говоря, а последний удар ему нанес д’Альбрэ, заявив, что не собирается вызывать на дуэль, поскольку превосходит в мастерстве. Если бы Лучано хуже знал бретера с его безупречным, просто эталонным чувством чести, он бы заподозрил, что это было сказано нарочно. Захоти д’Альбрэ намеренно оскорбить гордого и вспыльчивого боевика – лучше бы ничего не придумал. Беда в том, что фраганец говорил искренне – и это наверняка разозлило его соперника еще сильнее.

– Доброго вечера, милорд Кастельмаро, – прозвучало с балкона так же мягко и учтиво. – Кажется, сегодня Всеблагая и Великий Безликий особенно милостивы к тем, кто любит музыку. Неужели мы с племянницей услышим две прекрасные серенады вместо одной?

Попытку прекратить уже начавшуюся ссору Лучано оценил. Как и то, что редкая женщина пожелала бы это сделать. У синьоры Элоизы почти получилось! Кастельмаро кипел, как алхимический котел с плотно прикрытой крышкой, но еще была возможность стравить пар, чтобы не рвануло. И наверняка д’Альбрэ хотел как лучше, предложив:

– Друзья мои, почему бы нам не удалиться? Когда мы пели, нам никто не мешал, будет справедливо дать месьору Кастельмаро такое же преимущество.

Ох, как же боевик на него глянул! С яростной тоской человека, который мечтает о драке, но теперь язык не поворачивается и рука не поднимается! Соперник слишком благороден, а из его спутников один – король, два других – не друзья, но добрые знакомые… И тут месьор добавил, словно сам его Баргот за язык потянул:

– Месьор Армантье, позвольте проводить вас к посольству…

– Армантье? – вскинулся боевик, жадно разглядывая фраганца так, что аж вытянулся, пытаясь стать выше. – Бывший лейтенант четвертого рейтарского?

– Да, я там служил, – недоуменно отозвался Флоризель. – Простите, месьор, мы знакомы?

Но Кастельмаро уже повернулся к бретеру, и все, что в нем кипело, сорвало крышку котла, выплеснувшись так же неистово, как и неожиданно.

– Послушайте, Жером! Мы с вами договаривались о честном соперничестве! Я ничего не имею против лорда Фарелла и магистра Роверстана, в конце концов, я тоже привел музыкантов. Его величество сам решает, где ему проводить вечера. Но ради Пресветлого, притащить с собой этого… этого господина!

И, к изумлению Лучано, он ткнул пальцем в короля Фраганы.

– Вы его знаете?! – растерялся бретер.

– Знаю ли я его?! Еще бы мне не знать человека, который украл у нашего полка пушку! Не отбил в честной атаке, а утащил ночью, воровски, словно джунгаро – лошадь! Фраганцы сами похвалились, что это был их лейтенант! Четвертого рейтарского, побери его Баргот, полка!

– Лейтенант Армантье? Вы уверены, Эдвин? – вмешался Альс и оглянулся на фраганского короля, словно призывая его положить конец этому безумию, сказав…

Что тут можно сказать, Лучано не представлял, но ему очень хотелось это услышать.

– Не украл, а одолжил, – фыркнул фраганец, принимая вид гордый и благопристойный, будто у кота, застигнутого в колбасном подвале. – И вообще, нужно было лучше следить за своими пушками. Уж простите, месьор, не пожелавший представиться, но если пушку может украсть всего один лейтенант, спрашивать надо с ее охраны. К тому же вы ее вернули через неделю, насколько я помню. Мы, кстати, даже не расстроились, пушка была очень так себе.

– Вернули?! – на глазах разъярился Кастельмаро еще сильнее. – Как бы не так! Я честный маг – боевик и капитан артиллерии, а не пушкокрад какой-нибудь! Да мне лично пришлось поставить егерям два ящика карвейна, чтобы они притащили эту проклятую пушку обратно! Над нами же все смеялись, и наши, и фраганцы! А егерями тогда мэтр-лейтенант Бомгард командовал! И мне, боевику, пришлось просить иллюзорника! С которым я еще в Академии… Неважно! Вы, месьор, поступили бесчестно! Я вас искал, чтобы решить это как положено дворянам! Даже после войны узнавал! Но вас как будто Баргот унес, в списках вашего полка никакого месьора Армантье не значилось! Надеюсь, вас выгнали с позором?!

Двое охранников Альса соткались из теней рядом с ним, но не вмешивались, ожидая приказа. Это и понятно, самому королю пока никто не угрожал. Но Лучано все равно вытащил шпильку с парализующим зельем – просто на всякий случай. Д’Альбрэ уронил руку на рапиру – и тут же ее снял. Очень правильно, только оружия здесь не хватало! Лучано покосился на балкон, искренне жалея, что не может тихонько попросить синьору Элоизу принести пару ведер воды. С орущими по весне котами отлично срабатывает, глядишь – и с благородными господами помогло бы!

– Вы забываетесь! – процедил фраганец, делая шаг вперед. – Не ваше дело, почему меня не было в списках полка, но это не та причина, которой следует стыдиться. Не будь я здесь гостем, вы бы немедленно получили удовлетворение, месьор как-вас-там!

– Эдвин, лорд Кастельмаро! – выдохнул боевик, выхватывая рапиру. – Сказал бы, что к вашим услугам, но услугу могу оказать только одну – подождать, пока вы назовете своего секунданта.

– Кастельмаро, вы с ума сошли?! – рявкнул Аластор, вставая между ними. – Приказываю прекратить. Да Баргот с ней, с пушкой! Это мой гость!

– Гость, который прячется за великодушие вашего величества? – ядовито поинтересовался боевик. – Клянусь Пресветлым, я всегда уважал достойных врагов. Но этот господин заставляет меня сомневаться в доблести фраганцев!

– Пустите! Да пустите же меня! – взвыл Флоризель, у которого на плечах повис Дункан, не давая рвануться к противнику.

Кого-нибудь другого здоровенный фраганец наверняка стряхнул бы. Ну, может, кроме Аластора, но тот был очень занят – держал Кастельмаро. Дункана стряхнуть было не проще, чем матерого медведя – Лучано только глянул на хватку разумника и успокоился: из такой, не зная нужного приема, не вывернешься, а Флоризеля, похоже, учили фехтованию, но не борьбе. Аластор своего подопечного тоже удерживал без особого труда – просто сгреб в охапку и не отпускал.

– А ну, хватит! – рыкнул он в самое ухо боевику. – Не сметь нести глупости! Это король Фраганы, чтоб вам к Барготу провалиться, болван! Вы мне тут новую войну начать решили?!

На несколько мгновений перед домом Арментротов стало тихо-претихо. Потом вдалеке хлопнула ставня – кто-то из соседей, не вовремя высунув на улицу нос, торопливо спрятался обратно и еще закрылся понадежнее. Охранники Аластора оттеснили музыкантов, и те припустили по улице бегом, спеша убраться подальше. На балконе – Лучано глянул туда мельком – безмолвно застыли Айлин и синьора Элоиза…

– То есть как это король? – растерянно спросил боевик, разом перестав дергаться, как только осознал сказанное.

– Вот так! – зло выдохнул Аластор, отпуская изрядно помятого грандсиньора. – И я подозреваю, что в списках полка лейтенанта Армантье не было именно по этой причине!

– Само собой, – буркнул фраганец, тоже затихая. – Да отпустите вы меня, магистр! Ну и лапищи у вас…

Он вывернулся из объятий Дункана, которые тот разжал, отряхнул плащ и вздохнул:

– Послушайте, месьор… Кастельмаро, да? Я готов принести извинения. Но исключительно за ту глупость с пушкой! Право, я не хотел доставить кому-то из вас… личные неприятности, понимаете?

– Понимаю, – процедил боевик. – Но какого Баргота она вам понадобилась – этого понять не могу! У вас же пушки намного лучше были!

– Да я поспорил, – сказал фраганец и развел руками с обезоруживающей откровенностью. – Мне двадцать лет было, когда я приехал в полк. И там, разумеется, все знали, кто я такой! Берегли меня, конечно, а за спиной посмеивались, мол, надоест его высочеству грязь месить – и вернется он в Люрьезу. Шуточки всякие отпускали про натертые паркеты и победы над фрейлинами… Знаете, как меня это злило?! Ну я однажды и не выдержал… На офицерской попойке заявил, что могу такое, чего никто еще не делал. Как еще хватило ума только про пушку ляпнуть! А то сказал бы, что Ворона Дорвенанта украду – и потом хоть на дедов меч падай от позора…

– Поспорили? – растерянно уточнил боевик. Фраганец энергично кивнул. – Что ж вы сразу не сказали… Это же совсем другое дело! Если вы и правда не хотели опозорить наш полк… – Он оглядел обоих фраганцев, Дункана, Аластора… покосился на балкон, где тихо, как две мышки, замерли дамы, поклонился Аластору, выпрямился тем особенным манером, который Лучано так часто наблюдал у Лионеля, и четко произнес: – Ваше величество, прошу прощения и готов принять любую кару за оскорбление вашего гостя.

Он замолчал, и перед особняком Арментротов стало так тихо, словно никакой ссоры вовсе не случилось. Словно лорд из Трех Дюжин и офицер дорвенантской армии не пытался вызвать на дуэль короля сопредельного государства и не угрожал ему шпагой. Словно Эдвин Кастельмаро, бравый маг-боевик, верный подданный Альса, доблестный вояка и отец двух сыновей, не разрушил только что и свою карьеру, и саму жизнь, совершив коронное преступление, за которое полагается казнь путем отсечения головы.

Кастельмаро это знал, но держался так, что Лучано невольно залюбовался. А с балкона послышался тихий женский вскрик – Лучано не разобрал, чей именно.

– Гость не оскорблен! – запротестовал фраганец, нарушая зловещую тишину. – Аластор, друг мой, будьте великодушны! Несправедливо наказывать этого благородного месьора за нашу с ним общую вину!

Лучано перевел дух, стараясь это сделать как можно незаметнее. Флоризель – хитрый матерый лис, он отлично понимает, что казнь Кастельмаро будет стоить ему дружбы с королем Дорвенанта…

– Я тоже так думаю, – хмуро отозвался Альс. – Кастельмаро, ваше счастье, что сегодня вечером я лорд Вальдерон, а не Аластор Дорвенн. Понимаете меня?! Флоризель, вы тоже, признаться, хороши! Как бы я вашим подданным в лицо смотрел? Они мне короля живого и здорового доверили, между прочим. И наверняка рассчитывают получить вас обратно именно в этом состоянии. А вы, господа, еще и дам напугали!

Он посмотрел на балкон и сказал, старательно смягчив голос:

– Прошу прощения, миледи! Мне жаль, что вам пришлось это увидеть и услышать.

– Не стоит беспокойства, – заверила его восхитительная синьора Элоиза. – Простите, время уже позднее, мы вынуждены вас оставить. Благодарим за прекрасный вечер.

«Зрелище было хоть куда, – признал Лучано, втыкая шпильку обратно в волосы. – Какое счастье, что благородная синьора не из тех женщин, которым нравится стравливать влюбленных мужчин. Тогда под ее балконом рано или поздно точно пролилась бы кровь. И без того еле обошлось!»

– Да уж, вечер и правда прекрасный… – мрачно сообщил Аластор. – Так, милорды и месьоры! Не знаю, как вам, а мне очень нужно выпить. Просто необходимо. И желательно – где-нибудь в тихом спокойном месте. Кастельмаро, вы угощаете! У вас сегодня второй день рождения, ясно вам?

– Так точно, ваше величество! – щелкнул каблуками боевик, на побледневшее лицо которого стремительно возвращался румянец, причем с лихвой. Подобно многим смуглым людям, краснел Кастельмаро заметно и ярко. – Куда позволите пригласить? Здесь поблизости «Красные панталоны»…

– Только не туда! – взвыл Лучано, умоляюще обвел глазами всех, кто с изумлением на него посмотрел – включая синьоров из ведомства канцлера! – и попросил: – Только не сегодня! Там занято…

– Освободят, – пообещал Аластор, которому в кои-то веки попала колючка под хвост. – Я попрошу со всей учтивостью.

– Ваше величество, присоединяюсь к просьбе лорда Фарелла, – невозмутимо подал голос грандсиньор Дункан. – «Красные панталоны» – приятное место, но, боюсь, там еще не забыли мой прошлый визит. Я тогда нечаянно разнес этот трактир вдребезги…

– И теперь вас туда не пустят? – поинтересовался Флоризель.

– О, наоборот! – Разумник вздохнул. – Полагаю, пустят с превеликой охотой, но мне, признаться, не хотелось бы портить репутацию чем-то… меньшим, чем в прошлый раз. А разносить трактир снова решительно нет настроения.

Два короля и пара благородных синьоров понимающе закивали. Лучано почувствовал себя сначала лишним на этом карнавале безумцев, а потом – идиотто, который не видит очевидного. Альс не на шутку струхнул, хоть и не подает вида, Флоризелю неловко, Кастельмаро и вправду заново родился, а месьор д’Альбрэ, хоть и держится с виду спокойнее всех, наверняка просто в ужасе. Сходили спеть серенаду, называется… Ну а грандсиньор Дункан – великий человек, не зря его Лучано так трепетно и страстно обожает! Он же сейчас их всех успокаивает бархатистым низким голосом, как норовистую лошадь… то есть целый табун жеребцов, Бар-р-ргот побери!

И это притом, что ему сейчас и самому несладко.

– Приглашаю к себе, – так же ровно и безмятежно сказал Дункан. – Я живу один, мы никого не потревожим.

– И вино у вас отличное, грандсиньор! – торопливо согласился Лучано. – А какой кот! Грандсиньор Кастельмаро, вы когда-нибудь видели котов во-о-от такого размера?

И он показал размер широко разведенными руками, словно рыбак с набережной Льяметты.

– Это рысь, – растерянно сообщил Кастельмаро. – Видел в Озерном крае, конечно. А котов таких не бывает.

– Еще как бывают, – возразил Аластор. – Решено, едем к Дункану. И я хочу услышать историю про эту проклятую пушку во всех подробностях. Как ее украли и как вернули!

– Простите, ваше величество, но возвращал ее Бомгард, – сконфуженно отозвался Кастельмаро, и Лучано вспомнил наконец, откуда знает это имя. – А он с егерями сейчас на границе…

– Признаться, я бы тоже с удовольствием послушал, – вставил фраганский король, и Аластор решительно кивнул.

Он махнул рукой, и один из людей канцлера мигом возник рядом.

– Мэтр-капитан Юлиус Бомгард, – сказал ему Аластор. – Из первого егерского. Доставить немедленно. И передайте во фраганское посольство, что его величество в полном порядке и вернется завтра утром. А мы едем к магистру Роверстану!

Он отвязал Огонька, взлетел в седло, и страх пополам с напряжением, скрутивший Лучано изнутри, начал потихоньку отпускать.

«Благие и Баргот! – истово подумал Лучано. – Как же хорошо, что все обошлось! А ведь это только начало! Скоро приедут принцессы, чтобы начать охоту на короля… А еще Альс увидит, какой фонтан я ему построил! А еще будет карнавал… Как же славно и безопасно мне жилось в Шипах, а я, идиотто, не ценил!»

Глава 24. Охота на короля

Благородные гостьи с не менее благородными сопровождающими начали съезжаться в Дорвенну накануне дня рождения Аластора и назначенной на этот день королевской охоты. Прибывали они, конечно, порталом, но не к самому дворцу, а подальше, чтобы потом торжественно прибыть в карете с гербами своей родной страны. Из-за этого едва не случился скандал, потому что княжна Орсинская прибыла на два часа позже назначенного срока, а княжна Вальбург – на час раньше, и два громоздких экипажа едва не столкнулись у дворцовых ворот. Аластор смутно подозревал, что это случилось не просто так, и Аранвен подтвердил эти подозрения, пояснив, что княжества Орсин и Вальбург – давние соперники во всем.

Остальные невесты были более точны и учтивы, приехали вовремя, и вскоре дворец наполнился таким шумом, какого давно уже не слышал. Прислуга благородных девиц узнавала, где здесь кухня и купальни, сопровождающие путались под ногами, а сам Аластор мечтал только о том, чтобы все побыстрее закончилось, хотя оно еще и начаться-то не успело!

– Лорд Ангус, а что, если я… не смогу выбрать? – поделился он опасениями с канцлером накануне представления гостей королю и двору Дорвенанта. – Ну вдруг?..

– Вам и не нужно этого делать, – заверил его Аранвен, с явным удовольствием на лице отпивая горячий ягодный отвар, который в последнее время пил вместо шамьета. Краем уха Аластор как-то услышал, что шамьет лорду канцлеру запретили целители… – Ваше величество, если вы прилюдно предпочтете одну из претенденток, остальные почувствуют себя оскорбленными. Нет-нет, никаких особых знаков благоволения и, тем более, выбора!

– А как же тогда… – растерялся Аластор.

– Очень просто. – Аранвен улыбнулся уголками губ. – Недопустимо, чтобы юные добродетельные девицы оказались в положении товара, который может не приглянуться покупателю. Ваши благородные гостьи прибывают на праздник – не больше того. Вы с ними познакомитесь, каждой окажете внимание, они уедут, а только затем наше дипломатическое ведомство известит счастливицу о том, что именно она покорила ваше сердце. Но вы ее не выбрали, отвергнув остальных, а просто приметили на торжествах.

– Умно! – восхитился Аластор. – И остальным, значит, обижаться не на что?

– Обиды все равно будут, ваше величество, – слегка пожал плечами канцлер. – Однако настроением княжеств можно пренебречь, Карлония тоже особо ни на что не рассчитывает, визит их принцессы – дань вежливости и желанию познакомиться с нами поближе. А вот Итлия, Фрагана и Арлеза решительно настроены бороться за ваше сердце и корону Дорвенанта для своей претендентки. Кого бы вы ни выбрали, готовьтесь к недовольству остальных. Кстати, могу ли я в связи с этим ознакомить вас с одним прелюбопытным документом?

Дождавшись кивка Аластора, он встал и подошел к артефактному ларю в углу кабинета, где хранились самые важные и тайные документы. С привычным спокойствием уколол палец выскочившей иглой, капнул кровью на замок и взял из ларя тонкую кожаную папку траурно-черного цвета, в которой оказался всего один лист пергамента.

– Что вы думаете о Пьячченца? – спросил он, вернувшись на свое место, но не торопясь отдавать документ.

– Не самое приятное семейство, – вздохнул Аластор. – Беатрис предупреждала меня об их жестокости и алчности. Лучано, кстати, тоже считает, что их нужно держать как можно дальше. Я знаю, что перед самым Разломом обсуждался брак принцессы Лоренцы с нашим наследником. Повезло же Дорвенанту, что король Малкольм не успел подписать этот брачный договор. Пьячченца, как я понял, не из тех, кто выпускает из рук то, что считает своим…

– Вы совершенно правы, лорд Аластор, – подтвердил канцлер еще более сдержанно, чем обычно.

«Намного более сдержанно!» – поправился Аластор и замер от внезапной догадки.

– Или успел? – торопливо уточнил он и тут же уверился в своей правоте – еще до того, как Аранвен едва заметно кивнул. – Но Пьячченца… Пьячченца не получили этого договора, я прав?!

– Так и есть, – спокойно подтвердил канцлер. – В последние месяцы жизни его величество Малкольм, как вам известно, был не вполне в состоянии заниматься государственными делами…

Он на мгновение умолк, и Аластор не смог не восхититься дипломатичностью его слов. Разумеется, какие государственные дела могут быть у пьяницы, что не отличает закат от рассвета и ищет забвения на дне кувшина!

– А когда брачный договор все же оказался подписан, случился Разлом, и отправлять документы в Капалермо стало небезопасно, да и бессмысленно, – размеренно продолжил лорд Ангус. – Пожелай новый король, кем бы он ни оказался, заключить брак с Лоренцей Пьячченца, потребовался бы новый договор. И, смею надеяться, с другими условиями.

– А какие условия они предлагали в тот раз? – заинтересовался Аластор.

Канцлер молча протянул ему пергамент и откинулся на спинку кресла.

Мельком пробежав начало документа и пропустив учтивые обращения и пожелания, Аластор сразу перешел к сути. Подписанный неуверенной, трясущейся рукой и заверенный большой королевской печатью договор гласил, что Лоренца Пьячченца должна выйти замуж за принца Криспина Дорвенна и принести в приданое триста тысяч золотых скудо… Триста тысяч?! Поразительная щедрость! Принцессе позволяется оставить при себе полный штат слуг, от любимой горничной до мастера-парфюмера…

Интересно, уж не принадлежит ли оный мастер к славной гильдии Шипов? Но даже если нет, человек, способный составить духи, наверняка может составить и яд?

Аластор принялся читать дальше. В день заключения свадебной церемонии король Малкольм обязался объявить о помолвке принцесс Алиеноры и Береники с принцами Джулиано и Амедео Пьячченца и отослать обеих девочек в Капалермо для воспитания в семье женихов…

Алая пелена заволокла взгляд, в висках загремела кровь, и Аластор зажмурился, поспешно считая до ста на фраганском. Лучшее средство от гнева! Но как он мог?! Проклятье…

Перед глазами прояснилось, и Аластор заставил себя дочитать до конца. В знак дружбы и признательности род Пьячченца так же соглашался выдать Дорвенанту кредит под залог княжества Дильмах, всего два поколения назад вошедшего в состав Дорвенанта…

– Он согласился заложить Дильмах?! – вскинулся Аластор, роняя пергамент между чашками, своей и канцлера. – Дильмах, который поставляет зерно и шерсть?! Да если бы Дорвенант лишился Дильмаха, мы бы никогда не выбрались из долгов!

– Так и было бы, ваше величество, – подтвердил канцлер. – И позвольте добавить, что этот кредит почти полностью ушел бы на погашение долгов Риккарди, а остаток – на содержание двора ее величества Лоренцы, поскольку достойное содержание тоже прописано в договоре.

– Точно, прописано… – Аластор глянул на лист пергамента, как посмотрел бы на смертельно опасную гадину. – Ангус… Это ужасно! – От волнения он даже забыл обратиться к Аранвену по титулу, но тот, похоже, не обиделся. – Это… преступление! Благие Семеро, да если бы Малкольм не погиб… – Аластор потер пальцами занывшие от напряжения виски. – Какое счастье, что договор… Это вы его не отправили?!

– Ну что вы, ваше величество. – Улыбка Аранвена была еще тоньше, чем всегда. – Разве я мог пренебречь волей короля? Договор следовало отправить как раз в тот день, когда случился Разлом…

«И не случись Разлома, он все-таки был бы отправлен, – понял Аластор. – Даже Аранвен не мог предотвратить неизбежное! Однако Разлом случился… Никогда бы не поверил, что смогу найти в этом ужасе и что-то хорошее!»

– Я буду очень любезен с принцессой Лоренцей, – сказал он, возвращая канцлеру документ. – Но если хоть немного выйду за границы этикета или дам повод подозревать, что она мне не безразлична… Разрешаю и приказываю немедленно удалить меня от общества, поместить под арест и проверить на все! Привороты, проклятия, внезапное безумие… Разрешаю и приказываю, слышите?!

– Да, ваше величество, – склонил канцлер седую голову. – Не беспокойтесь, с сегодняшнего дня во дворце, кроме моей жены, дежурит еще дюжина магов, причем самых разных цветов. Прислуге, которая работает в крыле для гостей, выданы защитные амулеты, все покои и сад постоянно проверяются, вашу еду готовят под неусыпным надзором, впрочем, как и еду для гостей. В игре с такими ставками мелочей быть не может, но мы постарались предусмотреть все.

– А мой близкий круг? – нахмурился Аластор.

– Лорду Фареллу и вашему наставнику защиту обеспечили, – успокоил его канцлер. – Как и Дункану, хотя он сам способен о себе позаботиться. А леди Бастельеро будет под защитой родовых амулетов супруга, я лично просил об этом лорда Бастельеро, и он полностью со мной согласился. Даже в моей службе нет артефактов лучше, чем у этой семьи. Ни о чем не беспокойтесь, ваше величество. Наслаждайтесь праздником и обществом прекрасных юных дев, а остальное – наша забота!

И он снова поднес к тонким губам, бледным и какого-то странного синеватого оттенка, чашку с ягодным отваром.

…Охоту Аластор никогда особенно не любил. Нет, сама скачка ему нравилась! Восхитительно лететь на разгоряченной лошади, слившись с ней в единое существо, и чувствовать, как могучее благородное создание Всеблагой повинуется каждому твоему движению! Однако затем зверя следует убить, и вот это Аластору не нравилось.

Он искренне не понимал восторга, с которым охотники всаживают стрелы в оленя, а затем режут ему горло. Олень ведь даже ответить не может, в чем тут азарт и гордость победы? С кабанами и медведями, конечно, интереснее, это настоящая схватка, однако исход все-таки предрешен. Кабан может ранить или убить кого-то из охотников, но его все равно добьют… А главное, ради чего это все? Домашняя телятина или свинина гораздо нежнее и вкуснее дичи. Повесить на стену оленьи рога или поставить в гостиной чучело медведя… Так ли уж это необходимо? К тому же лошади на охоте слишком часто калечатся.

«Наверное, я просто чего-то не понимаю, – вздохнул Аластор, глядя на радостное оживление вокруг. – Ведь другим это нравится! Или меня злит, что именно сегодня сама охота, как и этот разнесчастный олень, никому не нужны? Выслеживают и загоняют меня, а чувствовать себя дичью, даже драгоценной и находящейся в безопасности, не слишком приятно. Увы, я сам на это согласился…»

Он оглядел несколько дюжин человек, в нетерпении ожидающих сигнала. Глаза блестят, щеки раскраснелись то ли от нетерпения, то ли от свежего весеннего ветерка, лошади пританцовывают, нарядные всадницы ревниво разглядывают друг друга… Нашел взглядом главного ловчего, который достался ему по наследству от Малкольма – такая бесполезная придворная должность, что Аластор его даже менять не стал! – и кивнул. Сияя от гордости, лорд Остин, чьи таланты наконец-то пригодились, поднес к губам рог, оправленный в серебро старинной чеканки, и над опушкой леса разнесся протяжный рев. Аластор чуть наклонился в седле, посылая Огонька не столько поводом, сколько движением колен… и охота началась!

…Закончилась она, как и следовало по регламенту, вскоре после обеда. Аластор даже проникся к лорду Остину уважением, оценив, как четко и умело главный ловчий управлял своими подчиненными. Такой талант зря пропадает! Может, найти ему другое место службы? Чтобы не пришлось применять способности раз в год! Оленя, которому Аластор торопливо перехватил горло, чтобы не длить мучения бедного животного, деловито разделывали егеря, собаки уже получили по куску требухи и успокоились, лошади пофыркивали от запаха крови, а благородные гости собрались на полянке у ручья. Аластор запоздало понял, что даже это ловчий продумал заранее, выгнав оленя именно сюда, чтобы не пришлось потом долго искать воду. А слуги уже накрывали легкие разборные столы, привезенные заранее, и ставили палатки для отдыха…

– Похоже, благородный синьор Остин – грандмастер своего дела, – с уважением сказал Лу, словно читая мысли Аластора. – Но самое любопытное только начинается. Ты уже заметил что-нибудь интересное, м?

И выразительно указал взглядом на стайку девиц, которые уже спешились, умыли разгоряченные личики и теперь изо всех сил изображали, как им нравится охота. Кое-кто, правда, при этом выглядел искренне. Например, очаровательные фраганки, сестры Флоризеля, которые держались в седле лучше многих мужчин. Кстати, они, единственные из семи невест, еще и оделись по-мужски, в темно-синие, расшитые серебром мундиры фраганской гвардии, объяснив это тем, что с рождения приписаны к одному из полков и имеют право носить его форму.

– Всегда полагал, что дамские седла следует отменить, – буркнул Аластор. – Как только никто не свалился и не сломал себе шею?

– Ты про синьорину Пьячченца? – невинно поинтересовался Лу. – Такое богатство и вправду нелегко носить. Неудивительно, что синьорину слегка покачивало в седле.

Аластор украдкой глянул на высокую полногрудую девицу в голубом платье, открытом спереди гораздо сильнее, чем позволял охотничий этикет. Спору нет, Всеблагая одарила принцессу Пьячченца исключительно щедро, но даже роскошные формы могут выглядеть… слишком навязчиво. Особенно, когда при верховой езде колышутся так сильно, что того и гляди – выскочат из платья!

Лоренца вдруг посмотрела в его сторону, обмахнулась веером и облизала полные яркие губы быстрым движением язычка. Аластор содрогнулся. Беатрис наедине с ним делала точно так же, только у нее это завораживало чувственностью, а у Лоренцы выглядело просто вызывающе.

– Какая bella gracia… – протянул Лучано очень странным тоном и покосился на Аластора. – Говорят, Пьячченцца дают за ней щедрое приданое…

– Недостаточно щедрое, – отрезал Аластор. Вспомнил показанный канцлером договор, немного поколебался и добавил: – Я тебе потом кое-что расскажу…

– Жду с нетерпением, – кивнул тот. – О, а вот и Логрейны. Наш Каэтано – счастливчик! Если жена смотрит на тебя такими глазами, это дорогого стоит!

Смуглый арлезиец поклонился им, и Аластор кивнул в ответ. А потом Каэтано протянул руки – и Кларисса Логрейн соскочила прямо в его объятия, ничуть не смущаясь, что для этого ей пришлось перекинуть ногу через лошадь на глазах у всех. И одежду, и седло она выбрала мужские, но ее бирюзовый колет, расшитый золотом и подчеркивающий прекрасные формы, выглядел не менее кокетливо, чем откровенное платье Лоренцы. И на мужа она, оказавшись на несколько мгновений в его объятиях, действительно посмотрела так, что окажись на месте лорда Каэтано стог сена – точно вспыхнул бы. Арлезиец лишь расплылся в самодовольной улыбке совершенно счастливого мужчины и, предложив жене руку, повел в сторону ручья…

«А вот Айлин на лорда Бастельеро глядит совсем иначе, – подумал Аластор. – Так, словно рядом с ней чужой человек. Очень уважаемый, облеченный огромной властью, но чужой… И одним этикетом это не объяснишь! Но какая же она красивая даже в этом простеньком наряде… И какая деликатная! Знает про отвратительные слухи, вот и оделась так скромно! Хотя ей все равно идет, выглядит она чудесно… Хм… А что это там происходит между Дунканом и ее светлостью Мирейей де ла Гуэрре?!

* * *

Прекрасная девица, которая выказывает тебе благоволение, это хорошо? Просто беллиссимо! Две? Еще лучше! Конечно, если хватает ума и ловкости метаться между ними, не обижая ни одну. Три… уже слишком хлопотно. Но семь – это чистый ужас!

Лучано было и смешно от происходящего, и жалко Аластора, который изо всех сил старался быть галантным кавалером для семи очаровательных зубастых щучек, что так и норовили пообкусывать друг дружке плавники.

Знакомство с невестами состоялось вчера, девиц и тех, кто их сопровождал, представили Аластору на большом приеме, причем церемониймейстер чуть с ума не сошел, пытаясь определить порядок, в котором король увидит гостей. Казалось бы, следует вызывать их по знатности?! Но на праздник приехали одна герцогиня из королевской семьи Арлезы, две княжны и целых четыре принцессы, из которых две – фраганские! Порядок церемонии определялся две недели, в ход пошли геральдические книги, древние манускрипты, а также подкуп, шантаж и угрозы, прикрытые изящными дипломатическими оборотами.

Устав глядеть на это и пожалев Аластора, Лучано предложил самый простой выход – жребий! Блистательные грандсиньоры воззрились на него так, словно увидели Семь Благих разом, а церемониймейстер поклялся «лорду Люциану» в вечной дружбе и признательности. Имена девиц в присутствии их доверенных лиц написали на кусочках позолоченного пергамента, а потом принцессы Алиенора и Береника по очереди торжественно тащили эти карточки. Очень красиво получилось, а главное – никакой ссоры! С волей богов, ясно выраженной устами юных невинных созданий, не поспоришь.

Правда, на сам прием Лучано не попал, задержавшись в городе. Маэстро, который делал для фонтана бронзовую статую, пришел в полный ужас, когда с отливкой что-то случилось. И это за неделю до открытия! Лучано пришлось успокаивать темпераментного скульптора, который клялся покончить с собой, искать новую партию бронзы, платить артефактору, согласившемуся предоставить другую печь… В общем, с будущими супругами Альс познакомился сам, и сегодня на охоте Лучано изнемогал от любопытства! Все-таки целых семь – в честь Благих! – прекрасных девиц.

«Хоть бы никто не подумал про синьорину, которая тоже здесь, – пришло ему на ум. – Нехороший намек может получиться, мы же все знаем, кого зовут Восьмым…»

Пока невесты собирались на лесной опушке, ему удалось хорошенько разглядеть обеих фраганок, Лоренцу Пьячченца и принцессу Драгану – вот же имечко! – из Карлонии. Соотечественница магистра Ладецки оказалась крепкой белокурой девицей с голубыми глазами чуть навыкате и слишком крупными зубами, которые она охотно показывала, часто заливаясь смехом, больше похожим на ржание. От грандсиньора Аранвена Лучано знал, что брачного союза с Карлонией не планируется, а поглядев на карлонку, окончательно успокоился на ее счет. Стати, конечно, прекрасные, как и зубы, но Альс не настолько любит лошадей, чтобы без памяти втрескаться в девицу, удивительно похожую на породистую кобылу.

Пьячченца, которую сопровождал кузен, больше напоминала корову, если продолжать непочтительные сравнения. Она томно смотрела на Альса огромными карими глазами, хлопала роскошными, искусно подкрашенными и завитыми ресницами и так страстно вздыхала, что высокая полная грудь рвалась на волю, угрожая взломать корсет. Духами синьорина Лоренца тоже не пренебрегала, хотя Лучано посоветовал бы ей сменить парфюмера. Не все мужчины в восторге, когда рядом с ними, судя по запаху, опрокинулась повозка из косметической лавки…

«Можешь не любить Пьячченца сколько угодно, – напомнил он себе, – однако не стоит их недооценивать. Восхитительная грудь синьорины Лоренцы и умный взгляд ее кузена – опасное сочетание».

А вот фраганские принцессы составляли прелестный контраст! Лучано искренне залюбовался. Старшая, высокая и тонкая, с мраморно-белой кожей, холодными светлыми глазами и глянцевито – черными волосами, казалась ожившей статуей из древней сказки о скульпторе, безумно влюбившемся в собственную работу. Младшая – невысокая, очаровательно-пухленькая, с пикантной родинкой над верхней губой. Смугло-золотистая, темноглазая и при этом – ослепительно-белокурая.

«Флоранс и Флоретта – имена как из оперы! Даже без официального знакомства понятно, как зовут каждую! – весело подумал Лучано. – Ставлю что угодно, блондинка – Флоретта. Подумать только, она могла бы стать принцессой Лавальи! И все еще может стать королевой Дорвенанта. Бедный Альс, нелегко же ему будет выбрать! Если сестры не только красивы, но и так благоразумны, как о них говорят… Я бы точно призадумался!»

Заметив его интерес, младшая из принцесс мило улыбнулась и поманила Лучано взмахом веера, а сопровождающий сестричек щеголеватый синьор с холеными тонкими усиками учтиво отошел в сторону, делая вид, что разглядывает лошадей.

Началось, м?

Подойдя, Лучано поклонился и получил сразу две обворожительные улыбки, а потом младшая непринужденно поинтересовалась у него на фраганском:

– Месьор Люциан, верно? О, простите, можно звать вас просто Люка? Это будет не слишком невежливо?

– Сочту за честь, ваше высочество, – заверил ее Лучано, про себя усмехнувшись.

От низшего по статусу такое обращение оскорбительно, от равного – фамильярность, а от столь высокой особы – любезность! И, похоже, сестрички отменно готовились к визиту, если знают даже то, какими языками владеет королевский фаворит. Кстати, обе прекрасные грандсиньорины умеют обращаться с косметикой и духами куда лучше, чем Лоренца – духами они сегодня попросту не воспользовались! Долгая скачка и разгоряченная лошадь с ее собственным резким запахом способны убить даже самый изысканный аромат, или превратить его в нечто иное, не слишком приятное.

– Месьор Люка, братец так хорошо о вас отзывался! – продолжила младшая, показывая в улыбке чудные ямочки на щеках. – К сожалению, нам пока представили не всех значительных особ вашего двора. Можно узнать, кто вон та очаровательная шатенка в бирюзовом колете?

И она указала взглядом на Клариссу, возле которой собралась компания сразу из четверых благородных синьоров. Впрочем, вели они себя с отменной учтивостью, опасаясь то ли острого язычка синьоры Клари, уже известного всему двору, то ли куда более острой рапиры ее мужа.

– Это леди Кларисса Логрейн, – пояснил Лучано. – А вон тот красавец-арлезиец, что несет ей оранжад – ее муж. История их любви достойна авантюрного романа, но пока что изложена только в документах судебного ведомства.

– О-о-о! – пропели сестрицы и выразительно переглянулись. – А мы думали…

«Вы думали, что это и есть фаворитка Альса, – снова усмехнулся про себя Лучано. – Потому что дама красива, нарядна и явно пользуется огромным успехом, как и подобает женщине короля. Промашка, великолепные синьорины».

– Где же тогда мадам Бастельеро? – напрямую спросила старшая приятным грудным контральто. – Мы столько слышали об этой даме… Думали, она будет возле короля, который выказывает ей такое благоволение.

– Дружбу, – мягко поправил ее Лучано. – Его величество считает мадам Айлин своим близким другом и очень расстраивается, когда кто-то видит в этой дружбе нечто неприличное.

Пару мгновений фраганки смотрели на него в упор, а потом так же слаженно кивнули.

– Мы запомним, дорогой месьор Люка, – мурлыкнула младшая. – И не забудем вашей любезности. Нам не хотелось бы сделать еще какую-нибудь ошибку… О, какой прекрасный пес! Шармэ!

Она восхищенно воззрилась на синьора Собаку, который вышел из кустов, помахивая пушистым хвостом, словно знаменосец – штандартом, или чем они там машут.

– Этого пса зовут Пушок, – улыбнулся Лучано. – Пушок, лорд Ульв. Его величество пожаловал ему дворянство – видите, вместо ошейника гербовая цепь? А дама рядом с ним и есть мадам Бастельеро…

Он с тщательно скрытым умилением посмотрел на синьорину, которая оттирала с замшевых штанов след огромной лапы и вполголоса объясняла Пушку, что приличные собаки так не поступают. Приличные собаки не гоняются за какими-то дурацкими зайцами, не пугают лошадей, не плескаются в ручье, не копают землю…

«И не существуют, – закончил Лучано, с искренним удовлетворением покосившись на фраганок и увидев на их лицах потрясение».

В самом деле, кто заподозрит соблазнительную и блистательную фаворитку в растрепанной девице, одетой скромнее всех, не считая егерей? Конечно, если присмотреться, темный суконный колет синьорины превосходно посажен по фигуре и оттеняет рыжие волосы. Тонкая серебряная отделка изысканно подчеркивает простоту кроя, а пышные белые рукава рубашки делают синьорину такой изящной… О, синьора Элоиза, которая ей шьет, просто превзошла сама себя! И все-таки такой наряд нужно уметь оценить. Впрочем, как и ту, что его носит.

Румяная от недавней скачки Айлин держалась так, словно на огромной поляне, кроме них с Пушком, больше никого не было, и именно это притягивало к ней взоры. Благородные гостьи, их сопровождающие, местное дворянство… Множество взглядов скрестилось на Айлин, которая подняла голову, удивленно расширила глаза… И тут рядом с ней возник грандсиньор Бастельеро, весь в черном, хотя траур кончился, с обычным для него холодным и непроницаемым лицом. Всеобщее внимание натолкнулось на ледяное самообладание Бастельеро, словно на щит, и… рассыпалось. Окружающие отвели глаза – кто из вежливости, кто из опаски. Лучано перевел дыхание. Пожалуй, впервые он был рад присутствию синьора некроманта. Аластор, попытайся он оградить синьорину от лишнего интереса, сделал бы только хуже. Айлин же снова вернулась к отчитыванию Пушка, словно ничего и не поняла.

– Так вот оно что… – тихо проговорила принцесса Флоранс. – Скажите, месьор Люка, мадам и вправду такая скромница, какой кажется, или это искусная маска?

– О-о-о… – Лучано позволил себе усмехнуться. – Когда я впервые ее увидел, тоже задался этим вопросом. И пытался ответить на него очень долго!

– И каким же был ответ?

Флоранс и Флоретта, такие разные, посмотрели на него с одинаково яростным любопытством.

– Боюсь, ваши высочества, мой ответ вам не пригодится. – Лучано рассеянно улыбнулся, наблюдая, как Айлин подходит к синьоре Клари, и обе сияют радостью от встречи, а потом направляются к лошадям. – Есть вопросы, на которые можно ответить только самому. Но если вам угодно выслушать мое мнение…

Он немного поколебался, но сказал себе, что перед ним не просто принцессы. Скорее всего, одна из них будущая жена Альса. И страшно даже подумать, что история с Беатрис может повториться хотя бы частично.

– Месьор Люка, – негромко и очень серьезно ответила Флоранс. – Мы будем рады вас выслушать. И никогда не забудем дружеского совета.

– Должно быть, вам известно, что близкий круг его величества очень тесен, – еще тише сказал Лучано, глядя не на принцесс, а на Айлин, которая кормила свою белую арлезийку морковкой, взятой из седельной сумки. Луна хрупала лакомством и фыркала от удовольствия. – Туда имеют честь входить его фехтмейстер, магистр гильдии разума, его светлость канцлер с супругой и ваш покорный слуга. Ах да, и еще родители его величества, разумеется. И если вам удастся откровенно поговорить с любым человеком из этого круга, я готов поставить свою жизнь и душу на то, что вы ни от кого из них не услышите плохого слова о мадам Бастельеро. Ни от кого, понимаете, ваши высочества?

– Разве так бывает?! – пораженно выдохнула Флоретта. – Пусть родители короля ей благоволят… Ну пусть даже канцлер! Но остальные? Вы же все…

– Фавориты его величества? – понимающе улыбнулся Лучано. – О да! И мы должны видеть друг в друге соперников за его милости, верно? Ваши высочества, поинтересуйтесь на досуге, как и чем король награждает своих фаворитов. Очень удивитесь, полагаю. Мы служим ему не за почести и награды. Просто его нельзя не любить. И то же самое я могу сказать о мадам Бастельеро. Кстати, она не любовница короля. Эта дама – верная супруга, хотя многие об этом сожалеют. Ей нет нужды покупать чью-то любовь своим телом, этот дар ей приносят добровольно…

– Звучит так, словно вы, месьор…

Флоранс глянула на него пристально, и Лучано на несколько мгновений пожалел о своей откровенности, а потом пожал плечами.

– Влюблен ли я в нее? О да! Не вижу надобности это скрывать. Есть ли у меня надежда? Никакой. Мадам зовет меня другом, и я делю эту честь с его величеством – о большем и мечтать нельзя.

– Это так удивительно… – протянула Флоранс, внимательно разглядывая Айлин.

– Мы подумаем об этом, – эхом отозвалась ей Флоретта. – Благодарим вас, месьор Люка.

– Всегда к услугам ваших прекрасных высочеств, – поклонился Лучано.

Сделал шаг назад, повернулся, чтобы отойти от фраганок, и задохнулся от восторга. Высокая темноволосая синьорина, одетая в чернильно-синее платье, сшитое по – арлезийски так, чтобы открывать лишь лицо и кисти рук ниже запястий, повернула голову, и Лучано увидел ее профиль. А спустя мгновение – и все лицо.

«Мирейя де ла Гуэрре, – вспомнил он с немалым трудом, одновременно пытаясь сообразить, как снова начать дышать. Почему-то имя девушки казалось гораздо важнее такой безделицы, как собственное дыхание. – Младшая ветвь арлезийской королевской семьи…»

Разумеется, Альс уже давно показал ему портреты предполагаемых невест, среди которых был и портрет арлезийки! Лучано тогда подумал, что знойная и томная Лоренца Пьячченца выглядит в сравнении с синьориной де ла Гуэрре сущей простушкой – если, конечно, живописец не польстил своей модели совсем уж бессовестно. Но сейчас, глядя на арлезийку, Лучано не мог поверить, что такое совершенство существует среди обычных людей!

Конечно, она отличалась от своего портрета! Никакой художник, будь он даже любимцем Великого Безликого, не смог бы передать блеска этих глаз, похожих на черные бриллианты, этого взгляда, словно безмолвно вопрошавшего о чем-то и таящего в глубине все ответы в мире, этой безупречной величественности осанки и грации в каждом движении. Арлезийка что-то сказала, и Лучано едва не застонал от звуков неповторимого голоса, похожего на нежный струнный перебор его Ласточки… Что говорить о Лоренце Пьячченца, если даже покойная Беатрис рядом с этой грандсиньориной выглядела бы скотницей в сравнении с королевой!

Лучано сглотнул пересохшим ртом, с трудом вспомнил, что ему не по чину так таращиться на возможную невесту Альса, попытался отвернуться от арлезийки и… встретился глазами с грандсиньором Дунканом. Поймав его взгляд, разумник поправил воротник, и белый опал его мажеского перстня сверкнул прямо в глаза Лучано. Ему вдруг стало так холодно, словно вокруг снова сомкнулись ледяные объятия реки. Тут же холод отступил, оставив вместо себя не менее ледяную ясность рассудка, и Лучано сразу стало легче…

Легче?! Мгновение спустя его накрыл стыд, а затем – ужас. Что это за магия такая?! И почему девицу, ей обладающую, подпустили к Аластору на полет стрелы?! Она же лишает разума одним взглядом!

Замерев, словно птичка, увидевшая змею, он смотрел, как арлезийка внимательно разглядывает грандсиньора Дункана. А потом, прикрыв лицо веером, так что поверх его края остались видны лишь огромные черные глаза, она о чем-то спросила своего спутника. Лучано не слышал ни вопроса, ни ответа, но когда грандсиньорина Мирейя опустила веер, в ее лице не осталось даже тени прежнего потрясающего очарования. О, красота была при ней, и Лучано все равно залюбовался бы этими совершенными чертами, не искази их презрительная гримаска.

Забыв про необходимость соблюдать приличия, он шагнул ближе и на этот раз услышал то, что ее светлость Мирейя сказала разумнику. А потом и его ответ, произнесенный мягко, размеренно, словно бы даже утомленно. Учтивый тон, учтивые слова… Потом Лучано полностью осознал их смысл и прикусил губу, чтобы не рассмеяться. Прекрасная золотая кожа Мирейи пошла некрасивыми темно-розовыми пятнами – румянец ей решительно не шел.

– Дункан? – окликнул Альс, который стоял дальше, но то ли увидел эту сценку, то ли почуял неладное.

Глава 25. Путь к сердцу мужчины

– О, не стоит беспокойства, ваше величество, – спокойно откликнулся разумник. – Произошло небольшое недоразумение, но оно уже исчерпано. С вашего позволения…

Он коротко поклонился и отошел подальше от Мирейи де ла Гуэрре. Аластор вопросительно взглянул на Лучано. Вот кто наверняка знает, какое недоразумение могло произойти между разумником и красавицей-арлезийкой. Непостижимым образом Лу ухитряется разузнавать новости чуть ли не раньше, чем они стекаются во дворец – настоящий котяра!

Почувствовав, что настроение короля изменилось, придворные внезапно вспомнили о других делах и отступили подальше. Аластор нашел взглядом Айлин – она беззаботно играла на другом краю поляны с Пушком, дразня его палочкой, а рядом, бдительный и мрачный, черным пятном среди разноцветья охотничьих нарядов виднелся лорд Бастельеро…

– Вы же помните, монсиньор, что магистр Роверстан наполовину арлезиец? – поморщился подошедший Лу, не дожидаясь вопроса. – Так вот, его матушка происходит из тех самых де ла Гуэрре, чей род подарил Эдору прекрасную донью Мирейю. Младшая ветвь королевской фамилии – очень знатная семья, м? И столь благородная, что брак матушки нашего грандсиньора нанес несмываемое оскорбление их фамильной чести. Примерно такое же, как присутствие потомка от этого брака на королевской охоте – чести доньи Мирейи.

– Оскорбление? – медленно переспросил Аластор и снова взглянул на красавицу-арлезийку. – Она ему так и сказала?

– Ну, если быть совершенно точным… – Лу на миг прикрыл глаза и явно процитировал, стараясь передать даже мелодичный тягучий выговор юной герцогини: «Неужели в Дорвенанте принято допускать в избранное общество кого попало? Не смею осуждать чрезмерное великодушие его величества, но надеюсь, что простолюдины при его дворе все-таки знают свое место. И не посмеют набиваться в родню к благородной семье, которую опозорили своим появлением на свет».

– Она это сказала?!

Сначала Аластор не поверил собственным ушам. Немыслимо! Просто невозможно! Что это, беспредельная глупость или расчетливое желание оскорбить не только Дункана, но и лично его?! Да разве может благородная девица позволить себе… подобную мерзость?!

А потом он посмотрел на застывшее лицо Лучано, который медленно опустил веки и снова их поднял, поймал его взгляд, говорящий красноречивее любых слов, даже тех, что сейчас рвались на язык у самого Аластора, и понял – может!

Гнев плеснул изнутри привычным уже огненным потоком, но Аластор так же привычно его обуздал и спросил:

– А что же Дункан? Что он ответил?

– О, грандиозо… – выдохнул Лу и бросил в сторону разумника, который разговаривал с Даррой Аранвеном, почти влюбленный взгляд. – Грандсиньор сказал, что благородной донье незачем беспокоиться. Даже будь у него возможность вернуться в лоно семьи де ла Гуэрра – он не стал бы этого делать ради спасения собственной жизни… Монсиньор, вы ведь не хотите прямо здесь и сейчас…

– Очень хочу, – процедил Аластор, сражаясь с вернувшимся гневом, чтобы тот не перетек в туманящее разум бешенство, способное толкнуть на непоправимые поступки.

Хватило того раза, когда он избил брата Айлин. А эту дуру ведь даже не пальцем не тронешь! Хотя выпороть стоило бы… Но он ей не отец и не брат, воспитание леди Мирейи – не его забота!

– Хочу, но не буду, – уточнил он, понимая, о чем беспокоится Лу. – В смысле, делать глупости. Позови Дункана.

– Да, монсиньор, – поклонился Лу и ринулся к разумнику.

Тот незамедлительно подошел, внешне такой же спокойный, как всегда, но в черных глазах кипело пламя, которое Аластор оценил по достоинству. И искренне позавидовал такому самообладанию. Вот он так не умеет, как ни сдерживайся – все равно окружающие все понимают по его лицу. Не зря сопровождающий леди Мирейи что-то настойчиво ей шепчет, не сводя с Аластора перепуганных глаз.

А поздно! Благие Семеро, какое же счастье, что он не успел очароваться этой прекрасной, но безмозглой и надменной девицей! Ведь были мысли, когда вчера он впервые ее увидел, что можно и не выбирать – остальные все равно даже близко с ней не сравнятся… Были! Как и странная уверенность, что перед ним прекраснейшая женщина в мире, которую он хочет, как еще никогда никого не хотел… Спасибо вам, Благие, за такое своевременное прояснение рассудка!

– Ваше величество, – снова поклонился Роверстан. – Чем могу служить?

– Она принесет вам извинения, Дункан, – сказал Аластор вроде бы негромко, но на поляне почему-то стало очень тихо. – Если, конечно, королевской семье Арлезы важны хорошие отношения с Дорвенантом.

– Ваше величество… – Разумник тяжело вздохнул. – Я ни в коем случае не хочу стать причиной вашей ссоры с Арлезой. Пожалуй, мне лучше попросту уехать домой…

– Не вздумайте, – ровно и очень тяжело, словно забивая каждое слово молотом, предупредил Аластор. – Видят Благие, я дорожу дружбой с Арлезой. Но своими друзьями я дорожу не меньше. – Оглядел притихших людей на поляне, ловящих каждый звук его голоса, и добавил с холодной злой расчетливостью: – А тому, кто при мне попрекает кого-то происхождением, не мешало бы вспомнить, что я сам – бастард. Может, мне устыдиться и не оскорблять избранное общество своим присутствием?!

– Ваше величество… – тихо сказал Дункан, едва заметно наклоняясь к нему, и Аластор опомнился.

Нет, о сказанном он не жалел. Но и вправду – хватит. Арлезийка смотрела на него, наполовину прикрыв лицо веером, огромные черные глаза были полны обиды и растерянности.

– Мне правда жаль, ваше величество, – снова вздохнул Роверстан.

– А мне – нет, – упрямо буркнул Аластор. – Я еще ухаживать за ней не начал, а леди уже принялась решать за меня такие вещи, которые ее никоим образом не касаются. Сегодня ей не понравились вы, завтра она потребует удалить Лучано или Айлин… а дальше что? Сменить канцлера на арлезийца? Или золотого льва в нашем гербе на их черного орла? Впрочем, и вправду хватит об этом. У ее светлости есть время подумать о своем поведении – до конца этого дня. А теперь не будем портить всем настроение и пообедаем, наконец. Лорд Остин?

– Все готово, ваше величество, – поклонился главный ловчий. – Вашу добычу отправили во дворец и подадут завтра на торжественном обеде… – Аластор понимающе кивнул, матерый олень не то мясо, которое можно готовить свежим, он требует умелой и долгой подготовки… – Но я взял на себя смелость вчера затравить молодую лань, – приободрился лорд Остин. – Ее всю ночь вымачивали в вине с травами, а сейчас пожарили на углях. И, конечно, остальные блюда ждут вашего внимания…

– Вы бесценный человек, – с чувством сказал Аластор и чуть не покраснел – желудок решил подтвердить его слова громким урчанием. – Миледи, милорды, к столу!

Рассаживались, разумеется, по заранее определенному порядку, и главный ловчий снова оказался на высоте. Рядом с Аластором посадили леди Немайн как самую почтенную даму, остальных охотников перемешали так, чтобы дамы сидели среди кавалеров, которые смогут за ними ухаживать. По тем же правилам этикета супружеские пары разлучили, приезжим девицам, уважая их стыдливость, позволили оставить рядом сопровождающих, а вот с другого бока обязательно сажали кого-то из дорвенантцев…

Аластор снова нашел взглядом Айлин – она сидела между Саймоном Эддерли и Даррой Аранвеном и выглядела совершенно счастливой, ухитряясь улыбаться то одному, то другому. Младший Эддерли щедро делил внимание между ней и леди Милицей из Орсина. Княжна тоже была рыжей и зеленоглазой, так что молодой некромант оказался будто между двух огненных сполохов и выглядел довольным, словно кот, дорвавшийся до сливок. Аранвен, напротив, своей второй соседкой не пренебрегал, но вел себя с ее высочеством Флореттой очень сдержанно, гораздо чаще поворачиваясь к Айлин.

На другой стороне стола Дункан учтиво ухаживал за принцессой Карлонии, которая с удовольствием это принимала. Каэтано Логрейн что-то рассказывал ее высочеству Флоранс, а ее светлость леди Мирейя, бледная и сверкающая глазами, почти не притрагивалась ни к еде, ни к вину, как ни старался лорд Кастельмаро. Принцесса Пьячченца, которой в соседи достался лорд Бастельеро, напрасно хлопала ресницами, Аластор только хмыкнул про себя, глядя, с каким непроницаемым лицом некромант взирает на роскошное декольте соседки, а вот вторая княжна, Венцеслава Вальбург, всех удивила!

Расположившись между своим спутником и лордом Остином, она достала и развернула аккуратный сверток, выложив на одно из пустых блюд… Аластор втянул ноздрями волшебный аромат, и у него аж в глазах потемнело, а желудок снова позорно заурчал, немедленно требуя отправить в него вот это… м-м-м…

– Ваше величество! – просияла румяная белокурая Венцеслава, заметив его внимание. – По нашим обычаям в гости с пустыми руками не ездят. Бабушка велела угостить дорогих хозяев, так я вот – сала копченого привезла! Вы не думайте, сама готовила! Вот это кабанья голова, с медвежьим луком томленая, а потом копченная на вишневых веточках. Вот это медвежьей брюшины кусок – я ее с луковой шелухой проварила, а потом в перце да чесноке обваляла, скрутила и ниткой обвязала. Вот это – окорок, три раза горячий рассол меняла с разными травками… Отведайте кусочек, прошу!

И захлопала огромными голубыми глазищами так, что разум Аластора едва не сдался на милость желудку.

– Дорогая, – удивительно мягко сказала леди Немайн, из чего Аластор сделал вывод, что ничего плохого княжна, пожалуй, не хотела. – Мы все восхищены вашими талантами. Но его величество не станет пробовать ничего, приготовленного руками одной из гостий. Это неучтиво по отношению к остальным, которые не подготовились так предусмотрительно.

– Ой, а я и правда не подумала… – расстроилась княжна. – Ну не везти же мне его обратно…

– Не думать, дорогая, это ваш фамильный талант, – немедленно пропела Милица Орсинская. – Это же надо, притащить за королевский стол какое-то сало, словно его величество в нем нуждается! Другая постыдилась бы признаться, что сама стоит у печи, словно кухарка! Но чего ждать от Вальбурга, разве там знают о приличиях?

Аластор набрал воздуха, пытаясь сообразить, как повежливее прекратить ссору двух девиц, и подумал, что Милица ему точно не нравится. Нашла, чем уязвить соперницу! Но Венцеслава справилась и сама.

– А чего это я стыдиться должна? – вопросила она, гневно посмотрев на Милицу. – Что не белоручкой никчемной выросла? У нас по заветам Всеблагой живут! Стыдно той, которая мужа и детей не сможет накормить, если рядом кухарки не окажется! А меня, хвала Великой Матушке, всему научили! И ниток напрясть, и рубашку постирать, и зайца ободрать да приготовить!

– Позвольте, я попробую! – вмешался лорд Остин, сидящий рядом с Венцеславой.

Взял с блюда кусок белого пышного хлеба, уверенной рукой шлепнул на него по ломтику тонко нарезанного сала каждого вида, откусил, прожевал, мощно глотнул, расплылся в улыбке, странно выглядящей на обветренном лице, больше подходящем не аристократу, а егерю, и заявил:

– Как сама Всеблагая делала! Позвольте поцеловать искусные ручки, миледи!

Милица поджала губки, Венцеслава, подав ловчему руку и получив поцелуй, тоже заулыбалась и зарделась еще сильнее, а со всех концов стола послышались просьбы:

– Позвольте и мне, миледи! Прошу! Разрешите отведать!

Сияющая княжна принялась накладывать ломтики на хлеб, раздавая страждущим. Аластор проводил несколько кусков голодным ревнивым взглядом, потом опомнился – что он, сала не пробовал?! Но прямо жалко, что такая чудесная леди уедет обратно в княжество… Хм, а не договориться ли с Вальбургом как-нибудь… частным порядком? Конечно, самой княжне готовить сало, пусть даже и для короля, не стоит, но пусть научит кого-нибудь… И тут он перехватил тоскливый взгляд лорда Остина, который смотрел уже не на сало, а на Венцеславу, переживающую триумф и прекрасную, как бывает прекрасна девушка, которую осыпали комплиментами.

«А может, и получится оставить это сало в Дорвенанте… – задумался Аластор. – То есть девицу, конечно! Тьфу, что я такое говорю! Разумеется, девицу! Остин не женат, ему всего лет сорок, не такая уж большая разница в возрасте, к тому же он стихийник… А княжна прекрасно понимает, что король Дорвенанта – не по ней добыча, так почему бы ей не обратить внимание на того, кто может стать ее мужем?»

Он поймал вопросительный взгляд усатого здоровяка, представленного ему братом Венцеславы княжичем Ладомиром, и понял, что не один об этом подумал. Улыбнулся одобрительно, указал взглядом на лорда Остина и поднял бокал, словно салютуя. Княжич толкнул сестру локтем в бок и шепнул что-то на непроизносимом наречии Вальбурга, которое Аластор под страхом смерти не отличил бы от языка Орсина или другого княжества.

«Еще одной меньше, – подумал Аластор. – Даже двумя. Княжне Милице рассчитывать не на что. Сможет найти при моем дворе другого жениха – ее удача, мешать не буду. Но вздорный характер за кудряшками и глазами не спрячешь, тут даже красота Мирейи оказалась бессильна…»

– Дункан, – спросил он позже, когда обед закончился, и слуги принялись убирать со стола, а охотники – готовиться к отъезду. – Мне показалось, или красота леди де ла Гуэрре как-то странно действует на мужчин?

Разумник очень внимательно на него посмотрел и уточнил:

– Ваше величество, а что именно вы почувствовали и когда?

– Когда? – Аластор задумался. – На вчерашнем представлении ко двору, пожалуй. Такое странное ощущение… Как будто я снова влюбился! Точнее, нет, не так… Я помню, как впервые увидел Беатрис. Мне было всего шестнадцать, меня самого представляли королевской чете, я взглянул на королеву и подумал – вот она, самая прекрасная женщина на свете! Меня будто по голове тогда приложили – все мысли отшибло. Но это же не любовь была! Как можно полюбить того, кого совсем не знаешь? С кем даже словом не перемолвился? Полюбил я ее потом, когда встретил после Разлома… – Аластор передернулся, вспомнив, чем обернулась эта огромная любовь, которую он, по глупости, считал вечной, и продолжил: – Вот с леди Мирейей было так же! Я ее увидел – и почувствовал, что она особенная. Что нет никого, кто может с ней сравниться, что я… – Он понизил голос и огляделся, но рядом были только Дункан и Лучано. – Я ее желал, как никого до этого! Даже… Беа… Это ведь неправильно, да? – закончил Аластор упавшим голосом, действительно вдруг осознав, что было в этом внезапном вожделении что-то неестественное, почти жуткое.

И в том, как внезапно оно случилось, и в том, как быстро и так же внезапно закончилось.

– Не только ты, Альс, – сказал вдруг Лучано, позабыв об этикете и правильном обращении – одно это говорило о многом. – Я сегодня увидел синьорину Мирейю и чуть с ума не сошел. А меня, уж прости, красотой удивить посложнее. Что она делает с мужчинами, грандсиньор?!

– Нарочно – ничего, – чуть качнул головой разумник. – Вы, друг мой Лучано, очень восприимчивы, вот вам и досталось полной мерой. Но если бы даже я вам не помог, уверен, скоро вы и сами осознали бы, что ваши чувства имеют неестественную природу. Потому что вас учили сохранять хладнокровие и думать, что вы делаете и почему.

– Это так… – растерянно отозвался Лу. – Но… это магия?

– Нет, семейная особенность, – спокойно сказал Дункан. – Никто не позволил бы ее высочеству использовать приворотную магию любого вида. Но это врожденный дар, больше похожий на проклятие. Старая легенда гласит, что семью де ла Гуэрре им наградил сам Странник.

– Странник? – удивился Аластор. – Но он дарит удачу! Разве женская красота не в ведении Всеблагой Матери?

– Обычная – да, – слегка улыбнулся Дункан. – Но мы говорим о другом… Говорят, что однажды в роду де ла Гуэрре родилась некрасивая девочка, и чем старше бедняжка становилась, тем безобразнее делалась. Дошло до того, что герцог, ее отец, запретил девочке покидать детское крыло и велел убрать все зеркала в доме, чтобы дитя никогда не узнало, как выглядит. Однажды в жаркий день в ворота особняка де ла Гуэрре постучал юноша в дорожной одежде и попросил воды. Герцогиня, добрая и отзывчивая женщина, пригласила путника в дом и приняла как дорогого гостя. Юноша утолил жажду и голод, смыл в купальне дорожную пыль, а потом спросил, чем он может отблагодарить прекрасную хозяйку? Герцогиня возразила, что богам неугодно назначать плату за обычное гостеприимство. Тогда путник улыбнулся, вынул из сумки фляжку, в которой булькало совсем немного вина, и велел разделить его пополам. Одной частью вина он сказал умыть ребенка, второй донна де ла Гуэрре должна была умыться сама…

– И она согласилась умывать дочь неизвестно чем?! – поразился Лучано. – Даже на яд не проверила?!

– Тогда люди больше доверяли милости богов, – насмешливо покосился на него Дункан. – А может, напротив, де ла Гуэрре уже утратили всякую надежду… Во всяком случае, несчастная мать кинулась к дочери, и едва несколько капель вина из фляжки коснулись лица девочки, как уродство сошло с него, словно пыль. Юноша в поднявшейся суматохе исчез, но стало ясно, что это либо посланец богов, либо сам Странник. Увы, герцогиня нарушила условие. Увидев, как дочь на глазах похорошела, она умыла малышку остатком вина, рассудив, что лучше пусть всю красоту получит ее ребенок. Девочка и вправду стала невероятной красавицей, но волшебное вино, когда она выросла, превратило привлекательность в дурман, действие которого вы ощутили на себе. Все женщины в роду де ла Гуэрре рождаются с таким даром. И ни одной не принесла счастья ее красота…

– Вызывать вожделение, больше похожее на безумие? – прошептал Лучано с ужасом. – Да это и вправду страшное проклятие… Боюсь представить, скольких оно погубило… А как же Аластор его сбросил?

– Хороший вопрос, – кивнул разумник. – Скажите, Лучано, на что вы смогли бы пойти ради любви доньи Мирейи?

– Ну…

Лу опасливо посмотрел на Аластора и сокрушенно признался:

– Боюсь, что на многое. Даже мог бы убить кого-нибудь…

– Например, вашего друга и покровителя? – вкрадчиво поинтересовался Дункан.

– Нет! – Возмущению в голосе Лу Аластор поверил сразу и безоговорочно, а итлиец торопливо добавил: – Только не его! И не… Не тех, кто действительно для меня важен! Ничья красота не стоит этого…

– Вот вам и ответ, – спокойно подытожил разумник. – Как только страсть к донье Мирейе потребовала бы от вас чего-то невозможного, ломающего все основы вашего существа, ваш рассудок прояснился бы. Ментальный щит, что я поставил, всего лишь ускорил этот процесс. Полагаю, его величество сбросил узы страсти, потому что его воля очень сильна и не терпит вмешательства извне. Помните, как я мучился, когда ставил вам обоим блоки в лазарете? Человека, который привык обдумывать свои поступки и отвечать за них, очень трудно к чему-то подтолкнуть. Дар доньи Мирейи силен и опасен, но чем он так уж сильно отличается от обычной красоты? Когда мужчина видит очень красивую женщину, его рассудок иногда мутится и без всякой магии. Но кто-то начинает ухаживать за красавицей, чтобы покорить ее, кто-то отказывается от страсти ради других вещей, более важных для него, а кто-то сдается вожделению, и если женщина отказывает…

Разумник помрачнел, и Аластору вдруг показалось, что Дункан вспомнил что-то… Что-то очень неприятное…

– Дар женщин де ла Гуэрре не лишает человека ни выбора, ни чести, ни разума, – закончил магистр. – Он всего лишь делает их более притягательными, но на что пойти ради своих желаний, каждый решает сам.

– Значит, все остальные… – Аластор огляделся. – Не обязательно это ощущают?

– Совершенно не обязательно, – подтвердил Дункан. – Кого-то защищает истинная любовь или хотя бы влюбленность – прекрасное средство от чужого влияния! Кого-то – чувство долга, которое не позволяет отвлекаться на дам. Кто-то из мужчин просто верен оставленной дома супруге и не разрешает желаниям тела влиять на разум. А кто-то, – и разумник с лукавой усмешкой указал взглядом на Саймона Эддерли, – искренне влюблен во всех женщин сразу и не видит необходимости страдать по одной.

– И вообще, истинная великая любовь грандсиньора Саймона – конфеты! – подхватил Лу.

Аластор с облегчением усмехнулся шутке и снова, уже в который раз, нашел взглядом Айлин. Ему вдруг стало тепло и спокойно, словно он подставил лицо ласковым лучам весеннего солнца. Лу прав, никакая страсть не стоит по-настоящему важных вещей: дружбы, любви, верности… Разве смог бы он расстаться с кем-то действительно дорогим ради прекрасных глаз арлезийской герцогини? Да ни за что!

* * *

«А ведь если магистр происходит из де ла Гуэрре, – осенило вдруг Лучано, – значит, его матушка тоже обладает этим даром?! И она, с такой красотой и титулом дочери герцога, вышла замуж за простолюдина?! Пусть образованного и состоятельного, но ничего не значащего в глазах надменных арлезийских грандсиньоров! Стала женой всего лишь архитектора, хотя могла завоевать любовь мужчины, равного ей по статусу, родила ему детей и… удалилась от двора. В самом деле, раз о ней даже помнят немногие, значит, синьора Роверстан давно не показывается в обществе! И эти слова о том, что никому из девиц де ла Гуэрре волшебная красота не принесла счастья… Похоже, в семейной истории магистра больше тайн, чем кажется на первый взгляд! Впрочем, это не мои тайны…»

Аластору подвели Огонька, остальные охотники последовали за королем, и вскоре длинная кавалькада выехала с поляны, направляясь обратно к Дорвенне. «Часа полтора-два будем возвращаться, – прикинул Лучано. – Жаль, что в лесу нет порталов, привык я уже к ним. Столько времени сберегают!»

Он покосился на Аластора, рядом с которым ехал, и слегка придержал Донну, поменявшись местами с грандсиньорой Немайн. Почтенная дама, несмотря на возраст, в седле держалась изящно и очень прямо, с привычной для нее королевской осанкой. Неудивительно, у нее ведь даже талия сохранилась тонкой, как у нерожавшей девицы! Серебристо-серое охотничье платье ровными складками ниспадало на лошадиные бока, целомудренно скрывая ноги всадницы, и Лучано не мог не подумать, что со спины грандсиньора выглядит не старше любой из невест, словно молодой синьор Дарра, чей конь идет бок о бок с конем матушки, ей не сын, а брат.

«Золотая кровь, – с легкой завистью подумал Лучано. – Щедрая милость Благих, почему-то пролитая именно в этом краю. Говорят, когда Семеро и Баргот явились в наш мир, северянин Дорве со своими людьми первым приветствовал новых богов и склонился перед ними. За это Благие одарили их так, что божественной милости до сих пор хватает на потомков. Хотя маги другой крови в Эдоре тоже рождаются, но разница между ними и Тремя Дюжинами как между кровными сыновьями, которым наследство положено по праву, и взятыми в дом подмастерьями… Работы на долю последних всегда хватает, конечно, да и секреты мастерства им кое-какие перепадают, но разве сравнить отношение к чужим и родным?»

«А вот мастер Ларци учил меня как сына, – возразил сам себе Лучано. – Правда, своих детей у него быть не могло… Интересно, появись у меня откуда-то ребенок, я бы его любил? Альс возится с Дани, когда выпадает свободная минутка, и явно привязался к мальчику, но любовь это или просто его доброта? Я видел отцов и матерей, готовых отдать за своих детей жизнь. Кошка сражается со стаей собак, защищая котенка, а крыса рискует утонуть, но перетаскивает всех крысят в новое гнездо, когда подвалы заливает… Нам говорят, что это закон Всеблагой Матери, но как же тогда получается, что одни люди рождаются с этим законом в душе и готовы пригреть даже чужих детей, а другие могут бросить своих? Или хуже, чем бросить… Отец Лионеля семью не оставил, но многие годы пил из них кровь – куда там упырю! Впрочем, видел я и такое, что детей портят чрезмерной любовью, тогда у вроде бы хороших заботливых родителей вырастают жадные развращенные неженки… А у Саграсса-старшего дети – чистое золото! Или вот Айлин… Если ребенок пойдет в нее, каково ему будет с таким суровым отцом? А если наоборот, не разобьет ли это сердце синьорины?..»

Айлин, не подозревая о его мыслях, болтала с Клариссой Логрейн. Кажется, обсуждали будущий маскарад. Кстати, надо бы заехать к синьоре Элоизе на последнюю примерку, подобрать драгоценности и прочие мелочи, завершающие костюм…

Еще немного придержав Донну, Лучано пристроился среди кавалеров, сопровождающих благородных гостий, и сделал вид, что он всегда здесь ехал. Фраганец и итлиец посмотрели на него оценивающе, однако ничего, разумеется, не сказали. Понимают, что вокруг полно ушей и глаз не короля, так лорда-канцлера, и Лучано далеко не самый опасный соглядатай. Хотя бы потому, что не скрывает своей роли. Фраганец даже учтиво потеснился, давая ему место, и Лучано ответил признательной улыбкой, а потом навострил уши. Невесты ехали впереди всего в нескольких лошадиных шагах, и даже в общем гомоне их беседа оказалась прекрасно слышна.

Лучано невольно умилился – весело щебечущие девицы в ярких костюмах напоминали стайку диковинных ярких птичек. Впрочем, у этих птичек острый клюв и коготки, раз они нацелились на такого жениха. Не думает же кто-нибудь всерьез, что тут и правда шла охота на оленя, м? Кстати, обе княжны и герцогиня помалкивают. Но это и понятно! Милице и Венцеславе не по статусу распускать язычки в таком блистательном обществе, а Мирейя оскорблена до глубины души. Так что болтают четыре принцессы, свободно переходя с фраганского на итлийский и обратно…

– Так это и есть фаворитка короля? – услышал он. – Но она так просто одета! На ней же ни кусочка кружев! И даже драгоценностей почти нет! Наверное, у бедняжки очень строгий и ревнивый муж… Но все равно, разве можно так пренебрегать собой?

«Карлонка, – уверенно определил Лучано. – Говорит по-фрагански, но выговор в точности как у Ладецки. И, кажется, она искренне жалеет синьорину? Что ж, по крайней мере, принцесса Драгана не зла. Хотя, конечно, от ее имени сам Баргот язык сломает!»

– Конечно, нет! – горячо поддержала Лоренца Пьячченца – уж ее-то Лучано опознал бы даже с закрытыми глазами. – Мой отец и братья всегда говорят, что мужчины любят глазами. Уверена, его величеству она скоро надоест. А может, уже надоела? Говорят, он не дарит ей подарков и даже не дал никакой придворной должности! Впрочем, ничего удивительного! Этот ее темный колет… У меня пажи одеваются наряднее! Скрыла даже то, что могла показать – ну что за глупость?

Два очаровательных синих берета с пушистыми белыми перышками покачнулись – это фраганки привычно переглянулись. Подумав, что слишком многое пропускает, Лучано подал Донну вперед, умница-кобыла оттерла мордой жеребца княжича Ладомира, и Лучано пристроился сбоку от девиц так, чтобы их видеть…

– Демуазель Лоренца, – участливо произнесла принцесса Флоранс, без всякой необходимости поправив кружевную манжету своей белоснежной рубашки. – Право, боюсь вас разочаровать, но если фаворитка короля позволяет себе приехать на охоту одетой для охоты, причем не галантной, в отличие от каждой из нас… Если она не нуждается в кружевах и открытом вырезе, – стрельнула она глазками на роскошное декольте Лоренцы – чтобы привлечь мужчину… То это говорит отнюдь не о глупости, а лишь об уверенности, которой стоит позавидовать. Лично я, к примеру, завидую и отнюдь не стыжусь в этом признаться.

– Уверенности? – растерянно переспросила синьорина Драгана, почти заглушив презрительное фырканье Лоренцы. – В чем? Или… в ком?

– В себе или в короле, – улыбнулась синьорина Флоретта, и на ее прелестных щечках заиграли ямочки. – А кроме того, мадам не воспользовалась случаем привлечь к себе еще больше внимания, а уступает его гостьям, то есть нам. Очень достойно и учтиво!

– Учтиво? – снова фыркнула Лоренца. – Она просто не способна затмить ни одну из нас, вот и ведет себя как мышка среди кошек – боится лишний раз показаться на глаза. Пожалуй, я бы позволила ей остаться при дворе, но такая фаворитка – позор для короля. Когда его величество Аластор объявит о своем выборе супруги, я попрошу его заменить синьору Бастельеро на кого-нибудь подостойнее…

«Одна уже попыталась!» – мелькнуло у Лучано в мыслях, и тут же Флоретта, будто подслушав его, участливо сказала:

– А вы так уверены, что выбор окажется в вашу пользу, дорогая демуазель Лоренца? И что вам позволят больше, чем бедной демуазель Мирейе? Кажется, его величество Аластор сам предпочитает выбирать круг общения. Не боитесь, что вашу заботу поймут превратно и не оценят? Или оценят иначе, чем вам хотелось бы… Знаете, кружева и даже то, что они… хм… прикрывают… это не все, что мужчины ищут в женщине!

«Да она же Лоренцу подначивает! – восхищенно сообразил Лучано. – И вроде бы предупреждает при этом, но так искусно, что от подобной заботы насмешки еще больнее, словно уколы острого стилетто, скрытого в бархатной перчатке…»

Лоренца повела плечами, отчего ее грудь заманчиво колыхнулась, и надменно заявила:

– Ну я же не такая глупышка, как некоторые! Нельзя лишать мужчину друзей, а короля – советников. Хорошего советника еще попробуй отыскать, а если нашел – следует его ценить… Но женщину всегда можно заменить другой женщиной, нам ли этого не знать? Прелесть новизны эта связь давно утратила, родить королю синьора не смогла… Что за сложность найти ей замену?!

– Какая самоуверенность, – мелодично пропела Флоранс, вступая в игру вслед за сестрой. – Полагаете, ваши… выдающиеся достоинства затмят в глазах короля что угодно? Я бы вам поверила, но готова биться об заклад, его величество не отставит мадам Бастельеро от своей персоны ни ради вас, ни ради кого угодно. Да он скорее откажется от брака, чем… прикажет ей не приходить на бал-маскарад! К примеру, конечно…

– Откажется? – вспыхнула Лоренца и покрутила кольцо на указательном пальце правой руки подушечкой большого – нервный торопливый жест. – От предложения Фраганы – может быть! От нашего – ни за что! Да стоит мне попросить и быть милой… На маскараде эту синьору никто не увидит!

«Вот и еще одна почти села в лужу, – с мстительным удовлетворением подумал Лучано. – А сестрицам короля Флоризеля палец в рот не клади – откусят по самое плечо! Сейчас ее высочество Лоренца примется обольщать Альса, попросит его выказать немилость нашей синьорине… И Фрагана останется вовсе без соперников, если не считать Карлонию! Интересно, прелестные сестрички сами придумали этот gambitto, или им братец подсказал?»

Пьячченца продолжала крутить кольцо, крепко сжимая поводья лошади другой рукой. Прекрасная вороная кобыла итлийской породы шла ровно, словно не замечая, что под ногами у нее мелькает что-то белое. Точнее, не под ногами, а рядом… Лучано слегка озадаченно покосился на Синьора Собаку, но Пушок тут же беззаботно пробежал вдоль кавалькады до самого Аластора, какое-то время держался рядом с ним, потом снова отстал и, развернувшись, побежал обратно. Ну да, это живые собаки устали от преследования дичи, а что сделается умертвию? Резвится себе!

– Пари? – мило и совершенно невинно предложила Флоретта. – Если мадам Бастельеро не покажется на маскараде, мы…

– Отзовете брачное предложение, – прошипела Лоренца. – Обе!

– А вы не мелочитесь со ставками, дорогая демуазель, – иронично протянула Флоранс. – Ну, допустим… Только допустим! Но что же тогда поставите вы?

– То же самое! – выпалила Лоренца и торжествующе поглядела на фраганок.

А Лучано посмотрел на его светлость Сильвио Пьячченца, кузена ее высочества, который ехал чуть позади с таким лицом, словно его этот разговор совершенно не касался. Подумаешь, глупенькая девица заключает пари на корону Дорвенанта!

«А ведь потому и заключает, что ей ничего за это не будет, – мгновенно сообразил он. – В самом деле, ну кто позволит Лоренце решать такие вещи?! Пусть она проиграет, Пьячченца просто пожмут плечами и скажут, что это пари ничего не значит. Разве принцессы Фраганы этого не понимают? О, даже лучше меня! Тогда… это просто игра? Лоренца тоже вряд ли рассчитывает избавиться от соперниц так легко, но вот уязвить их при случае проигрышем… и показать свою власть над Аластором… Интересно, почему молчит карлонка? Понимает, что в этой игре для нее даже карты не раздали? Или ждет, кто останется последним, чтобы не раскрывать свой прикуп раньше времени? Собирается ли она вообще вступать в игру?..»

– Хорошо, – легко бросила Флоранс. – Если мадам Бастельеро покажется на королевском маскараде, вы откажетесь от притязаний на Дорвенант. Если ее там не будет…

– Не будет, уверяю, – прервала ее Лоренца и кокетливо взмахнула рукой, поправляя локон у виска…

Лучано вдруг прошила острая тревога. Ему стало так жутко, словно на месте Лоренцы оказалась Беатрис со своим ожерельем. Кольцо! Точно, кольцо Пьячченца блеснуло так же остро и колко, как и проклятый рубин!

Эта мысль мелькнула за долю секунды, и Лучано вскрикнул, понимая, что, если кольцо и впрямь магическое, он уже ничего не успеет сделать. Ничего!

А в следующий миг его что-то ударило – невидимое, но плотное, как волна. Ударило – и прошло то ли сквозь, то ли над головой… И тут же в воздух между лошадиными мордами взвилось огромное и белое – из-под копыт взлетел Пушок, извернулся мощным телом, лязгнул зубами и снова упал куда-то под копыта.

– Всем остановиться! – раздался звенящий от чудовищного напряжения голос, который Лучано даже не сразу опознал.

Ну не может ведь так кричать всегда невозмутимая грандсиньора Немайн?!

Глава 26. Ловушка на короля

Взмыло к небесам испуганное ржание, сразу несколько коней заплясали на месте, где-то позади кавалькады тревожно залаяли охотничьи собаки. Альс осадил Огонька, вынуждая всех последовать его примеру – и приказу некромантки. Развернул жеребца к остальным охотникам, и Лучано увидел в просвет между чужими спинами, что два молодых мага, Саймон Эддерли и Дарра Аранвен, держатся неестественно близко к королю… словно привязанные… И что кавалькада вмиг распалась на множество одиночных всадников и маленьких групп. И что к Аластору спешит грандсиньор Бастельеро, а все торопливо расступаются, давая ему дорогу. Айлин… Она следует за мужем, но смотрит на Альса – тревожно, испуганно… Альс – хвала Благим! – сидит в седле совершенно спокойный, даже с легким недоумением… По синьору Дарре тоже ничего не прочтешь, зато у синьора Саймона глаза горят, как у пса, почуявшего крупную дичь… И, кстати, о псе, где Пушок?

Чуть не взвыв про себя от мучительного желания видеть сразу все и всех, Лучано глянул на невест. Их оттеснили сопровождающие, лица у всех напряженные, застывшие… Лоренца побледнела и прикусила губу, ее кузен держится лучше, но в глазах огонек то ли страха, то ли нетерпения… О, если бы Лучано не знал, на кого смотреть, в жизни не заподозрил бы этих двоих ни в чем… «Да я и не могу их подозревать! – отчаянно подумал он. – Подумаешь, кольцо блеснуло! Может, совпадение? Но что случилось-то?! Что?!»

То же самое вокруг спрашивали остальные, кто шепотом, кто вполголоса.

Лучано еще раз глянул на Аластора, потом – на Айлин, к которой пробился Пушок и теперь пытался приласкаться, поставив лапы на ее ногу в стремени. Потом – снова на Лоренцу Пьячченца.

«До покойной Беатрис ей далеко, – подумал Лучано. – И это прекрасно!»

– Леди Немайн, что произошло? – спросил Аластор, окидывая всех внимательным взглядом, под которым люди мгновенно притихли, только лошади пофыркивали, да вдалеке еще поскуливали собаки.

А Лучано продолжал ловить все вокруг, и важное, и неважное. Впрочем, разве может он сейчас отделить одно от другого? Вот Каэтано Логрейн замер рядом с женой – рука арлезийца на рукояти рапиры, синьора Клари растерянно смотрит на короля. Вот грандсиньор Кастельмаро, бросив поводья, разминает пальцы, словно сейчас начнет швыряться заклятиями – и он, кстати, тоже смотрит на Аластора, причем так прищурившись, будто точно знает, что именно видит. Проклятые маги! Ну почему Благие так несправедливы, дав им больше сил, знаний, чутья! А вот и Дункан оказался возле Альса и стоящего рядом с ним Дарры Аранвена… Разумник спокоен, только глаза внимательные, наверняка тоже пытается увидеть всех сразу…

Лучано втянул воздух полной грудью – на дороге пахло человеческим и лошадиным потом, собачьей шерстью, духами, ароматами недавнего обеда… И страхом. Не чьим-то именно, а общим, потому что происходило что-то непонятное, но наверняка нехорошее – и понимали это все.

– Прошу прощения, ваше величество, – откликнулась грандсиньора Немайн, вернувшись к обычной сдержанности. – Я заметила некромантское заклинание, нацеленное на вас. Судя по расстоянию, с которого его бросили, источник находился не далее, чем в двадцати шагах.

Она замолчала, давая осознать сказанное. И почти сразу вокруг плеснуло голосами – возбужденными, испуганными, тревожными… Лучано стиснул зубы, приказал себе не дергаться, хотя руки так и чесались выхватить нож или шпильку – да что угодно, лишь бы не чувствовать себя беспомощным! Не способным защитить ни Айлин, ни Альса!

Ему пришлось напомнить себе, что рядом с Альсом и так три некроманта, а вон еще Кастельмаро… и грандсиньор Бастельеро… и Дункан… В общем, вокруг и так полно магов, уж как-нибудь защитят своего короля… А раньше куда смотрели?!

– В двадцати? – уточнил Альс, как обычно схватывая саму суть. – Вы можете отследить, кто это был?

Он снова окинул всех взглядом, под которым даже Лучано, точно знавший, что не виноват, почувствовал себя… неуютно. Двадцать шагов – это как раз их веселая компания, ехавшая прямо за Аластором. Семь претенденток, их сопровождающие, сам Лучано…

– Кстати, что это было за заклятие? – нахмурился Аластор и сообщил: – Чувствую себя прекрасно…

– Разумеется, ваше величество, – отозвалась некромантка. – В момент активации на вас поставили сразу три щита. Мой и…

Она выразительно указала взглядом на двух молодых магов, которые молча склонили головы.

– Ах, вот как… – Аластор помрачнел еще сильнее.

– Смею предположить, ваше величество, – продолжала синьора Немайн так бесстрастно и размеренно, что у Лучано все зазудело от нетерпения, – что источником стал так называемый спящий артефакт. Посудите сами. В пределах действия заклинания не было ни одного некроманта, кроме нас троих, но мы ехали рядом с вашим величеством, да и примени кто-то из нас это заклятие, зачем бы мы стали его отражать? Активных атакующих артефактов нет ни на ком из присутствующих, исключительно защитные. А спящий артефакт может применить даже профан, и его, что самое неприятное, нельзя найти и определить иначе, как в момент активации. Это огромная редкость, секрет их создания давно утрачен, и я, признаться, не думала, что они еще существуют. Признаю свою вину, ваше величество…

Она величественно склонила непокрытую голову, блеснув на солнце серебряными волосами, уложенными в гладкую прическу.

– Перестаньте, миледи, – хмуро сказал Аластор. – В чем тут ваша вина, если эту пакость нельзя отследить? И его хозяина, получается, тоже?

– Не совсем так, ваше величество, – сказала грандсиньора и улыбнулась – так могла бы улыбнуться огромная кошка, прижимая добычу лапой. – Любое заклинание оставляет следы, по которым можно определить его источник и предназначение. Конечно, в том случае, когда оно не успело развеяться… Саймон, мальчик мой, покажите щиты.

– Слушаюсь, миледи! – выпалил молодой некромант, и Лучано даже умилился – до чего похоже на Саграсса это получилось!

Сдвинув брови, Саймон сложил пальцы правой руки щепотью, шевельнул запястьем – и вокруг Альса мягко засветился радужный шар, переливающийся, как мыльная пена в свете ярких ламп. Впрочем, не везде! Слева, прямо напротив сердца Альса, на шаре некрасиво темнело пятно странной формы, похожее на грязь… нет, скорее, на ожог!

– Отразившееся заклятие оставляет на щите след, – невозмутимо объяснила грандсиньора Немайн в полной тишине. – Мастеру проклятий вполне достаточно увидеть отпечаток, чтобы сказать, какое заклятие его оставило. Допускаю, что мой вердикт может кому-нибудь показаться пристрастным, но здесь присутствует Великий Магистр Ордена и, без сомнения, лучший мастер проклятий из ныне живущих. Милорд Бастельеро, могу ли я просить вас о любезности?

Казалось, что вокруг стало еще тише, хотя мигом раньше Лучано подумал бы, что это невозможно. Даже птицы в кустах по обе стороны дороги притихли.

– Королевское Клеймо, – холодно бросил Бастельеро. – Грубейшее заклятие. Примитивное и требует большой мощи. Единственная ценность, из-за которой его используют, в принципиальной невозможности снятия. Как видите, Клеймо ложится на сердце и попросту сжигает его при попытке освободить жертву. Иногда в подобных случаях можно спасти человека, уничтожив того, кто наложил проклятие. Но Королевское Клеймо формирует слишком устойчивую связь, так что смерть преступника с огромной вероятностью убьет проклятого или сведет с ума.

– И что… оно… делает? – медленно спросил Аластор в этой чудовищной тишине, косясь на радужную сферу и пытаясь разглядеть пятно изнутри.

– Привораживает, ваше величество, – последовал бесстрастный ответ некроманта. – Вызывает непреодолимую страсть и полностью лишает свободы воли. Проще говоря, превращает в послушную куклу, не способную сопротивляться хозяину или хозяйке. Куклу, безмерно счастливую своей участью.

Кто-то ахнул. Кто-то сдавленно и еле слышно ругнулся. Лучано не оглянулся, чтобы посмотреть, кто это был. Неважно. Виновники себя не выдадут. Он в упор глянул на Лоренцу, пытаясь поймать ее взгляд, однако принцесса Пьячченца смотрела на Аластора – как и все в этот момент.

«Она крутила кольцо на пальце, как раз перед тем, как… Она крутила кольцо и болтала, заключая это дурацкое пари… Отвлекала внимание? Уговаривала сама себя?! Если я скажу, что видел, будет ли этого достаточно? И что случится, если ее прямо сейчас признают виновной? Что, если я ошибаюсь и напрасно обвиню Пьячченца?! Что они потребуют сделать со мной и, главное, чего захотят от Альса? А если я промолчу и расскажу синьоре Немайн потом? Но вдруг это заклинание нужно ловить по горячим следам? Вдруг оно развеется, как… запах?!»

Он покосился на разумника, как никогда желая, чтобы тот прочел его мысли и дал хоть какой-нибудь совет. И вообще, разве грандсиньор Дункан не может просто взять – и сказать, кто виноват? Наверняка же знает! Не может он сейчас удержаться и не прочитать…»

«Амулеты, – возразил Лучано сам себе. – Если на меня их нацепили целую связку, то глупо предполагать, что гости приехали без них. Про защитные артефакты грандсиньора сама сказала… Возможно, магистр просто не может сейчас прочитать ничьи мысли? Значит, ждать совета не стоит… Но почему Лоренца вообще рискнула?! Почему сейчас?! Это не из-за спора с фраганками, артефакт она привезла с собой… Впрочем, почему – это как раз понятно. Отчаялась, вот и сотворила такую stupidita grandiosa… грандиозную глупость! В самом деле, Альс не остается наедине ни с одной из возможных невест, добавить приворотное в духи рискованно, вдруг подействует не на того, еды и питья из чужих рук Альс не берет, прямо как хорошо выдрессированный сторожевой пес, да простит он меня за такие мысли, а те, кому он доверяет, неподкупны… А драгоценный кузен ослепительной Лоренцы наверняка не желает ни ждать, ни рисковать тем, что выберут кого-то другого… Как и она сама! Вот и рискнули…»

– То есть из меня хотели сделать куклу? – медленно уточнил Аластор. – Коврик под чьими-то ногами?.. – И уронил совсем уж тяжело и страшно одно-единственное слово: – Кто?

Обвел взглядом безупречно спокойную грандсиньору Немайн, мрачного грандсиньора Бастельеро и двух молодых магов, превратившихся под этим взглядом в статуи. Впрочем, синьор Дарра и раньше от статуи не сильно отличался, а вот синьор Саймон вытянулся и даже чуть побледнел.

– Прошу прощения, – уронил грандсиньор Бастельеро, явно приняв вопрос на свой счет. – Но узнать это обычными средствами невозможно. Почерк некроманта, составившего именно это заклятие, читается совершенно четко, и я его знаю. Это работа Пьетро ди Ларуджа, мастера старой итлийской школы. Он умер еще до рождения моего деда. Магический почерк мэтра ди Ларуджа описан в некоторых трактатах, по которым я учился в юности, так что ошибки быть не может. Но заклятие ничего не говорит о том, кто именно его применил.

«Я! Я знаю, кто его применил!» – отчаянно рвалось с губ Лучано, и он снова стиснул зубы, приказывая себе молчать.

– А сам артефакт? – хмуро спросил Аластор. – Он ведь остался? То есть… его можно найти?

– Лорд Бастельеро совершенно прав, – сказала грандсиньора Немайн и снова улыбнулась. Теперь кошка не просто прижала добычу лапой, но и готовилась вонзить в нее клыки. – Определить преступника по самому проклятию невозможно. К тому же он мог успеть выкинуть артефакт. Но есть одно обстоятельство, которое нам поможет… Ваше величество, вы помните, что случилось, когда я приказала остановиться? Пес леди Бастельеро прыгнул между вашей лошадью и остальными…

– Пушок? – Аластор нахмурился еще сильнее. – Верно. А причем тут… Погодите! Вы хотите сказать, что он…

– Пес леди Бастельеро не обычная собака, – подтвердила грандсиньора и обвела всех взглядом, в котором явно виднелось торжество. – Это существо – подобие артефакта, способного уловить некротические эманации и заклинания. Отразившись от щита, Королевское Клеймо было перехвачено Пушком, который, со свойственной ему отвагой, тоже попытался вас защитить. Какая удача…

– Удача?!

Альс явно ничего не понимал, как и сам Лучано. Но грандсиньора точно понимала, потому что ее торжествующая улыбка стала чуть ярче, а мгновением позже заулыбался и синьор Саймон – широко и радостно. И даже мраморное лицо синьора Дарры едва заметно дрогнуло.

– Удача! – подтвердила Немайн громко и ясно. – Вместо вашего величества приворот лег на Пушка. То есть, простите, на лорда Ульва! – подчеркнула она серьезно. – И теперь нам достаточно посмотреть, кому… выразит чувства привороженный лорд. Леди Айлин, дорогая, вы позволите нам взглянуть?..

– Да, конечно, – растерянно отозвалась Айлин и позвала: – Пушок? Пушок!

Тишина перестала быть такой уж смертельной – люди вокруг зашептались. Кто-то переглядывался, но большинство смотрело на огромную белую собаку, важно сидящую возле лошади Айлин.

А Лучано едва сдержался, чтобы не расхохотаться, словно хлебнул веселящего зелья. Синьор Собака в роли свидетеля?! Даже обвинителя! Благие и Баргот, это возможно лишь в Дорвенанте! Там, где в суде принимают показания призраков, почему бы и собаке не высказаться? То есть умертвию, конечно… Зато – благородному лорду!

Судя по сдержанному гомону, именно это сейчас те, кто знали историю лорда Ульва, рассказывали остальным.

Уже не сдерживая усмешки, Лучано покосился на замерших неподалеку от него Сильвио и Лоренцу Пьячченца. О, ни малейших сомнений, что Пушок знает, кому именно должен выразить эти самые чувства! И то, что он, вообще-то, мертвый, абсолютно ничего не меняет. Как и то, что приворотное заклятие он попросту слопал! Во всяком случае, так о его способностях говорила синьорина, а уж ей-то наверняка виднее!

«В сущности, все верно, – рассудил Лучано. – Синьор Пушок исключительно вежлив и благовоспитан. Он точно захочет поблагодарить добрую девушку, которая угостила его столь редкой и вкусной вещью!»

– Лорд Ульв? – окликнул пса Аластор.

Пушок внимательно взглянул на него, и пушистая морда приобрела понимающе-лукавое выражение. Легко вскочив на лапы, белоснежный лорд подбежал к синьорине Пьячченца, умильно виляя хвостом. Шепот и тихие пересуды плеснули общим вздохом изумления – и тут же вокруг заговорили в полный голос, а кто-то и вовсе закричал. Удивление, возмущение, страх, злость…

– Что за бред?! – прорезал шум надменный голос с итлийским выговором. – Обвинять мою кузину, потому что к ней подбежала собака?!

Сильвио Пьячченца смотрел на Аластора в упор, и в его взгляде читалось такое искреннее чистое возмущение, что Лучано ему едва не поверил. Ну разве может человек с таким честным взглядом лгать?

– Уберите его! – вскрикнула Лоренца. Пушок безуспешно пытался поставить передние лапы на край ее седла, но промахивался, задевая ноги под платьем. – Ай! Уберите! Я боюсь собак!

– Вы нарочно его натравили! – рявкнул Сильвио, и Лоренца его тут же поддержала:

– Это все она! – взвизгнула торговая принцесса, указывая на Айлин. – Эта putta! Она натравила на меня собаку! Помогите!

Лицо Аластора при последних словах Лоренцы дрогнуло, и Лучано прикусил губу изнутри от волнения. Итлийского Альс не знает, но кое-что за время их дружбы выучил… Называть Айлин таким словом Лоренце точно не следовало.

«Да что же за день такой, – вздохнул он. – Сначала Мирейя, теперь это… Бедный Альс!»

– Ваше величество, – процедил грандсиньор Бастельеро. – Могу я узнать, как эта дама назвала мою жену?

На дороге снова стало тихо. Лоренца, прикусив ядовитый язычок, беспомощно оглядывалась по сторонам, взглядом ища сочувствия, ее кузен яростно блистал глазами, и вот ему-то Лучано совсем не завидовал. Отвечать за все, что сказала и сделала Лоренца, придется грандсиньору Сильвио. А оказаться между очень злым Альсом и разгневанным Бастельеро… Есть способы умереть и проще, и приятнее.

– Я… прошу прощения, – пролепетала мигом все сообразившая Лоренца. – Я… очень испугалась… Да уберите же его!

И она старательно всхлипнула, пытаясь отпихнуть Пушка носком охотничьего сапога. Синьор Собака вроде бы отпихнулся и даже побежал куда-то в придорожные кусты, но тут же выскочил из них и вернулся к Лоренце, держа в зубах небольшую кость, обглоданную и вымытую дождями до полной чистоты. Снова привстал на задние лапы, пытаясь сунуть Лоренце морду с этой костью… Ну до чего же милый зверь!

– Уберите! – взвизгнула Пьячченца и попыталась изобразить обморок, но падать с лошади на дорогу было высоко и больно, а на руки кузену – неубедительно, так что она покачнулась в седле и замерла, с ужасом глядя на Синьора Собаку.

Тот, оскорбленный в лучших чувствах, отошел от лошади итлийки на пару шагов и сел на дорогу, не сводя с Лоренцы умильного взгляда.

На миг Лучано испугался, что Синьор Собака и правда поражен приворотным заклятием – бедная синьорина, как же она расстроится! – но потом вспомнил, как сам проснулся в палатке под тяжелым мохнатым телом, и успокоился. Просто Пушок любит пошутить, и неважно, что не все умеют над этими шутками посмеяться.

– Я слушаю ваши объяснения, – тихо сказал Аластор, обращаясь к обоим Пьячченца одновременно.

И вокруг снова – уже в который за сегодня раз стало тихо.

– Ваше величество, это оговор! – с достоинством ответил Сильвио. – Принимать показания собаки – ну не бред ли? Если моя сестра вам неугодна, можно известить об этом иначе, не оскорбляя нашу семью.

– И в мыслях не было, милорд, – очень недобро улыбнулся Аластор и повернулся к синьоре Немайн. – Миледи, мы сможем определить артефакт, который содержал в себе заклятие?

– Да, ваше величество, – склонила голову та. – И даже найти его по остаточным некротическим эманациям. Что-то вроде запаха проклятия, которым он пропитался.

– Действуйте, прошу вас, – кивнул Аластор.

Лучано до последнего боялся, что ничего не выйдет. Какой идиотта надо быть, чтобы не выкинуть такую вещичку сразу после использования?! Успей Лоренца сбросить ее на дорогу… Но все оказалось проще и эффектнее одновременно. Грандсиньор Саймон что-то прошептал, поводил руками перед собой… И кольцо на руке Лоренцы слабо, но заметно засияло ровным фиолетовым светом!

– Миледи? – Молодой некромант, подъехав к ней, поклонился и протянул руку ладонью вверх. – Прошу вас!

– Нет… – залепетала Лоренца. – Это мой амулет… Он защитный… Я просто боялась ехать в Дорвенант… Меня могли проклясть, это защита…

– Назначение амулета очень легко определить, ваше высочество, – утомленно сообщила грандсиньора Немайн. – Если он и вправду защитный, это спасет вашу репутацию.

– Хватит, – процедил спутник Лоренцы, и Лучано тут же насторожился. – Прекратите этот магателли. Моя кузина совершила ошибку, но никто не пострадал. Мы готовы принести извинения.

– Извинения?! – поразился Аластор. – Извинения за что, милорд?! За то, что чуть не наложили на меня неснимаемое заклятие?! За то, что едва не превратили в куклу? Марионетто, как у вас говорят?!

«Ты смотри-ка, запомнил слово…» – приятно удивился Лучано.

– Ничего не случилось, – повторил Сильвио Пьячченца, глядя на него в упор. – Не думаю, ваше величество, что вам хочется ссориться с моей семьей. Мы и вправду сожалеем об этом небольшом недоразумении. Кузина где-то подобрала опасную игрушку, но у нее в мыслях не было причинить вред вашему величеству. Она нечаянно использовала магическую безделушку, понятия не имея, к чему это приведет. Умоляем простить бедную девочку, которая глубоко раскаивается! Не так ли, кузина?

– О да! – жарко выдохнула Лоренца и чуть наклонилась вперед, показывая себя в самом лучшем ракурсе – даже Лучано на миг оценил. – Я так сожалею! Ваше величество, простите! Я такая дурочка… – Она захлопала ресницами и облизнула губы, преданно и влюбленно глядя на Аластора. – Я не хотела ничего плохого! Умоляю, простите!

– Вы совершили преступление, миледи. – Голос Аластора на миг дрогнул, и он торопливо отвел взгляд от декольте Лоренцы. – Коронное преступление, которое сурово карается по законам Дорвенанта. Некромантский приворот – это проклятие, а накладывать проклятие на короля…

– Но я же его не наложила! – вскричала Лоренца и посмотрела с такой нежной доверчивостью, что Лучано чуть зубами не скрипнул – вот же putta!

А он сам – идиотто грандиозо! И все остальные вокруг тоже хороши! Привыкли, что Альс железный! Как можно было выпускать его к этим очаровательным гадюкам, даже не напоив успокоительным? Таким, чтобы ничего не хотелось недельку, а то и две… А еще лучше – стоило заранее сводить его в бордель. Насильно запихнуть, если этот благородный идиотто не понимает потребностей собственного тела! Он ведь почти год ни с кем! Сначала берег беременную Беатрис, потом она погибла… И Альс так с тех пор и голодает! Неудивительно, что его повело…

– Наложили, миледи, – возразил Аластор, героически глядя Лоренце в лицо, а не куда-то ниже. Впрочем, это не слишком помогло. Огромные карие очи с пушистыми ресницами, приоткрытые влажные губы, запах тела… – То, что оно попало в щит моей охраны, вас не оправдывает.

– Я попала в собаку! – всхлипнула Лоренца. – Всего лишь в собаку… Не знаю, почему ваша охрана решила, что я метила в вас. О, ваше величество, я бы никогда… Ни за что! А это всего лишь собака, и я решила пошутить… Я попрошу прощения у вашей… – Она стрельнула глазками в синьорину, которая ответила взглядом, полным брезгливости. – У грандсиньоры Бастельеро! Возмещу ей ущерб, и мы помиримся… Да и собака ведь не пострадала!

Она указала на Пушка, который, как назло, выглядел великолепно, и снова захлопала ресницами.

– Но он…

Альс позорно запнулся, и Лучано едва не взвыл. Пьячченца вот-вот соскользнут с крючка! Конечно, если будет настоящий суд, Лоренцу наверняка признают виновной, но это может привести к войне, а Дорвенанту сейчас нельзя воевать! Никак нельзя… Это понимает Альс, и это понимают проклятые пауки Пьячченца! Баргот с ними, никто не рассчитывает, что принцессу казнят! Но они же сейчас повернут все в свою пользу! Альс еще и должен им останется! За обвинения, за наговор, Баргот знает еще за что! О, это они умеют!

И вмешаться – даже если бы он знал как – нельзя! Есть вещи, которые король должен решать сам, фавориты, пусть и самые доверенные, не могут показать его слабость и неумение править… Только не при всех!

– Ваше величество, – раздался такой неожиданный голос, что Лучано в первый миг не сообразил, на кого смотреть. – Позвольте заметить, что коронное преступление действительно не совершилось. Точнее, случилась его попытка, предотвращенная вашей охраной. Однако ее высочество Лоренца безусловно совершила другое тяжкое преступление. Она использовала некромантский приворот против лорда Ульва, дорвенантского дворянина, получившего титул от вашего величества.

Холодный размеренный голос Дарры Аранвена звенел над безмолвными слушателями с абсолютной, непререкаемой уверенностью и такой же чудовищной серьезностью, хотя смысл того, что он говорил, заставлял Лучано корчиться внутри от смеха.

– Против лорда Ульва… – завороженно протянул Альс, и его лицо просветлело, а чары Лоренцы, похоже, вмиг рассеялись.

Ну в самом деле, нельзя же с вожделением смотреть на девицу, которая пыталась приворожить собаку! Причем дохлую…

– Да, ваше величество, – торжественно подтвердил молодой Аранвен в изумленном молчании. – Ее высочество Лоренца приворожила лорда Ульва Королевским Клеймом. Это неснимаемый приворот, следовательно, речь идет о тяжком вреде здоровью, как телесному, так и душевному. А также об уроне репутации лорда. Закон Ордена и Дорвенанта приговаривает мага, совершившего такое преступление, к выжиганию дара и каторжным работам. Если же заклинание было использовано профаном, следует судить преступника по Правде Дорве. Правда гласит, что, если невинная девица, не имеющая брачных обязательств, приворожила мужчину и заклятие это невозможно снять, девица обязана выйти за привороженного замуж, принеся ему в приданое четвертую часть имущества своей семьи…

– Какая четвертая часть?! – взвыл Пьячченца и тут же поправился: – Какое замужество?! За собаку?!

– За дворянина, которого ваша сестра приворожила, – сообщил Аластор, держа каменное лицо; Лучано понятия не имел, как ему это удалось. – Согласен, что обвинять ее в коронном преступлении нельзя, возможно, она и вправду не хотела причинить мне вред. Но лорду Ульву – причинила.

Лорд Ульв, на котором скрестились десятки ошеломленных взглядов, постучал хвостом по земле, а потом застеснялся и лег, спрятав морду в лапы и приняв очень сокрушенный вид.

– Это же бред какой-то… – повторил Пьячченца, и будь это кто – то другой, Лучано бы ему посочувствовал. – Вы не можете говорить об этом всерьез, ваше величество!

– Ну почему же? – благожелательно и весело поинтересовался арлезийский синьор, приставленный к донье Мирейе. – Если его величество Аластор по свойственному ему благородству решит простить вашу семью, боюсь, его не поймут ни мой повелитель, ни его величество Флоризель, ни остальные высокородные семьи, приславшие сюда своих дочерей. Дон Пьячченца, вы нарушили соглашение не использовать магию, причем самым возмутительным, жестоким и подлым способом.

– Кто бы говорил, – процедил Сильвио и указал взглядом на мгновенно вспыхнувшую Мирейю.

– Никакой магии! – парировал арлезиец. – И вам об этом прекрасно известно. Иначе вы первый заявили бы протест! Но артефакт с магическим проклятием?! Неснимаемым! А если бы достойный дон Ульв не пожертвовал собой, спасая короля, как положено верному подданному?!

Арлезиец патетически возвысил голос, и окружающие закивали, поглядывая то на обоих Пьячченца, то на Аластора, то на Пушка. Пушок под этими взглядами подумал – и лег набок, вытянув лапы и приняв исключительно страдальческий вид. На лицах тех, кто это видел – и местных, и гостей, кроме Пьячченца и их свиты, – стали появляться глумливые улыбки.

– Поддерживаю мнение благородного месьора из Арлезы, – мурлыкнула принцесса Флоранс. – Привораживать мужчину? Фи, демуазель Лоренца, вульгаритэ! Но раз вы настолько увлеклись своим избранником, от всей души желаю вам счастья! Месьор Ульв такой imposant…

– Прекратите это, – сквозь зубы проговорил Сильвио Пьячченца, бросив яростный взгляд на отчаянно покрасневшую и едва сдерживающую слезы Лоренцу. – Ваше величество, мы готовы заплатить компенсацию. О четвертой части речь, конечно, идти не может, но вы останетесь довольны.

– Вообще-то, Правда Дорве такого решения не предусматривает, – сообщил ему Аластор. Посмотрел на Лоренцу, у которой по щекам все-таки потекли слезы, вздохнул и нехотя сжалился: – Но в этом случае, полагаю, мы сделаем исключение. Размер компенсации можете обсудить с лордом Аранвеном.

– С лордом Ангусом Аранвеном? – уточнил Пьячченца, с ненавистью посмотрев на сына канцлера.

Если бы взглядом можно было убивать, от молодого некроманта даже пепла не осталось бы. Впрочем, Лучано не сомневался, что в таком случае грандсиньор Дарра просто отразил бы любой смертоносный взгляд своим – абсолютно бесстрастным и непроницаемым.

– Не будем беспокоить его светлость, – усмехнулся Аластор. – Лорд Аранвен-младший пользуется у короны ничуть не меньшим доверием.

Грандсиньор Дарра поклонился, и Лучано восхищенно признал, что лучшего противника для Пьячченца и вправду не найти. Этого не возьмешь ни уловками Сильвио, ни роскошной грудью Лоренцы. Похоже, казна Дорвенанта вскоре изрядно пополнится… Но кое в чем Альс прав: охота – ужасно утомительное занятие!

Глава 27. Извинения и изумруды

Как известно, что нескучно начинается, продолжается еще веселее. Неделя после королевской охоты выдалась не такой бурной, но тоже богатой на развлечения. Утром следующего дня весь дворец наблюдал, как уезжает Лоренца Пьячченца. Мрачный кузен принцессы не отходил от своей подопечной, семь горничных ее высочества суетились, укладывая только недавно разложенные вещи, а местная прислуга шепталась, как обидно, должно быть, привезти дюжину сундуков с нарядами и забрать их обратно ненадеванными. Ну что ж, никто ведь не заставлял эту наглую итлийку привораживать его величество Аластора, да еще так ужасно – неснимаемым некромантским проклятием!

Придворные, не приглашенные на охоту, с наслаждением обсуждали, что пес леди Бастельеро спас короля, взяв проклятие на себя – не зря его величество, проявив невероятную мудрость и прозорливость, заранее пожаловал собаке титул! Теперь-то замолчат все, кто год назад посчитал этот поступок оскорблением дворянской чести! А правда, что теперь пса еще и орденом наградят?! Конечно, правда! Только не орденом, а драгоценным подарком, и не пса, а леди Бастельеро и не наградят, а уже наградили, просто леди никому не показывает подарки его величества, опасаясь ревности мужа.

«Причем тут ревность мужа? – возражали другие. – Просто Пьячченца поклялись отомстить за свой позор, вот чета Бастельеро и не выставляет напоказ королевские милости, чтобы лишний раз не напоминать, кто помешал итлийскому заговору против короля». Однако последние слова вызывали сомнение у всех, и у тех, кто хорошо знал Грегора Бастельеро, и у тех, кто был знаком с его женой. Чтобы эти двое чего-то боялись?.. Да скорее Великий Магистр проклянет семью Пьячченца и скормит их души умертвию, которое так искусно притворялось живой собакой! А леди Бастельеро вообще лучше не злить!

Еще, разумеется, говорили о том, что его величество почти объявил войну Арлезе, и только мольбы сразу двух фаворитов, лорда Фарелла и магистра Роверстана, его удержали. Магистр поклялся, что, если его особа станет причиной новой войны, он немедленно уйдет в отставку и затворится от мира в храме Милосердной Сестры. Почему Милосердной Сестры? Ну так он же разумник, а Барготу, знаете ли, храмов как-то не строят. Зато заслуги магистра на поприще медицины известны всем, его ведь учил хирургии сам Морхальт… Да-да, тот самый! Хотя вы правы, об этом лучше не говорить… Да, она его внучка! Милорд, а вот это вообще к делу не относится! Леди Бастельеро – урожденная Ревенгар, а кровь Ревенгаров растворит что угодно, даже скверну, которой запятнал себя Морхальт. Мало ли какие у кого предки? У вас вот, по слухам, очень умный батюшка, а сын явно пошел не в него… О, как вам будет угодно! Мои секунданты навестят вас завтра! Милорды, вы с ума сошли! Никаких дуэлей на праздничной неделе! Да хоть поубивайтесь потом, но не надо портить его величеству настроение!

А про княжну Венцеславу слышали?! Лорд Остин на следующий вечер явился под окно ее апартаментов с серенадой! Это к невесте короля?! Безумец! И ничего не безумец, его величество Аластор сам разрешил. Сказал, что ему должно блюсти государственные интересы, но ее светлость Венцеслава столь прекрасна и хорошо воспитана, что он всем сердцем желает ей найти достойного мужа. Ну вот Остин и явился! Да не один, а с парочкой друзей из первого егерского, у него там кузен в капитанах служит… А под окном княжны уже торчал какой-то щеголь из третьего рейтарского – и тоже, разумеется, с друзьями! А вы как думаете – что могло случиться?! Разошлись мирно и предоставили выбор самой девице… Конечно, шучу! Егеря покидали рейтаров в парковый фонтан, это же егеря. А мэтр-капитан Бомгард, который кузен Остина, им вообще арлезийского кота показать обещал… Не знаю, что за кот, но, наверное, очень страшный. Его величество, когда об этом услышал, изволил очень смеяться и посоветовал господам рейтарам от этого кота держаться подальше – что-то магическое, наверное…

Ну вот, а на следующий день княжич Орсина заявил княжичу Вальбурга, что Венцеслава – непотребная девка, не успела приехать в Дорвенант, как вокруг нее уже мужчины вьются… Этот, который из Вальбурга, ответил, что петь серенады красивым добродетельным девицам – местный обычай, в котором нет ничего позорного, так что пусть Орсин завидует молча. Надо было лучше леди Милицу воспитывать, чтобы на нее тоже мужчины смотрели… Ну, палаши у них отобрали, конечно! Его величество строго-настрого запретил смертоубийства! А насчет обычной драки запретов не было, вот гвардейцы и не стали вмешиваться. Растащили уже потом, когда брат Венцеславы соперника чуть не придушил… А что, милорды, я очень даже Остина понимаю! Вы леди Венцеславу видели? Красавица, а как воспитана! Да и его величество благоволит… Не в том смысле, милорды! Что за намеки! Кое-кто забыл, что Остин – мой троюродный племянник? Да, секунданты придут после праздничной недели! Не будем расстраивать короля…

– Вот это правильно, – заявил Аластор, просмеявшись. – Не надо меня расстраивать.

– Да-да, монсиньор, – подтвердил Лучано, который только что принес эти сплетни и теперь, очень гордый собой, разливал на всех шамьет. – Вы же у нас первая скрипка…

– Первая скрипка? – удивился Аластор, принимая свою чашку.

Избранное общество, состоящее из него самого, Дункана, Лучано и леди Немайн, к которой сегодня прилагался младший лорд Эддерли, сидело в арлезийской гостиной и отдыхало после очередного королевского приема. Вчера лорд Остин объявил о помолвке с княжной Венцеславой, с чем Аластор искренне поздравил обоих. Однако теперь Венцеслава показывалась при дворе уже не как претендентка на внимание короля, а как счастливая невеста главного ловчего, и на скачках, как очень вульгаритэ, но метко выразился Лу, осталось всего пять лошадок. Даже три, если учесть, что Мирейя осталась до конца праздников исключительно из вежливости, чтобы не обострять отношения с Арлезой, а княжну Милицу сам Аластор как невесту даже не рассматривал. Две фраганские принцессы, твердо решившие разделить между собой главный приз и одна темная лошадка из Карлонии…

– Наш музыкальный друг имеет в виду, – прокомментировал Дункан, – что первая скрипка – это инструмент, по которому настраивают весь оркестр. Если она расстроена, все остальные тоже расстраиваются. Изящный каламбур…

– Благодарю, грандсиньор, – мурлыкнул Лу, и Аластор понимающе кивнул.

– Леди Немайн, – обратился он к некромантке. – Как себя чувствует милорд Ангус?

– О, ему гораздо лучше, – отозвалась почтенная дама. – Целители говорят, что опасности нет, но следует поберечь здоровье. Мой дорогой супруг решил немного отдохнуть, ведь впереди Ночь Боярышника, где ему непременно следует быть. Самые важные дела он по-прежнему ведет сам, но все остальное взял на себя Дарра.

– Передайте ему, пусть отдыхает сколько нужно, – попросил Аластор. – Лорд Ангус столько сделал для страны и делает до сих пор, что уж отпуск он точно заслужил! И работать ему нужно поменьше, я давно его просил.

– Боюсь, ваше величество, – вздохнула леди Немайн, – что мой супруг из тех людей, которые уходят в Сады прямо с королевской службы. Если, конечно, нам с вами не удастся убедить его, что нужно себя поберечь.

– Я с ним сам поговорю, – решил Аластор. – Ваш сын прекрасно себя показал в этой истории с Пьячченца, милорд Ангус может передать ему побольше дел.

Про себя же подумал, что вряд ли канцлер станет работать по-прежнему даже после долгого отдыха. Слишком сильно он подорвал здоровье многолетним тяжелым трудом. И хотя к услугам Аранвена всегда были лучшие целители, да и от природы он весьма крепок, нельзя требовать от человека так много. Видят Благие, он заслужил хотя бы последние годы жизни провести спокойно! Другое дело – сумеет ли, ведь служба и правда стала для него необходимостью…

Леди Немайн величественно кивнула и приняла чашку с шамьетом, а лорд Саймон почтительно подвинул к наставнице вазочку с засахаренными фруктами. Лучано налил себе шамьет, устроился у окна и поинтересовался:

– Как поживают ваши арлезийские извинения, монсиньор? Вы уже решили, как его назовете?

– Нет еще, – признался Аластор и расплылся в невольной умиленной улыбке, стоило вспомнить…

Арлезийский посол дон Валенсио примчался во дворец вечером того же дня. О чем он говорил с леди Мирейей и ее сопровождающим, Аластор узнавать не стал, хотя подозревал, что Аранвенам это известно. Однако после разговора дон Валенсио передал почтительные извинения за поздний визит без договоренности и такую же почтительную просьбу о немедленной аудиенции. Аластор принял посла почти наедине, в присутствии одного только лорда Ангуса. Арлезиец сообщил, что его король уже знает о поведении доньи Мирейи и крайне его не одобряет. Однако просит принять во внимание, что девица юна и наивна, поэтому проявила излишнюю пылкость в защите родовой гордости…

На этом месте посол внимательно посмотрел на поморщившегося Аластора и тут же искусно перевел разговор на дружбу Арлезы и Дорвенанта, которая так дорога сердцу его величества Хосе Лауренсио. Конечно, донья Мирейя принесет извинения советнику Роверстану! Но родовые дела семьи де ла Гуэрре никоим образом не касаются дружбы двух великих стран, и если дерзость доньи Мирейи окончательно отвратила от нее сердце сиятельного дона Аластора, то в Арлезе еще много достойных невест… Вы же знаете, ваше величество, Арлеза славится красотой и добродетелью женщин не меньше, чем резвостью наших коней. Кстати, не изволите ли глянуть в окно? Ваш собрат Хосе Лауренсио надеется, что этот маленький подарок поможет забыть несколько неприятных минут, которые вам доставила его подданная…

Конечно, Аластор выглянул. Подарок и вправду был маленьким, хотя обещал вырасти огромным и роскошно могучим, как и полагается настоящему арлезийскому жеребцу. Однако сейчас конюх в черно-серебряной ливрее с королевским гербом Арлезы прогуливал мимо окон кабинета совсем еще жеребенка. Тонконогого, обманчиво и трогательно нескладного, с чудесной серебристо-серой шерсткой и тщательно расчесанными хвостом и гривой угольно-черного цвета. Редчайшая масть! Аластор просто онемел от восхищения! А жеребенок шел так легко, словно пританцовывал, и любопытно оглядывался по сторонам… Высокий, с крепким костяком и восхитительным лебединым изгибом шеи! Не конь, а произведение искусства! Точеная статуэтка великого мастера!

– Лучшая кровь из личных конюшен его величества, – почтительно подсказал из-за его спины дон Валенсио. – Ему каждый день меняют конюхов, чтобы не привыкал к одному человеку. Вы же знаете, чем славится эта порода…

– Знаю, – завороженно кивнул Аластор и с трудом оторвался от лицезрения маленького чуда, повернувшись к послу. – Арлезийцы – кони одного человека… Я выезжал арлезийскую чистокровку для… Впрочем, неважно. И чего же хочет мой дорогой собрат Хосе Лауренсио?

Все, на что можно согласиться, он обсудил с лордом Ангусом заранее, и теперь канцлер в величественном молчании пил ягодный отвар, всем видом показывая, что никоим образом не влияет на решения своего короля.

– О, всего лишь вашей дружбы! – расплылся в улыбке посол. – Конечно, ваше величество будет выбирать невесту по зову не только сердца, но и разума. Мы просим вас помнить, что Арлеза никогда не поддерживала врагов Дорвенанта, но всегда готова была протянуть руку помощи вашей прекрасной стране. Уверен, ваши храбрость и благородство берут начало не только в золотой крови Дорве, но и в горячей крови вашей бабушки-арлезийки, королевы Розаберты. Так стоит ли рушить такие прекрасные планы обновить родство из-за сущего пустяка? Мы уже говорили с доном Роверстаном, он согласился принять извинения и заверил, что не обижается на родину своей матушки…

– Что ж, если он не в обиде… – сказал Аластор, снова поворачиваясь к окну – пусть посол считает его безумным лошадником, которому легко заморочить голову видом четырех копыт. – Тогда и вправду стоит забыть случившееся… Я по-прежнему дорожу дружбой с Арлезой и моим собратом Хосе Лауренсио. Однако обещать ничего не могу. Не смею оскорбить Арлезу требованием другой невесты, но, кажется, мы с леди Мирейей и вправду не очень подходим друг другу.

– Как жаль! – выдохнул посол, и Аластор ему искренне посочувствовал.

Достанется бедняге, хотя дон Валенсио ни в чем не виноват.

– Я готов подтвердить дружбу с его величеством Хосе Лауренсио подписанием договора, – вроде бы небрежно уронил Аластор, продолжая любоваться жеребенком. Сейчас малыш остановился возле клумбы и проявил интерес к какому-то кусту, от которого конюх безуспешно пытался его увести. Но характер у королевского подарка был соответствующий, поэтому жеребенок упирался всеми копытами, торопливо общипывая куст. – Приватного договора… – добавил он расчетливо. – Касательно морской торговли, таможенных пошлин и военной помощи в случае внешнего нападения. Знаете… – Он снова с трудом отвернулся от окна и доверительно сообщил заметно воспрянувшему послу: – Дорвенант всегда отвечал на протянутую руку своей, готовой помочь друзьям и наказать врагов…

«А вот Лу непременно сказал бы, что после дружеского рукопожатия нужно пересчитать кольца и проверить карман, в который могла залезть свободная рука», – мелькнуло некстати, и Аластор едва удержался от усмешки.

– Итлия? – поинтересовался посол, азартно раздувая ноздри, словно охотничья собака, почуявшая дичь.

– Итлия, – кивнул Аластор и предупредил: – Я не собираюсь вступать в войну, очень важно, чтобы его величество Хосе Лауренсио это понимал. И буду крайне недоволен, если Дорвенант попытаются в нее втянуть. Однако границы Дорвенанта, Итлии и Арлезы так близки, что нам тоже нужно защищать свои интересы. Не думаю, что в ближайшее время мы снова подружимся с теми же Пьячченца…

– Я незамедлительно обсужу это с его величеством Хосе Лауренсио! – пообещал посол, сверкая глазами. Дождался кивка Аластора, встал и поклонился. – Мы глубоко ценим этот шаг навстречу! Возможно, ваше величество подумает о браке одной из ваших сестер с достойным женихом из Арлезы?

– Непременно подумаю, – пообещал Аластор. – Мои сестры еще слишком молоды для замужества, так что время еще есть.

– Дети растут быстро, – улыбнулся посол и глянул в окно. – Прямо как жеребята…

… – Что Карлония?! – встрепенулся он, услышав знакомое название.

– Карлония, пока их принцесса веселится на празднике, подписывает договоры, – повторила леди Немайн. – Уже двенадцать торговых договоров за эти дни, насколько нам известно. Три с Фраганой, два – с Арлезой, два – с Итлией, но не с Пьячченца, а с Риккарди и Гвадерини, и еще один с княжеством Вальбург.

– Восемь, – посчитал Аластор. – Надеюсь, остальные четыре – наши?!

Леди Немайн с улыбкой кивнула и сообщила:

– Ничего срочного, ваше величество, однако вполне приятные условия и заметная польза для государства. Поставки льняного и конопляного масла, мед и воск, мореный дуб и пенька для канатов…

– А взамен? – Аластор прикинул, какие запросы военного ведомства получится удовлетворить этими поставками, и порадовался за бюджет будущего года.

– Карлония нуждается в чистом серебре, которое Дорвенант получает из рудника Бастельеро, – сказала леди Немайн, поднося к губам фарфоровую чашку с изысканной золотой росписью. – У них серебро тоже добывают, но его приходится очищать от примесей, и для нужд монетного двора Карлонии своего серебра не хватает. Они готовы брать слитки, чтобы лить монету у себя. И магия… Там по-прежнему остро нуждаются в опытных магах, способных стать преподавателями в недавно созданной Академии. Предлагают роскошные условия для наставников, но тут необходимо согласие Ордена и Великого Магистра. После Разлома нам и самим не хватает умелых опытных магов. Впрочем, их всегда не хватает, в достатке лишь дураки и невежи.

Аластор согласно вздохнул, остальные закивали.

– Ну что ж, завтра карнавал, – сказал он мечтательно, – и все это закончится. Никогда не думал, что могу так устать от праздников! Эти приемы, гулянья в саду, беседы… Всего неделя, а меня уже один раз прокляли, два раза пытались подкупить – копченым салом и породистым жеребенком! – одна невеста бросила меня ради ловчего, а три оказались дурами, причем одна из них еще и опасной! Егеря дерутся с рейтарами, княжичи Орсина и Вальбурга просто между собой – стоило ради этого приезжать, могли бы и дома подраться! Бомгард пугает всех арлезийским котом – кстати, Дункан, вы бы хоть долю за это брали, ведь это ваш кот его так впечатлил на той вечеринке… И, вдобавок, мой фаворит отказывается рассказать, что это за фонтан я согласился поставить на главной площади Дорвенны! В его честь, между прочим, что особенно возмутительно! А вдруг там что-то неприличное?!

Под конец он уже едва сдерживал смех, сам понимая, как забавно звучат эти жалобы, а потом махнул рукой – и рассмеялся.

– Почему же вдруг, монсиньор? – возмутился Лу, галантно подливая шамьет леди Немайн. – Разумеется, это крайне неприличный фонтан! Мне ведь надо поддерживать репутацию развратного итлийца, который постоянно позволяет себе всякие непотребства. Но вы не переживайте, в каждой великой столице обязан быть хоть один неприличный фонтан – это почти хороший тон!

– Подтверждаю, – посмеиваясь, сказал Дункан. – В Люрьезе есть «Прекрасная Флора» – девушка в кольцах огромного змея. В Вероккье, откуда родом наш дорогой Лучано – «Весна». Кстати, работы того же мастера, дель Арбицци был непревзойденным виртуозом в изображении обнаженной натуры. В Арлезе на главной площади столицы стоит «Сватовство Пресветлого Воина к Милосердной Сестре», и это, несмотря на всю целомудренность Арлезы, то еще зрелище!

– Божественные тела! – с мечтательной улыбкой подтвердил Лучано. – Во всех смыслах!

– Подозреваю, это единственные обнаженные тела, которые большинство арлезийцев видят в своей жизни, – усмехнулся Дункан. – Не считая собственного, конечно, и тела своего супруга или супруги, если повезет.

– Какой ужас! – одновременно сказали Лучано и молодой Эддерли, а потом с пониманием переглянулись.

– Ладно, уговорили, – махнул рукой Аластор. – Что бы там Лу ни решил поставить, я слова против не скажу и никому не позволю. Видят Благие, он это заслужил! К тому же кто платит, тот и заказывает, а в Дорвенне вовсе нет статуй, так что я даже неприличному фонтану буду рад. Кому не понравится – пусть поставит свой на другой площади.

– Очень мудрый подход, ваше величество, – одобрила леди Немайн. – И когда же мы увидим это произведение искусства? Кстати, правда ли, что вы пригласили самого Коррадо?

– Истинная правда, грандсиньора! – Лучано торжественно приложил ладонь к груди, но тут же фыркнул и признался: – Ну и дерет же этот маэстро! Но он единственный, кто нарисовал именно то, чего я хотел… Подвиг Итлийского Кота, м-м-м…

Аластор представил себе главную площадь столицы, а ней фонтан и статую обнаженного Лучано, который совершает какой-то подвиг… Какой именно – он даже представить побоялся и решил дождаться завтрашнего дня, когда все станет ясно.

* * *

О том, что ему тоже нужен костюм для маскарада, Грегор вспомнил накануне праздника и обозвал себя болваном. Разумеется, о таких вещах следует заботиться заранее. Хотя… Будь его воля, именно этот бал он бы точно пропустил. Если Вишневая Ночь предполагает некоторые вольности, не выходящие за пределы допустимого, то День Боярышника – древнее сакральное торжество, посвященное Всеблагой Матери. А священные праздники древности редко были пристойными… Сотни лет назад плодородие полям придавали ритуальным соитием на только что вспаханной земле, чтобы напитать ее девственной кровью и остатками мужского семени. Конечно, эти отвратительные варварские ритуалы давно ушли в прошлое! Сейчас простонародье танцует вокруг Весеннего Древа, выбирает Зеленого Короля и Цветочную Королеву, прыгает через костер… Невинные обычаи, несущие в себе глубокий смысл почитания Всеблагой и ее супруга, Творца Превращений.

И, конечно, в приличном обществе все еще целомудреннее.

Но даже у дворянства День Боярышника, он же первый день лета, отмечается более разгульно, чем любой другой праздник. В Вишневую Ночь поцелуи под цветущей вишней дозволены только юным девицам и молодым людям, еще не вступившим в брак, и этот обычай направлен именно на выбор будущих супругов. А в День Боярышника, как говорится, любая женщина – дева, любой мужчина – холостяк. Даже почтенная мать семейства не считает грехом и непристойностью принять поцелуй от чужого мужчины, если случайно или намеренно оказалась рядом с ним под венком, сплетенным из ветвей боярышника. А венок этот положено вешать буквально в каждом доме, показывая, что чтишь Всеблагую, Творца и их священный брак, дающий процветание земле и плодородие всякой живой твари. Ну и как здесь избежать непристойного, когда люди хмелеют от якобы благочестивой вседозволенности?!

В прошлом году, конечно, никаких балов и праздников на День Боярышника не было – Дорвенна хранила глубокий траур по королевской семье. Зато в этом король решил отметить первый день лета не просто балом, но и маскарадом – южная мода, пришедшая из Фраганы и Итлии.

Маскарад…

Грегор едва подавил желание скривиться. Нет, балы – превосходное развлечение… во всяком случае, когда-то они ему нравились, а последний Вишневый, помнится, подарил ему чудесный танец и знакомство с кузиной… Бедняжка Аделин! Но маскарады? Глупейшее времяпрепровождение! Должно быть, нужно родиться южанином, чтобы находить приятной необходимость притворяться кем-то еще, не собой самим. Или делать вид, что не узнаешь других!

Увы, королевское приглашение было составлено в таких выражениях, что не допускало никакого иного толкования: его величество решительно желал видеть лорда и леди Бастельеро на маскараде в День Боярышника. Точнее, в ночь, потому что настоящий праздник длится от зажигания огней на закате и до их тушения на рассвете. О том, что для гостей необходимы маски и костюмы, объявили, конечно, заранее, но у Грегора это совершенно вылетело из головы! И что теперь делать? Не ехать вовсе? Невозможно!

И дело совсем не в королевском гневе – вот уж чего-чего, а немилости этого короля он точно не боится. Просто Айлин так хочет повеселиться… Для нее маскарад – редкостное развлечение, она несколько недель готовила какой-то совершенно особенный костюм… Ну как можно отказать молодой женщине в удовольствии блистать на балу?! Да еще и на таком, где будет не только высший свет, но и гости из других королевств. Гости…

О позоре принцессы Пьячченца Грегор вспоминал с холодным злым удовольствием, которого совершенно не стыдился. Участвуй в ее преступлении кто-то из ныне живущих некромантов, его следовало бы разыскать и наказать по всей строгости закона. До мертвого мастера не добраться, но применение Королевского Клейма – немыслимая мерзость! И спасли от нее короля именно его ученики! Его Вороны, пусть и бывшие, уже повзрослевшие и летающие сами по себе… Но уж точно не леди Аранвен научила этих двоих ставить такие быстрые и мощные щиты! Есть, чем гордиться ему, их наставнику… И это позорное представление с умертвием принцесса Лоренца тоже заслужила! Жаль, что извинения в адрес Айлин были принесены так поспешно – Грегор с наслаждением скрестил бы рапиру со спутником принцессы. До сих пор, стоило вспомнить эту сцену, гнев застилал глаза.

Все эти грязные слухи, шепот за спиной, взгляды… Его семейную честь трепали языками, даже не стыдясь этого!

Грегор стиснул зубы и встал из-за письменного стола, чтобы немного размяться. Подошел к окну, посмотрел на сад, где доцветала поздняя сирень, уже уступая первенство ранним розам. На зеленой лужайке прямо перед окном два фехтовальщика танцевали на деревянных чурбачках, вкопанных в землю. Один – черноволосый и смуглый, затянутый в неизменный черный камзол, с гибкими стремительными движениями и рапирой, блестящей так хищно, что у Грегора неизменно замирало сердце, хотя он строжайше приказал использовать для тренировок только затупленное оружие. Вторая – рыжеволосая, легкая и тонкая, в мальчишеском костюме, скрывающем всю прелесть фигуры и не мешающем азартно размашистым ударам…

Грегор только вздохнул, глядя, как Айлин упорно атакует фраганца, а тот делает вид, что поддается, но ведь ясно, что заманивает ее в ловушку и только ждет промаха… Ничего неприличного или опасного в этих занятиях нет, как ни смотри. Фехтование – благородное искусство, а королевский фехтмейстер, хоть и фраганец, вполне достойный дворянин. Дерзости на том случайном допросе Грегор ему не простил, но молчаливо признал, что и сам в подобных обстоятельствах держался бы так, чтобы никому не показать слабости. Зато у фраганца отменно учтивые и сдержанные манеры, прекрасная репутация и неподдельное рвение к занятиям – он ухитряется обращаться к Айлин с почтением и при этом гонять ее, как мальчишку-первокурсника. Леди Эддерли эти тренировки полностью одобрила, да Грегор и сам видел, что у Айлин, когда она возвращается с фехтовальной площадки, горят глаза и румянятся щеки.

И все-таки сердце не на месте. Занималась бы Айлин фехтованием с таким усердием, если бы не надежда вернуться в Академию? Она ничего не говорит, но взгляды, которые бросает на браслеты, когда думает, что этого никто не видит, красноречивее любых слов. Бедная девочка, она так мало насладилась вольностями, которые позволяет учеба! И не понимает, что к прежней жизни не может быть возврата. Ну не следует замужней женщине жить в комнате с другими адептками, целыми днями находиться в обществе посторонних, среди которых так много дерзких юнцов, уделять все время книгам и занятиям, а не семье… Это просто невозможно! Айлин следует повзрослеть не только телом, но и душой, понять, что у нее теперь совсем другой путь… Да она и сама не сможет оставить мужа и ребенка!

Так что пусть развлекается фехтованием, пусть штудирует учебники из семейной библиотеки, а когда в браслетах отпадет необходимость, Грегор сам будет преподавать ей практику. Через год или два она с легкостью сдаст экзамены досрочно и получит перстень магессы, о котором так мечтает. Да ей и экзамены не очень-то нужны! То, что она сотворила по пути к Разлому и на Барготовом холме, это уровень мастерства, к которому мало кто из выпускников способен не то что приблизиться на практике, а даже просто понять его в теории. Он сам сглупил – нужно было тогда же выдать ей перстень – никто из магистров слова против не сказал бы! А теперь поздно, Айлин воспримет это как уловку, а не признание ее талантов и заслуг…

Он снова вздохнул, глядя, как она упорно кружит за фраганцем по деревянным мостикам и кускам бревен – с каждым днем все увереннее. Странная методика, но что – то в ней есть. Говорят, король – отменный фехтовальщик, неужели он тоже так прыгал при учебе? Надо бы поговорить с фехтмейстерами Академии, можно ли эту методику перенять? У Ордена должно быть все самое лучшее!

Мысли упорно попытались свернуть к новому варианту закона о простолюдинах, который он представит Совету после праздников, но Грегор их прогнал. Хватит, и так все утро занимался делами. Сегодня в два часа пополудни открытие фонтана на главной площади Дорвенны, и он обещал Айлин съездить с ней на праздник. Выезжать из дома откровенно не хотелось, невыносимо было думать, что опять придется ловить взгляды и стараться не слышать шепот за спиной… Но ради Айлин он сделает вид, что рад зрелищу. И на маскарад с ней поедет… Кстати, о маскараде! Кажется, у него появилась прекрасная идея относительно наряда!

Он отошел от окна и тронул колокольчик, вызывая камердинера. Тщательно убрал все бумаги, решив, что вернется к ним уже после бала, и спросил у появившегося слуги:

– Где хранятся костюмы лорда Стефана?

Тот, поклонившись, ответил так быстро, словно ожидал вопроса:

– В верхней гардеробной, милорд. Прикажете вас проводить?

– Нет нужды, – покачал головой Грегор, довольный такой расторопностью, и, подумав мгновение, решительно добавил: – Принесите парадный костюм королевского некроманта. И позовите портного, вдруг после примерки костюм придется подогнать!

Через полчаса все в том же кабинете Грегор бросил взгляд в зеркало и едва удержался от изумленного вздоха – из темной глубины на него взглянул в ответ дед – почти такой, каким Грегор его помнил. Разве что моложе – впрочем, из примет возраста Стефан Черный Глаз успел обзавестись разве что сединой. Подумать только, как меняет одежда! Стоит надеть наряд по моде полувековой давности – и вот уже вместо тебя в зеркале совсем другой человек! А костюм даже подгонять не пришлось, он оказался идеально впору.

Грегор придирчиво поправил короткий плащ, похожий на мягкие крылья, убедился, что на воротничке нет складок, полюбовался таинственными переливами черного бархата и благородством серебряной отделки и без особого одобрения осмотрел скандально короткие – куда выше колена! – бриджи.

«Все-таки сейчас мода куда удобнее, – подумал он с легкой досадой. – Да и туфли с драгоценными пряжками больше подходят дамам, чем мужчинам. Черные чулки поправляют дело, но лишь отчасти. Впрочем, деду это шло, а значит, и мне сомневаться не стоит!»

Ему вдруг почти до боли захотелось увидеть деда не в зеркале, а по-настоящему. Пусть даже призраком! Показать ему сына, познакомить с Айлин. Правда, дед не слишком одобрял Ревенгаров, но Айлин ему наверняка понравилась бы… Впрочем, к чему себя обманывать? Дед точно не одобрил бы ее своеволия и дерзости, но смирился бы, ведь она подарила ему правнука! А Грегор рассказал бы обо всем, чего добился, и увидел, что дед гордится им…

«И, может быть, я спросил бы, правдив ли рассказ лорда Аларика? – подумал он и тут же возразил сам себе: – К чему? Пусть это и окажется правдой, у всякой правды две стороны. Дед любил меня! Он научил меня всему, что я умею! А его жена… как сказал лорд Аларик? «Возможно, если бы к ней вызвали целителей…» Что ж, я готов поверить, что дед не проявил достаточного усердия для исцеления супруги, но разве не она первой нарушила супружеские клятвы? Разве не она обещала перед алтарем любовь и повиновение? А моя мать… Да, я тем более верю, что любовь к дочери сделала деда неоправданно снисходительным. Как я могу упрекнуть его в этом? Разве я сам не позволяю Айлин куда больше, чем следовало бы? Вседозволенность губительна для некроманта, но кто не ошибается? Дед исправил свою ошибку! Меня он воспитывал совершенно по-другому…»

Сняв костюм и отдав его камердинеру до завтрашнего дня, он быстро надел домашний камзол и сбежал по лестнице вниз, торопясь увидеть Айлин. Фраганец неизменно отказывается от приглашения на обед, впрочем, в самых учтивых выражениях. Обычно после тренировки он просит позволения умыться, выпивает стакан апельсиновой воды, который ему подает лично Айлин, и уезжает. Нет оснований полагать, что сегодня будет иначе. А это означает, что Грегор и Айлин пообедают вместе перед тем, как ехать смотреть на фонтан!

Он рассчитал верно, в холле д’Альбрэ как раз церемонно прощался с Айлин, заверяя, что будет счастлив увидеть мадам Бастельеро через три дня. Грегор только вздохнул – его милая супруга могла бы и отменить тренировки на праздничной неделе. Они с фехтмейстером сдержанно раскланялись, но стоило фраганцу покинуть особняк, как появился дворецкий и сообщил:

– Его светлость дон Раэн просит прощения за визит без предупреждения и осведомляется, смогут ли лорд и леди Бастельеро принять его.

– Дон Раэн?

Мгновение Грегор вспоминал, откуда знает это имя, потом вспомнил и нахмурился…

Отказать в визите человеку, чьим именем назвал сына? Никак нельзя без веских оснований! Даже если этот человек явился так некстати…

– Дон Раэн?! – вскрикнула Айлин и просияла такой радостью, что если бы Грегор меньше знал свою жену или не доверял ей всем сердцем, непременно заподозрил бы что-нибудь нехорошее. – О, конечно, мы примем его! Правда же, милорд супруг?!

И она посмотрела на Грегора так умоляюще, что ради этого взгляда он и Баргота принял бы в гостях, не то что какого-то арлезийца. Опять же, следует признать, что неплохо бы лично знать человека, чье имя носит твой сын…

– Просите его светлость, – вздохнул Грегор. – И накрывайте на стол для нас и гостя. Дорогая, вы не хотите переодеться?

Айлин замотала головой так, что косы, тщательно уложенные и заколотые в узел перед тренировкой, упали ей на плечи, прямо на холщовую курточку.

– Я переоденусь позже, – выпалила она, глядя на Грегора все тем же сияющим взглядом. – Надену платье перед выездом в город! Уверена, дон Раэн не поставит мне в вину такую мелочь, как одежда для тренировки.

– Как пожелаете, дорогая, – снова вздохнул Грегор, понимая, что самым возмутительным образом избаловал жену.

Дед бы точно не одобрил! Леди должна одеваться прилично, даже если терпеть не может платья, как сам Грегор – длинные мажеские мантии. Но в одном Айлин права, не гостям указывать хозяевам, как тем одеваться у себя дома. Айлин так не похожа на других дам! Ни тени кокетства, никакого желания наряжаться для гостей, будь это никому не известный дворянин или сам король! И ее еще смеют в чем-то подозревать?! Да его жена – чудо скромности и невинности, не способное посмотреть ни на одного мужчину не то что с неприличными мыслями, а просто с желанием понравиться!

Арлезийский знакомый Айлин оказался молодым и почти неприлично красивым щеголем. Пышные кружева белоснежной рубашки, золотое шитье на небесно-синем камзоле, эмалевые пряжки на замшевых туфлях… Грегор вспомнил свои недавние мысли о моде и про себя усмехнулся. Впрочем, манеры у дона Раэна были неплохие. Он поприветствовал хозяев дома, снова попросил извинения за визит и сказал, что никак не мог пренебречь возможностью увидеть благородную донну Айлин и выразить почтение ее супругу. На необычный наряд Айлин он при этом посмотрел так, словно не видел в нем ничего особенного, и вообще держался с отменной любезностью.

– Дон Роверстан в письме сообщил, какую огромную честь вы мне оказали, – сказал арлезиец, изящно управляясь со столовым прибором. Грегор отметил, что руки у гостя холеные, а среди нескольких драгоценных перстней нет мажеского. – Дать сыну одно из имен в мою честь… Я тронут всем сердцем! Жаль, что не мог приехать раньше, письмо моего дорогого друга Дункана ждало меня в Арлезе, но сам я был в Золотом Халифате.

– В Халифате?! – ахнула Айлин. – Так далеко! Зачем вы туда ездили, милорд?!

– Немного торговых дел, – улыбнулся арлезиец, – немного научных исследований. Я собираю магические артефакты древних времен. Жители Халифата веруют в других богов, у них очень интересные традиции.

– А у меня на завтрашнем маскараде будет вендийский костюм, – радостно улыбнулась Айлин. – Вы же будете на балу, милорд? Сможете сказать, не сильно ли я ошиблась с костюмом…

– Столь прекрасная донна будет разбивать сердца в любом наряде, – снова улыбнулся арлезиец. – Что касается бала, дон Роверстан обещал мне приглашение. Я мог бы обратиться за этой милостью прямо к его величеству, но не хотелось его беспокоить.

«Еще один южанин, ищущий королевских милостей, – неприязненно подумал Грегор. – Да что их сюда всех тянет? А король и рад! Фарелл хотя бы ездил с ним к Разлому, а этот чем отличился? Случайной встречей? Магическим арканом, из-за которого моя жена вынуждена носить на плече клеймо? Короля этот дивный аркан спас! Фареллу обеспечил карьеру при дворе Дорвенанта! А моей жене принес подозрения в барготопоклонничестве, став еще одним основанием для подозрений Райнгартена… Нечего сказать, хороша услуга!»

– Я уверена, его величество и лорд Фарелл будут очень рады вас видеть! – твердо сказала Айлин. – Знаете, Лучано так любит лютню, которую вы ему подарили… А вы, надеюсь, обзавелись новой?

– Увы, пока еще нет, – мягко отозвался арлезиец, и Грегору вдруг показалось, что дон Раэн старше, чем выглядит. Лицо у него молодое, но вот глаза… Глаза человека, много повидавшего! Но вот гость моргнул – и снова посмотрел весело и открыто. – Найти такой инструмент – нелегкая задача, и я очень рад, что помог дону Лучано и Ласточке обрести друг друга. Надеюсь, мы увидимся с ним во дворце или в доме моего дорогого друга Дункана.

– Если вы ищете Фарелла, – решил Грегор проявить учтивость по долгу хозяина дома, – сегодня на главной площади Дорвенны открывается фонтан, который он построил. Лорд Фарелл, конечно, будет на открытии. Мы с супругой тоже намерены посмотреть на это зрелище. Хотите проехаться с нами в экипаже?

– О, благодарю вас! – живо откликнулся арлезиец. – Но я приехал верхом, пожалуй, мне удобнее найти площадь самому. Да и не хотелось бы стеснять прекрасную донну…

– Вы нисколько бы нас не стеснили, – заверила Айлин и слегка погрустнела.

А Грегор, отдав должное деликатности и воспитанию арлезийца, больше всего порадовался тому, что дон Раэн почти все время проводит в путешествиях, а значит, не будет навещать их слишком уж часто. Человек он, возможно, и достойный, но гости – это так утомительно!

– Дон Грегор, донна Айлин, могу я увидеть вашего сына? – спросил арлезиец, когда обед закончился. – Я привез небольшие подарки юному дону и его прекрасной матушке.

– Разумеется, – кивнул Грегор.

Действительно, приличный человек в таких случаях без подарков не является. И в желании увидеть ребенка, который будет носить твое имя, ничего странного нет – обычная дань вежливости. За кормилицей и Алариком-младшим немедленно послали, еще один лакей сбегал за вещами дона Раэна и принес большую деревянную шкатулку, украшенную затейливой перламутровой инкрустацией.

– Какой славный мальчик! – воскликнул арлезиец, когда кормилица торжественно внесла в гостиную маленького Аларика. – Позвольте взять на руки?

Дождавшись разрешения Грегора, он бережно подхватил ребенка, и Аларик – младший радостно потянулся к нему, что-то курлыкая и улыбаясь.

– О, да у вас прекрасные манеры, мой юный дон, – улыбнулся в ответ арлезиец. Он вообще, как заметил Грегор, улыбался почти постоянно, словно считал мир прекрасным местом и любил всех, кто в нем живет. Подняв Аларика-младшего перед собой на почти вытянутых руках, он заглянул ему в лицо и восхищенно сказал: – Этот мальчик прославит свою семью. Его глаза будут зоркими, рука – верной, а сердце – горячим и добрым. Да благословит его Странник!

– Благодарю, ваша светлость, – отозвался Грегор, осторожно взял сына у арлезийца, который расстался с ним с явной неохотой, и передал кормилице, которая вышла так же важно, как вошла.

– Подарки! – тут же вскинулся дон Раэн. – Вот это – юному кабальеро!

Он достал из шкатулки большую толстую книгу в ярком шелковом переплете и раскрыл наугад, показав хозяевам дома, потом полистал… Айлин восторженно ахнула, и Грегор одобрительно кивнул. Книга была прекрасно иллюстрирована в необычной, но приятной манере. Странные здания причудливых очертаний, озера, усыпанные цветами, похожими на кувшинки, но крупнее и ярче, львы, слоны и еще какие-то животные, о которых Грегор понятия не имел, диковинно одетые люди, которые то сражались, то строили храмы и дворцы, то поклонялись не менее диковинным богам… Да, когда Аларик-младший дорастет до изучения этой книги, наверняка проведет за ней много интересных часов. А тексты… арлезийские, кажется? Хотя вон какие-то закорючки…

– Это сборник сказок и легенд Востока, – пояснил дон Раэн. – Чина, Вендия, Султанская Порта и Золотой Халифат. Книга на арлезийском, но есть образцы письма этих стран. Надеюсь, понравится…

Айлин она уже понравилась, кажется. Дорогая супруга смотрела на книгу влюбленно, и Грегор почувствовал уже привычную смутную обиду. А гость уже достал шкатулку поменьше.

– Возможно, это подойдет к вашему костюму, прекрасная донна, – поклонился он, вручая Айлин подарок. – Можете не сомневаться, именно такие украшения носят на Востоке. Этот изумрудный гарнитур когда-то принадлежал жене могущественного шаха, чья власть простиралась от моря до моря. Я долго охотился за ним, а когда нашел, то обещал самому себе, что вручу его прекраснейшей из женщин Эдора. Льщу себя надеждой, что донна Айлин позволит мне исполнить это обещание!

«Вот болтун! Воистину арлезиец, – поморщился про себя Грегор. – Из обычного подарка по случаю рождения ребенка сплести такую историю! А подарок, между прочим, куда дороже, чем допускается этикетом от чужого человека, не родственника, даже едва знакомого…»

– Милорд, я не могу принять драгоценности! – ахнула его, Грегора, умница-жена. – Это нехорошо! Вы наверняка найдете достойную их девицу… Или подарите сестре, матушке…

– Я один в своем роду, прекрасная донна, – улыбнулся арлезиец немного грустно. – А это совсем скромная благодарность за несравненную милость, которой вы меня одарили. Прошу, не отказывайте! – И повернулся к Грегору, вкрадчиво уточнив: – Благородный дон, вы ведь позволите донне Айлин взять этот подарок? О, я знаю, что недостаточно знаком вашей семье! Но и чужими нас теперь никто не назовет. Клянусь, память о вашем великодушии будет греть мне сердце в очередном путешествии к пределам обитаемого мира!

– Дорогая, вы можете принять этот подарок, – улыбнулся Грегор, мечтая как можно поскорее избавиться от арлезийского павлина – или как зовутся эти птицы с огромными хвостами? – Уверен, он от чистого сердца!

– Спасибо, милорд… – Зардевшись, Айлин прижала шкатулку к груди, а потом щелкнула крохотным замочком, заглянула внутрь, и ее глаза распахнулись от изумления:

– Они такие… необычные… – прошептала она. – И правда подходят к моему костюму… А я думала пойти без украшений…

Замолчав, она показала Грегору содержимое шкатулки. На черном шелке раскинулась толстая золотая змея, сверкающая крупными изумрудными чешуйками – ожерелье, больше похожее на цепь, в которую вставили огромные, но очень просто ограненные камни. Два браслета такой же грубоватой формы и тоже с изумрудными вставками, пара серег… Гарнитур огромной ценности, с изумрудами чистейшей воды, но чудовищно старый, судя по огранке камней и работе неизвестного мастера.

– Это и вправду слишком дорогой подарок, милорд Раэн, – проговорил Грегор, мучаясь непонятной дурацкой ревностью.

По-королевски щедрый, но дело даже не в стоимости. Гарнитуры от ди Амбруаза дороже, но Айлин никогда на них так не смотрела! Хотя бабочки в альвийском стиле ей нравились… Он напомнил себе, что Айлин совсем недавно начала выезжать, и ей просто некуда было надеть подаренные мужем украшения. Дома она носит скромные жемчужные безделушки – подарок своей тети, на помолвку к сударыне Донован тоже неуместно было надевать роскошные драгоценности… Конечно, дело только в этом! А те янтарные серьги… и вторые, с изумрудами… которые он подарил ей после размолвки… Наверное, именно из-за этого ей неприятно их надевать… Благие Семеро, он же мог просто не позволить ей принять подарок! Но не теперь, когда мысленно она уже примерила к себе эти варварские изумруды!

Грегор поймал внимательный взгляд черных глаз арлезийца и пообещал себе, что дон Раэн не станет слишком частым гостем их семьи. Формально нет никакой причины отказывать ему от дома, а фактически достаточно просто не приглашать. Вот как младших лордов Аранвена и Эддерли. Конечно, он обещал Айлин вернуть им позволение приезжать, но приглашать намеренно – не обещал! А у обоих молодых лордов сейчас слишком много дел, так что с визитами вполне можно повременить…

– Носите эти изумруды на здоровье, дорогая донна, – так же мягко улыбнулся Раэн, и в его глазах вдруг отразилась такая тоска, что Грегора едва не передернуло. – На Востоке говорят, что изумруды приносят надежду. Поверьте, женщина, которой они когда-то принадлежали, была счастлива в любви и семейной жизни, хотя и пережила большое горе. Теперь они ваши по праву и, надеюсь, принесут вам счастье. Даже камешку в колее богов судьба уготовила не одни только испытания, но и радости, помните об этом!

– Я запомню, – кивнула Айлин, завороженно любуясь переливами камней, а Грегора снова накрыла глухая обида пополам с неприязнью.

Но прежде, чем он успел осознать их причину, арлезиец учтиво поклонился, и его лицо опять стало любезной радостной маской.

– Благородный дон, прекрасная донна! – провозгласил он, приложив руку к сердцу. – Позвольте вас оставить! Встретимся на маскараде.

И исчез раньше, чем Грегор придумал, как можно учтиво вернуть подарок.

– Вы уверены, что хотите надеть именно этот гарнитур? – спросил он у жены. – Если дело в том, что ваши украшения не подходят к выбранному костюму, я успею найти вам новые.

– Не беспокойтесь, милорд супруг, – улыбнулась Айлин и посмотрела куда-то в окно, явно избегая его взгляда. – Эти подходят просто прекрасно. Как будто… они уже давно мои! С обычным платьем их вряд ли уместно надеть, но хотя бы завтра…

– Как пожелаете, дорогая, – кивнул Грегор, устало подумав, что не зря так не любит южан – даже самые любезные из них все равно приносят с собой душевный разлад и тревогу.

Глава 28. Кот в сапогах и прочие персоны

Глядя на высшее общество Дорвенанта, собравшееся на главной площади между храмом и дворцом, Аластор поймал себя на крамольной мысли, что благородные лорды и леди не очень-то отличаются от простонародья, когда речь идет о развлечениях. Конечно, эта толпа гораздо наряднее, пахнет от нее лучше, да и на ногу в ней наступают с извинениями, а не грозясь при этом добавить кулаком, если сосед немедленно не посторонится. Но суть все равно одна! Жадное любопытство, болтовня обо всем, что приходит на язык, – причем порой мимо разума! – и зависть к тому, кто выбился вперед, поближе к зрелищу.

И неважно, что ослепительно белое кольцо каменной чаши возвышается над площадью, и его можно разглядеть даже издалека. Тем более видно статую в два человеческих роста, стоящую на постаменте посреди фонтана, однако до поры скрытую тканью. Что-что, а ее все отлично рассмотрят! Не сегодня, так в любой другой день.

«Ну, тебе-то легко судить, сидя на помосте, – хмыкнул он и поудобнее развалился в кресле. – Давно ли сам гулял по ярмаркам, не стыдясь поглазеть на представление бродячих трюкачей? Нет ничего постыдного в желании увидеть то, что раньше не видел – совсем наоборот! А такое для Дорвенны точно в новинку! Как все-таки славно Лу придумал с этим фонтаном. Столицы других стран гордятся своей красотой, а нам и показать нечего! Гости, конечно, ведут себя учтиво, но я-то понимаю, как мы выглядим в их глазах. Захолустье, как есть захолустье! Ну, теперь хоть фонтан будет… А там подумаем и, может быть, еще один построим… Или лучше какое-то здание? Городская ратуша в Дорвенне почти новая, ее строил отец Дункана еще при короле Кристусе. А вот театр старый и маленький… Точно, нужно построить Гранд Опера, как во Фрагане! И непременно красивую, сколько бы это ни стоило! Вот мануфактуры начнут давать прибыль – и смогу себе позволить… Ах, как же удачно Пьячченца сотворили свою глупость! Возмещения за ущерб как раз хватит расплатиться с Риккарди по последнему, только что выданному кредиту – немыслимая удача!»

Он глянул на двойное кресло, в котором величественно восседали лорд Ангус и леди Немайн. Разумеется, помост был достаточно велик, чтобы вместить весь ближний круг короля. Батюшка и матушка, Алиенора с Береникой, месьор д’Альбрэ и Дункан, Райнгартены с женами – хоть он и велел Мэнди с Лоррейн не выезжать ко двору, но тут никак нельзя было их не позвать. А еще Айлин, к которой неминуемо, словно весенний заморозок, прилагался лорд Бастельеро, и, конечно, все благородные гости.

О том, какой скандал случится, если фонтан и вправду окажется неприличным, и невинные девицы увидят что-то, совсем не предназначенное для их глаз, Аластор старался не думать. В конце концов, Лучано – плут и шутник, но точно не дурак! Сам он, кстати, стоял на краю помоста рядом со скульптором – плотным невысоким итлийцем с грубоватым лицом и резкими движениями. Тот, опасно свесившись за невысокие перила, руководил рабочими, которые готовились сдернуть со статуи огромное покрывало из плотной холстины.

Младший лорд Аранвен, отказавшись от кресла, расположился за спинами отца и матери – высокая стройная фигура в серебряном камзоле, таком длинном, что вполне мог заменить мантию мага. На лице Дарры Аранвена не читалось ровным счетом ничего – впрочем, как и всегда. Ни тени торжества или злорадства, хотя Аластор был последним, кто его осудил бы.

Вчера Дарра вернулся из Капалермо, где вел переговоры с семьей Пьячченца, и привез долговое обязательство, по которому Дорвенант получал сумму, равную объявленному приданому ее высочества Лоренцы. Как Аранвен-младший этого добился, Аластор мог только предполагать и мучительно жалел, что не видел столь эпической битвы. Увы, сухой отчет, поданный ему Даррой, содержал ссылки на законы и множество цифр – но ничего более! Расспрашивать же тем более бесполезно – Дарра сообщит формальный ход переговоров, сохраняя при этом ледяную бесстрастность, – ну какое в этом удовольствие?

«Эх, если бы не фонтан, я бы послал с ним Лучано, – вздохнул Аластор. – Тот бы все передал в красках и тонах, причем до последнего словечка! Но нельзя же было отрывать Лу от его любимого детища! Он последнюю неделю разве что не спал в обнимку со своим фонтаном. Интересно, что там за статуя?!»

Тем же вопросом, насколько он слышал почтительные разговоры поблизости, задавались многие. Двор с изумлением воспринял известие о том, что лорд Фарелл построил фонтан на собственные деньги, причем не пожалованные ему королем, что было бы естественно, а полученные в наследство от кого-то из итлийских родственников. Но если его светлость позволяет себе делать королю и Дорвенанту такие дорогие подарки, сколько же у него осталось?! Выходит, итлийские Фареллы обладают вполне приличным состоянием, хоть и простолюдины…

«Знали бы вы, что он подарил Дорвенанту на самом деле, – усмехнулся про себя Аластор. – А я даже поблагодарить его при всех за это не могу. Ну откуда у простого наемника, пусть и с богатой родней, возможность оплатить два королевских кредита?! Кто-то непременно начал бы искать сведения о его семье, а это слишком опасно. Лу ведь обещал Риккарди хранить сделку с ними в секрете. Он и так дает слишком много пищи для слухов с этим фонтаном, но тут уж мне никак не отказаться – сам хочет!»

Королевский оркестр, устроенный на отдельном возвышении, принялся настраивать инструменты, это означало, что торжественный миг приближается. Толпа на площади колыхнулась и заволновалась, будто озеро, странной прихотью богов раскрашенное во все цвета радуги. В первых рядах, как и положено, стояли лорды и леди Трех Дюжин, послы и свита невест, магистры Ордена и несколько высших жрецов. Дальше – обычное дворянство и гвардия, а уж на самом краю площади – самые почтенные купцы, главы мастеровых гильдий и прочие персоны, допущенные на праздник по особой королевской милости или по желанию лорда Фарелла.

Среди послов Аластор без всякого удивления заметил вольфгардцев – эти, любопытные, как еноты, не пропускали ничего, являясь на любое значительное событие, а среди гвардейцев – мэтр-капитана Бомгарда, причем в парадном мундире. Отпуск у него, что ли? Ах, вот в чем дело! Энергично растолкав пару рейтарских лейтенантов, мэтр-капитан почтительно провел на освободившееся место высокую стройную даму под очень густой вуалью. Рейтары на такое обращение возмутились, но поймали взгляд Бомгарда и решили проявить галантность.

Вот любопытно, а про арлезийского кота он ей рассказывал? Бомгард ведь его почти поймал, коварно подманив на иллюзорного кролика. Дон Леон до последнего не подозревал подвоха, и Бомгард его успел погладить… Но тут лесной кот почуял неладное и, располосовав егерю загребущие руки, умчался в глубину сада, откуда возмущенно обшипел всю хмельную компанию. Бомгард сам виноват! Вот Лучано, который не оставил попыток завоевать благосклонность полосатого дона, подманивает его при каждой встрече настоящим мясом, а не иллюзиями. Кот ему, конечно, не дается, промышляя мясо кражами и грабежом, но и когти в ход не пускает.

Наверняка в толпе можно было увидеть еще много занимательного, но тут оркестр заиграл что-то бравурное, и Аластор посмотрел на фонтан. Огромная мраморная чаша, пока еще пустая, на весеннем солнце выглядела нарядной и чистенькой, как любимая фарфоровая чашка матушки.

– Братец, а там правда будет вода? – прошептала ему сидящая рядом Алиенора, азартно блестя глазами. – А можно пустить туда утку Береники?

– Думаю, именно в этот фонтан не стоит, – доверительно ответил Аластор. – Ее ведь могут оттуда утащить. Но если Береника хочет пустить утку в какой-нибудь фонтан, мы это устроим в дворцовом саду, хорошо?

– Спасибо, братец! – возликовала Алиенора и дернула сестру за рукав: – Слышишь, я договорилась!

«Девчонки, – с умиленной теплой нежностью подумал Аластор. – А я им женихов уже подыскиваю… Они же совсем дети, куда им замуж?!»

– Братец, а можно посмотреть поближе? – попросила Береника, и Аластор кивнул.

– Только осторожнее, – разрешил он.

Просияв, девчонки бросились к перилам, выглядывая из-за них на площадь, а на освободившееся рядом с Аластором место вернулся Лучано. Музыка гремела все громче, Аластор покосился на друга и увидел, что вид у того очень странный. Одновременно лукавый и слегка сконфуженный, как будто Лу и предвкушает что-то, и слегка побаивается. А внизу огромный бесформенный сверток потянули за края, и он начал разворачиваться.

– Ал… – сказал вдруг Лучано, глянув на него как-то очень уж опасливо. – Слушай, если тебе не понравится… Я просто закажу другую статую, м? А эту заберу… да хоть в свой дом у озера…

Аластор не ответил. Он, как и все вокруг, жадно вглядывался в томительно медленно ползущую со статуи парусину, пытаясь хоть что-то понять по странным очертаниям. Вот полотно соскользнуло с самого верха, и на свет явилась огромная голова демона с оскаленной пастью! Вот за спиной демона развернулись бронзовые крылья, как у летучей мыши, с удивительной точностью изображенные скульптором… Похоже, моделью послужила одна из тварей с Холма.

У Аластора пересохло во рту, а ладонь словно почувствовала рукоять секиры! Демон удался мастеру как живой! Мощное тело твари напряженно выгнулось, потому что кто-то тянул к нему руки, разрывая отродью Бездны клыкастую пасть… Музыка ликующе взмыла в небо, парусина с театральной торжественностью скользнула вниз, открывая скульптуру целиком, и мелодия оборвалась. На площади стало тихо-тихо. Аластор сглотнул пересохшим от волнения ртом, поморгал, не вполне доверяя тому, что видит… Но, кажется, глаза его не обманывали.

В полной тишине он, как и весь цвет Дорвенанта, как и высокие гости из других стран, рассматривал несомненный шедевр великого Коррадо. Шедевр, заказанный ему лордом Люцианом Фаррелом, Рукой короля, Мастером Шипом и Паскудой Барготовым! И уж точно такое больше не могло прийти в голову никому! Только Итлийскому Коту, чей подвиг Аластор потребовал увековечить!

Вот его и увековечили.

На высоком, изящно сужающемся постаменте гордо блистала бронзой двойная статуя. Оскаленный демон высотой в два человеческих роста развернул за спиной перепончатые крылья, а его пасть раздирал, встав на задние лапы и оказавшись немного ниже демона, кот… Кот?!

Кот в итлийском берете с перышком и в сапогах для верховой езды! Высоких сапогах с каблуками, отворотами и шпорами – как положено! Берет залихватски сдвинут набок, открывая одно ухо, толстый длинный хвост угрожающе вздыблен, и если хорошенько присмотреться, видно, что скульптор не пожалел мастерства на детали. Да-да, именно те самые, что присущи коту, а не кошке… За спиной у кота висела лютня, а на поясе – рапира, которой он, впрочем, не пользовался, разрывая пасть демона самыми обычными кошачьими лапами. Еще и заглядывал туда очень внимательно, словно собирался запустить лапу поглубже и примерялся, как бы это сделать…

– Ой, а котик мышку там ищет?! – раздался в тишине восторженный голос то ли Алиеноры, то ли Береники.

– А-а-ага, – ошеломленно согласился Аластор. Подумал и добавил: – Отдай, говорит, мою мышь по-хорошему…

Покосился на Лучано – виноватого, гордого, смущенного, сияющего – и это все разом. А потом согнулся в хохоте, едва не выпав из кресла.

Вот же… котяра! Итлийский! Героический! Паскуда, чтоб его! Самый лучший на свете мерзавец! Фонтан он построил! В свою честь! Подвиг… увековечил…

Вытирая слезящиеся глаза, Аластор ржал, как жеребец, и следом за ним волны хохота покатились по королевскому помосту и по всей площади. Смеялись благородные гостьи и их спутники, иностранные послы и гвардейцы, купцы и дворяне из Трех Дюжин. Зычно заливались хохотом вольфгардцы и лорды, рейтары и егеря. Звонко смеялась Айлин – ее смех сладко и нежно тронул сердце, выделившись из всех звуков, тоненько пищали в полном восторге Алиенора с Береникой, стуча ладошками по перилам…

– Лу, зараза… – простонал Аластор, едва смог разогнуться. – Ну и зараза же ты… Никому этот фонтан не отдам! Никому, слышишь?.. Котяра ты итлийский… А говорил – неприличный… Ну и что тут неприличного?!

– Цена, – хмыкнул этот паршивец, блаженно улыбаясь и взирая на фонтан прямо-таки с отцовской гордостью и нежностью. – Страшно неприличная, вы уж мне поверьте, монсиньор! – А потом наклонился к уху Аластора и мурлыкнул: – А еще я пер-респал со скульптором. Синьор-р Кор-радо – гений! Он такие позы знает, сразу понятно, что великий маэстр-ро. И клялся, что иначе не может уловить характер модели…

– Хара-а-актер… протянул Аластор, как-то вмиг сообразив, что если Лучано и спал с кем-то в обнимку, то явно не с фонтаном. И поинтересовался сквозь опять рвущийся наружу хохот. – А демону этот маэстро такое же условие поставил? Я смотрю, демон ему отлично удался!

Лицо Лучано разом приняло обескураженное выражение. Он посмотрел на фонтан, явно приглядываясь к демону, перевел взгляд снова на Аластора и жалобно вопросил:

– То есть ты хочешь сказать… что он… он меня… обманул? Сам Коррадо?! Великий маэстро?!

Аластор, едва не подвывая от нового приступа смеха, смог только кивнуть.

– Зачем?.. – простонал Лу, изумленно глядя на скульптора, который так и стоял у края помоста, руководя рабочими. – Это же сам Коррадо, я бы все равно не отказал!

– Это уж ты… у него… спроси, – фыркнул Аластор и вытер мокрые глаза. – Знаешь, я, пожалуй, закажу ему что-нибудь… Только характер… пусть сам ловит… без меня… А красиво получилось!

Словно услышав его слова, маэстро Коррадо взмахнул рукой – и со дна каменной чаши ударили хрустальные струи воды, взлетая почти до середины скульптуры и рассыпаясь радужными брызгами. Мокрая бронза мгновенно засверкала, вода, падая вниз, покрыла дно фонтана, и водяное зеркало засияло на солнце расплавленным серебром.

Площадь восторженно ахнула. Это и вправду было потрясающе красиво. Хрусталь и серебро воды, фарфоровая белизна самой чаши, торжествующее золото статуи… А что при взгляде на нее губы неумолимо расплываются в улыбке, то кто сказал, что это плохо?! По крайней мере, такого фонтана уж точно нет ни в одном городе Эдора!

– Ох, я ему и отомщу… – пробормотал рядом Лу с явно мечтательными интонациями и вздохнул так томно, словно говорил не о мести, а о свидании.

А хрустальные стебли водяных струй все так же взлетали ввысь, распускаясь сверкающими радужными цветами и опадая бесчисленными брызгами, словно сеяли вокруг чудесные семена.

– Фонтан «Отдай мою мышь…» – повторил кто-то позади, и Аластор понял, что новая гордость Дорвенны только что нечаянно получила имя.

* * *

До начала королевского бала, первого в ее жизни, оставалось полтора часа, и Айлин с волнением оглядела себя в большом зеркале. Там отразилась взволнованная рыжеволосая девушка, одетая пока в одно лишь белье и с распущенными волосами.

Так… Костюм, драгоценности, прическа, духи… Она ведь ничего не забыла и не испортила, правда? Три горничные несколько часов колдовали над ней, принявшись за дело сразу после обеда. Сначала ванна с травяными отварами, потом крем для тела, обертывания для волос, лица и рук… Ловкие руки горничных порхали вокруг нее, и Айлин чувствовала себя драгоценностью, которую полируют опытные ювелиры, чтобы выставить на витрине.

Окончательно вытерев и высушив ее, две Тильды, которым помогала распушившаяся от важности Дженни, помогли Айлин надеть невесомое белье из белоснежного батиста. Корсет, с которым носят придворные платья, сюда никак не подходил, и тетушка придумала особенный лиф, который делал фигуру стройной и изящной, но был совсем не заметен под одеждой.

– Я назову его «бюстье», – удовлетворенно сказала тетушка при последней примерке. – Звучит по-фрагански, а это сейчас модно. Мы сделаем на этой штучке состояние, девочка моя!

Айлин, конечно, порадовалась за тетушку, но еще больше за себя и всех дам, которые теперь смогут не носить ужасный корсет, в котором совершенно невозможно дышать. Она, правда, заметила, что Тильды косятся на бюстье неодобрительно, однако спрашивать их мнения точно не собиралась. Вряд ли его светлость лорд Стефан успел дать исчерпывающие указания даже по столь деликатному вопросу, как женское белье! Особенно для маскарадного костюма…

Штаны, правда, поначалу вызывали у нее некоторое сомнение, такими они казались широкими. Даже, пожалуй, слегка мешковатыми… Но что поделать, других все равно нет! Айлин решительно натянула их, завязала на щиколотках узкие шелковые ленты, еще одну, такую же узкую, на талии – пояса к костюму не полагалось – и едва не ахнула от изумления. Так смущавшая мешковатость пропала, словно ее и не было! Мягкий плотный шелк изумительного глубокого бронзового цвета лег красивыми складками и выглядел куда скромнее обычных штанов! И в то же время так необычно! Как же права была тетушка, выбирая костюм!

Уже едва сдерживая нетерпение, Айлин надела тунику, снова взглянула в зеркало и замерла от восторга, так восхитительно необычно выглядели рядом бронзовый шелк штанов и изумрудная зелень туники, доходящей почти до колен и густо расшитой по вороту и рукавам бронзовой нитью точь в точь того же оттенка, что и штаны. Этой же нитью было вышито по краям и головное покрывало – тонкое, как паутинка, прозрачное и тоже зеленое, но не густой изумрудной зеленью, а более светлой, напоминавшей о только что распустившихся листьях… Наброшенное на голову, оно окутало Айлин почти до колен, не скрывая лица, но придавая костюму волшебную торжественность и нежность.

Дженни, замершая возле зеркала, восхищенно ахнула и так и осталась стоять с приоткрытым от восторга ртом. И даже на каменных лицах обеих Тильд, ожидающих позволения укладывать волосы, появилось удивление. С огромным сожалением сняв покрывало, Айлин села в кресло, и горничные принялись за работу. Как именно укладывают волосы вендийские принцессы, в Дорвенанте точно никто не знал, поэтому ей просто очень тщательно расчесали волосы, нанеся на них несколько капель масла для блеска и послушности. Потом заплели аккуратные тонкие жгуты на висках, убрали их назад и там скололи, оставив остальные пряди распущенными. Снова накинули покрывало, уложили его красивыми складками и прикололи к волосам тонкими булавками, постаравшись сделать это незаметно. Со стороны казалось, что покрывало, тонкое, как самая тонкая вуаль, держится на ее голове само по себе.

Потом одна из Тильд подвела Айлин глаза темной краской с едва заметными золотыми блестками. Для обычного бала это выглядело бы слишком вызывающе – приличная девушка может позволить себе разве что слегка подкрасить ресницы и губы, замужняя дама – тронуть косметикой еще и веки со скулами, но как можно незаметнее. Но это же маскарад! Маску Айлин не наденет, ее роль сыграет краска… Зато подведенные глаза стали такими большими и яркими!

Дженни почтительно принесла и поставила перед Айлин туфельки – мягкие, искусно сшитые из золотистой замши и украшенные бисером. Каблучок у них был совсем небольшой, а подошва – кожаная, обработанная так, чтобы не скользить на паркете бальной залы. Айлин надела туфельки и снова, как во время примерки, почувствовала, что они совершенно невесомые. Ох, как же везет этим вендийским принцессам! Такая удобная одежда и обувь! Лучше только рабочая форма адептов, но на бал в ней не пойдешь.

Восточные духи, которые она пыталась подобрать к костюму, были слишком сладкими и тяжелыми, поэтому Айлин тронула кожу за ушами капелькой тех самых, с ароматом каштана. Последний штрих – драгоценности! Тяжелая золотая цепь легла ей на шею так удобно и привычно, словно Айлин ее носила очень часто. Браслеты и серьги сначала показались тяжелыми, но эта тяжесть почти мгновенно исчезла, сменившись какой-то приятной уверенностью…

– Миледи такая красивая! – выдохнула Дженни. – Как альвийская принцесса!

– Вендийская, – с улыбкой поправила ее Айлин. – Дженни, дай мне кошелек.

Достав три серебряных флорина, она вручила их горничным, пояснив:

– На сладости. Вы ведь пойдете на праздничную ярмарку?

Тильды подарок приняли с должным почтением, но глаза опустили, а простодушная Дженни тут же выдала:

– Нас не отпустят, миледи! Господин дворецкий говорит, что женщинам из приличного дома на площади среди гуляк делать нечего.

– Но это же праздник! – воскликнула Айлин, посмотрела на каменные лица Тильд и вздохнула: – Понимаю…

– Ничего, миледи, мы потом днем в лавку сходим, – так же простодушно утешила ее Дженни, влюбленно посмотрела на монету и мечтательно протянула: – Ленты для кос куплю… Красивые… зеленые… как рубашка у миледи…

– Купи что-нибудь другое, – улыбнулась ей Айлин. – А на ленты и платки я попрошу тетушку отдать тебе остатки шелка от костюма.

Под неодобрительными взглядами Тильд Дженни взвизгнула от восторга и едва не кинулась Айлин на шею, остановившись в последнее мгновение. Присела в реверансе и замерла, глядя на нее преданно и влюбленно, словно Деми на лорда Грегора. Только что хвостиком не застучала, да и то исключительно по причине его отсутствия.

«А ведь в доме ее не любят, наверное, – вздохнула про себя Айлин. – Слишком она живая, милая, искренняя. Неприличная служанка неприличной хозяйки… Надо обязательно позаботиться, чтоб хоть у нее все сложилось хорошо. Не место ей в этом склепе!»

– Передайте милорду, что я готова, – сказала она вслух. – И можете быть свободны.

Уже подойдя к двери, она обернулась и последний раз взглянула в зеркало – на удачу. В темной глубине, озаренной свечами, стояла, провожая Айлин взглядом, красивая рыжеволосая девушка в изумрудно-бронзовом наряде. Блеск золота и драгоценностей, мерцание вуали… На миг Айлин вдруг показалось, что отражение поплыло… Что кожа у девушки не белая, а золотисто-смуглая, волосы – черные как ночь, овал изящного лица и разрез глаз тоже совсем другие, а главное – взгляд! Хоть глаза и зеленые, как подаренные доном Раэном изумруды, как глаза самой Айлин, но взгляд мудрый и печальный, несмотря на молодость… Айлин моргнула – и видение исчезло. Да это, наверное, и не видение было! Просто костюм и драгоценности так удачно подобраны, что показалось!

Айлин вздохнула и вышла из спальни. Надо поторопиться! Но почему-то ей очень хотелось оглянуться и хоть еще раз увидеть свое отражение, а в нем – прекрасную восточную принцессу, которая смогла стать счастливой, несмотря на все.

…Королевский дворец сиял огнями. День Боярышника празднуют во всем Эдоре, и Айлин, пока они с супругом ехали в экипаже, видела разведенные на площадях костры, вокруг которых плясали принарядившиеся люди. Лоточники и разносчики торговали пирогами и жареным мясом, пивом и горячим вином, лентами, украшениями, платками. Кое-где уже прыгали через костры, хотя главное веселье начнется ближе к полуночи. Но, конечно, все это не сравнится по красоте и веселью с королевским балом!

Экипаж проехал мимо фонтана, который теперь высился посреди площади, и Айлин не сдержала улыбки, мельком глянув на бронзовую пару. Лу такой шутник и выдумщик! Хорошо, что хотя бы они с Аластором постоянно рядом… А вот лорду Бастельеро фонтан не понравился. Он, правда, ничего не сказал из вежливости, но она уже слишком хорошо научилась читать его лицо. Чуть поджатые губы, морщинка между бровями… Никаких слов не нужно!

Выйдя из кареты перед дворцовыми воротами, супруг подал ей руку, Айлин оперлась на нее, выскочила следом и тихонько вздохнула, глядя на мужа.

О, разумеется, каждый подбирает костюм по собственному вкусу, а указывать супругу, что надевать, немыслимая невоспитанность, и Айлин никогда не позволила бы себе подобного, но…

Сегодня она впервые поняла, до чего же лорд Грегор похож на своего деда. До оторопи, до неприятной дрожи, словно рядом внезапно оказался живой лорд Стефан, даже выражение лица такое же!

Конечно, это сходство не появилось вдруг! Наверняка оно было всегда, но раньше Айлин удавалось его не замечать. А теперь, когда оно стало так безжалостно заметно, получится ли забыть о нем потом? Ведь можно снять маскарадный костюм, но как убрать печать похожести из души и разума?

Постаравшись выкинуть невеселые мысли из головы, она чинно прошла рядом с супругом по дворцовой лестнице, потом – через парадный холл и, наконец, в числе других гостей попала в огромную бальную залу. Здесь было немыслимо светло, потому что под потолком и в каждой нише сияли магические шары. Между ними свисали яркие гирлянды, большие букеты цветов источали аромат, с которым соперничали духи дам и кавалеров… У Айлин закружилась голова, и она едва заметила, что супруг аккуратно провел ее мимо свободного места, которое избегали все. А потом, вспомнив, какой сегодня день, подняла голову и посмотрела на потолок. Ну точно! Огромный венок из зеленых ветвей, усыпанных простыми белыми соцветиями, покачивался там, растянутый на цветных лентах.

– Дорогая, мне бы хотелось, чтобы вы не забывали о приличиях, – мягко сказал лорд Бастельеро, увидев, что она заметила праздничную ловушку. – Я уверен, вы слишком благоразумны и чисты, чтобы поддаться непристойным искушениям, но… кто-то может воспользоваться вашей неопытностью. Я, конечно, буду рядом, но все-таки прошу вас быть осторожной и не давать повода…

Это он сейчас предупреждает ее, чтобы не целовалась под боярышником?

На миг Айлин стало смешно, потом – грустно. Да если бы она вдруг захотела, кто же рискнет приблизиться к жене лорда Бастельеро? О которой к тому же ходят слухи про связь с королем… И вообще, целоваться с кем-то посреди бального зала?! На глазах у сплетников! Пусть сегодня обычай это позволяет, но… противно же!

Хотя будь это Аластор или Лу… Нет-нет, она в никоем случае не даст никому пищи для таких слухов! Не хватало еще сильнее запачкать свое имя и репутацию мужа! Просто… как же надоело, что ее постоянно обвиняют в том, чего она никогда не делала. Так обидно, что иногда просыпается злое упрямство, то самое, что вроде бы давно уснуло, и подталкивает выкинуть что-нибудь такое… такое… чтобы ее хоть не зря обвиняли, а за дело!

Но, конечно, вмешивать в это она никого не станет.

Поэтому Айлин послушно кивнула и заверила милорда супруга, что будет очень осторожной и аккуратной. И даже посмотрела на потолок внимательнее, чтобы точно избежать коварной ловушки. Венков из боярышника обнаружилось целых три! Один посередине зала, два других, поменьше, ближе к стенам. Пространство под ними оставалось свободным, но вот какая-то девица в костюме бабочки оказалась слишком близко к опасной черте. Шелковые крылья за ее спиной перепутались, девица потянулась их поправить, сделала шаг… И рослый пират с огромными черными усами тут же воспользовался ее замешательством, притянул к себе и быстро чмокнул в губы.

Ахнув, девица тут же отскочила от него, пират галантно извинился, поклонившись и приложив руку к груди, и прелестная бабочка ответила реверансом, а потом, распутав наконец крылья, ускользнула в толпу, а пират остался поджидать следующую жертву.

Интересно, они и вправду незнакомы?! Целоваться с незнакомцем… Фу, гадость какая!

Айлин с любопытством огляделась вокруг. Изысканно одетые пастушки, совсем не похожие на настоящих, шуршали шелковыми и атласными платьицами. Пираты и разбойники подкручивали явно приклеенные усы. Вот мелькнул в толпе магистр Ладецки – и как ему не жарко в медвежьей шкуре?! Хотя медведь получился как настоящий, очень убедительный! Косолапо переваливаясь на задних лапах, магистр шествовал по залу, и медвежья голова, надетая на его собственную, словно шапка, грозно поглядывала блестящими глазками.

Чуть дальше в толпе Айлин увидела Клариссу и ее мужа. Чета Логрейн тоже выбрала восточные костюмы, но парные. И такие забавные! Клари оделась восточной принцессой в широченных алых штанах и такой же, но шитой серебром, курточке. На роскошных распущенных волосах принцессы красовался небольшой тюрбан, а в руке сверкала золотая цепочка, которая заканчивалась широким ошейником, тоже золотым. Ошейник украшал шею лорда Каэтано, который был одет в черные штаны, белую рубашку и безрукавку, расшитую драгоценными камнями. Для раба, которого изображал, благородный арлезиец выглядел просто неприлично счастливым и довольным своей участью. Похоже, с госпожой ему исключительно повезло!

А где же Аластор? Айлин поискала его взглядом, но нигде не нашла. Зато увидела Дарру, который был одет как обычно, только к длинному серебряному камзолу добавилась полумаска из той же ткани. Дарра беседовал с их высочествами Флореттой и Флоранс, которые пришли в костюмах очаровательных кошечек. На Флоретте было белое бархатное платье, а на Флоранс – шелковое черное, и у обеих – меховая опушка, изображающая подвернутые хвосты, а из причесок выглядывали пушистые ушки.

Айлин невольно хихикнула и постаралась найти взглядом остальных предполагаемых невест. Вот княжна Милица, одетая пастушкой – красиво, но совсем не интересно. А вот Венцеслава в костюме русалки, кажется, так в восточном Эдоре называют природных духов леса и воды. На княжне было длинное красное платье, узкое и без рукавов, под которое она надела белоснежную рубашку. И платье, и рубашку украшал странный разноцветный орнамент, а на распущенных волосах Венцеславы ярким пятном выделялся венок.

Ее высочество Драгана явилась на бал в мужском костюме! И хотя это не было чем-то чрезвычайным, подобные вольности маскарад позволял, но на карлонской принцессе красно-белый мундир гербовых цветов Карлонии смотрелся исключительно хорошо! Айлин даже показалось, что принцесса в нем двигается изящнее и легче, чем в платье. Вот интересно, а танцевать она будет мужские партии или женские?!

Гости все продолжали прибывать. У Айлин уже в глазах рябило от костюмов, она замечала только самые красивые и необычные, а бесчисленные цветочные феи, пираты и пастушки сливались в одну бесконечную яркую толпу. Кто-то кого-то целовал под боярышником, кто-то восхищался чужими костюмами и изо всех сил показывал свои, а вокруг них с лордом Бастельером образовался словно островок спокойствия и тишины.

Даже самые шумные маски предпочитали раскланиваться с ее супругом издалека, и Айлин подозревала, что причиной этому был не столько мрачный костюм лорда Бастельеро, сколько его характер. Он явно тяготился праздником, и Айлин обязательно почувствовала бы себя виноватой, но приехать сюда с ней было его решением. Пожелай муж остаться дома, Айлин попросила бы лорда Аларика ее сопровождать, как ближайший родственник мужа он имел на это полное право!

Вздохнув, она взяла с подноса скользящего мимо лакея стакан с прохладительным напитком, отпила немного и… замерла от восхищения. Скользя между галантно расступающимися масками, от противоположного входа по бальному залу шла… нет, шествовала обворожительная красавица!

Если ее костюм и имел какое-то значение, Айлин он был совершенно не знаком. А может быть, дама, как и Дарра, отдала дань маскараду только маской, но не серебряной, а из черного бархата и закрывающей большую часть лица. Но как же хороша! Безупречна во всем – от густых смоляных волос, спрятанных под модную фраганскую сеточку, похожую на ту, что Айлин подарила Иоланде, только украшенную крохотными жемчужинами, а не янтарем, до изящной вышивки на подоле и кончиков туфелек, выглядывающих из-под него!

Конечно, платье дамы – ничего подобного Айлин еще не видела ни в жизни, ни даже во фраганских журналах! – можно было счесть очень уж смелым… Восхитительный бархат цвета спелой темной вишни так и переливался в свете магических шаров! Пышные рукава, собранные фонариками чуть ниже плеч, на локтях и немного выше запястий были украшены прорезями, и сквозь эти прорези нежно и таинственно белела сорочка. Корсаж был вырезан немыслимо низко – под самой грудью! – и больше напоминал широкий пояс, чем настоящий корсаж. Это могло бы выглядеть неподобающе, однако все-таки оставалось на самой грани приличия – потому что пышные формы дамы прикрывала та же снежно-белая сорочка. А вот украшений на красавице почти не было – только сеточка для волос и роскошное жемчужное ожерелье из нескольких нитей прикрывало шею. На последней нити покачивалась, радужно искрясь, прозрачная капля.

А до чего плавно дама двигалась! Так, что искусно заложенные складки юбки даже не шевелились – словно красавица стоит на месте, а движется сам пол. Или словно она летит над полом! Вот незнакомка сделала еще несколько шагов, и стало ясно, что она южанка. Лицо, скрытое маской до середины щек, нежнейшего золотистого цвета, губы яркие, идеально очерченные и чуть припухлые. Айлин невольно вспомнила королеву Беатрис, но та предпочитала совсем другие тона и фасоны в одежде.

Интересно, кто же это?! Наверное, супруга кого-то из Трех Дюжин?

Айлин даже задумалась, не попросить ли тетушку сшить такое же платье? Наверняка после этого маскарада оно войдет в моду! Но уже через мгновение спохватилась. Даже если милорд Бастельеро разрешит ей носить нечто подобное, платье решительно ее не украсит. Оно прямо-таки требует пышной груди и плавной походки! А ее, Айлин, эта роскошь мгновенно превратит в козу, на которую невесть зачем надели сбрую кобылы-чистокровки.

– Милорд супруг, – не выдержала она. – Вы знаете эту даму? Вон ту, в вишневом платье?

Несколько мгновений лорд Бастельеро вглядывался в красавицу, потом отозвался с легким, но заметным удивлением:

– Боюсь… понятия не имею, кто она. Может быть, фрейлина одной из гостий? Или жена посла? Никогда не видел ее при дворе. Но если хотите познакомиться, я спрошу лорда-распорядителя, кто это.

– Нет, благодарю! – поспешно отозвалась Айлин, продолжая любоваться дамой и замечая, что в этом далеко не одинока. – Я сама узнаю… потом. Просто хотела спросить, у кого она одевается…

– Понимаю, дорогая.

Лорд Бастельеро впервые за вечер улыбнулся, причем искренне и даже слегка умиленно. Айлин тихонько вздохнула и почувствовала себя ужасно лицемерной. Но что поделать, если ее муж доволен и спокоен только тогда, когда она говорит о каких-то женских вещах вроде нарядов, духов, украшений и рукоделия? И уж точно ему не объяснить, что Айлин всего лишь восхитилась той свободой, с которой дама принимает восторженные и завистливые взгляды – вот бы так научиться!

Сделав еще несколько шагов, красавица поравнялась с ними и вдруг улыбнулась такой невозможно знакомой улыбкой, что Айлин едва не вскрикнула от удивления! А дама сверкнула кошачьими желто-зелеными глазами, дерзкими и ласковыми одновременно, сделала реверанс перед Айлин и лордом Бастельеро, легко выпрямилась и снова скользнула в толпу.

– Кажется, дорогая, она вас знает, – невозмутимо констатировал лорд Бастельеро, глядя вслед переодетому Лучано с вежливым одобрением.

«Он и вправду не заметил?! – восторженно ужаснулась Айлин. – Не понял, что это Лу?! Но… Если бы не этот взгляд глаза в глаза, я и сама не поняла бы! Как Лучано это сделал?! Положим, платье сшила тетушка – ну да, она же говорила! Грудь… Хороший корсет! Но походка, манера двигаться, лицо… Он ведь даже не иллюзорник, вот это искусство!»

И тут она заметила среди новых гостей такую знакомую пару, что не удержалась и помахала им рукой. Наконец-то! И как чудесно эти двое выглядят!

– Это сударыня Арментрот и ваш наставник? – уточнил лорд Бастельеро, на этот раз не совершив ошибки. – Не знал, что они так близко знакомы.

Айлин вспомнила серенаду, которая едва не кончилась дуэлью и международным скандалом, открыла рот и… благовоспитанно промолчала. Не хватало еще, чтобы ее перестали пускать в гости к тетушке, хотя там не происходит ничего – совершенно ничего! – неприличного! А о чем лорд Бастельеро не знает, то его и не беспокоит… Но ах, какие же костюмы!

Тетушка спрятала лицо под маской лисицы. Рыже-золотой огненной лисицы с черными – как у настоящей лисы! – лапами, то есть, разумеется, перчатками и бальными туфельками! А еще у тетушки оказался немыслимо роскошный хвост, при виде которого любая настоящая лиса зарыдала бы от зависти, а любой настоящий лис немедленно сделал бы тетушке предложение лапы и сердца. Хвост, как и положено хвосту, начинался немного ниже талии и был кокетливо уложен широким полукольцом, спускаясь по юбке и у самого пола превращаясь в меховую оторочку подола.

Рядом с красавицей-лисицей горделиво вышагивал очень убедительный Ворон в переливчато-черном наряде и коротком плаще, расшитом перьями.

Значит, тетушка наконец отдала предпочтение одному из двоих поклонников? Ну, если явилась на маскарад как дама месьора и к тому же выбрала парные костюмы? Бедный лорд Кастельмаро…

И тут появившийся в дверях лорд-распорядитель провозгласил:

– Его величество Аластор Дорвенн!

Разговоры вмиг прекратились, все повернулись в ту сторону, лорд Бастельеро, как и остальные мужчины, поклонился, а Айлин присела в реверансе как другие дамы.

В почтительном молчании Аластор прошел к своему месту на возвышении, но не поднялся туда, а остановился почти среди придворных и громко сказал:

– Приветствую всех этим славным вечером и доброй ночью! Пусть огни горят жарко! Пусть Всеблагая Мать и ее супруг одарят нас милостью, а земли наши плодородием на целый год. Милорды и миледи, да будет праздник!

Отзываясь королю, оркестр заиграл первые такты ловансьона, и лорд Бастельеро повел Айлин танцевать…

Танец за танцем бал становился все шумнее и веселее. После ловансьона, который Айлин танцевала с мужем, ее пригласил не кто иной, как ярл Ольвар, по случаю праздника одетый в бархатные штаны и рубаху, густо расшитые золотом. Волосы и бороду ярл заплел в бесчисленные косички, усыпав их бусинами, перышками, крохотными белыми косточками. Айлин не утерпела и спросила, что это за костюм.

– Так ведьмаком я оделся! – гордо сказал ярл и подмигнул. – Сказали мне, что у вас в обычае на Ночь Огней наряжаться, вот и мы не хуже других постарались. Я Сигурдов сундучок походный разорил, у него там безделушек много нашлось… С первого взгляда ведьмака признать можно, а?

– Конечно, славный ярл! – заверила его Айлин.

Не станешь ведь разочаровывать хорошего человека, что в Дорвенанте не видят особой разницы в вольфгардских костюмах и вряд ли смогут отличить ведьмака от… не ведьмака, в общем!

Но за разговором она едва не упустила момент, когда коварный ярл в танце подвел ее к одной из ловушек и попытался утянуть под венок боярышника. Айлин ловко увернулась, а ярл чуть не столкнулся с другой парой, где кавалера под венок тащила дама. Тот, напротив, старался оттанцевать подальше, но статная немолодая леди с таким суровым лицом, словно лет двадцать вела занятия у боевиков, почти добилась желаемого, и тут их разлучил неудачливый ярл. Кавалер дамы поспешно отступил назад, ярл тоже попытался сбежать и даже бросил на Айлин виноватый взгляд, но дама, не смущаясь заменой одного кавалера на другого, впилась в него страстным поцелуем, а тут и танец кончился.

«Надо быть осторожнее, – решила Айлин, возвращаясь к супругу и оглядываясь по сторонам. – Чуть не попалась! О, а это опять кто-то знакомый!»

Почти рядом с ней прошла под руку, мило беседуя, очень забавная пара. Высокий полосатый кот в сапогах – Айлин снова вспомнила фонтан! – и в нарядном гвардейском мундире вел очаровательную мышь-полевку в желтом, как мантии иллюзорников, платье, отделанном кружевами, и с пучком колосьев в лапке. То есть, конечно, с веером, искусно вырезанным в виде пучка колосьев! Все-таки Иоланде невероятно идет быть мышкой, а из лорда Саграсса получился очень представительный кот! Иоланда – хитрюга, до последнего не призналась, какой костюм придумала!

Проводив их глазами, Айлин посмотрела на супруга, а он ответил ей неожиданно виноватым взглядом и осторожно спросил:

– Дорогая, вы не очень расстроитесь, если я вас оставлю? У меня кое-какие дела во дворце…

– Конечно, милорд! – заверила его Айлин, вовремя напомнив себе, что показать радость будет верхом неприличия! – Можете располагать своим временем, как вам угодно.

– Вы чудо, любовь моя! – тихо сказал лорд Бастельеро и посмотрел так, что Айлин стало стыдно.

И за свою нечаянную радость, и за то, что не может ответить таким же признанием хотя бы из вежливости, и за то, что сама мысль остаться на празднике одной кажется восхитительной.

– Это может занять час или два, – предупредил ее супруг. – Я попрошу вашу тетушку присмотреть за вами, а если устанете…

– Нет-нет, я не устану! – перебила его Айлин. – Пожалуйста, не беспокойтесь! Здесь так весело!

– Тогда желаю хорошо провести время, – поклонился ей супруг и ушел, мелькнув мрачным черным пятном среди ярких костюмов.

Держась подальше от коварного ярла и венков боярышника, Айлин выпила еще бокал апельсиновой воды и приняла приглашение на паэрану от незнакомца в костюме рыцаря. Латы из серебряной фольги не помешали ему задорно крутить Айлин в танце, а когда музыка закончилась, кавалер поцеловал ей руку и снова исчез в толпе.

За паэраной последовал снова ловансьон, потом па-майордель, который она пропустила, чтобы отдохнуть, и опять паэрана. Где-то на другом конце зала танцевали Лучано, менявший кавалеров как перчатки, и Аластор, сегодня особенно красивый в самом обычном лейб-гвардейском мундире и с нашивками всего лишь лейтенанта. Однажды она увидела тетушку в паре с лордом Кастельмаро, боевик безупречно соблюдал все фигуры танца, но при этом что-то говорил своей даме, и лицо у него было отчаянное…

А бал все длился, и искать глазами высокую плечистую фигуру в черно-золотом костюме восточного чародея Айлин, разумеется, не собиралась… То есть совсем, ни капельки не собиралась! Но почему-то то и дело замечала. То в толпе среди танцующих, то рядом с красавицей в платье цвета темной вишни, то у стены – пропускающим паэрану и спокойно следящим за танцорами.

Только когда ее пригласил в верелей лис с веселыми глазами Саймона и в ярком многослойном одеянии, похожем на халат, из-под подола которого гордо торчали почему-то целых пять хвостов, Айлин отвлеклась на танец, развеселилась и охотно согласилась подарить тур гальярды месьору д'Альбрэ – вот уж кого нельзя было не узнать в любом костюме!

Партнером месьор оказался ничуть не хуже, чем наставником, вел в танце легко и непринужденно, и Айлин невольно заинтересовалась – танцует ли он паэрану по-итлийски? Сейчас объявят небольшой перерыв, чтобы танцующие освежились после быстрой веселой гальярды, а следующим танцем как раз будет очередная паэрана, вот бы месьор пригласил на нее тетушку!..

Месьор, словно подслушав ее мысли, поцеловал ей руку, восхищенно заверил, что получил истинное наслаждение от танца, и выразил надежду, что Айлин позволит пригласить ее снова немного попозже. Айлин охотно позволила, и месьор, просияв, удалился к тетушке.

Айлин улыбнулась ему вслед, рассеянно взяла с подноса подбежавшего слуги бокал восхитительно прохладного игристого вина и замерла, не донеся его до рта.

К чародею в черно-золотом приблизилась дама, наряженная кустом сирени. Айлин больно прикусила изнутри губу, прогоняя злые и бессовестно несправедливые мысли. О, если бы действительно кустом! Хоть было бы не так обидно! Однако костюм принадлежал самой настоящей Фее Сирени из старых фраганских сказок. Пошитое с отменным вкусом платье украшали пышные тяжелые гроздья – бледно-сиреневые, темно-сиреневые, голубовато-лиловые, такие нежные и свежие! Головку дамы венчал такой же сиреневый венок, изумительно идущий и к ее сливочно-белой, не испорченной ни одной веснушкой коже, и к зеленым глазам, и к медно-рыжей волне волос. А как шло платье к ее фигуре, такой тонкой в талии и при этом округлой в… других местах…

Айлин вдруг стало так холодно, словно прямо в зале подул ледяной ветер, а звуки музыки отдалились, пока совсем не исчезли.

Дама в сиреневом, которую она даже мысленно не желала назвать по имени, будто само это имя было страшным проклятием, улыбнулась чародею и взяла его под руку так уверенно, словно имела на это право. Словно делала это множество раз. И он руку не забрал!

Айлин медленно поставила бокал, даже не взглянув, куда.

Дама в сиреневом положила ладонь второй руки на запястье чародея и трепетно вздохнула, глядя ему в лицо. Он что-то сказал ей, она улыбнулась нежно и уверенно…

Поспешно отведя взгляд, Айлин повернулась и поспешила прочь из зала. Глаза ее застилали слезы, а в голове метались мысли – злые, несправедливые, обидные и безнадежные-безнадежные!

Глава 29. Еще одно дело государственной важности

– А что, если его величество увлечется на балу какой-нибудь девицей и позволит себе лишнее? – шепотом спросил Лучано, стреляя на гостей глазами так отчаянно, словно и вправду надеялся кого-то подстрелить.

Основания для такого вопроса были! Вот уже три танца подряд Альс не отлипал взглядом от соблазнительных форм очередной партнерши, выбирая, разумеется, самых щедро одаренных Всеблагой Матерью особ. Лучано не мог не признать, что поглядеть на эти щедроты, обтянутые слишком низкими вырезами и кокетливыми юбками, еще как стоило, но Аластор, судя по всему, от жарких взглядов вот-вот перейдет к действиям! Хорошо еще, что у него хватает ума держаться подальше от невест…

– Это было бы крайне нежелательно, – вздохнул грандсиньор Аранвен, благожелательно улыбаясь какой-то прелестнице в костюме цветочной феи и потягивая прохладительный оранжад. – Однако с подобной опасностью следует смириться. Сами понимаете, в подобный день мы не можем…

– Напоить его величество чем-нибудь успокоительным? – подсказал Лучано наиболее простой путь, и канцлер коротко кивнул. – Хм, а если это будет благонравная вдова? Или… не совсем благонравная? Или вовсе не благонравная девица, на которой, в случае чего, жениться не обязательно?

И томно обмахнулся веером, не забывая, что выглядит роскошной дамой, которой уделяет внимание сам канцлер.

– А вот это было бы весьма кстати, – задумчиво сказал грандсиньор Аранвен. – Особенно, если кто-то проследит, чтобы благонравная вдова или неблагонравная девица не стали питать никаких… необоснованных надежд насчет этой короткой связи. Полагаю, мне следовало подумать об этом заранее, но, признаюсь, я слишком долго не имел подобных забот и как-то упустил из виду…

Лучано понимающе кивнул. Действительно, прежний король вряд ли был излишне пылким кавалером, выпивка не терпит соперниц. А если у него и просыпались мужские потребности, наверняка хватало забот сообразительной горничной или младшей фрейлины из тех, с которыми во дворце баловался сам Лучано. Девиц такого рода здесь не слишком много, все-таки это дворец, а не бордель, но без женской ласки щедрый мужчина не останется – тем более сам король! Зато Альс, благородный идиотто, на доступных красоток даже не смотрит… Точнее, не смотрел целый год – и полюбуйтесь, к чему это привело! Еще немного – и разум окончательно уступит плоти, Альс утащит из бального зала… да хоть вон ту грудастую блондинку, что смотрит на него так, словно готова отдаться прямо здесь, и ничего хорошего из этого не получится.

Беда в том, что грандсиньор Аранвен прав, поить Аластора зельем, от которого у него просветлеет в голове и станет не так тесно в штанах, очень плохая идея. Даже если друг и монсиньор согласится на это добровольно – что вряд ли! – неизвестно, как зелье на него подействует после пары бокалов игристого и танцев, разгоняющих кровь. Хорошо, если просто никак, а если Альсу станет плохо?!

И еще… Это, конечно, суеверие, никак не отраженное в святых книгах, но Всеблагая Мать, по слухам, не одобряет тех, кто отказывается от ее даров таким грубым способом. Положено в День Боярышника веселиться и ухаживать за противоположным полом, изволь так и поступать, если дорожишь расположением Всеблагой. Аластору же оно необходимо! Нет, зелье – это не выход… Значит, надо повести дело так, чтобы уберечь друга от неприятностей, но не разгневать Всеблагую. С ней шутки плохи, в Вишневую Ночь и День Боярышника даже Шипы не исполняют заказы… Да, и чтоб невесты ничего не прознали! Это, конечно, совершенно не их дело, как и с кем проводит время не сделавший пока еще выбора жених, но… не нужно болтовни.

Он поставил опустевший бокал на поднос проходящего мимо лакея и еще раз оглядел зал, пытаясь определить, кто может помочь в столь деликатном деле. Не грандсиньора же Аранвена просить! Его светлости такие вопросы и не по чину, и не по возрасту, и, скажем честно, не по воспитанию. Так… Месьор д’Альбрэ увлечен своей спутницей, с которой танцует уже то ли третий танец, то ли вовсе пятый. В общем, все, которые у него не успевает перехватить благородный синьор Кастельмаро. Право слово, почему бы госпоже Элоизе не прибрать к рукам обоих? Ну, хоть попытаться!

Верелей сменился гальярдой, и стало окончательно ясно, что Альса пора уводить. А если не получится увести – утаскивать! Только вот сделать это не проще, чем забрать распаленного жеребца из целого табуна льнущих к нему кобыл. Лучано уже в отчаянии оглядел зал. Может, просто подойти и соврать про государственное дело?! О да, и придумать его за несколько минут, причем такое, чтобы Аластор поверил… А может, попросить помощи… да хоть у грандсиньора Дункана?! Он-то, кажется, сегодня совершенно свободен…

Гальярда стихла, и Лучано, придерживая двумя пальцами тяжелую бархатную юбку, двинулся по залу, ловко обходя кавалеров, так и норовивших пригласить «прелестную итлийку» на следующий танец. Аластор перед маскарадом побился об заклад, что Лучано ни за что не продержится весь бал неузнанным – мол, хоть кто-то из придворных или гвардии его раскусит. Конечно, самых близких, вроде грандсиньора Дункана или Лионеля Саграсса, решили в расчет не брать, а на свою способность обмануть старшую чету Аранвенов Лучано и сам бы медяка не поставил… Но с лейтенантом Минцем он протанцевал целый ловансьон, и бравый гвардеец остался совершенно очарованным, а всего-то нужно было помалкивать да стрелять глазками.

Паэрану же Лучано коварно отдал маэстро Коррадо, который тоже не устоял перед прекрасной соотечественницей. Вот это было опаснее всего – у скульптора острый глаз, он умеет видеть фигуру даже под одеждой. У Лучано сердце замирало, когда Коррадо кружил его в паэране, восхищенно осыпая комплиментами и клянясь Великим Безликим, что «bella donna» его новая муза, которую он готов изваять в бронзе или мраморе, как будет угодно прекраснейшей! «И перед этим хорошенько исследовать ее характер во всех позах…» – так и рвалось у Лучано на язык, но он применил уже проверенную тактику: молчал, улыбался, смотрел нежно и восторженно, позволял целовать пальцы, на которых предусмотрительно заменил кольца, и даже однажды оказался с маэстро Коррадо под венком боярышника, но поцелуй позволил быстрый и почти целомудренный. Потому что добыча, которая ускользает и сопротивляется, гораздо ценнее, а у него на маэстро грандиозные… Это что там такое происходит?!

Почти в центре зала среди будто ненароком расступившихся гостей замерли двое – восточный чародей в роскошном черно-золотом одеянии, только без тюрбана, и рыжеволосая дама в костюме, украшенном гроздьями сирени… Синьорина?! Да нет же! Айлин была совсем в другом наряде, да и перепутать ее с этой дамой можно лишь издали! Конечно, цвет волос, оттенок сливочной кожи, глаза – все одинаковое. Но тот, кто хоть раз держал в руках настоящий шедевр, никогда не удовлетворится фальшивкой, пусть и вышедшей из рук неплохого ремесленника. Что же матери синьорины нужно от магистра?! Хмель праздничной ночи ударил в голову и… другие места?! Раньше она так откровенно на него не вешалась… Во всяком случае, хотя бы приличия соблюдала…

– Буду крайне признателен, леди Ревенгар, – услышал он оскорбительно бесстрастный и равнодушно негромкий голос разумника, – если вы изволите освободить меня от знаков вашего внимания. Поверьте, я недостоин вашей благосклонности, особенно столь настойчивой.

– Но я… – лепетала синьора Гвенивер, не зная, куда деть руки, и то складывая их перед собой, то пытаясь заламывать в тщательно изображаемом отчаянии. – Я всего лишь хотела… Я полагала, что вы намерены просить моей… Теперь, когда я… Вы ждали столько лет! Я же не могла обманываться…

Она сделала шаг назад, продолжая смотреть на грандсиньора Дункана, а вокруг уже плеснули шепотки – насмешливые, даже издевательские. Еще бы, такой скандал! Лучано бы искренне пожалел незадачливую охотницу на магистра, не встань у него перед глазами лицо Айлин в лазарете. Пожалуй, грандсиньор Дункан еще милосерден к той, что изрядно виновата в его несчастье. Придержи эта синьора тогда язык…

– И все же, полагаю, что вы обманулись, – ответил разумник с той же убийственно ледяной вежливостью. – Я слишком уважаю вашу добродетель, чтобы посягнуть на нее любым способом, который может смутить ваш покой. Позвольте надеяться, что впредь вы оставите попытки объявить себя моей дамой или как-то еще скомпрометировать свое безупречное имя.

«Он же ее выпорол! – восхищенно понял Лучано. – Прилюдно и безжалостно. Выставил дурой, не способной услышать отказ от мужчины, которого хочет! А что хочет – это теперь понятно каждому в зале. Ну, если кто-то и пропустил, ему расскажут немедленно во всех подробностях. И даже до других королевских и княжеских дворов донесется как забавный и немного непристойный анекдот… А винить синьора может лишь саму себя…»

– Вы негодяй! – вскрикнула матушка Айлин и отскочила от магистра под восторженные шепотки свидетелей. – Вы… вы неблагородный человек!

– Рад, что вы поняли это так своевременно, миледи, – поклонился ей разумник, и шепот вокруг сменился откровенными смешками.

Роскошное сиреневое платье колыхнулось, рыжий водопад волос блеснул в ярком свете магических огней под потолком. Синьора Гвенивер развернулась и бросилась к выходу из зала, ей уступали дорогу, а вслед катилась волна пересудов и прямо-таки сладострастных обсуждений случившегося.

«Грандсиньор! – изо всех сил мысленно позвал Лучано, поймав раздраженный взгляд разумника. – Вы мне так нужны! То есть Альсу! Он…»

И, не в силах изложить дело словами, просто очень ярко и четко представил все, что думал недавно. Несколько мгновений… Магистр кивнул, тронул блеснувшую в ухе серьгу, и Лучано почти сразу услышал в мыслях утомленный и действительно полный едва сдерживаемой злости голос Дункана:

«Не сейчас, друг мой! Мне нужно найти… Но я вас понял. Вы правы, его величеству следует расслабиться. Вот что… Где-то здесь был дон Раэн. Он поможет. Простите…»

– Конечно, – растерянно отозвался Лучано вслух, едва не забыв, что по-прежнему выглядит дамой. – Благодарю, грандсиньор…

Торопливо поклонившись ему, магистр пошел к другому выходу из зала, и только сейчас Лучано понял, что больше не видит изящную фигурку в зеленом, которую весь вечер то и дело искал взглядом. Синьорина куда-то ушла, как и грандсиньор Бастельеро. Впрочем, он, кажется, скрылся гораздо раньше… Но она?! Неужели увидела эту безобразную сцену и решила… Ох, как же некстати! Но с этим грандсиньор наверняка справится лучше, а вот ему, Лучано, нужно найти дона Раэна и подумать, что делать дальше. И presto, presto! Даже prestissimo! Времени для задуманного остается все меньше!

К счастью, арлезиец обнаружился едва ли не сразу, словно где-то прятался, а теперь вышел на свет. Лучано бросился к нему, снова придерживая юбки и не замечая удивленных взглядов людей вокруг. Едва успел подумать, как будет объяснять свой вид, и вообще – как объяснит все, что ему нужно! Однако Раэн, одетый тоже во что-то явно восточное, с красно-белой повязкой на крупных смоляных кудрях и явно наслаждающийся праздником, ничуть не удивился ни его появлению, ни женскому платью, ни просьбе, которую Лучано изложил задыхающимся голосом и стараясь не думать, как странно и даже оскорбительно эта просьба звучит.

Конечно, обратиться с этим к случайному человеку или к тому, с кем провел дивную ночь у общего костра, а потом еще очень сладкий час на лесной поляне – это совсем разные вещи! Да и если грандсиньор Дункан сказал, что дон Раэн поможет… Он, в конце концов, лучше знает своего друга, м?

– Понимаю… – мягко сказал Раэн, спокойно и искренне глядя ему в глаза. – Вы совершенно правы, Лучано. Сегодня такая ночь… Дикая сила жизни и плодородия плещется в воздухе, не все могут с ней справиться. А уж долгое воздержание никак этому не способствует… Бедный мальчик! Вот что, можете найти место, где нас никто не побеспокоит? И кого-нибудь, кто незаметно проведет по дворцу меня и двух-трех девушек?

– Арлезийская гостиная, – мгновенно сообразил Лучано. – В королевскую спальню нельзя, мне Альс потом голову оторвет, если я приведу в его личные покои каких-то девиц… А в той гостиной диваны и пушистый ковер! Караул предупрежу… Но где вы собираетесь их взять?! В местный бордель посылать нельзя, сами понимаете…

– Пусть вас это не беспокоит, – усмехнулся Раэн. – У меня прекрасные отношения с хозяйкой одного литературного салона в Люрьезе. Отличное место, девицы там работают с удовольствием и азартом. Приведу их порталом, они даже не поймут, с кем были.

– Деньги…

Лучано по привычке потянулся к поясному кошельку, забыв, что к бальному платью тот не полагается, но арлезиец только фыркнул:

– Хотите меня обидеть? Не стоит и говорить о таком пустяке. – Глянул многозначительно и мурлыкнул, понизив голос, так что у Лучано по спине прошла волна жаркого предвкушения: – Мы же друзья, правда? До утра еще довольно времени, а мы в прошлый раз не до конца обсудили сравнительные тонкости арлезийских и итлийских серенад…

Лучано облизал пересохшие губы, удивился странному вкусу и лишь тогда понял, что едва не лишился помады. Кивнул и нашел взглядом в толпе намеченную жертву. Бедный лейтенант Минц, его ждет горчайшее разочарование в «прекрасной итлийке». С другой стороны, не каждому доверят столь деликатное дело, требующее доверия короля! Минц встретит дона Раэна с девицами, проводит их в гостиную и предупредит караулы по пути, чтобы помалкивали. А потом, когда Альс придет в себя, девушек можно будет отправить в экипаже до городского портала. Вроде бы все продумано, м? Или что-то может пойти не так?

Отправив арлезийца и ошалевшего от такой неожиданности Минца во двор, к дворцовой караулке, от которой можно поставить портал, Лучано снова пробрался поближе к Аластору. Тот, к счастью, решил передохнуть и теперь отпивался апельсиновой водой. Вокруг все так же толпились девицы и дамы постарше, восторженно взирая на короля и ожидая следующего танца, словно пчелы, слетевшиеся на медовый пирог. «Прекрасную итлийку» они одарили такими взглядами, что Лучано всерьез обеспокоился, как бы ему не задымиться. Хорошо, что амулеты от порчи и проклятий до сих пор не вернул канцлеру!

– Ваше величество! – Наплевав на этикет, он наступил на пару подолов, пробился к Альсу и взял его под руку. – Вы обещали мне пару минут наедине…

О, эти взгляды нежных, благовоспитанных и целомудренных синьорин! Спина чесалась, словно в нее наставили дюжину заряженных арбалетов, когда Лучано и легкомысленно заулыбавшийся ему Аластор удалялись из зала через самый близкий выход. К радости Лучано, все остальные в этом зале этикет соблюдали, поэтому за королем никто не пошел. Беллисимо! Пусть все думают, что короля увела какая-то итлийская путта! Возможно, именно ради этого и приглашенная на праздник! Пока будут гадать, кто подсунул ее королю в постель, станет ли дама новой фавориткой или окажется развлечением на одну ночь, время и пройдет!

– Ну что, опознал тебя кто-нибудь? – со смехом поинтересовался Альс, как только они отошли от ближайшего караула. – Хотя не удивлюсь, если нет. Благие Семеро, Лу, я бы сам тебя не признал! А будь ты настоящей леди…

В голосе у него появились подозрительно мечтательные нотки, и Лучано понял, что успел вовремя. Если уж Альса на такие шуточки повело!

– Я был бы очень целомудренной синьориной, – сообщил он, поддерживая легкомысленный тон друга. – И ни на что не согласился бы до свадьбы. А королевского приданого у меня теперь нету, так что увы… Альс, у меня для тебя сюрприз! О, не сомневайся, тебе понравится! Только делай, что я тебе скажу, м?

– Сюрприз? – прищурился друг и монсиньор. – Хорошо… И что я должен делать?

– Иди за мной, – таинственно велел Лучано, на ходу соображая, как провести Альса через купальни или хотя бы умывальную комнату.

Освежиться после десятка быстрых танцев ему не помешает, вон, рубашка прилипла к телу, а на лбу влажные завитки волос. Все равно Раэну нужно время, а пока придется забалтывать, шутить, уговаривать и обещать… Так, а это кто там впереди?

– Тс-с-с, – поднял он палец к губам и остановился в полутемном коридоре, из-за поворота которого слышались голоса.

Альс послушно замер рядом, только шею вытянул, пытаясь разглядеть собеседников. Один голос был прекрасно знаком им обоим, второй – похуже, но Лучано тут же вспомнил говорившего.

– Милорд магистр, я бы хотел прояснить недопонимание, которое возникло между вами и… моей матерью…

Молодой гуардо, брат синьорины Айлин! Благие и Баргот, неужели синьора Гвенивер пожаловалась сыну?! Мало ей было подставить мальчишку под королевский гнев, так теперь она отправила его требовать извинений у грандсиньора Дункана?!

– К вашим услугам, милорд, – сухо сказал магистр, и в коридоре стало тихо.

Лучано слышал дыхание стоящего рядом Альса. Прямо удивительно, даже не возмущается, что подслушивать неблагородно!

– Я… хотел бы извиниться, – сказал молодой гуардо удивительно несчастным тоном. – Милорд магистр, я ни в коем случае не виню вас, и мне очень неприятно сознавать, что… поведение моей матери стало причиной такой сцены… – Он помолчал и снова обреченно продолжил в прямо-таки звенящей тишине: – Если вы считаете, что ее слова задевают вашу честь, разумеется, я готов дать вам удовлетворение.

«Драться с бретером? Пусть парень хорош с рапирой, пусть даже у него есть боевой опыт… и кое-какой дуэльный… Дункану он точно не соперник! Но неужели грандсиньор не пожалеет мальчишку?!»

– Милорд Ревенгар, – голос разумника на этот раз был гораздо мягче. – Поверьте, что бы я ни думал о вашей матушке, я бесконечно далек от мысли винить в ее поведении вас. Леди Гвенивер ошиблась, надеясь на мои чувства. Возможно, вам известно, что когда-то, еще до того, как ей сделал предложение ваш отец, я ухаживал за леди Гвенивер и надеялся на взаимность? Она предпочла принять его руку и сердце, и с тех пор я никогда, клянусь вам, не думал о вашей матери как о возможной партии. Даже когда она овдовела…

– Понимаю, милорд… – Молодой гуардо помолчал и уже с тоскливой безнадежностью спросил: – Простите за вопрос, но сейчас вы тоже об этом не думаете? Мне кажется… моя матушка очень вами увлечена. Я ни в коем случае не хочу мешать ее счастью, и если это недоразумение разрешится, я был бы рад назвать вас родственником. Если дело в приданом или в том отказе…

– Милорд, позвольте мне быть откровенным, – сказал магистр почти ласково. Во всяком случае, настолько сочувственный тон Лучано у него не слышал почти никогда. – Я не женюсь на леди Гвенивер, даже останься мы с ней последними мужчиной и женщиной в Эдоре. Не потому, что лелею старые обиды. Просто мы с ней не созданы друг для друга. Никакое приданое этого не изменит. И я очень надеюсь, что она поймет мои чувства и больше не станет ставить вас в такое неприятное положение.

– Я вас понял, милорд магистр!

Судя по тону, грандсиньор Артур отдал честь, а спустя несколько мгновений Лучано услышал его шаги, удаляющиеся по коридору.

– Ваше величество, Лучано… – обратился к ним с Альсом разумник, и стало понятно, что скрываться больше нет смысла.

– Извините, Дункан, – смутился Альс, выходя на свет – в этой части коридора горела магическая лампа. – Мы случайно проходили мимо…

– Я так и понял, – улыбнулся магистр. – Желаю приятного вечера, но присоединиться к вам не могу, у меня еще есть неотложное дело.

– Присоединиться к нам? – Аластор повернулся к Лучано. – В чем?

– О, увидишь! – заверил его Лучано. – Немного терпения, м? Пожелаем грандсиньору удачи во имя Всеблагой, а нас ждет дело государственной важности!

* * *

Защиту дворца Грегор помнил так, словно дед ставил ее вчера. Ничего удивительного, если учесть, что он тогда не просто наблюдал за работой мастера, но и помогал по мере сил.

По мере сил, да… Этих самых сил у деда осталось тогда не так уж много. Ему было всего лишь немного за шестьдесят – не возраст для мага, тем более крови Бастельеро, да и на здоровье Стефан Черный Глаз никогда не жаловался, полагая обращения к целителям вздорной блажью, и все-таки сила понемногу утекала из него, словно вода из дырявой фляжки. И не только магическая – в последние годы дед тяжело и долго просыпался, быстро уставал, а за столом едва прикасался к еде, в которой, однако, стал очень разборчив и даже придирчив…

Помнится, уже подросший Грегор, не в силах справиться с тревогой, осторожно спросил у леди Эддерли, не знает ли она, чем можно помочь. Глупо, конечно, она ведь уже тогда специализировалась исключительно по женским и детским болезням. Но что ему оставалось делать, если Мариан Эддерли была единственным целителем, которого Стефан Бастельеро соглашался принимать в своем доме?! Леди Эддерли тогда пробормотала что-то о змее, отравившейся собственным ядом, и куда громче добавила, что лекарств от старости, к сожалению, не существует.

Говорить об этом с дедом Грегор, разумеется, не решился, но, кажется, Стефан понял что-то и сам, потому что принялся торопливо заканчивать все порученные ему дела, в особенно важных случаях прибегая к помощи внука. Вот как с этой защитой, для которой дед разработал безупречные плетения, а Грегор наполнил их силой…

Что ж, тем легче будет проверить подозрения Райнгартена!

Почти тут же Грегор ощутил острый укол вины – он оставил Айлин одну! – однако поспешно отогнал это несвоевременное чувство.

Другой такой возможности может не представиться если не вовсе, то, по крайней мере, очень долго. Прошли те времена, когда он чувствовал себя во дворце почти так же вольно, как в собственном доме. Да это и был почти его дом – потому что там жил его друг… Позволение Малкольма являться в любое время и без доклада обеспечивало ему не только проход к самому принцу, а потом и королю, Грегор мог появляться в любой части дворца, исключая чьи-то личные покои или секретные помещения вроде службы канцлера. Даже когда дед умер, и Грегор больше не был внуком королевского некроманта, никто не решился бы отказать ему в доступе к охранным плетениям. Тем более мэтр Блашель, ставший лейб-некромантом после деда. Он только радовался, что лорд Грегор Бастельеро присматривает за той защитой, которую поставил лорд Стефан Бастельеро!

Сейчас же все изменилось. Королевским некромантом назначили Немайн Аранвен, и она, насколько было известно Грегору по обмолвкам лорда Эддерли, поставила на дворец собственную защиту. Ее право и даже долг, разумеется! Но теперь у Грегора нет никакой уважительной причины эту защиту обследовать. Во всяком случае, без позволения мастера, который ее ставил. А просить разрешения у Немайн…

Грегор поморщился, шагая по коридору, который здесь, вдали от бального зала, был совсем пустым.

Возможно, Немайн и не откажет. Здраво рассуждая, у нее нет ни одной причины отказать Великому Магистру, пожелавшему ознакомиться с гарантиями безопасности королевской семьи и дворца. Отказ будет выглядеть и подозрительно, и глупо. Но ведь ее придется просить! А отношения между Аранвенами и Бастельеро в последнее время никак нельзя назвать безоблачными. После такой просьбы наверняка придется принимать в гостях Аранвена-младшего, а последнее, что Грегору сейчас хотелось делать, это терпеть визиты Дарры, за которым наверняка увяжется Саймон, а там и остальные Вороны подтянутся… И тогда их с Айлин спокойные вечера снова превратятся в сплошное безобразие! Правда, Айлин как раз об этих визитах просила…

«Хорошо, приглашу Аранвена и Эддерли попозже, – пообещал он то ли жене, то ли самому себе. – Сейчас Айлин и так не скучно, праздники при дворе следуют чередой. Но скоро королевские гости разъедутся, вот тогда…»

И, конечно, сегодня она простит его за невольно проявленное невнимание. Айлин так великодушна… она обязательно поймет, что у него было действительно важное дело! К тому же его отсутствие не слишком испортит ей маскарад, в День Боярышника незыблемые правила этикета перестают действовать, и она может вполне прилично танцевать любое количество танцев с любым, кто пожелает ее пригласить…

От этой мысли Грегору немедленно захотелось послать к Барготу все измышления Райнгартена и немедленно вернуться в бальный зал. Да что же за глупость!

Нахмурившись еще сильнее, он бросил стражнику: «Дело Ордена!» – толкнул тяжелую дверь и принялся спускаться в подземелье. Опорные точки при защите жилья, будь то особняк или дворец, дед всегда ставил на самых нижних уровнях. Ну что ж, как и ожидалось, гвардеец попросту не посмел ему препятствовать, рассудив, что Великий Магистр знает, что делает. Спускаясь по лестнице, Грегор задумался, стоит ли известить леди Аранвен о своем интересе к дворцовой защите. Если гвардеец, сменяясь с караула, доложит, что лорд Бастельеро был внизу, может получиться неудобно…

«Велю передать, что я здесь был, – решил Грегор, открывая массивную дверь, ведущую в комнату с плетениями. – Извинюсь потом письмом и сошлюсь на… да на что-нибудь, какая разница? Леди Аранвен не хуже меня понимает, что просить у нее разрешения побывать здесь – в моем положении чистая формальность. Да я бы его и в самом деле попросил, просто хотелось прийти сюда одному! Проверить все не торопясь и как можно тщательнее, вспомнить деда, в конце концов…»

Закрыв за собой дверь и вдохнув неприятно тяжелый воздух, Грегор сделал несколько шагов вперед, прикрыл глаза, вглядываясь в силовые линии, и едва не выругался.

Вместо восхитительно сложной изящной защиты, знакомой до последней черточки, перед ним предстало нечто совершенно чужое! Видит Претемнейшая, откуда здесь…

Ну да, Немайн Аранвен можно понять. Наверняка жена канцлера вовремя осознала, что ее сил попросту не хватит, чтобы поддерживать шедевр самого Стефана Черного Глаза. Ведь защиту нужно было не просто питать силой, – с этим, пожалуй, справился бы Дарра – но и латать мелкие прорехи, которые в ней неминуемо образовались бы со временем. Раньше этим занимался мэтр Блашель, но он изучал работу лорда Стефана несколько лет и вряд ли оставил подробные инструкции…

Леди Немайн попросить помощи у Грегора помешала гордыня Аранвенов, вот она и сотворила эту… странную конструкцию, напоминающую бестолково изогнутое в разных плоскостях зеркало. Любопытно, зачем ей понадобилось выстраивать… вот это, для которого даже названия с ходу не найдешь?! Пожалуй, в другое время Грегор не отказался бы провести некоторое время за изучением новой защиты, но прямо сейчас она была чудовищно некстати! Просто потому, что Немайн не просто поставила ее сверху, но и тщательно удалила перед этим защиту прежнюю!

Если бы плетения, которые ставил дед, остались в неприкосновенности, Грегору хватило бы получаса, чтобы понять, ослабляли их снаружи или, может быть, ломали внутри? А теперь придется нащупывать следы старого заклятия под новым и восстанавливать все силовые линии, да еще не повредить чужое заклятие… Все равно, что воссоздать карандашный рисунок по следам нажима карандаша, если рисунок стерли, а потом еще нарисовали сверху что-то совсем иное. Это займет не меньше двух часов кропотливейшей работы!

Он вспомнил, как назвал Айлин именно это время, и вздохнул – сам накаркал! Думал, что управится гораздо быстрее, а крайний срок назвал, чтобы Айлин не тревожилась, когда истекут полчаса… Но кто же знал?

«Мог бы и предположить, – упрекнул он себя. – Это же Аранвены! В чем-чем, а в основательности им не откажешь. Хотя, видит Претемнейшая, лучше бы леди Немайн оставила работу деда на месте. Был бы еще один защитный слой – чем плохо?! Да я бы его даже подновлял, благо делать это нужно не так уж часто, раз в пару – тройку лет… А насколько надежно то, что она сотворила, это еще большой вопрос!»

Скинув плащ с камзолом и пристроив их на стенном крюке, он засучил рукава, чтобы кружевные манжеты не мешали работать, и сделал еще один шаг. Чужие плетения не загудели, как это было с дедовой защитой, но колыхнулись, будто присматриваясь, кто решился иметь с ними дело…

…Когда перед внутренним взглядом слабо замерцала черно-серебряная ажурная сеть, Грегор устал так, что даже не обрадовался окончанию воистину каторжного труда. В подземельях было душно и промозгло одновременно, рубашка пропиталась то ли потом, то ли сыростью и неприятно липла к телу, от напряжения болела голова, а мерное колыхание проекции силовой сети вызывало тошноту. Невыносимо мерзкое чувство, а ведь работа еще не закончена!

Грегор сглотнул пересохшим ртом, отогнал все лишние мысли и принялся внимательно просматривать каждую линию воссозданного плетения.

Дыру – огромную, неряшливую прореху во внешнем слое – он обнаружил, когда голова заболела совсем уж нестерпимо. Прореха отливала густым траурным фиолетом, и эту силу Грегор знал прекрасно. Еще бы ему не знать почерк мерзавца Денвера! Но откуда у этого негодяя взялось столько сил, чтобы проделать такую брешь?! Впрочем, это вопрос, достойный адепта-первогодка. Объединить силы нескольких магов и направить их должным образом способны даже некоторые выпускники. Удалось же это Воронам в битве за Академию! А умения и опыта старому мерзавцу было не занимать, да и благоволением Баргота он, несомненно, делиться не собирался. И надеяться, что сила Падшего попросту сожжет сообщников, Денвер стал бы едва ли!

Поэтому он попросту выжал до последней капли силу остальных негодяев, уверив их, что так нужно для ритуала, и всю эту силу вложил в удар по дворцу! Конечно, дотянуться из Озерного Края до самой Дорвенны Денвер не смог бы – Грегор невольно подумал, удалось бы это ему самому? Не смог бы, если бы не Кристиан, тогда еще живой Кристиан! О, как много может сделать сильный некромант, имея в своем распоряжении родственную кровь, особенно если тот, в чьих жилах она течет, предназначен на убой, и беречь его не нужно! Денвер ударил по дворцу, вложив в этот удар все силы сообщников, и спокойно дождался их смерти, а потом принес в жертву несчастного Кристиана, открывая демонам дорогу в оставшийся без защиты дворец. Наверняка собирался явиться освободителем!

Что ж, искренне жаль впустую потраченного времени, зато теперь можно быть спокойным – удар был нанесен снаружи, причем лично Денвером, а эта тварь Барготова уже никогда никому не повредит…

Грегор глубоко вздохнул, позволяя светящимся линиям растаять, на мгновение залюбовался красотой исчезающего заклятия и вдруг насторожился. Показалось – или нити заклинания действительно выглядели тоньше, чем при жизни деда? Вот здесь по краю… и здесь… Неужели защита все же была ослаблена?! Кем?! Да нет, бред какой-то… Ослабить ее, не разорвав сложнейшие плетения, да так, что линии лишь истончились, нигде не нарушившись… Это нужно быть мастером, равным Стефану! Денвер на такое точно не был способен, да и кто бы его сюда пустил?! Пробить дыру можно ударом, направленным издалека, если сила поистине чудовищна, а вот подобная тонкая работа требует находиться рядом и обращаться с линиями точнее и нежнее, чем целитель обращается с телом пациента!

Нет, наверное, он ошибся. Точнее, в его памяти линии сохранились толще, потому что Грегор не раз подпитывал их после смерти деда и привык следить, как плетение набирает силу… Пройти в тщательно охраняемое подземелье незамеченным, разобраться в самой виртуозной работе деда и незаметно истончить защиту попросту никто не мог. А дыра, проделанная мерзавцем Денвером, вот она. И объясняет абсолютно все, в отличие от каких-то дурацких предположений!

Удовлетворенно кивнув, он снял с вешалки камзол с плащом и брезгливо скривился. На бархатные рукава налипла невесть откуда взявшаяся паутина! Да и пылью припорошило… Придется привести себя в порядок, как только выйдет наверх, нельзя же возвращаться в бальный зал в таком виде!

* * *

– Позвольте представить вам самый прекрасный букет, который породила щедрая земля Фраганы! – провозгласил дон Раэн, пропустив перед собой трех девиц, которые проскользнули в арлезийскую гостиную, шелестя платьями и приглушенно хихикая. – Демуазель Роза, демуазель Лилия и демуазель Фиалка!

Тщательно прикрыв дверь, сделал шаг в сторону, улыбнулся и замер, весело глядя на Лучано и пораженного Аластора. Тот привстал с дивана и с изумлением посмотрел на девиц, потом – на арлезийца и снова на девиц…

– Дон Раэн! – воскликнул он изумленно. – Так вот о каком сюрпризе говорил мне Лу? Я и не знал, что вы в столице! Погодите, а эти дамы…

Очаровательные цветочки под его взглядом присели в реверансах, придерживая пышные юбки пальчиками, и слаженно пропели по-фрагански:

– С Днем Боярышника, дорогой месьо-о-ор! Мы ваш праздничный пода-а-арок!

А демуазель Роза, смуглолицая брюнетка с огромными карими очами и грудью, которая не уступила бы прелестям Лоренцы Пьячченца, добавила, обмахиваясь веером:

– Месьор такой краса-а-авчик! Такой высокий, плечистый, о-ля-ля! Девочки, сама Всеблагая нам улыбнулась!

– Фи, Роза, как можно быть такой вульгаритэ! – мурлыкнула высокая стройная блондинка Лилия. – Месьор подумает, что мы не умеем себя вести! А мы всего лишь рады познакомиться с друзьями дорогого месьора Арвейда!

А Фиалка, маленькая, изящная, с роскошными золотисто-каштановыми волосами, уложенными в простую прическу, ничего не сказала, только посмотрела на Альса, хлопая длинными ресницами, и облизала пухлые розовые губки с видом невинной девицы-сладкоежки, которой подарили целую кондитерскую лавку.

Лу, после купальни переодевшийся в мужское, перемигнулся с доном Раэном и украдкой глянул на Аластора. Тот сидел на диване с лицом одновременно восторженным, недоверчивым и вдохновленным… Всеблагая Матушка, ну какой же он еще мальчишка, несмотря на все свои подвиги и свершения! Мальчишка, у которого вдруг сбылись самые тайные и сладкие желания разгоряченной плоти, которой Альс так долго не давал волю…

– Пожалуй, мы с доном Лучано вас оставим, – предложил Раэн с очень серьезным лицом и попятился к выходу.

Лучано сделал шаг следом за ним, и тут Аластор отмер, глянул на них с ужасом и взвыл:

– Никуда вы не пойдете! Я… Мы… Останьтесь, прошу! Дон Раэн, мы так давно не виделись! Лу, зараза…

Больше всего на свете Лучано сейчас подмывало выскользнуть за дверь, прихватив с собой арлезийца. Ну неужели Альс не разберется, что делать с тремя прехорошенькими девицами, готовыми на любые услуги?! Вот сейчас поверит в свое счастье и…

Но через миг воображение показало ему насмерть перепуганного таким обилием женских прелестей Аластора, который забился в угол гостиной, словно нашкодивший Перлюрен, и букет фраганок, азартно его оттуда вытаскивающих. Не простит ведь! А вдруг он в себе не уверен? Все-таки год ни с кем…

– Любезные синьорины, не выпить ли нам по бокалу вина? – провозгласил он, проходя к резному шкафчику в другом углу гостиной, не том, который привиделся в дурацком видении. – Апельсины, конфеты?

Роза радостно ахнула и послала Лучано воздушный поцелуй, а потом, подобрав юбки, кинулась к Аластору, замершему на диване, села рядом с ним и мурлыкнула:

– Ах, я так люблю апельсины! Месьор, вы же почистите для меня один?

– Конечно, демуазель! – радостно заверил ее Альс. – Сколько угодно! Простите, как вас зовут? Я… не расслышал…

– Ро-оза, – томно выдохнула брюнетка и наклонила голову, глядя на него влажными блестящими глазами. – Но вы можете звать меня как угодно…

И, словно этого было мало, накрутила выбившуюся из прически прядь на холеный смуглый пальчик.

Лучано про себя только усмехнулся. Ну вот и славно, сейчас все пойдет само собой. Девочки, конечно, привыкли к более требовательным и смелым клиентам, но дилетанти среди них нет, разыграют партию хоть по нотам, хоть полным экспромтом.

– Раэн, идите к нам! – позвал Альс, и арлезиец, так же улыбаясь, позволил Фиалке взять себя под руку и увести на диван.

Лилия, приняв распределение как должное, подлетела к Лучано и помогла ему накрыть маленький столик. Арлезийское вино и малиновый ликер, конфеты, обещанные апельсины, на которые уже алчно поглядывала Роза… Мало, конечно, однако для знакомства вполне хватит! Благослови Семеро синьора Джастина, который ревностно следит за порядком во всех покоях короля и вовремя пополняет припасы!

Через несколько минут все уладилось просто изумительно. От ликера щеки девиц разом порозовели, а глазки заблестели. Роза решительно завладела вниманием Аластора, который клал ей апельсиновые дольки прямо в рот, и Лучано мог поставить еще один фонтан, что вскоре после каждой дольки будет следовать поцелуй. Лилия скользнула за спинку дивана и принялась разминать Альсу плечи, а Фиалка чистила апельсины, которыми тот кормил ее смелую подружку, и разворачивала обертки конфет. Вот Роза облизнула губки от апельсинового сока, и Аластор ожидаемо потянулся к ним… Но тут же оторвался от девицы, нашел взглядом Лучано и, учащенно дыша, попросил его:

– Погаси свет!

Потом посмотрел на Раэна, который лениво щипал апельсин, запивая его арлезийским, и добавил:

– Вы же не уйдете? Праздновать так праздновать… Вместе!

Арлезиец, все так же молча улыбаясь, кивнул. Девицы восторженно взвизгнули и опрокинули его на диван, а Лучано притушил магический шар, не погасив его целиком, оставив слабый свет, в котором прекрасно были видны очертания тел. Отодвинул столик с угощением, опустился на колени и помог Альсу снять сапоги. Того уже повело, он отчаянно целовался попеременно с Розой и Лилией, пока Фиалка умелыми пальчиками расстегивала и снимала восточную рубашку Раэна…

– Иди к нам… – выдохнул арлезиец и, поймав Лучано за плечо, утащил на диван, который оказался прямо-таки бесконечным, словно его сама Всеблагая благословила.

А может, это был уже не диван, а пол? Во всяком случае, что-то мягкое и надежное, где можно было раскинуться и, наконец-то, дать себе волю. Рядом стонал и вскрикивал Аластор, покосившись на него, Лучано в полумраке разглядел, как обнаженные Роза с Лилией, склонившись, одновременно ласкают губами мужскую гордость Альса. Потом Роза оседлала его, чуть наклонившись, и Аластор упоенно потянулся губами к тяжелой пышной груди, которая колыхалась перед его лицом. Лилия, прильнув к могучему плечу Альса, что-то жарко нашептывала ему в ухо…

– У них все хорошо, – шепнул самому Лучано знакомый голос с мягким арлезийским выговором. – Иди сюда, я скучал…

Чья-то умелая рука легла ему на пах, помогая освободиться от штанов, и Лучано ни за что не определил бы, кому принадлежат заботливые пальцы, Раэну или приникшей к ним обоим Фиалке. Штаны исчезли мгновенно, как родительское наследство у непутевого повесы, за ними последовала рубашка и все остальное, а ладони Раэна скользнули по плечам и груди Лучано. Умница Фиалка, сообразив, что месьоры больше увлечены друг другом, чем ее прелестями, опустилась куда-то вниз, и ее жаркий ротик занялся попеременно обоими, пока Лучано выстанывал что-то невразумительное под горячими поцелуями Раэна. Пока они упоенно целовались, Фиалка оседлала Лучано, он выгнулся навстречу восхитительному гибкому телу фраганки, лаская Раэна рукой и чувствуя, как волна блаженства растекается по всему телу. Всеблагая Матушка, в свой праздник прими эти старания за молитву в твою честь!

Где-то рядом раздался страстный вздох Розы… Или это была Лилия? Какая разница, на этой клумбе все цветочки одинаково горячие, умелые, нежные… Зарычал и гортанно вскрикнул Аластор, и Лучано словно пронзило насквозь раскаленным клинком чужого удовольствия – безумно горячего, от которого внутри все скрутилось, а потом развернулось, в глазах сверкнуло чинским фейерверком, и собственное тело задрожало в длинной, сладкой, тягучей судороге.

Кажется, потом они поменялись, и Фиалку забрал Аластор, взамен к ним с Раэном скользнула Лилия, и все повторилось, только теперь под оседлавшей его блондинкой блаженствовал арлезиец, пока Лучано возвращал приятный долг, лаская ему плечи, перебирая волосы и легонько царапая грудь… Потом Роза, не иначе как по вдохновению, назвала Альса жеребцом, и тому окончательно снесло голову, а вместе с ним – и Лучано. Сплетались тела, руки и губы бесстыдно ласкали кого-то – неважно кого, а плоть принимала чужие ласки. Запахи разгоряченного тела и волос, ароматы возбуждения и удовлетворения… Чужая страсть горела внутри, Лучано отличал ее от своей, но ему уже было все равно – в этом блаженстве единых ощущений хотелось купаться вечно, выныривая лишь затем, чтобы глотнуть воздуха и снова обменяться поцелуями.

В краткий миг просветления Лучано вспомнил про связавший их с Альсом аркан и подумал, что блоки, наверное, сорвались и улетели к Барготу. А еще – что аркан связал их не вдвоем, а втроем… Но синьорина далеко, ее этой вспышкой не должно достать! И тут же его скрутило мучительной тоской от чувства неполноты, незавершенности, словно из него выдрали кусок души, без которого нельзя ни наслаждаться полной мерой, ни даже свободно дышать.

«Будь она с нами, – мелькнула кощунственная, но безумно сладкая мысль, – зачем бы нам потребовался кто-то еще?! Мы с Альсом заласкали бы ее всю, от макушки до кончиков пальцев на ногах. Она была бы нашей, а мы – ее, и больше никто в целом свете не был бы нужен…»

Он с трудом отбросил эту мысль, плавясь в удовольствии тела, но уже не в силах отдаться ему душой.

«Словно ваза, разбитая на три части и склеенная так искусно, что даже трещины нет. Увы, не хватает одного куска, так что все искусство мастера не может поправить дела – вода в этой вазе все равно не задержится, – промелькнуло у него в мыслях. – Но что толку сокрушаться, если вернуть эту треть своей души невозможно? Она далеко… А без нее все впустую, хоть и приятно до судорог…»

В изнеможении распластавшись на полу, он не сразу понял, что лежит щекой на плече Альса, который – вот чудо! – это позволяет. А может, просто еще не пришел в себя и путает Лучано с одной из девиц… Что волосы его, влажные от пота, ласково перебирает Раэн, а собственные пальцы запутались в кудрях Розы, которая лежит на его животе, ухитряясь одновременно обнимать приникшую с другой стороны к Альсу Фиалку… А Лилия, значит, где-то за Раэном… Хорошо попраздновали!

– Кажется, я с ума сошел, – хриплым голосом подтвердил его мысли Альс. – Но славно-то как! А вода у нас есть?

– Воды нет, – с сожалением признал Лучано. – Послать кого-нибудь? Там караул в коридоре…

– Не нужно, дай арлезийского. Оно кисленькое.

Не успел Лучано встать, как ему в руку ткнулось горлышко бутылки. Всеблагая и остальные Шестеро, благословите Раэна!

Лучано передал Альсу вожделенную бутылку, тот шумно глотнул и протянул ее Фиалке, та отпила и протянула бутылку Розе… Через пару минут, когда бутылка вернулась к Лучано, оказавшемуся последним, он допил пару глотков восхитительно кисловатого вина и снова нахально откинулся на плечо Аластора, который то ли не заметил его, то ли поленился спихнуть…

– Точно с ума сошли, – рассудительно продолжил Альс уже нормальным голосом, полным блаженной удовлетворенности и сытости. – Праздник праздником, но чтобы так… Лу, в том ликере точно не было ничего этакого?

– Зачем? – искренне удивился Лучано. – Как будто мы сами бы не справились!

Он погладил нежную спинку Розы, и девушка утомленно, но довольно вздохнула.

– Я думаю, наш друг Аластор имеет в виду общность не тел, а душ, – подал голос Раэн. – Говорят, что когда люди встречаются и сразу испытывают друг к другу сильные чувства, это их души, знакомые в прежнем рождении, узнают бывших возлюбленных, друзей или врагов. Мы просто знаем друг друга, вот и все.

И он снова принялся перебирать волосы Лучано, то и дело поглаживая кончиками пальцев его ухо и шею – удивительно нежно, осторожно, бережно…

– Я про это слышал, – лениво отозвался Аластор. – Жрецы говорят, что когда душе приходит время возвращаться в наш мир, Претемнейшая и Всеблагая определяют ее судьбу и назначают уроки, которые душа должна выучить. Иногда ей для этого приходится встретиться с кем-то из прежних жизней. Спасти друга, которому не смог помочь, простить или одолеть врага… Если душа не выучит урок, она будет повторять его снова и снова…

– Так и есть, – со странной тоской в голосе подтвердил Раэн. – И чтобы души учили свой урок честно, им не позволено узнавать прежних знакомых в новом воплощении. Даже самых близких и любимых! Из этого правила есть всего одно исключение. Странник многие века ходит по миру, следя за его равновесием и благополучием. Когда-то он был человеком… ну, почти человеком. Сила и магия не в счет, они ничего не решают, когда на другой чаше весов ненависть или любовь. Тогда души не возвращались в наш мир, они уходили из него навсегда и бесконечно пребывали в сумеречных пределах, лежащих за Бездной. И так было, пока Странник не запустил Колесо Перерождений. Он не смог остаться бесстрастным хранителем равновесия, не смог смириться с тем, что люди, которых он полюбил всем своим существом, навсегда покинут его, как положено смертным. Их было немного, этих людей. Девушка, названная Зерном мира, и ее брат, с которым у них была одна суть на двоих. Наемный убийца, вставший на путь исправления, и воин, не сходивший с пути благородства и защиты слабых. Чародей с разорванной душой и женщина, в которой было столько боли и ненависти, что она поклялась больше никогда не рождаться в женском теле. Друзья и враги, спутники и возлюбленные. Пять душ и сердец, которые стали для него целым миром, и он поклялся не отпустить их во тьму забвения. Колесо повернулось, единожды рожденные получили право и возможность рождаться снова и снова, но Страннику этого дара не дано. Многие века он ходит по миру, при встрече узнавая тех, кого любил когда-то, но они о нем ничего не помнят…

– Это же страшное проклятие, – помолчав, почти жалобно сказал Альс. – Если он их помнит, а они его – нет. И что, это навсегда?

– К счастью, нет.

Судя по голосу, Раэн улыбнулся, но Лучано показалось, что улыбка вышла какой-то невеселой. Наверное, арлезиец искренне жалел бесприютное божество, обреченное на бесконечную память о тех, кто его не узнает. И правда – жуть какая!

Арлезиец размеренно продолжал:

– Раз в несколько тысяч лет в нашем мире происходит смена божественных эпох, когда старые боги уходят, а на их место приходят новые. Последний раз, когда это случилось, новых богов назвали Семеркой Благих. Правда, их тогда было восемь… ну, эту историю вы точно знаете. Сейчас Благие в расцвете силы и мощи, но когда-нибудь они устанут от тягот правления Эдором и удалятся на дивный остров Альба, где все еще течет в земле, воде и воздухе древняя магия. Там они будут отдыхать и восстанавливать силы, а на их место придут боги новые. Страннику было обещано, что этими богами станут его бывшие спутники – пятеро смертных и двое волшебных существ, которые нынче помогают ему хранить этот мир. Тогда круг воплощений замкнется, и к его врагам, друзьям и возлюбленным вернется память. Причем вся, не только о том рождении, когда они встретились в первый раз, но и обо всех прожитых ими жизнях. Для того чтобы эта память не свела их с ума, Благие посылают своим будущим преемникам тяжелые испытания, которые должны закалить их душу и разум. Странник не вправе вмешиваться, лишь иногда, встречая кого-то из любимых, он может подарить им немного тепла, но… люди смертны, а у Странника много дел, и вскоре дорога разводит их, а возвращаясь, он застает лишь воспоминания о тех, кого покинул…

– Страшная легенда, – содрогнувшись, признал Лучано. – Не думал я, что грандсиньору Страннику так тяжело приходится. Тут у кого угодно характер бы испортился, а он, говорят, справедлив и добр к людям. Ну, не ко всем, конечно, но и люди бывают такие, что на них даже у Благих Леди доброты не хватит. А Странник, получается, страж этого мира?

– Хранитель, – мягко поправил его Раэн. – Он редко карает или награждает, но без него магия в мире истощится куда раньше, и смена божественных эпох наступит, когда Эдор будет еще не готов к ней. Это воистину важное дело и хоть какое-то утешение. Но знаете… Я думаю, как ему ни больно, случись делать такой выбор опять, и он выбрал бы то же самое. Да, его друзья и любимые не помнят его. Но они живут жизнь за жизнью. Радуются и горюют, любят и ненавидят, проходят свои уроки и покидают мир, чтобы возвращаться снова и снова. А у него всегда есть надежда на встречу, хоть короткую! И знание, что разлука не бесконечна…

Он помолчал и сказал уже совсем другим голосом, таким же мягким, но веселым, словно очистившимся от печали:

– Простите, я рассказал вам слишком грустную легенду, а это ведь праздник. Сегодня надо пить, целоваться, любить… А если что-то и рассказывать, так стихи в честь прекрасных дам! Позвольте, я немедленно исправлюсь, а заодно подышу свежим воздухом!

Он поднялся одним гибким тягучим движением – Лучано оценил! – натянул рубашку и штаны, каким-то чудом выудив свои вещи из общей кучи неподалеку, и, пройдя к окну, распахнул его. В комнату хлынула ночная прохлада, а Раэн, опираясь руками о подоконник, замер над едва освещенным фонарями уголком дворцового сада и громко продекламировал по-арлезийски:

– Спустилась тьма, влюбленным не до сна.

Как ночь сладка, как страстью ночь полна.

Прошу тебя, не уходи, луна!

Не уступай рассвету – слишком рано!

Лучано прикрыл глаза, остро чувствуя близость Аластора, вдыхая горячий терпкий аромат его кожи и зная, что сколько бы ни было в его жизни чудесных мгновений, это не повторится. Жаль, что его нельзя сохранить, как драгоценность, запереть в шкатулке, доставать иногда, чтобы переживать снова и снова… И разделить тоже нельзя! Нельзя вдохнуть одновременно запах Альса и нежный аромат волос и кожи синьорины, смешать с ними свое дыхание и…

«Как же я понимаю Странника! – подумалось ему с пронзительной сладкой тоской. – Видеть – и не иметь права коснуться, любить издалека, ничем не напоминать о том, что было, только надеяться на то, что будет… А мне и надеяться не на что. Но этот миг мой, никому не отдам!»

Он повернулся, словно потянувшись, и уткнулся в горячее гладкое плечо Аластора губами. Тот снова не обратил внимания… А потом потрепал его по голове, одновременно гладя и отталкивая, и со смущенной неловкостью поинтересовался:

– Лу, а у нас арлезийского не осталось? И воды бы…

– И апельсинов, – понимающе отозвался Лучано, последний раз коротко и рвано втянул ноздрями запах Аластора и вскочил: – Сейчас все будет, монсиньор! Ночь еще не кончилась, празднуем дальше, м?

Роза, Лилия и Фиалка отозвались томным слитным вздохом, и Лучано усмехнулся – придется девочкам отработать по полной. Впрочем, клиенты им достались красивые, заботливые и наверняка щедрые, так что расстроенным фраганский букет отнюдь не выглядит! И хотя ближе к утру Альсу надо бы показаться в бальном зале, чтобы проводить гостей, час-два еще вполне можно провести со всей приятностью. Исключительно во славу Всеблагой, как же иначе!

Глава 30. Поцелуй под венком

Выскочив из бальной залы, Айлин пробежала мимо гвардейского караула, стоявшего в коридоре, промчалась вниз по лестнице, потом – через большой холл, но не тот, который прошла, приехав во дворец, а какой-то другой… И поняла, что заблудилась. Наугад толкнула какую-то дверь – и разгоряченное лицо окатила благословенная прохлада, а издалека послышалось пение ночных птиц. Она вышла во внутренний двор, и где-то рядом сад! Вот и хорошо, наверняка все гости в бальном зале, а здесь никого нет…

Как же – нет. Спускаясь по широкой и некрутой лестнице, ведущей от дворца в садовые лабиринты, она едва не столкнулась с мужчиной в костюме то ли пастуха, то ли разбойника… Увернулась, проскочила и услышала вслед:

– Куда же вы, м-мледи? А поцелу-у-уй?

Айлин фыркнула в негодовании, потом оглянулась и поняла, что снова едва не попалась в ловушку – над лестницей была растянута яркая цветочная гирлянда, посреди которой красовался… ну разумеется, венок боярышника! Проклятье, с ума они тут все сошли с этими поцелуями, что ли?!

Решительно прошагав по освещенной магическими шарами дорожке, она оказалась у развилки и ненадолго заколебалась, куда идти теперь. Хотелось оказаться подальше от всех, забиться в какую-нибудь нору, словно недавно выкопавшееся умертвие, и поплакать всласть…

Первая дорожка вела к фонтану, который был ярко освещен все теми же шарами, и на его парапете сидела какая-то парочка… Туда Айлин точно соваться не следовало! Вторая дорожка уходила вглубь сада, но оттуда тоже слышались чьи-то голоса… А вот третья сворачивала вдоль здания дворца и была прикрыта кустами, так что ее Айлин и выбрала. Шмыгнула в кусты – подальше от приближающихся голосов, порадовалась, что одета не в бальное платье, которым неминуемо запуталась бы среди веток – и вылезла по другую сторону кустов на крошечную полянку под чьими-то окнами. Глянула наверх – окна почти темные, только слабый отсвет, как от ночника, вот и прекрасно! Беллисимо, как говорит Лу! Значит, хозяин или хозяйка покоев на празднике…

А еще под самыми окнами обнаружилась изящная садовая скамейка, на которую Айлин устало присела, жалея, что нельзя поджать под себя ноги, обнять их руками и свернуться в комочек. Не то чтобы ей кто-то запрещал, но твердая изогнутая скамейка – это не любимое кресло, которым она обзавелась в Академии. Да и костюм помнется, а ведь ей еще возвращаться в бальный зал… Всеблагая Матушка, пусть неизвестные дела задержат лорда Бастельеро подольше! Даже думать неприятно, чтобы снова пойти туда и увидеть… Увидеть этих двоих! Вместе! Счастливых!

«А ведь я хотела ему счастья, – кольнула неприятная мысль. – Искренне хотела! И понимала, что он не может навсегда отказаться от радостей жизни лишь потому, что его невеста оказалась дурой! Но… только не с ней!»

«А какая тебе разница? – безжалостно вопросила Айлин сама себя. – Леди Гвенивер ему гораздо больше подходит по возрасту, она красива, прекрасно воспитана, умеет вести дом и, наверное, может еще родить ребенка, а то и не одного… Она честно выдержала положенный срок траура, даже с лихвой, а уж репутация у нее – не чета тебе! Так почему Кармель не должен снова увлечься ею, если…»

– Потому что я не хочу! – прошептала она, чувствуя, как все внутри сжимается болезненной судорогой. – Не хочу отдавать его другой! Пока я знала, что он любит меня, что думает обо мне, надеется на что-то… Мне было легче жить! Легче терпеть нелюбимого мужа, делать вид, что все хорошо… Легче думать, что это такой затянувшийся сон, который вот-вот закончится, и мы снова будем вместе! Ах, какая же я глупая и завистливая дрянь! Пусть хотя бы он… Но почему именно с ней?! Неужели в мире больше нет подходящих для него женщин?! Она же недостойна его!

Всхлипнув, Айлин прекратила горячечно шептать, поставила локти на колени и спрятала пылающее, несмотря на ночную свежесть, лицо в ладонях. Ее замутило, но дурнота почти сразу прошла, зато накатила лихорадка, словно при простуде. Может быть, она заболела? Но тогда почему тело так сладко и томно тянет, губы горят, а кожа стала вдруг такой чувствительной, что прикосновение шелка там, где между ним и телом нет белья, ощущается так остро и мучительно приятно?

«Я схожу с ума, – мрачно уверилась Айлин, сорвала ближайшую ветку и попыталась обмахнуться ею, как веером. – Думаю всякие глупости, говорю, делаю… Мне нужно вернуться в бальный зал и вести себя так, словно ничего не случилось! Не давать повода для сплетен, улыбаться, ждать мужа… Он скоро вернется, и можно будет поехать домой, сославшись на головную боль или усталость. И все снова будет хорошо! А когда через некоторое время я узнаю об их браке, ну что ж… Мне ведь даже поздравления им посылать не обязательно. Кто они мне? Магистр чужой гильдии и женщина, которую я когда-то звала матерью, но это было так давно, что уже кажется неправдой…»

Она едва не заплакала от жалости к себе, но тут же вытерла глаза, в последний миг подумав, что зря это сделала. Наверняка же краска размазалась! Ну и пусть! Будет возвращаться во дворец, найдет какую-нибудь служанку и попросит отвести себя в умывальную комнату… Но что же ей так горячо?

Закинув голову назад, Айлин полной грудью вдохнула холодный воздух – не помогло. Зато захотелось обнять себя, провести ладонями по предплечьям, погладить грудь, скрытую плотным шелком и бельем, но все равно ставшую вдруг такой чувствительной, словно между ней и ласковым ночным ветерком ничего нет. Словно Айлин снова купается в лесном озере, и вода вокруг теплая, как молоко, а огромные деревья шумят загадочно и чудесно… И она свободна – как раньше! И может плескаться, сколько угодно, подставляя тело серебряному лунному свету, который скользит по коже, словно чьи-то пальцы… Непонятно только, почему эти лунные лучи горячие, но вот пальцам и положено быть такими, правда?..

Откуда-то сверху раздался тихий мужской стон, ему ответил женский – томный, мурлыкающий, словно в комнате, которая показалась Айлин пустой, была огромная кошка… А потом еще! Снова и снова! Женщину Айлин не узнала, но вот мужские голоса… а их определенно было два или даже больше! – они ей показались подозрительно знакомыми.

Конечно, трудно что-то понять по вскрикам, разгоряченным просьбам продолжать… Но кто еще, кроме Лу, умеет смеяться таким звонким, таким завораживающим и ярким смехом? Неважно, что сейчас этот смех переходит в стоны, а потом слышится игривый женский щебет… А потом слышится довольное ворчание Аластора, словно к большой кошке присоединился медведь… И еще кто-то… Голос мужской, знакомый, но не настолько, чтобы опознать его, когда говорят таким тоном… Словно признаются в любви! То ли женщине, то ли всему миру…

Айлин обхватила себя за плечи, как и хотела, чувствуя, что должна, просто обязана уйти! Вот сейчас же! Немедленно! Как она может сидеть здесь и слушать эту мерзость…

«Разве это мерзость? – возразила она с болезненным вдохом. – Мерзость – это когда себя заставляешь. Точнее, когда тебя заставляют собственные понятия о долге и чужое желание. А у них все прекрасно… С кем бы они там ни были, им хорошо! Всем – хорошо!»

– Почему жизнь так несправедлива? – прошептала она. – Почему я такая дура?

Говорят, что замужняя женщина должна быть строга к себе и так же целомудренна, как девица… Но Кларисса точно счастлива с доном Каэтано! У нее глаза горят, когда она смотрит на мужа, губы тянутся в улыбке, а на щеках румянец! И Айлин собственную искру поставила бы на то, что в постели Клариссе с ним приятно! На нежеланного мужа так не глядят и не воркуют с ним, словно дождаться не могут, чтобы остаться наедине!

Или вот Иоланда! Ей, конечно, еще долго ждать свадьбы, но когда они с Лионелем танцуют или просто встречаются в обществе, то выглядят такими радостными! Такими близкими, как родные…

Так почему многим женщинам Всеблагая дарит это счастье, которого у Айлин нет и никогда не будет?

«Потому что надо было правильно выбирать мужчину, – сказала она себе со злым и наверняка несправедливым чувством обиды. – Потому что ты сама помнишь, как у тебя горели губы от поцелуев Кармеля, как ты ждала помолвки и свадьбы, точно зная, что с ним все будет совсем иначе, чем с лордом Бастельеро… Потому что ничего другого ты не заслужила! И потому что это совсем небольшая цена за то, что он хотя бы жив… пусть и не с тобой! Но… Это невыносимо! Надо хотя бы подальше уйти отсюда!»

Теперь уже у нее пылало не только лицо, но и все тело. По нему пробегали сладкие судороги, то быстрые, то долгие, от которых хотелось… чего-то хотелось точно, а вот чего – Айлин совершенно не понимала! То ли почувствовать чужие руки там, где их быть не должно, то ли целовать кого-то жарко и упоительно, а потом ощутить, как чужие губы скользят по ее телу все ниже… В память упорно и очень подло лезли отрывки из «Замка любви», прочитанного ею дважды просто для того, чтобы понимать все намеки и смешки Иоландиных подруг. Теперь картины, которые она раньше не понимала, наливались особым значением и обретали плоть прямо в воображении.

Словно прикованная, Айлин сидела на скамейке, сгорая со стыда, но почему-то не уходя, и вспоминала, как в ночь перед закрытием Разлома Лучано предложил ей «розу Гвендолин» – любовную ласку, о которой даже самые смелые девицы из компании Иоланды говорили с восторженным ужасом и томным придыханием… Ну почему она тогда отказалась?!

Впрочем, понятно, конечно, почему. Она бы и сейчас отказалась точно так же, хотя тогда сделала это по любви, а сейчас – из чувства долга. Но если бы… Если только представить, что тогда она бы согласилась… У нее на всю жизнь осталось бы в памяти то, что можно вспоминать, ужасаясь собственной развратности и наслаждаясь тем, что это – только ее! Или, напротив, замечательно, что этого так и не случилось? Если бы теперь она знала, как на самом деле бывает хорошо с мужчиной… Знала не рассудком, а чувствами, всем телом! Как бы она жила, понимая, что у нее этого уже никогда не будет?! Что судьба наделила ее всем, о чем мечтают другие женщины, кроме…

– Вот вы где? Наконец я вас нашел…

Вздрогнув, она выпрямилась, стиснула перед собой руки и неверяще посмотрела на Кармеля, стоящего перед ней. Как он подошел?! Через кусты точно не лез, иначе треску было бы… Или она так задумалась, что… Впрочем, какая разница?

Охвативший ее тело жар словно придал сил, как это бывает при лихорадке, когда кажешься себе не больной, а совсем напротив – бодрее обычного. Айлин откинулась на спинку скамьи, то ли ища опору для уставшей спины, то ли пытаясь безнадежно и нелепо сократить расстояние между собой и Кармелем, и с вызовом спросила:

– Вы искали меня? А как же ваша дама? Вряд ли она будет рада, что вы оставили ее одну!

Несколько мгновений Кармель молчал, глядя на нее, и Айлин успела подумать, что вот сейчас он развернется и уйдет, оскорбленный. И это будет правильно! А что больно, то… так ей и надо… Глаза опять предательски защипало, но в этот раз она не стала их тереть, понадеявшись, что слез не будет видно…

И тут Кармель вздохнул – не напоказ, но как-то очень глубоко и устало, словно едва удерживаясь от каких-то слов – и шагнул вперед. Айлин вздрогнула и попыталась еще плотнее вжаться в спинку скамьи, но магистр повернулся и… сел рядом, так что между ними оказалось расстояние примерно вытянутой руки. Так близко! И так невыносимо далеко…

– Айлин, – сказал он мягко, будто говорил с испуганным ребенком. – Позвольте узнать, с чего вы взяли, что леди Ревенгар – моя дама? Разве я когда-нибудь давал для этого повод? Я делал ей предложение, когда мне было двадцать два года. Неужели теперь мне всю жизнь оправдываться за юношескую глупость двадцатилетней давности?

Его черно-золотое одеяние слегка поблескивало в лучах фонаря, пробивающихся через кусты, а серьга, словно вобравшая весь свет, который на нее падал, казалась на фоне смуглой кожи и черных волос особенно яркой. Айлин зажмурилась, как будто ей было неприятно от сверкания драгоценного камня в серьге, а не потому, что смотреть на Кармеля, сидящего так близко, оказалось больно и тоскливо.

– Вы говорили с ней в бальном зале, – сказала она тихо, сама понимая, до чего глупо это звучит. Просто позорно глупо! – Вы были с ней так близки, она улыбалась и взяла вас под руку…

– Если бы вы остались в зале, – так же мягко и ровно сказал Кармель, – то вместе со всеми увидели бы, что это продолжалось совсем недолго. Ровно до того момента, когда я смог объяснить леди Ревенгар глубину ее заблуждений.

– Вы – что?! – ахнула Айлин.

Он отказал леди Гвенивер?! При всех?! И она, Айлин, могла это увидеть и услышать, если бы не сбежала?! Всеблагая, какая же она и правда дура! Упустить такое зрелище!

Она уже открыла рот, чтобы извиниться, и тут наверху, за окном, снова застонали, теперь уже несколько голосов разом. И опять на нее накатило чужое – темное и томительное, кружащее голову, обжигающее и тягучее…

«Я ничего не ощущаю! – подумала Айлин, изо всех сил цепляясь за эту мысль. – Это все наша связь! Я просто случайно оказалась рядом и поймала отголосок, всего лишь отголосок!»

Поспешно закрыв глаза, она беспомощно всхлипнула, чувствуя, как чужая страсть сгущается вокруг, становясь почти заметной, словно Янтарный Щит…

– Айлин?! – услышала она встревоженный голос Кармеля как будто издалека. – Что вы… Ах, вот оно что! Бедная девочка…

Ее лба что-то коснулось – легко, почти невесомо – и тут же прикосновение исчезло. «Кончики пальцев, – поняла Айлин и едва не потянулась следом, чтобы продлить мимолетную близость. – Что он делает?»

Ей показалось, что сверху упало толстое и мягкое одеяло, надежно отгородив ее от болезненного напряжения чужой страсти. Айлин глубоко вздохнула, молча удивляясь, как легко и просто стало дышать, думать, чувствовать теперь, когда разум прояснился, больше не подчиняясь бунтующему телу.

– Я подновил ваши блоки, – негромко сказал Кармель. – Простите, мне следовало подумать об этом раньше. Ваши друзья бурно отмечают праздник Всеблагой. В этом нет ничего плохого, напротив, им это просто необходимо. Но ваша связь поневоле принудила и вас разделить с ними то, что вы вряд ли хотели ощущать.

– Я вам очень благодарна, – откликнулась Айлин, открывая глаза, и не удержалась: – Кажется, это становится традицией? Праздник, темный сад… И вы снова приходите мне на помощь…

– Пожалуй, – так же ровно согласился магистр. – Но это такой пустяк, что не стоит благодарности. Усиленные блоки продержатся до завтра, а потом, я полагаю, хватит и обычных. Что до леди Гвенивер… Видите ли, чуть больше года назад я сказал прекрасной девушке, что мне нужна она и только она одна. С тех пор ничего не изменилось…

Кровь снова бросилась Айлин в щеки, и она поспешно опустила голову, сцепив пальцы и понимая, что это смущение принадлежит уже лично ей.

– Впрочем, – спокойно продолжил Кармель, – мои чувства, разумеется, ни к чему не обязывают эту отважную девушку. Вам холодно?

– Что? – растерянно переспросила Айлин, не до конца понимая смысл таких простых на первый взгляд слов.

– Вы дрожите, – терпеливо повторил магистр. – Вам холодно?

Он легко поднялся и расстегнул свое верхнее одеяние – длинный халат из плотного черного шелка, густо расшитого золотом по воротнику, манжетам и подолу. Снял его и накинул Айлин на плечи. На магистре шелковый костюм казался тонким, но Айлин почти сразу согрелась, будто ее закутали в теплое одеяло.

Она виновато посмотрела на Кармеля, оставшегося в белой рубашке и черных штанах с таким же черным широким платком вместо пояса. И почему-то вспомнила, как однажды, гуляя с лордом Бастельеро в саду, озябла. Супруг, заметив это, сразу же кликнул слугу и велел принести теплый плащ. Он и в самом деле заботился о ней с величайшим вниманием! Только вот… накинуть ей на плечи собственный камзол лорду Бастельеро не пришло в голову. Просто потому, что незачем это делать, когда рядом лакеи, готовые услужить леди.

«Я к нему несправедлива, – устало подумала Айлин, кутаясь в плотный шелк и невольно вдыхая легкий пряный аромат, которым веяло от наряда, – запах сандала, хвои, табака и чистого здорового мужского тела. – Не окажись поблизости слуг, лорд Бастельеро позаботился бы обо мне сам. Он так старается… Но почему мне кажется, что в его камзоле мне все равно было бы холодно, как будто дело вовсе не в толщине ткани?»

Чтобы отвлечься от ненужных мыслей, она покосилась наверх – на окно, за которым снова послышалось шевеление, но уже без всяких стонов и прочих неприличных звуков. И… едва не вскрикнула от изумления. В проеме, освещенном снаружи, показался человек, которого она точно не ожидала там увидеть! Дон Раэн… Стоя у окна в расстегнутой белой рубашке, небрежно накинутой на плечи, с растрепанными волосами, пряди которых рассыпались по плечам длинными черными перьями, он томно и расслабленно облокотился о подоконник, глядя сверху куда-то в темный сад.

Айлин едва не пригнулась, но тут же сообразила, что как раз их с Кармелем арлезиец не видит – спинку скамейки надежно прикрывает пышный куст шиповника, не позволяя разглядеть тех, кто на ней сидит. Видны, пожалуй, только силуэты… И это замечательно!

Дон Раэн тем временем потянулся, с явным удовольствием вдохнул прохладный, напоенный ароматом ночных цветов воздух и произнес несколько фраз на незнакомом Айлин языке, звучащем так сладко и завораживающе, что ее сердце, которому сегодня и так досталось тревог, забилось с сумасшедшей быстротой. Потом, улыбнувшись, он скрылся в глубине комнаты, откуда снова послышались голоса, но тихо, приглушенно.

– Милорд магистр, – тихо спросила Айлин. – Вам знаком этот язык?

– Разумеется, – откликнулся Кармель. – Это арлезийский. Видимо, у дона Раэна превосходное настроение, раз он читает альбу…

– Простите?

– Альба – это форма стихотворения, – улыбнулся разумник. – Вроде серенады или сонета. Исключительно арлезийская традиция приветствовать славное утро. Как же это звучит на дорвенантском… Спустилась тьма, влюбленным не до сна. Как ночь сладка, как страстью ночь полна. Прошу тебя, не уходи, луна! Не уступай рассвету – слишком рано… Это, разумеется, очень примерный перевод, – добавил он, и Айлин смущенно закусила губу.

Альба была прекрасна и совершенно не фривольна! Но все-таки в самом ее звучании было что-то жаркое и странное. А может быть, дело все-таки в невольно подслушанных ею забавах Аластора и Лучано, с которыми, оказывается, был еще дон Раэн и какие-то дамы? Или в том, что находиться в темном саду наедине с мужчиной – изрядный вызов этикету?

Айлин невольно вспомнила Вишневую ночь в прошлом году – итлийская паэрана в саду Академии тоже была очень неприличной, но… тогда она хотя бы не была замужней женщиной, и в случае чего пострадала бы только ее репутация.

«И тогда от присутствия рядом магистра Роверстана, который еще не был для меня Кармелем, не заходилось сердце, – мелькнула безжалостно откровенная мысль. – А теперь…»

– Вы знаете эту альбу целиком? – поспешно спросила она, чтобы молчание не слишком затянулось.

Магистр кивнул и легко продолжил:

– Не рад теперь я солнечным лучам.

Всю роскошь дня за мглу ночей отдам.

Сияй, моя запретная звезда…

Не уступай рассвету – слишком рано.

Низкий бархатный голос лился так мягко, так медленно и сладко, что Айлин снова зажмурилась. И зачем она только попросила?! Первый куплет казался как-то скромнее, а сейчас каждый звук будто прокатывался по ее телу горячей волной, заставляя замирать в истоме, страшась и одновременно желая еще… К кому обращался неизвестный поэт, называя «запретной звездой»? Ох, да какая разница! Кармель как будто не чужие стихи читает, а просто говорит то, что подсказывает ему сердце… И можно ли хоть на миг поверить, что эти слова обращены к ней?! А если нельзя, то почему так хочется?!

– Поет в ночи влюбленный соловей.

Приди хоть в сон ко мне, тоску развей.

Я ночь зову, я обращаюсь к ней:

Не уступай рассвету – слишком рано!

Магистр замолчал, и Айлин смогла хлебнуть воздуха, едва поняв, что на все время, пока звучала альба, затаила дыхание. Это магия?! Волшебство Белой гильдии?! Или все гораздо проще – жажда глупого влюбленного сердца, на миг поверившего, что счастье возможно, что любовь – вот она – только руку протяни!

«А я ведь и этого не посмею, – с тоскливой злостью подумала она. – Протянуть руку и коснуться чужого мужчины… Просто коснуться! Но это уже супружеская измена. И то, что в День Боярышника многое позволено, меня не оправдает. Позволены хмельные забавы, в которых нет ничего серьезного, которые забудутся с первыми лучами солнца. Почтенные дамы и целомудренные девицы могут целоваться под венком боярышника с незнакомцами – это не грех. Но упаси их Всеблагая, чтобы после праздника остались какие-то чувства… Чтобы рассвет не стер все из души и памяти, а сохранил отпечаток случившегося в эту ночь… Я слишком дорого заплатила за правду, чтобы теперь обманывать сама себя. Ни за что я не хотела бы поцеловать Кармеля так, как это делают другие – с бессмысленной и потому невинной легкостью праздничного развлечения. Свобода этой ночи – фальшивая монета, которой не расплатишься даже за несколько минут счастья. Ведь потом придется как-то жить и помнить… Сейчас у меня хотя бы есть сознание того, что я верна мужу… Пусть без всякой радости, но верна! А запятнай я семейную честь, которую клялась беречь – и что останется?!»

Айлин встала, все еще кутаясь в темный шелк, и Кармель немедленно поднялся следом. Где-то вдалеке раздавались крики и смех, вот над садом взлетели огни чинского фейерверка – распустился роскошный сине-красно-золотой цветок, бросая огненные отблески на все вокруг.

– Мне нужно идти, – сказала Айлин, удивляясь, как тускло и равнодушно звучит голос, пока сердце болит, словно его проткнули ножом. – Простите, магистр…

– Да, моя донна, – тихо ответил Кармель…

Нет, не Кармель, а магистр Дункан Роверстан! Ну когда же, когда она приучит себя не называть его так?! Не ломиться в запертую дверь навсегда потерянной волшебной страны, словно героиня сказки, продавшая ключик, подаренный ей альвами, за бальное платье и туфельки королевы. Вот смешно, в детстве Айлин не могла понять, как можно быть такой дурочкой! Ведь волшебная страна куда лучше какого-то платья с туфельками! А оказалось, что она свой ключ не просто продала, а выкинула… И теперь так больно…

Очнувшись, Айлин поняла, что торопливо снимает одеяние восточного чародея, в которое успела замотаться плотнее, чем гусеница в шелковый кокон. Темная ткань льнула к ней, словно упрашивая не снимать, и Айлин сдернула ее почти со злостью. Протянула магистру черно-золотой ворох, тот взял, и среди шелковых складок их пальцы встретились.

Айлин словно пронзило молнией! Да лучше бы она взяла его за руку на лавочке, чем вот так – без предупреждения! Будто слетели щиты посреди дуэли, и она оказалась хуже, чем голой! Наготу можно прикрыть, а чем прикрыть кровоточащее сердце?! Замерев, она смотрела в глаза Кармеля, который тоже не отводил руку, и его черные глаза пылали ярче огней снова взлетевшего над садом фейерверка.

– Вы всегда можете прийти ко мне, – тихо сказал разумник, не сводя с нее взгляда. – Или позвать – и тогда приду я.

Сердце Айлин снова полоснуло болью, но это было почти облегчением. Всего лишь боль, а не стыд. Она не поддалась искушению, она осталась верна своим клятвам. Не только супружеским, данным перед алтарем, но и тем, что дала сама себе. Она обещала, что будет вести себя по чести, и это все-таки возможно! А что больно… Так ей ли бояться боли?

– Я знаю, – прошептала она и убрала руку.

Плотный шелк в последний раз скользнул по коже и обжег ее, словно прикосновения Кармеля когда-то. Как же их было мало – этих прикосновений! Оттого каждое и помнится, словно случилось вчера… Помыслить страшно, что с нею было бы, получи она право каждый день касаться этого мужчины, подставлять ему губы для поцелуя, трогать его волосы… Наверное, она просто сгорела бы, как сухая веточка в костре!

Отшатнувшись, Айлин сделала шаг назад, отчаянно пытаясь запомнить Кармеля таким, как увидела сегодня. Еще одна драгоценность в самую тайную, самую тщательно сберегаемую сокровищницу! Что там камни и жемчуг… Да она отдала бы все, что имеет, за право сейчас кинуться ему на шею, вцепиться в белую рубашку, как утопающая – в спасительную веревку, и не отпускать, захлебываясь рыданиями! Нельзя… И хватит мучить его, потому что черные глаза полны боли, словно в них отражается ее собственная душа!

– Простите, – почти беззвучно сказала она и, наконец-то заставив себя повернуться, кинулась между кустами, словно проход сам стелился ей под ноги.

Вылетела с поляны, на которой остался Кармель, пробежала тропу до развилки и бросилась вперед, не замечая, кто попадается навстречу. Кажется, на лестнице было полно народа, люди спешили в сад полюбоваться фейерверком, но Айлин не узнавала ничьих лиц, а яркие костюмы слились в одно пестрое пятно, и она едва различала силуэты через пелену слез. Наверх! Прочь отсюда! Скорее прочь!

Несколькими ступенями вверху случилась какая-то заминка, кто-то взвизгнул – не от страха, а так… слегка и кокетливо. Стало вдруг свободнее, Айлин взлетела еще на несколько ступеней и вдруг оказалась в крепких объятиях. Не успела она рвануться, как ей в губы влепили смачный поцелуй и, подняв в воздух, крутанули, как в итлийской паэране, а потом аккуратно поставили на землю.

– С Днем Боярышника! – заявил такой знакомый голос, что Айлин узнала бы его где и когда угодно.

Не торопясь отпускать ее плечи, Саймон, по-прежнему разодетый в яркие чинские шелка, стоял рядом с Айлин и азартно улыбался ей. Хмельной то ли от вина, то ли от разлитого в воздухе веселья, раскрасневшийся, с растрепанными светлыми волосами, прилипшими ко лбу… По-дурацки довольный и гордый своей выходкой…

– Саймон, прекрати! – рявкнула Айлин, зло глянув сначала на него, потом на проклятый венок – ну надо же было все-таки попасться! – а потом на полдюжины молодых дворян, таких же разодетых, шальных и веселых, стоящих чуть выше на лестнице и бурно аплодирующих. – Отпусти!

– Ты чего такая грустная, Ревенгар? – изумился Саймон, вглядываясь в нее и явно позабыв, что она давно уже сменила имя. – Праздник ведь! А ну-ка, поцелуй меня, мы же под боярышником! И пойдем потанцуем?..

Он потянулся к ней снова, уже легко и спокойно, не ожидая отказа, и Айлин мотнула головой. Саймон тут же отпустил ее, глянул обиженно, насупил брови и открыл было рот, но тут вокруг стало тихо, словно на лестницу опустился огромный магический щит, отсекая любые звуки. И не успела Айлин перевести дух и объяснить дуралею Саймону, что ловить под боярышником нужно других девиц – тех, что точно желают поцелуя! – как сверху раздался негромкий ледяной голос:

– Лорд Эддерли-младший, извольте отойти от моей жены.

Айлин успела увидеть, как все взгляды поднимаются туда, к началу лестницы и невысокой сухощавой фигуре, темноволосой и одетой в черное, мрачной среди ярких праздничных нарядов, словно во дворец явился Провожатый и вот-вот заберет чью-то душу… И тут Айлин словно молнией озарило – она вспомнила, где видела этот наряд! На Провожатом же и видела! Именно так был одет лорд Стефан, явившись за мэтром Денвером! Как она забыла…

Ей стало так холодно, будто сейчас, в первый день лета, пошел снег. Или рядом оказался призрак… Или… ей просто страшно… Так страшно, что сердце замирает! Хотя ничего ведь ужасного не случилось! Подумаешь, поцелуй! Это же День Боярышника, а они с Саймоном так и стоят под венком! Сегодня – можно!

Саймон думал точно так же, потому что улыбнулся бывшему наставнику ясной хмельной улыбкой во всю круглую физиономию. Отступил на шаг от Айлин, поклонился – тоже не сдержанно, а по-шутовски развязно – и заметил:

– Сегодня праздник, милорд! При всем уважении к вам, я в своем праве. Хотя настаивать, конечно, не буду. Если миледи Айлин не угодны мои поцелуи, идите сюда и сами порадуйте Всеблагую. Уверен, она не обидится, что вы уже женаты!

Айлин едва не рассмеялась – это и вправду было забавно сказано. Заметила на лицах молодых людей из компании Саймона робко расцветающие улыбки, полные готовности рассмеяться и веселиться дальше, ничего ведь не случилось… Какой-то очень уж напряженной, старательной готовности, словно они тоже боялись… Тоже?!

«Я боюсь, – осознала она уже всерьез. – Я боюсь собственного мужа. Но так ведь нельзя!»

Она глубоко вздохнула и сказала вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– Милорд супруг, я вас искала! Прошу прощения, что задержалась в саду. Здесь так шумно, может быть, поедем домой?

Лорд Бастельеро глянул на нее – и Айлин снова пробрало холодом от его взгляда. Глаза у него были яркие-яркие, синие-синие. С ледяным фиолетовым отливом. И Айлин едва не закричала от ужаса, вспомнив, где и когда уже видела этот чудесный и жуткий отлив. Академический сад, несколько мгновений до дуэли с Кармелем… Не случившейся тогда дуэли!

– Не нужно беспокоиться, дорогая, – сказал ей лорд Бастельеро таким ласковым тоном, что от этого стало еще страшнее. – Я вполне в состоянии защитить вашу честь.

В полном молчании сделал несколько шагов по лестнице – и Айлин даже удивилась, что под этими легкими стремительными шагами по мрамору не ползет иней! – оказался рядом с Саймоном и влепил ему оглушительную пощечину.

Рядом кто-то ахнул. А может, это была она сама? Айлин моргнула, не веря глазам, не желая верить! Пощечина?! Дворянину?! Прилюдно?!

Саймон медленно, словно тоже не верил в происходящее, поднял руку и потрогал щеку кончиками пальцев. Прямо середину алого пятна, мгновенно вспыхнувшего на тонкой смуглой коже. Опустил руку, зачем-то посмотрел на пальцы, словно они могли в чем-то испачкаться, перевел бесконечно удивленный взгляд на мужа Айлин и невыносимо обыденным голосом сказал:

– Дуэль, милорд Бастельеро. Здесь и сейчас. Выбирайте оружие.

– Магия, – бросил тот равнодушно. – До полного поражения. Здесь рядом удобная площадка – только спуститься.

Саймон кивнул и огляделся вокруг, словно искал кого-то.

«Дарру! – поняла Айлин. – Он ищет Дарру, кого же еще Саймон может взять секундантом? То есть кого угодно – ему никто не откажет… Но Дарры как раз и нет рядом! Почему его нет?! Он умный, он безупречно знает этикет, он бы что-нибудь придумал и прекратил это безумие! Как будто можно прекратить дуэль по такому поводу… Ну, отложил бы как-то, а потом… Где Аластор?! По королевскому слову дуэль точно можно прекратить!»

– Милорд супруг! – вскрикнула она. – Прошу вас! Не надо! Кто-нибудь, позовите его вели…

Договорить она не успела. Лорд Бастельеро глянул на нее быстро и холодно – словно рапирой уколол, и Айлин смолкла посреди так и не сказанного слова. Больше того, ее тело налилось вязкой слабостью, она чуть покачнулась, но не упала, только замерла, как будто попала в кошмар. Из тех, где не можешь ни пошевелиться, ни крикнуть… А вот рассудок, запертый в беспомощном теле, не пострадал, и мысли неслись отчаянно быстро.

«Частичный паралич, – опознала она прекрасно знакомое заклинание. – Виртуозно исполненный частичный паралич! Пожалуй, со стороны даже незаметно… Если только ты не очень хороший маг… Я просто стою и молчу – ничего подозрительного и странного, правда? Хорошей жене так и положено, пока муж защищает ее честь… Он же не убьет Саймона?! Претемнейшая, он же его не убьет?! Это же был просто поцелуй! Под боярышником! При всех! Не измена, всего лишь давний обычай… Сегодня же можно! Да сделайте что-нибудь!»

– Дорогая, прошу прощения, что должен вас оставить, – все так же мягко и ласково сказал лорд Бастельеро. Посмотрел на нее с явным сочувствием и добавил виновато: – Мне правда жаль. Это ненадолго, а потом мы поедем домой.

И, отвернувшись от Айлин, окликнул кого-то за ее спиной:

– Эдвин, окажите честь быть моим секундантом!

– Вы уверены? – послышался очень недовольный голос лорда Кастельмаро. – Ради Пресветлого, Грегор, это же ваш ученик! Что он такого сделал? Всего-то поцелуй в День Боярышника! Пощечины это уж точно не заслуживает. Я готов быть посредником примирения. Извинитесь, и я все улажу…

– Мне поискать другого секунданта? – тем же ледяным голосом спросил лорд Бастельеро.

Айлин затаила дыхание. Глупая надежда, но если лорд Кастельмаро откажется… если откажутся все-все-все! Да нет, какой-нибудь болван непременно согласится! А если даже нет – извинения лорд Бастельеро не принесет, это значит, что на дуэли будет настаивать сам Саймон! Иначе его просто станут презирать… Ох, да что же это!

– Не нужно, – сквозь зубы процедил лорд Кастельмаро. – Лорд Эддерли, кто ваш секундант?

– Лионель! – просияв, окликнул Саймон. – Милорд Саграсс, вы не окажете мне честь?!

Сердце Айлин екнуло, хотя она прекрасно знала, что уж секундантам ничто не угрожает. А два боевика – отличный выбор, потому что первый долг секундантов – держать щиты вокруг дуэлянтов, чтобы никто, кроме них, не пострадал.

– Сочту за честь, Саймон, – поклонился жених Иоланды, и все расступились, пропуская его.

Айлин чуть не застонала – если бы она только могла! Это выглядело так страшно… и одновременно нелепо! Двое против двоих – и такие разные. Лорд Кастельмаро для маскарада оделся во что-то странное, но изысканно красивое. По его чисто черному костюму вился дракон, собранный из крупной золотой чешуи. Голова дракона, тоже золотая и с рубиновыми глазами, располагалась над плечом боевика на манер эполета. Черно-золотое и черно-серебряное – они с лордом Бастельеро словно нарочно костюмы подбирали!

А напротив – чинский лис, растрепанный и смешной, с пятью хвостами, торчащими из-под яркого многослойного халата… Айлин так и не узнала, почему хвостов именно пять, и что это значит. Может, и не узнает… Нет! Нельзя даже думать об этом! Нельзя же! И рядом с лисом, непривычно серьезным – она ни разу в жизни не видела Саймона таким серьезным и не хочет видеть! – рядом с ним плечистый подтянутый кот в мундире… Лис и кот против мрачной черно-серебряной тьмы – ну не смешно ли?!

Она снова попыталась сбросить паралич. Если бы не браслеты! Хотя… и без браслетов не получилось бы… Претемнейшая, пусть этой крохотной толики силы, потраченной лордом Бастельеро на ее беспомощность, ему не хватит, чтобы убить Саймона! А лучше – пусть все-таки позовут короля! Да хоть сам Баргот пусть явится, если сможет прекратить это!

Она вспомнила, что Аластор во дворце, но… наверняка приказал себя не беспокоить. А может, он и вовсе не у себя… Вроде бы его спальня выходит на другую часть сада… Пока его найдут, пока решатся потревожить…

Все, кто раньше толпился вокруг, стекли вниз, к подножию лестницы, и Айлин, оставшаяся ровно посередине, как раз под проклятым венком, омерзительно ясно видела и площадку для дуэли, и обоих дуэлянтов, замерших на ее краях, и секундантов, которые, коротко переговорив, начали ставить щиты. Отличные щиты, совершенно прозрачные и при этом видимые. Она откуда-то знала, что это делается нарочно, на случай, если щит не выдержит – чтобы зрители успели убраться подальше или хотя бы пригнуться. Убраться подальше от заклятия Бастельеро или Эддерли? Было бы смешно, да плакать хочется!

А она стоит здесь беспомощной статуей, словно замерла от страха…

«Никогда его за это не прощу! – яростно подумала Айлин. – Никогда и ни за что! Как бы ни кончилась эта проклятая дуэль! Это… хуже изнасилования! Там хоть сопротивляться можно! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!»

– Милорды и миледи! – раздался внизу магически усиленный голос лорда Кастельмаро. – Требую полной тишины. Тот, кто вмешается в дуэль словом или делом, да будет осужден судом чести и объявлен вне закона! Тот, кто знает причину, по которой дуэль не может состояться, пусть скажет сейчас.

Несколько мгновений в саду было совершенно тихо. Даже птицы, кажется, смолкли.

– Ни слова против, – вздохнул Кастельмаро, явно сожалея об этом. – Милорды, в последний раз предлагаю вам примириться.

Вместо слов примирения оба дуэлянта расстегнули верхнюю одежду и сбросили ее, чтобы не мешала. Черный плащ с камзолом и многоцветный чинский халат упали на площадку одновременно. Айлин с трудом вдохнула холодный воздух, который словно колол ее изнутри. Никто не смотрел на нее, ни зрители, ни секунданты, ни двое, замершие по краям площадки. Тренированный взгляд боевички подсказывал, что между ними всего пятнадцать шагов. Пятнадцать шагов между смертью и… другой смертью.

«Претемнейшая! – взмолилась Айлин. – Матушка! Прошу тебя! Знаю, что Грегор Бастельеро – твой Избранный! Но это же не значит, что ему все позволено?!»

На миг ей показалось, что откуда-то повеяло сладковато-пряным запахом вереска. То ли обещание, то ли утешение… Но больше не случилось ничего, только щиты вспыхнули на миг, окончательно закрывая площадку, и погасли, едва заметно мерцая. Айлин сверху показалось, что лорд Бастельеро что-то сказал, и Саймон ему ответил, но теперь уже из-за щитов их не слышал никто, даже замершие по бокам от площадки секунданты. Вот они подняли правые руки, и Айлин услышала слаженное:

– Три, два, один… Бой!

Глава 31. Ворон теряет перья

Сила Претемнейшей, которую он зачерпнул по праву Избранного, струилась через каналы острой ледяной свежестью, от которой тело приятно покалывало. Через несколько мгновений резерв, изрядно потраченный в барготовом подвале, полностью восстановится – не лишняя предосторожность, когда имеешь дело с таким противником. Саймон порывист и не всегда умеет рассчитывать силы, но лишь потому, что Претемная Госпожа отмерила ему магии с удивительной щедростью. Пожалуй, даже у Аранвена-младшего резерв не так велик. Любопытно, кстати, а где сын канцлера? Обычно эти двое всегда держатся рядом, даже странно, что Саймону пришлось звать в секунданты Саграсса…

Он глубоко вдохнул, чувствуя, что резерв полон – восхитительное и очень правильное ощущение. Такое же правильное, как все, что происходит сейчас. Видит Всеблагая, он дал глупому невоспитанному мальчишке возможность отступить, причем не уронив чести. Да, Кастельмаро прав – поцелуй под боярышником не причина для дуэли. А вот отказ оставить чужую жену в покое после этого самого поцелуя – вполне! Эддерли-младшему следовало просто отойти от Айлин, как только ее муж этого потребовал! Шаг назад, поклон, возможно – извинения ради приличия… И все!

Но юный болван, развращенный безнаказанностью, решил, что можно вести себя как в Академии, где адептам позволено куда больше вольностей. Он назвал Айлин не просто по имени, как родственницу, а по девичьей фамилии! Так, словно ее мужа вовсе не существует! При всех! Грегор позволял это Иоланде Донован – что взять с девицы купеческого происхождения – но дворянину и будущему главе рода такие промахи непозволительны. А потом Саймон осмелился шутить с тем, кому был обязан почтением как ученик – наставнику, пусть и бывшему. И как орденский маг – Великому магистру! Он, вчерашний выпускник, возомнил себя настолько ровней главе рода Бастельеро, что даже не подумал, в какое положение ставит Айлин!

Ее имя и так постоянно у всех на языках! И языки эти – грязные и злые! – не преминут обсудить каждый взгляд, каждое движение и слово жены Архимага и королевской фаворитки – Баргот бы побрал этого короля с его сомнительными милостями! Скажут, что Айлин еще в Академии слишком много позволяла младшему Эддерли, раз он так фамильярно обращается с ней при всех! Вспомнят путешествие к Разлому и барготову палатку, о которой разговоры едва-едва притихли. И ночь после выкидыша королевы, когда сам канцлер ездил за женой лорда Бастельеро, припомнят обязательно! И все королевские знаки благосклонности… Если Саймон Эддерли не понимает, что только что еще сильнее испортил репутацию бывшей соученице… Что ж, придется научить его вежливости! Мальчишке пора отвечать за свои поступки, хочет он того или нет!

Кастельмаро и Саграсс измерили площадку шагами и указали дуэлянтам их места. Два фонаря у основания лестницы светили очень удачно – никто из противников не встал против света. Грегор до сих пор чувствовал ладонью прикосновение к чужой коже – и это было отвратительное ощущение. Жаль, что он оказался без перчаток – тонкий шелк безнадежно испачкался в подвале, и перчатки пришлось отдать лакею. Но для дуэли все равно снял бы, так что какая разница?

Пока секунданты совещались, чьи щиты будут первыми, а чьи – вторыми, он посмотрел на лестницу, где застыла одинокая фигурка в зеленом, и сердце острым жалом кольнула вина. Бедная Айлин! Она так ждала этого праздника! И снова, пусть на этот раз невольно, стала причиной скандала. А еще за паралич наверняка обидится… Но должна ведь она понимать, что это ради ее же безопасности!

Айлин так порывиста и горячо привязана к болвану Саймону, с нее сталось бы кинуться между ними, требуя отмены дуэли, примирения – в общем, чего угодно, лишь бы избавить глупого мальчишку от прилюдной порки, которую он заслужил. А в самом худшем случае она попыталась бы прорваться через щиты… Конечно, это у нее не получится, но после такого поступка слухи смешают ее имя с грязью! Ведь если женщина пытается кого-то спасти от справедливого гнева ее собственного мужа, что может быть тому причиной, как не любовная связь? Общество всегда выбирает самую пошлую и мерзкую причину для любого поступка…

Нет, она обязательно должна понять! Он ей сам объяснит и даже извинится… А несколько минут легкого паралича еще никому не повредили.

Секунданты заняли места по сторонам от площадки, волей судьбы ставшей дуэльной. Кастельмаро произнес положенные предупреждения, но никто, разумеется, не откликнулся на призыв помешать дуэли. А какие тут могут быть причины? Был бы Саймон действительно пьян – дело другое. Но хмель с него слетел, как только болван понял, что натворил. С пьяным Грегор и сам не стал бы драться, в такой победе никакой чести… А остановить дуэль сейчас – оказать наследнику рода Эддерли очень плохую услугу! Его же после этого в приличных домах принимать перестанут!

Глядя на приготовления секундантов, Грегор испытал холодное, злое и очень приятное удовольствие. Да, он сознательно и расчетливо не дал мальчишке никакой возможности избежать дуэли. Вызови он Саймона сам, дуралей мог бы отступить, сослаться на обычаи… Раньше думать надо было! А после пощечины уже не мирятся. Для всех остальных это будет отличным намеком прикусить языки!

Последний призыв к примирению – исключительно по этикету! – прозвучал ответом на его мысли. Грегор снял верхний плащ и камзол, увидел, что противник сделал то же самое, оставшись в свободных светлых штанах и такой же рубашке. Лицо Саймона было спокойным и сосредоточенным – хоть на это хватило соображения! До начала дуэли оставалось несколько мгновений, и Грегор не удержался… Все-таки это действительно был его ученик и, что даже важнее, наследник рода Эддерли. Рода, который может пресечься по основной линии…

– Саймон, послушайте, – сказал он, давая паршивцу шанс, которого никогда и никому не давал на дуэли. А их у него было пять, и только двое из противников тогда еще молодого Грегора покинули круг живыми. Своими ногами и вовсе не ушел ни один. – Сейчас нас никто не слышит. Скажите, что сожалеете о своем поведении, и я обещаю вам формальную дуэль. Вы же сами знаете, что были не правы.

Мальчишка взглянул на него исподлобья и бросил с холодной неприязнью, которую Грегор слышал от него первый раз:

– Вы слишком хорошо меня учили, лорд Бастельеро! Помните первое наставление, что вы дали Воронам? На войне или на дуэли цель одна – вырвать победу у врага. Ни единого мига не сомневаться в своей правоте. Пусть противник думает, что хочет, но победа всегда принадлежит тому, кто готов ее взять. Ваши слова, верно? Спасибо за урок… наставник! – почти выплюнул он.

Грегор стиснул зубы, действительно вспомнив их первую встречу. Саймон тогда смотрел на него сияющими глазами, преданно и восхищенно. Так же, как и все годы потом… А память у шалопая и наглеца всегда была отменная. И можно не сомневаться, что выучил он не только это назидание, но и каждое заклятие, каждый секрет боевого некроманта, которыми Грегор так щедро делился с Воронами. Лучший ученик! Самый послушный, самый старательный, ловивший все на лету… И вот сейчас это все обернулось против Грегора, потому что убивать молодого болвана нельзя. Ради его отца с матерью и покойного Дилана… Проучить, выпороть, поставить на место, но не убивать…

А потом он услышал, как Саграсс и Кастельмаро отсчитывают последние мгновения, и время для разговоров точно кончилось.

Началось время для боя, а оно всегда течет иначе.

Руки они с Саймоном вскинули одновременно. В драке арканы плетутся быстро и незаметно, однако что он, арсенал собственного ученика не знает? Грегор послал мощную силовую волну поверху – зримо, даже грубо. А под ее прикрытием хлестнул понизу «Туманной петлей». Свалить противника, протащить по площадке и закончить дуэль позорным поражением на первом же ударе… Впрочем, не стоило и надеяться, что будет настолько легко. Сам же учил!

От волны Саймон увернулся легко, даже щеголевато, а «Петлю» рубанул «Туманным клинком» – прямо по учебнику. И тут же кинул «Могильную плиту».

«Меня – “Плитой”?! – молча возмутился Грегор. – Моим же родовым заклятием?! Что ж, напросился! Узнаешь, как кидаться “Плитой” в Бастельеро!»

Перехватив «Плиту», он закрутил ее обеими руками, как волчок, и страшное в своей силе заклятие свернулось внутрь себя. Получился «Темный шар» – однажды Грегор выбил им весь расчет фраганской пушки. «Шар» загудел, заискрился и покатился к Саймону, с каждым мигом набирая скорость. Щиты, даже самые прочные, против этой дряни почти бессильны – «Шар» их не проламывает, но растекается по ним и почти сразу сжирает.

На то и был расчет. Убивать или калечить упрямого сопляка нельзя, но много ли он без щитов побегает? Раз поставит их, второй, а там и резерв кончится. Особенно если добавлять и добавлять сверху…

Вышло почти так. Щит Саймона «Темный шар» сожрал, но Эддерли, увернувшись, поставил новый щит и швырнул в Грегора «Шуткой Госпожи». Похоже, он хотел того же, что и сам Грегор – не смерти противника, но убедительной победы. «Шутка» вышла просто загляденье. На экзаменах Грегор бы гордился, но сейчас нестерпимо захотелось влепить наглецу еще одну пощечину. Нет, даже оплеуху! «Шутка Госпожи» перед тем, как опьянить жертву, убирает с тела всю одежду. Хорош бы он был посреди толпы зрителей – голый, в одних лишь драгоценностях, и смертельно пьяный! Ну, Саймон – твареныш… да лучше бы и дальше «Могильными плитами» кидался. Для тебя же, сопляк, лучше!

Еще два «Темных Шара» Грегор слепил уже из своих «Могильных плит» на чистой злости, запылавшей внутри. Запустил одновременно. Если поганец увернется, резерв ему все равно поубавит! Саймон увернулся. От одного «Шара», который за его спиной влетел в щиты секундантов. Серебристая пленка вспыхнула, но выдержала – боевики свое дело знали.

Зато второй «Шар» слизнул щиты Саймона, и мальчишке пришлось гасить его вручную – изо всех сил, теряя драгоценную концентрацию и еще более драгоценный миг свободы. Грегор добавил «Жемчужную сеть», рассчитывая, что на этом дуэль и кончится. Вот сейчас тонкие полупрозрачные нити упадут на Саймона, свяжут его по рукам и ногам, высасывая силу… А сверху – «Гнев предков»! Не «Могильная плита», но так даже лучше. Убить не убьет, а пара-тройка сломанных костей заставит подумать…

Что случилось дальше, Грегор не понял. Он – и не понял! Саймон в последний миг выставил перед «Сетью» щит, но какой-то странный. Невозможный щит! Блеснуло зеркало! И «Сеть», едва развернувшись над Саймоном, полетела обратно в Грегора! Вместе с его же «Гневом предков»!

– Нравится?! – ликующе крикнул Саймон. – У меня были и другие учителя!

«Немайн… – в холодной бессильной злобе понял Грегор, торопливо кроша свою же «Сеть» «Туманным клинком». – Ее работа… Зеркальная дрянь, как в защите дворца… Что ж, я хотел пожалеть…»

От «Гнева предков», отраженного безумным щитом Саймона, он уклонился, но лучший бывший ученик тут же добавил «Хладный покой», а следом в Грегора, ответившего сразу тремя ударами «Мертвецкой песни», эта же «Песня» и вернулась! Да что это за дрянь вместо щита?! Она отражает все, что должна поглощать! Отражает в него, создателя!

Мальчишка опять азартно крикнул, но Грегор его не слушал. Щенок оскалил молочные зубы и думает, что этого хватит?! Что бы там ни придумала Немайн, с Бастельеро Аранвенам не тягаться! Уж точно не в проклятьях!

А Саймон, опьянев от азарта и уверенности в себе, перешел в наступление. «Могильный цветок»! «Клык упыря»! «Темное солнце»! Он лепил мощными заклятиями, ухитряясь держать при этом свой невозможный щит, и Грегор впервые за много лет почувствовал, что только защищается, причем изо всех сил. Резерв показал дно, и Грегор, сосредоточенно отбивая удары, потянул силу Претемнейшей… Попытался потянуть! Но бездонный колодец, всегда щедро поивший Избранного, оказался сухим!

Ошеломленный Грегор едва не пропустил очередной «Клык упыря»! Отбил голой рукой, невольно зашипев от боли. Саймон тут же торжествующе оскалился и крикнул:

– Сдавайтесь! Я приму извинения!

Сдаться?! Ему?! Просить прощения у наглого сопляка?! Проиграть впервые в жизни – и навсегда остаться побежденным?! Да лучше умереть! Но умирать ради этого глупо. Зато теперь никаких сомнений: бывший ученик заслужил свой последний урок. И запомнит его лучше, чем первый!

Он торопливо выпустил еще три заклятия – простых и медленных, но мощных. Даже зеркальный щит не может быть бесконечным. Законы магии абсолютны! Обновлять нужно любую защиту!

И угадал. После второго удара, каждый из которых мог снести пару-тройку обычных щитов, Саймон дрогнул. Точнее, дрогнул его щит. Всего на миг, и мальчишка тут же попытался его укрепить, вливая силу… Да что же у него за резерв?! Самой Претемной залез под юбку, твареныш?! Еще и свое добавляет, огрызается…

Но щит сверкнул прорехой, и Грегор, безупречно угадав миг слабости, на последних каплях резерва хлестнул тем, что даже по врагам никогда не использовал. Черная неснимаемая дрянь из самых тайных семейных запасов. Еще из Вольфгарда наследие. «Поцелуй стужи» дед заставил выучить на крайний случай, но Грегор предпочитал убивать проще и легче… Для противника легче, не для себя. Милосерднее.

«Поцелуй» скользнул за серебристо-зеркальный щит, словно клинок – в едва заметную щель доспеха. Ни отразить его, ни перехватить Саймон не смог. Словно снежок – безобидный, даже красивый! – попал ему в лицо, и Саймон закричал. Дико, истошно и очень долго. Третий, последний удар Грегора сбил его с ног, швырнул на щиты секундантов, словно тряпичную куклу… А Грегор вместо радости победы почувствовал тень сожаления. Зеркальный щит ему теперь точно никто не покажет. А жаль – уникальное плетение, похоже…

И гнев, и слепящий азарт разом схлынули, оставив одну только усталость пополам с отвращением. Опустив руки, он стоял, глядя, как два боевика торопливо снимают – прямо сдирают! – собственные щиты. Саграсс бросился к безвольно раскинувшемуся Саймону, встал рядом с ним на колени и подхватил голову. Приподнял и серебряное воронье перо – шпилька, с которой Саймон даже сегодня не расстался – выпала из волос над ухом и звякнула о камни. Кастельмаро громко звал лекарей. Не считая его голоса, вокруг было тихо, потом ахнула какая-то женщина, потом еще одна…

Не глядя на зрителей, Грегор прошел до края площадки. С интересом взглянул на упавшего – действие «Поцелуя стужи» на живом человеке он никогда не видел, только на куске мяса – пока отрабатывал. Ну что ж, никакой разницы. Черный ожог, похожий на глубокое обморожение – очень глубокое, чуть ли не до кости. Вся левая половина лица Саймона – красавчика и щеголя Саймона, любителя девиц и предмета их воздыханий – стала черным пятном, исчерченным безобразными складками… Только глаз под заклятие не попал, и Грегор ощутил смутное удовлетворение – изумительно точный результат, как он и хотел. Никто не скажет, что он убил или покалечил наследника Эддерли – потерявший сознание Саймон дышал, руки-ноги целы, глаза тоже… А что изуродовал – ну что ж, тот сам виноват. Мог извиниться и получить формальную дуэль!

– За что? – тихо спросил Лионель Саграсс, поднимая голову и глядя на Грегора в упор. – Это же ваш ученик… За что, милорд? Я… я вас умоляю… снимите это… вы же можете… Можете, верно?

Грегор хотел посоветовать боевику не позориться, но вспомнил, что эти двое лежали в одной палате после боя за Академию… Да и секунданту – простительно.

– Не могу, – ответил он спокойно и совершенно искренне. – Даю слово чести, что не могу. Не все заклятия рода Бастельеро могут снять даже сами Бастельеро. Тем, кто решит нас оскорбить, надо бы это помнить.

Он сделал шаг назад, нашел взглядом Айлин, люди у площадки так же молча расступились, давая ему пройти… Кто-то шарахнулся, словно от умертвия…

И тут же случилось то, на что он точно не рассчитывал.

– Прекратить! – раздался за его спиной гневный крик, от которого Грегор вздрогнул и замер. Словно прошлое тронуло его за сердце ледяной рукой. – Прекратить дуэль! Ах, проклятье! Бастельеро, как вы посмели?!

– Прошу прощения, ваше величество, – ровно отозвался Грегор, вовремя вспомнив, что голос похож, но это не тот король.

Хотя все-таки король – и с этим ничего не поделать. Поэтому он повернулся и отвесил тщательно отмеренный поклон – ровно по этикету.

– Мне жаль, что я испортил праздник, – продолжил он в тишине. – Впрочем, уже почти рассвет. Готов принять любую кару, если теперь в Дорвенанте запрещено отстаивать семейную честь.

Король, прибежавший откуда-то из сада, смотрел на него, и Грегор отстраненно подумал, что его величество, похоже, праздновал День Боярышника по самым старым традициям. Одет он был только в штаны от мундира, явно натянутые на голое тело, и распахнутую на груди рубаху. За спиной короля маячил Фарелл и выглядел немногим лучше, разве что рубашку успел застегнуть… В голубых глазах короля плескалась ярость – чистая, беспримесная! И такое же яростное бессилие. Дураком он все-таки не был и наверняка сообразил, что раз Грегор не просит милости – значит, считает себя правым. И на это наверняка есть основания, а свидетелей – половина дворца.

– Что с Саймоном?! – выдохнул король, и Грегор устало пожал плечами.

– Пострадало только лицо, так что выживет, – так же откровенно сказал он. – Однако портить репутацию приличным женщинам ему будет гораздо труднее.

На миг показалось, что король его попросту ударит. Даже кулаки стиснул, глядя Грегору все так же в глаза – огромные кулаки, истинно дорвенновские. Потом, с усилием отведя взгляд, посмотрел на лестницу, где замерла Айлин, – и снова на Грегора.

– Прошу прощения, ваше величество, – сказал Грегор и снова почтительно поклонился. – Мне нужно отвезти жену домой. Она не заслужила всего этого.

Круто развернувшись, король торопливо подошел к Саймону, возле которого уже хлопотал кто-то из целителей. А Грегор так же отстраненно, с удивившим его самого равнодушием подумал, что даже собственный секундант его бросил. Ну и плевать.

Он быстро поднялся по лестнице, взял Айлин за руку, снимая паралич, и тут снизу послышался вскрик – слабый, глухой… Грегор оглянулся и поморщился – успел увидеть, как среди толпы придворных оседает прямо на руки королю еще одна слишком знакомая фигура – высокая и в серебристо-белом. Нехорошо… Похоже, правду говорили, что у канцлера больное сердце. Что ж, лекарей уже позвали, а он здесь точно ничем не может помочь.

Айлин, едва паралич прошел, вскинулась, попыталась что-то сказать, куда-то рвануться – и чуть не упала. Грегор ласково поддержал ее за талию и плечи, заглянул в бледное лицо и заверил:

– Сейчас вам станет лучше, дорогая. Эта разновидность паралича проходит быстро и без последствий. Мне очень жаль, что пришлось вас так обидеть. Не беспокойтесь, ваш бывший соученик жив. А нам стоит немедленно уехать. Вам нужно отдохнуть и успокоиться. Позвольте, я помогу вам дойти до кареты.

И, бережно поддерживая жену, повел ее вверх по лестнице. Айлин шла, неуверенно переступая непослушными ногами, и молчала. Впрочем, это как раз понятно – речь после паралича возвращается не сразу. Пару раз она попыталась оглянуться, но дуэльная площадка быстро скрылась из виду, и Грегор был этому очень рад. Бедная девочка, сколько переживаний она испытала! Конечно, он не так глуп, чтобы вообразить, будто Айлин беспокоилась только за него. Но тем больше оснований беречь ее от неподходящего круга общения. И как хорошо, что эти барготовы праздники наконец-то закончились.

* * *

До этого дня ей казалось, что браслеты, отнимающие возможность колдовать, самое ужасное, что может с ней случиться. Но когда предает не только магия, но и собственное тело – это во много раз хуже! Второй раз! Уже второй раз в жизни она испытывала эту невыносимую омерзительную беспомощность, когда оказалась безнадежно запертой внутри себя, словно в клетке. Ни крикнуть, ни шевельнуться, ни ударить!

А ударить хотелось! Так же яростно и отчаянно, как хотелось ударить Денвера. Мужа – словно смертельного врага! Айлин осознала это и попыталась ужаснуться или упрекнуть себя, но не получилось. Да, сейчас она ненавидела собственного супруга, как никогда в жизни никого не ненавидела! Разве что леди Гвенивер, когда та обвинила ее… Но и тогда это был скорее гнев и обида, чем ненависть.

Словно в жутком кошмаре она смотрела, как Саймон отлетает в щиты и сползает по ним, как бегут к нему секунданты и спокойно подходит лорд Бастельеро… Она видела, как склоняются над Саймоном целители – двое пожилых мужчин в форменных зеленых мантиях и с точными быстрыми движениями, которые она не раз видела со стороны. Один занял место лорда Саграсса, положив голову Саймона себе на колени, второй начал работать, и Айлин затаила дыхание, уговаривая себя, что Саймон жив – и это главное. Раз он жив – ему обязательно помогут!

Претемнейшая, она ведь даже не знает заклятие, под которое он попал! Что-то совсем незнакомое и безобидное на вид, не то что сверкающий «Клык упыря» или «Темный шар». Не говоря уж о «Могильной плите»… Она узнала только щит, который Саймон ставил – их общую разработку, доведенную до совершенства. Наверное, это Дарра и леди Немайн постарались… Но Саймона даже это не спасло!

Потом появился Аластор, и Айлин, едва дышавшая от ужаса, истово надеялась, что он подойдет к ней и… Главное, поймет, что с ней что-то не так, и прикажет лорду Бастельеро снять паралич! А потом… Потом она закричит, что больше никогда в жизни не хочет видеть этого человека… Нет, не человека, а чудовище, в которое превратился ее супруг! Потому что тот Грегор Бастельеро, за которого она выходила замуж, никогда не сделал бы подобного!

«Разве? – спросила она сама себя, беспомощно глядя, как Аластор уходит к Саймону. – Ты его так плохо знаешь или просто обманула себя? Вспомни, что он сделал с мэтром Кираном! Да если бы ты его не боялась, разве поверила бы ты в обещание убить любого, кто встанет между вами?! Ты всегда знала, что он готов убивать, но надеялась, что чудовищу хватит добровольной жертвы…»

Лорд Бастельеро подошел к ней, взял за руку, сказал что-то ласковое, но Айлин, которая только что вслушивалась в каждый звук вокруг, его слова едва услышала и не поняла ни одного. Он ее успокаивал – это было ясно. Он снял паралич, и она снова смогла управлять собственным телом, только оно почти не слушалось. Айлин попыталась вспомнить все, что знает об этой разновидности паралича и прикинуть, как долго продлятся немота и бессилие. Ей нужно говорить! Нужно кричать, просить Аластора… О чем? Она замужем и обязана следовать за супругом в его дом! В их общий дом… Даже Аластор не может с этим ничего сделать…

«Это пока я замужем, – яростно подумала Айлин, покорно следуя за лордом Бастельеро. – Завтра же попрошу развода! Пожалуй… Пожалуй, сейчас даже хорошо, что я не могу говорить! Точно не удержалась бы и потребовала его при всех и немедленно! А у меня сын, и я не могу просто оставить его этому… этому упырю! Но и забрать вряд ли смогу, даже при разводе у меня на это никаких оснований… А что будет потом? Лорд Бастельеро меня никогда не отпустит! Но королевский приказ… А вдруг Аластор его не даст?! Он обещал, но… Нет, я не хочу сейчас об этом думать. Они с Лучано никогда меня не предадут!»

Язык все еще не слушался, и поэтому, оказавшись в карете, Айлин забилась в угол сиденья подальше от мужа, который попытался сесть рядом и взять ее за руку.

– Вы расстроены, дорогая, – сказал он с тем же отвратительным сочувствием. – Поверьте, мне действительно очень жаль. Я лишь хотел, чтобы вы не повредили себе каким-нибудь неосторожным действием. Уверен, когда вы успокоитесь, то поймете, что я не мог поступить иначе.

– За… кля… – попыталась выговорить Айлин онемевшим ртом. – Ка… ко… е…

– Вы хотите знать, каким заклятием я закончил дуэль? – догадался лорд Бастельеро. – Не думайте об этом, прошу вас. Боюсь, его название вам ничего не скажет, и вы не в том состоянии, чтобы обсуждать такие вещи…

– Опас… но…

– Нет, жизнь молодого лорда Эддерли вне опасности, – снова понял он ее. – В любом случае вам совершенно не в чем себя винить. Он получил только то, на что напрашивался, не более. И надеюсь, это станет полезным уроком для всех остальных.

Больше Айлин ничего не стала спрашивать – просто не смогла. Хотя вопросы теснились десятками, и каждый из них жег ее изнутри. Как быстро выздоровеет Саймон? Не останутся ли последствия? И самый главный и страшный вопрос – неужели так теперь будет всегда?! Ей придется быть молчаливой свидетельницей, как муж станет «защищать» ее честь ценой чужих жизней?!

До особняка Бастельеро они доехали в полной тишине. Лорд Бастельеро выглядел утомленным, и Айлин с ужасом задумалась, какова же его мощь, если после такого боя он всего лишь устал, а не упал, совершенно обессилев?! Так вот каковы привилегии Избранного Смерти?! Или дело не в этом, а в умениях и опыте?.. Да кто с ним вообще может сравниться?! В магическом поединке никто, наверное…

Карета въехала во двор особняка, остановилась, и грум открыл дверцу. Лорд Бастельеро вышел первым и протянул руку Айлин. Она дернулась в сторону и оперлась о стенку кареты, избегая близости супруга, как избегала бы прикосновения опасной гадины. Неуклюже спустилась со ступеньки, молча порадовавшись, что хоть в подоле не запутается. А еще, кажется, к ней вернулась речь. Очень вовремя!

– Дорогая…

– Не трогайте меня! – выдохнула Айлин и бросилась по дорожке к особняку, мельком глянув на светлеющее небо.

Первый день лета! Год назад именно в день они с Кармелем хотели заключить помолвку, а потом договорились пожениться, чтобы не затягивать… Они хотели как можно быстрее быть вместе! Вместе и навсегда! А теперь она обречена остаться с человеком, которого раньше могла хотя бы уважать…

– Дорогая… – Лорд Бастельеро догнал ее у самых парадных дверей и легко тронул за плечо. – Я сделал это ради вас…

– Я вас не просила! – по-гадючьи прошипела Айлин, резко дернув плечом. – Оставьте меня в покое!

И проскользнула вперед, едва заметив, как нахмурился супруг. Взбежала по лестнице, дернула дверь спальни и влетела внутрь, задыхаясь так, словно за ней стая умертвий гналась.

Да нет, все гораздо хуже! От умертвий она бы легко отделалась, а как отделаться от мужа, который имеет право в любой момент к ней войти? Да он вообще имеет право на что угодно! Если даже она пожалуется на паралич… А на что, собственно, тут жаловаться?! Муж волен в своей жене, он ее не оскорбил, не ударил, всего лишь лишил возможности путаться под ногами! Его за это даже осудить нельзя! То есть осудят, конечно… Но лишь те, кто поймет, что для нее значила эта беспомощность. Остальные решат, что ничего страшного не случилось, и непонятно, из-за чего столько шума. Он ведь прекрасный супруг, образец щедрости, заботливости, нежности… Он дарит ей королевские подарки, позволяет любые прихоти, даже те, от которых напрямую страдает репутация их дома! Ее просто не поймут, пожалуйся она, что задыхается от этой заботы, равнодушна к подаркам, а любые супружеские нежности променяла бы на свободу…

Наверное, следовало позвать Дженни, но сейчас Айлин не хотела видеть никого, даже милую девочку, единственную из местной прислуги, которая никогда ее не раздражала. И потом, зачем ей Дженни? Что, боевая магесса не сможет сама раздеться?!

«Бывшая боевая магесса, – безжалостно напомнила себе Айлин, снимая украшения и сваливая их горкой в первую повернувшуюся шкатулку. – Ты всерьез думаешь, что супруг позволит тебе закончить учебу? То есть закончить – возможно, а вот вернуться в Академию… Отныне ты не просто пленница этого дома, ты его часть, такая же дорогая, как портрет в семейной галерее, розы в саду или фамильный сервиз… Интересно, местный дворецкий учитывает тебя при пересчете посуды, белья и прочих припасов? Супруга лорда Бастельеро – один экземпляр… Претемная, как же я все это ненавижу! И как устала…»

Она торопливо разобрала прическу, несколько раз провела по волосам гребнем и быстро переплела их в свободную косу, чтобы не путались во время сна. Сняла наряд, который так радовал ее несколько часов назад, и небрежно бросила на спинку кресла, оставшись в белье. Смертельно хотелось вымыться. А еще лучше – снять с себя верхний слой кожи, перелинять, как линяют змеи, и оставить там, на этом сухом и тусклом выползке, все разговоры, взгляды, шепотки, которые к ней прилипли, словно невидимая грязь.

В дверь постучали, и не успела Айлин рявкнуть, что никого не хочет видеть, как вошла Эванс, держа маленький поднос, на котором дымилась чашка.

– Успокоительный отвар для миледи, – объявила она чопорно.

– Благодарю, – процедила Айлин. – Я не нуждаюсь в успокоительном. Будьте любезны, сударыня, унесите его обратно.

– Милорд распорядился проследить, чтобы вы непременно выпили, миледи, – возразила Эванс, умудрившись придать лицу еще более постное выражение, чем обычно. – Боюсь, я вынуждена настаивать.

– Вынуждены? – переспросила Айлин, глядя на компаньонку едва ли не с ненавистью. Словно все, что превращало дом в склеп, все, что загнало в этот склеп ее саму, воплотилось в этой рано постаревшей женщине, некогда такой красивой. – Что ж, сударыня, не смею вам препятствовать. Выйдите из моей комнаты и настаивайте за закрытой дверью, сколько пожелаете. Вы меня поняли, сударыня?

– Я буду вынуждена доложить об этом лорду Бастельеро, – сообщила компаньонка, и Айлин, миг назад еще желавшая избежать скандала, не выдержала.

– Так чего же вы ждете? – поинтересовалась она звенящим от напряжения голосом. – Вы меня крайне обяжете, если прямо сейчас отправитесь к нему с докладом. Заодно можете сообщить, что я не желаю видеть ни его, ни вас, ни этот барготов отвар! Мне кажется, лорд Грегор нуждается в ваших услугах гораздо больше, чем я, так почему бы вам не стать его компаньонкой, оставив меня в покое?!

– Прошу прощения, миледи, вы явно не в себе! – заявила Эванс, приближаясь к ней с чашкой. – Умоляю, не вредите себе еще больше! Вам нужно успокоиться. Выпейте, иначе мне придется применить чары успокоения…

– Чары? – повторила Айлин и посмотрела на компаньонку так, что та замерла на месте. – Барготом клянусь, это будет последним, что вы сделаете в моем присутствии. – Она шагнула навстречу к Эванс, взяла с подноса чашку и с наслаждением грохнула ее об пол, не обращая внимания на горячие брызги. А потом процедила, глядя в посеревшее лицо компаньонки: – Я не нуждаюсь в услугах человека, который не понимает ни просьбы, ни четкие указания. Пошла вон – так понятнее?

Голос она не повысила, но изнутри рвалась такая ледяная всепоглощающая ярость, что скажи Эванс еще хоть слово – и Айлин бы ее ударила. И плевать, что у той имеется магия, пусть и неполный курс. Плевать на все!

Компаньонка отпрыгнула, в точности как испуганная крыса, с ужасом глянула на разбитую чашку, потом на Айлин… и выскочила за дверь. Айлин, не поворачиваясь, сделала шаг назад и присела на постель, чувствуя себя совершенно измученной.

И тут же, словно только и ждала, пока Эванс исчезнет, в спальню бочком проскользнула Дженни. Глянула на Айлин, ойкнула и кинулась собирать с пола осколки чашки, лепеча:

– Не извольте беспокоиться, миледи, я сейчас все вытру… Вот так… вот ни одного кусочка и не осталось… Подумаешь – чашка разбилась, ничего такого страшного… Ой, вот кусочек под кресло закатился… Сейчас мы его подберем – и все… А хотите, миледи, я вам теплого молочка с медом принесу? С устатку оно самое то, вы ж, небось, танцевали… Что же вы сами разделись, меня не позвали? Я бы вам волосы расчесала… А вы короля видели, миледи? Какой у него костюм был? Наверное, из шелка да бархата? Или из чистого золота да каменьев?

Айлин, вспомнив Аластора в простом гвардейском мундире, чуть не рассмеялась, но смех грозил перейти в плач, и она удержалась. Поставив локти на колени, запустила пальцы в волосы, помассировала виски.

– Ну так что, миледи, принести молока? – Дженни сгребла осколки в ладони и сообщила, сияя круглыми наивными глазищами: – А мы в саду чинские огни видели! Правда-правда, настоящие! Их светлость лорд Аларик целых пять штук запустил! Красивые-е-е! Лакей их светлости, который с ним из усадьбы приехал, сказал, что их светлость каждый год на День Боярышника чинскую потеху запускает. И прислуге всей подарки сделал! Не лакей, конечно, а их светлость! Женщинам по цветному платку подарил и отрезу на платье, мужчинам – по паре сапог и одежду новую, а еще всем-всем по серебряной монете! Такой добрый лорд! Потом в город уехал гулять, а сейчас вот вернулся прямо за вами, будто следом ехал…

– Батюшка Аларик дома? – встрепенулась Айлин из последних сил. – Дженни, беги к нему! Скажи, что я прошу… Очень прошу пожаловать ко мне! Если можно, прямо сейчас!

– Не извольте беспокоиться, миледи, уже бегу, – послушно отозвалась Дженни и в самом деле исчезла.

Айлин поспешно накинула пеньюар, а сверху – тонкую, но плотную шаль. Так и прилично, и теплее. Ее зазнобило, как будто за окном вместо летней душистой ночи ударили морозы Зимнего Солнцестояния. Она еще не знала, что скажет лорду Аларику, но чувствовала, что поговорить с кем-нибудь мудрым и добрым – лучшее, что она сейчас может сделать.

«Сейчас эта крыса наверняка жалуется лорду Бастельеро, – подумала она. – Только бы он не пришел, пока мы будем разговаривать… Нет, я не боюсь! Просто мне нужен этот разговор, а при муже я даже дышать не смогу свободно – стоит вспомнить, как он со мной поступил, и внутри все скручивает!»

Она плотнее закуталась в шаль и наконец услышала стук в дверь, а следом спокойный голос человека, которого ждала:

– Милое дитя, вы хотели меня видеть?

– Да, батюшка Аларик! – заверила Айлин и добавила, виновато глядя на вошедшего свекра: – Простите, что побеспокоила в такое время. Мне так неудобно…

– Ну что вы, какие неудобства? – улыбнулся свекор и тут же глянул на нее обеспокоенно: – Что-то случилось? На вас лица нет…

– Я… – Айлин глубоко вдохнула, выдохнула, еще раз вдохнула, точно зная, что вот-вот соберется с мыслями и спокойно все расскажет, как положено взрослой замужней женщине, почтенной леди. – Я… – повторила она и позорно разрыдалась.

– Бедная моя девочка, – тихо сказал лорд Аларик, сидя рядом с ней на кровати и обнимая ее за плечи. – Бедное дитя…

Айлин только что рассказала ему, что случилось на празднике. Не про Кармеля, разумеется, а про этот глупый поцелуй, дуэль… и ее страшное окончание. И про паралич. Ей было так стыдно и противно говорить об этом, словно не ее заколдовали, а она сама совершила нечто мерзкое и непростительное!

– Бедный Саймон, – всхлипнула Айлин. – Я… уже все прошло… Но теперь я не могу! Батюшка Аларик, простите, но я… я хочу развода с вашим сыном. Я не люблю его. Никогда не любила, но готова была терпеть. А теперь… Я не хочу его видеть, понимаете? Просто не вынесу его прикосновений! Если бы я знала, что так будет, я бы за него не вышла, никогда, ни за что не вышла бы! Все было зря!

Веки, и без того распухшие, снова защипало, словно под них насыпали песка, но слез уже не было, и Айлин, стиснув кулаки, на мгновение зажмурилась. Отпустив ее плечи, лорд Аларик встал, но не вышел, а сел в кресло перед кроватью и взял руки Айлин в свои так, чтобы видеть ее лицо.

– О чем вы, дитя мое? – осторожно спросил он с таким безграничным изумлением, что Айлин опять стало стыдно.

Едва ли батюшке Аларику, такому доброму и благородному, будет легко услышать то, что она может сказать! Но она уже проговорилась, теперь не договорить только хуже! Правда, и сказать слишком много тоже нельзя, что, если их разговор подслушает Эванс? А потом передаст его лорду Бастельеро?

«Ну и пусть! – подумала Айлин в ярости и отчаянии. – Пусть передает! Пусть лорд Бастельеро знает, что я о нем думаю!»

– Когда лорд Грегор просил моей руки, – с трудом выговорила она, – я отказала. Три раза. Лорд Бастельеро поклялся, что убьет любого, кто встанет между нами, и я… Батюшка Аларик! – вскрикнула она, увидев, как свекор вдруг побледнел. – Простите!

– Вам не за что просить прощения, дитя мое, – возразил лорд Аларик странно изменившимся голосом – словно загудела самая низкая струна, натянутая так сильно, что вот-вот оборвется и хлестнет. – Что ж, признаюсь, я долго не мог понять, что привело вас к алтарю с лордом Грегором. Теперь понимаю. Но вы не договорили.

– Я думала, что могу кого-то спасти, – послушно закончила Айлин, чувствуя, как на нее вдруг навалилась усталость, такая невозможно тяжелая, как Могильная Плита. – Но получилось, что нет. Лорд Бастельеро все равно может убить кого угодно. Все было зря! Батюшка Аларик, не подумайте, я люблю вас как родного отца! И Аларика Раэна я тоже люблю, но лорда Грегора я… – Она едва удержала так и рвущееся на язык «ненавижу». – Не хочу больше видеть. Никогда! О, я понимаю, что не должна так говорить! Ведь он никогда мне не лгал! Он ведь сказал только, что убьет любого, кто встанет между нами, но не обещал, что не сделает этого, если я стану его женой. Я обманула сама себя, но…

– Вы совершенно правы, – твердо сказал лорд Аларик. – Не вините себя, дитя мое. Ваш друг проявил неосторожность, но вряд ли он понимал, с кем имеет дело. Увы, мой сын – действительно чудовище, которое мой отец, его дед, воспитал по своему образу и подобию. Я так надеялся, что любовь к вам и семейное счастье изменят его… Но счастье, построенное на чужой беде, недорого стоит, а жить с нелюбимым человеком – это страшная беда. Итак, вы хотите развода?

– Я… не знаю, – призналась Айлин и снова вскинулась. – То есть хочу, конечно! А как же Аларик Раэн? И… вы… Батюшка Аларик, я не хочу разлучаться с вами и сыном. Но и жить так больше не могу. Я задыхаюсь в этом доме! Лорд Грегор… Он был бы прекрасным мужем для другой женщины, да мне и самой не в чем его упрекнуть, я же понимаю… Но не могу…

Она опустила голову, думая только о том, что если бы знала раньше, как все будет… Нет, наверное, у нее и тогда не хватило бы смелости выбрать Кармеля, но вдруг был иной выход, который она просто не заметила?! И, во всяком случае, если бы она знала, как непоправимо и страшно ошибется, чего эта ошибка будет стоить Саймону, а может – и кому-то еще…

– Послушайте, моя дорогая девочка, – ласково сказал лорд Аларик, не выпуская ее озябшие руки из своих ладоней, больших, сильных и теплых, как у отца, насколько Айлин его помнила. – Вам и вправду нельзя оставаться в этом положении. Однако развод – это действительно очень непростое решение. Он еще сильнее ударит по вашей репутации, а главное, после развода вы станете Аларику Раэну чужой – не по крови, но по закону. Почему бы вам не попросить его величество о разрешении на раздельное проживание с мужем? Обычно для этого требуются веские основания. Признаюсь честно, в вашем случае их нет. Во всяком случае, нет тех причин, которые принял бы во внимание королевский суд. Но… зачем вам этот суд? Поверьте, вот сейчас самое время обратиться к его величеству напрямую. Не стыдитесь, что попросите его об услуге – друзья для того и существуют, чтобы помогать в трудную минуту.

– Аластор… То есть его величество и правда мне не откажет, – прошептала Айлин. – А как же Аларик Раэн…

– Вы сможете с ним видеться, – просто сказал лорд Аларик. – Дитя мое, каким бы человеком ни был мой сын, своего ребенка он искренне любит. К тому же Аларик Раэн еще не в том возрасте, когда воспитание отца может ему повредить. А за два-три года может измениться очень многое, в том числе и ваши обстоятельства. Если вы получите разрешение на раздельное проживание, по закону никто не сможет запретить вам видеться с ребенком, вы же останетесь его матерью. Будете приезжать… ну, к примеру, раз или два в неделю… А я обещаю быть рядом, чтобы вы ничего не опасались. Поверьте, сейчас вам необходимо подумать о себе! Вернуть душевное спокойствие, залечить полученные раны, подумать, чего именно вы хотите от жизни и как этого добиться. Дитя мое, поверьте, вы не одиноки. У вас есть родственники и друзья. И, простите мою самонадеянность, я смею причислять себя и к тем, и к другим одновременно!

– Спасибо вам, – прошептала Айлин, порывисто поднесла руку лорда Аларика к лицу и поцеловала ее. – Спасибо! Ну почему, почему он не похож на вас?! Я все равно не смогла бы его полюбить, но будь он таким – я бы уважала и почитала его… А как же вы? Если лорд Грегор узнает о вашем участии в этом деле, он разгневается…

– Обо мне даже не думайте беспокоиться, – улыбнулся ее свекор. – Дитя мое, поверьте, хоть я и похож на старого деревенского увальня, которого интересует лишь рыбалка, но я все-таки Бастельеро, а среди нас не водится совсем уж беззубых. Особенно, когда речь идет о том, что нам действительно дорого. Я очень виноват перед нашей семьей. Когда-то я не стал сражаться с отцом за право воспитывать сына… На это были свои причины, клянусь Благими, и главная из них та, что я потерял все, что мне было действительно дорого. Лорд Грегор… Боюсь, он всегда был моим сыном по крови, но никогда – по духу. Сейчас у меня впервые за много лет появилась причина бороться, и будь я проклят, если позволю тени лорда Стефана испортить жизнь вам и моему внуку. Скажите, где бы вы хотели поселиться, когда получите королевское разрешение? Я бы предложил вам усадьбу, где жил много лет. Это прекрасное место, но…

– Нет, батюшка, это такая же собственность моего мужа, как и этот особняк, – твердо сказала Айлин, и лорд Аларик одобрительно кивнул. – Там я не буду чувствовать себя ни свободно, ни в безопасности.

– Дом вашей тетушки?

Подумав, Айлин мотнула головой.

– Я очень люблю тетушку, – вздохнула она. – Но именно поэтому не стану подвергать ее риску… А кроме того, ей нужно устроить свою жизнь. И еще… я хочу свободы. Настоящей свободы в своем доме, понимаете? Я буду очень рада видеться с ней, гостить у нее, но…

– Понимаю, – кивнул лорд Аларик.

– Но у меня есть поместье, подаренное его величеством, – продолжила Айлин, впервые за очень долгое время чувствуя, как в душе просыпается надежда. – Я там даже не была, представляете?! И оно только мое… Деньги на обустройство у меня тоже есть, а тетушка поможет мне на первое время с прислугой и всем необходимым. Я смогу жить одна… Сама – как захочу!

– Что ж, это неплохой выбор, – признал лорд Аларик. – Вам действительно понадобится прислуга и надежная охрана. Но этот вопрос, полагаю, мы решим. У меня есть собственные средства и кое-какие связи, уверен, ваши друзья тоже не останутся в стороне… Но сейчас, мое милое дитя, вам необходимо отдохнуть. Вы слишком устали и расстроены, а силы вам еще понадобятся. Обещаю, завтра я лично напишу прошение и отвезу его королю, но мы же не станем тревожить его величество после такой утомительной ночи?

Он улыбнулся, и Айлин, которая вдруг вспомнила, где и как утомился Аластор, почувствовала, что краснеет. Конечно, дружба – дружбой, но лучше, наверное, Ала прямо сейчас не будить…

– Не знаю, смогу ли я уснуть, – призналась она и покосилась на влажное пятно от разлитого отвара. – Мне приносили успокоительное, но я… Я разбила чашку, и оно…

– Хорошо, что всего лишь чашку, – добродушно усмехнулся лорд Аларик, поднимаясь. – Пусть ваша горничная зайдет ко мне, я дам ей снотворную пилюлю. Пожилые люди вроде меня не всегда могут уснуть вовремя… Ни о чем не тревожьтесь, и прошу – будьте вежливы со своим супругом. Он не из тех людей, кто умеет сдерживать свой гнев.

– Да, батюшка Аларик, – кивнула Айлин и приподнялась, чтобы проводить свекра, но он махнул ей рукой и вышел.

Оставшись одна, Айлин улеглась в постель и натянула одеяло под самый подбородок. Усталость мешалась в ней с возбуждением, перед глазами вспыхивали картины бала, лицо Кармеля в саду, падающий Саймон…

«Я обязательно освобожусь от власти лорда Бастельеро! – упрямо подумала она. – Он говорит, что любит меня, а сам обошелся со мной так, как поступал только мэтр Денвер! О, несомненно, он считает, что это для моего же блага! Но даже ради самого большого блага нельзя отнимать у человека права решать за себя! Если только это не ребенок, который не может пока ничего решать…»

И осеклась, пораженная внезапной и жуткой мыслью.

«А ведь именно так поступила с Кармелем я сама! Лорд Грегор поклялся, что убьет каждого, кто встанет между нами, и я решила за Кармеля… ради его же блага! Как лорд Грегор! Я отняла у него возможность что-то сделать ради моего спасения и нашего общего счастья, я даже не поговорила с ним по-настоящему! Не сказала, чего боюсь, не посоветовалась… Я просто решила все за нас обоих! И он прекрасно это понял… А то, что Кармель оказался великодушнее и смог не просто простить меня за это, но даже ни разу не упрекнуть, это меня не оправдывает! Я должна как-то исправить то, что сама натворила… И для начала усвоить урок, за который заплатила так дорого. Каждый отвечает за то, что решил и сделал, но нельзя взять на себя решение за другого…»

Ей вдруг стало удивительно легко и спокойно, точно с души упала огромная, непосильная ноша, глаза сами собой закрылись, и Айлин, засыпая, успела понять, что Дженни с пилюлей уже не понадобится.

Глава 32. Последнее перо

К завтраку – накрытому по случаю неурочного возвращения гораздо позже обычного – Айлин не спустилась. Ее личная горничная доложила, что миледи с трудом уснула и просила ее не будить. Грегор вспомнил, что ночью отправил к жене компаньонку с успокоительным, и мысленно согласился, что несколько часов сна после такого потрясения во дворце слишком мало. Он и сам, проспав часа четыре, чувствовал себя усталым и разбитым, однако валяться в постели днем было совершенно против его правил и привычек. Что ж, день после бала всегда потерян, за это Грегор и не любил пышные придворные празднования. Лучше сходить в ночную атаку или на беспокойное кладбище, чем провести время на балу! Устаешь так же, но хотя бы пользу это приносит несравнимо большую.

Лорд Аларик с самого утра чем-то занимался в библиотеке, но к его обществу Грегор и вовсе не стремился, поэтому перекусил в одиночестве, заставив себя выпить чашку шамьета и съесть несколько печений. Не успел он встать из-за стола, как дворецкий объявил, что прибыл королевский курьер. Нахмурившись, Грегор перешел в гостиную – не принимать же посланца в столовой! На душе скребли упыри – легонько так, не в полную силу, а всего лишь сильнее портя и без того дурное настроение.

Во всяком случае, король был так любезен, что позволил ему отвезти Айлин домой, избавив от жадных любопытных взглядов и пересудов. И даже дал время выспаться – очень учтиво с его стороны. Теперь можно принять любую немилость… Любопытно, что это будет? Опала? Постановление об аресте? Ни на что серьезнее дуэль с Эддерли решительно не тянула, да и опалу-то Грегор по справедливости мог получить лишь за то, что испортил праздник в присутствии высочайших гостей.

Курьером, однако, оказался не бравый гвардеец или человек из службы канцлера, а молодой нарядный паж, которому такие важные послания вручать было просто не по чину. Робея под взглядом Грегора, он сообщил, что его величество посылает леди Бастельеро корзину роз, просит прощения за испорченный вечер и осведомляется о здоровье и настроении леди.

У Грегора от такой галантности свело скулы, словно он попробовал что-то невыносимо горькое. Розы, значит? Он коротко глянул на корзину, полную пышных белых соцветий в обрамлении самой обычной листвы. На языке цветов белые розы – благородство помыслов и что-то там еще. Что-то совершенно невинное, и даже придворные пустословы не увидят в таком знаке внимания ничего, кроме понятного беспокойства…

– Благодарю его величество от лица своей супруги, – поклонился он пажу, который сейчас представлял королевскую персону. – Прошу передать, что леди Айлин совершенно здорова и благополучна. К сожалению, она не может принять вас лично – очень устала после вчерашнего бала и до сих пор отдыхает. Она получит подарок его величества, как только проснется, и, уверен, напишет ему письмо с должной благодарностью.

Почтительно поклонившись в ответ, паж исчез, а Грегор усмехнулся собственным невеселым мыслям. Значит, он даже опалу не заслужил? А ведь король вчера был очень зол… Наверное, остыл, расспросил свидетелей и пришел к выводу, что наказывать не за что. Во всяком случае, ни одного пункта Дуэльного Кодекса этот поединок не нарушил, а если окружающие ждали, что Саймон Эддерли легко отделается, что ж… это их ожидания.

Остаток времени до обеда он провел даже приятно. Заглянул к Аларику Раэну, выслушал доклад кормилицы, что ребенок здоров и весел, а еще у него напухла нижняя десна, что предвещает скорое появление первого зуба.

Аларик Раэн, оказавшись у отца на руках, заулыбался пока еще беззубым ртом, и Грегора как всегда залило радостное удивленное умиление, что вот это – его сын. Пока еще совсем крохотный, но уже настоящий, живой… И он обязательно вырастет самым прекрасным, самым достойным и замечательным человеком, потому что разве может быть иначе?! Крепкий здоровый малыш, которого подарила ему Айлин – вот он тянется ручонкой к лицу Грегора, смотрит ярко-синими глазками, такими круглыми и яркими, что-то лепечет на своем таинственном младенческом языке… О, как бы Грегор хотел знать этот язык, чтобы уже сейчас понимать своего сына! Чтобы сказать ему, что постарается быть самым лучшим на свете отцом, таким, какого достоин его наследник!

Вернув ребенка кормилице, он вышел в сад и посмотрел на тренировочную площадку Айлин без обычного раздражения. Стоило признать, метода и вправду интересная. Видимо, фраганец делал упор не на формальные фехтовальные шаги, как итлийские мастера, а на свободное перемещение и развитие ловкости ученицы. Да, обязательно нужно выписать для Академии пару фраганских фехтмейстеров, не считаясь с расходами. Если понадобится, он заплатит преподавателям из собственного кармана, но к тому времени, как подрастет его сын, в Дорвенанте должна быть собственная академическая школа фехтования, не зависящая от южных забияк, считающих себя непревзойденными мастерами! Семья Бастельеро всегда сможет позволить себе лучших учителей, но ведь должен быть выбор!

«А магии, если Благие окажутся милостивы, я буду учить его сам, – подумал Грегор уже в который раз. – Даже если искра окажется не фиолетовой, ну что ж, ведь есть и основные арканы, есть общая теория магии и стратегия поединков… Да мало ли того, чему отец должен научить сына?!»

Глянув на небо, он определил, что обеденный час совсем близко, и поспешил в особняк. В столовой уже накрывали, по пути Грегор увидел компаньонку жены и спросил, встала ли Айлин. Едва уловимо помрачнев, сударыня Эванс присела в реверансе и сообщила, что леди уже проснулась, но обедать не желает.

И эта короткая фраза мгновенно стерла все удовольствие, которое Грегор уже начал получать от свободного дня, от близкой и такой желанной встречи с Айлин, даже от вида сына и мыслей о его будущем! Против воли он почувствовал досаду, смешанную с тоскливым недоумением. Он так ценил каждую минуту, проведенную рядом с женой! А ведь с самого дня свадьбы этих минут случилось не так уж много. Пообедать вместе и вовсе получалось очень редко, а они к тому же так нехорошо расстались ночью…

– Передайте миледи, что король спрашивал о ее здоровье и прислал цветы, – бросил Грегор, безуспешно борясь с раздражением, и прошел в столовую.

Лорд Аларик к обеду тоже не вышел. Сидя за столом в полном одиночестве, Грегор снова сказал себе, что это к лучшему. Если отцу угодно пренебрегать домашним этикетом, дело его! Зато, возможно, к ужину настроение у Айлин изменится, и они все-таки проведут время вместе?

Уговоры не слишком помогли. Попробовав горячее, Грегор почувствовал, что аппетит совершенно пропал, и нехотя ковырнул рубленую котлетку из перепелки в белом соусе.

И почувствовал, как его ноги под столом что-то коснулось.

Медленно опустив взгляд, Грегор едва не рассмеялся: Демуазель, которую Айлин на второй же день стала звать попросту Деми, неслышно подкралась и теперь, встав на задние лапки, изо всех сил пыталась дотянуться передними до его колена. Разумеется, напрасно – с ее-то крошечным ростом! Поняв безуспешность своих попыток, маленькая пушистая леди попросту обняла его лодыжку лапками и уставилась Грегору в лицо столь жалобно и преданно, что плохое настроение вдруг бесследно исчезло.

– И чего же вы хотите, юная дама? – усмехнулся Грегор, и Деми изо всех сил завиляла хвостиком, прямо-таки излучая безграничное обожание и счастье от близости к нему. – Неужели вас не покормили?

Собачка звонко умоляюще тявкнула, и Грегор, снова не сдержав усмешки, протянул ей вилку с котлеткой, подумав, что обед, пожалуй, выглядит все-таки аппетитно. Деми явно разделяла его мысли – тихонько взвизгнув от восторга, она деликатно прикусила край котлетки, стянула ее с вилки и тут же уронила на пол. Улеглась рядом и принялась за еду так изящно и аккуратно, словно прошла полный курс застольного этикета.

Любопытно, неужели приставленная к ней горничная в самом деле забыла о своих обязанностях? Или фраганская хитрюга попросту воспользовалась моментом, чтобы выпросить лакомство? Впрочем, пусть ее – Деми так благодарна за любую мелочь!

Требовать вторую котлетку Грегор не стал, вернувшийся аппетит подсказал, что остальные блюда ничуть не хуже. Он приступил к десерту, когда в столовую проскользнул дворецкий и осведомился, угодно ли милорду получить почту?

– Почту? – удивился Грегор. – Ее же подали к завтраку. Пришло что-нибудь еще? Ну что ж, несите!

Исчезнув из столовой, дворецкий незамедлительно вернулся с подносом, который, поклонившись, поставил перед Грегором. Вместо обычной скудной пачки конвертов на подносе стояла деревянная шкатулка самого простого вида, запертая на небольшой навесной замочек. Ключ лежал здесь же, на плоской крышке шкатулки. Письма – хоть самой короткой записки! – к шкатулке не прилагалось.

– Для милорда Бастельеро! – провозгласил дворецкий и сдержанно пояснил: – Четверть часа назад это доставил посыльный из Академии, милорд.

Глядя на шкатулку, Грегор изумился, потом нахмурился. Посыльный из Академии, куда он сегодня решил не ехать? Любопытно, какое происшествие не может быть отложено до завтра и требует прямого участия Великого Магистра? И что бы там ни было, к чему запирать послание в шкатулку?

Аккуратно проверив содержимое подноса на случай, если в шкатулке или на ключе окажется проклятие – хотя если кто-то в Академии попытается проклясть лучшего мастера проклятий в этом поколении, этот кто-то заслуживает позорного изгнания! Хотя бы за глупость и неумение правильно оценивать противника! – Грегор осторожно взял ключ и медленно повернул его в замочке.

Крышка поднялась.

Проклятия не было. Не было даже порчи.

В шкатулке, плотно уложенные в ряд, лежали шпильки для волос.

Ровно восемь длинных шпилек из черненого серебра, выполненных в виде вороньих перьев.

А поверх них лежала еще одна, девятая – погнутая, потемневшая больше прочих, искореженная и словно оплавленная…

Грегор будто прирос к месту, не в силах отвести взгляд от шкатулки, с мучительной ясностью вспоминая, как жалобно и безнадежно звякнуло о камни площадки именно это перо, выпавшее из взъерошенных светлых волос.

Внутри болезненно потянуло, и он посмотрел на остальные перья. Да, все восемь. И как же они, оказывается, ему знакомы! Разве он когда-нибудь приглядывался к ним? Но почему-то узнает, словно вместо серебряных безделушек перед ним лица… Несколько лет назад, во время практики на кладбище, особенно сильное умертвие, увернувшись от заклятия, выбило из руки Драммонда ритуальный нож – и упало с серебряной шпилькой, пронзившей глаз, вот этой шпилькой, самой левой, с острием, заточенным до тонкости хорошего стилета…

Кажется, поблизости что-то происходило, кажется, совсем рядом прозвучали чьи-то шаги, но Грегор едва их заметил.

А вот самая правая шпилька с заметно погнутой головкой. Это Лохланн подрался с кем-то из боевиков, шпилька выскочила из пострадавшей прически, и оба противника от души по ней потоптались… Случайно проходивший мимо Грегор, помнится, назначил обоим дежурство на конюшне…

А на этой, средней, пятнышко от какого-то алхимического раствора – Сэвендиш тот еще неряха, помешивать шпилькой препараты на лабораторных работах вполне в его духе.

Вот шпилька с отломанным кончиком – Гринхилл клялся, что она попалась на зуб стригою. Врал, конечно, не такой он болван, чтобы тыкать в стригоя шпилькой, пусть и серебряной, но девицы ахали…

И, разумеется, вот эта, самая сверкающая и ухоженная, идеально ровная, словно сейчас из рук мастера, не может принадлежать никому, кроме Аранвена. А ведь наверняка Аранвен-младший это и устроил. Это же он поднял вчера шпильку Саймона – больше некому. Только он понимал, что означает это искореженное серебряное перышко. Только он мог сегодня же с утра отправиться в Академию, собрать Воронов и…

В груди защемило, рот наполнила едкая горечь, Грегор попытался отвести взгляд – и не смог, шпильки словно притягивали его к себе.

«Я потерял их, – подумал Грегор. – Не сейчас и даже не вчера. Дуэль с Саймоном только поставила точку, но потерял я их раньше. Когда же?! Когда мои Вороны перестали быть моими?! Когда я позволил Аранвену преподавать им? Когда принял должность Архимага и отказался от всех дел, что посчитал слишком обременительными? Когда?! И не сам ли я виноват в случившемся? Нет, не в дуэли – нельзя было спускать такую дерзость, да и мальчишка давно нуждался в трепке! Слишком уж он гордился своей силой, совсем как Дилан… и к чему эта гордость привела Дилана?! Не в дуэли, в чем-то ином! Я что-то упустил, что-то бесконечно важное, что дало Саймону повод думать, будто он может дерзить мне в лицо. Видит Претемная, мне никогда не приходила в голову даже мысль сказать наставнику дерзость! Не из страха, но из любви и почтения! Но ведь Вороны любили и почитали меня, в этом я не могу ошибиться, так куда же исчезла их преданность?!»

Его замутило. В совершенном отчаянии Грегор попытался подумать о чем-нибудь другом. О чем угодно!

«И Кольма я тоже упустил, – больно кольнула новая мысль. – Я столько раз обещал себе съездить с ним на охоту – но так ни разу и не выбрался. Не мог смотреть на того, кем он стал, вспоминая того, кем он был! Я стал приезжать к нему все реже, когда ему нужна была моя помощь. Хорош друг! А не прячься я в своем уютном замкнутом мирке, сумей встряхнуть его – и, может быть, он перестал бы пить? Может, не погиб так рано и страшно?! А ведь Кольм просил меня приезжать почаще… просил, чтобы я проводил время с его сыновьями, хотел, чтобы они брали с меня пример… Говорил, что для них я герой! А я… Глупо притворяться перед самим собой – я не хотел их видеть! И разговаривать не хотел, ведь это были его сыновья, его и Беатрис, а не мои… О, если бы можно было повернуть время вспять!»

Открытая шкатулка зияла перед ним, словно свежая могила, куда еще не опустили гроб. Восемь шпилек и девятая, которая как будто их перечеркнула. Все верно – то, как он поступил с Саймоном, и вправду перечеркнуло все, что испытывали к нему другие Вороны!

Грегору вдруг отчаянно ярко, просто до боли, вспомнились слова Эддерли-старшего, которые он сказал, когда Вороны начали носить перья-шпильки в честь наставника, в его, Грегора, честь! «Дети обожают учителей больше, чем родителей, потому что мы, как умелые садовники, растим не только их разум, но и душу. Но будьте осторожны: они возведут вас на пьедестал, и вы останетесь там, пока не разочаруете их чем-то. Стоит вам это сделать, и возмущение их будет столь же сильным, как до этого любовь. Ученики охотно прощают наставников, которые им безразличны, но от своих кумиров требуют безупречности…»

«А я их разочаровал, – подумал он с холодной беспощадностью. – Я и бывшего наставника разочаровал настолько, что он не доверил мне сына. Аранвен и вовсе никогда не был мне предан – в этом я абсолютно уверен. Однако младших Воронов я еще мог сохранить!»

Шкатулка стояла перед ним, открытая и полная разрушенных надежд, убитой преданности и преданной любви… Грегор глубоко вздохнул – полной грудью, до боли! – и посмотрел на нее, как смотрел на любой вызов в своей жизни, было ли это сложное проклятие, безнадежная военная операция или поединок…

Да, поединок – ближе всего! «Нельзя вернуть ни Малкольма, ни его мальчишек. Но Воронов я верну! – подумал он с яростной надеждой. – Я верну их, они вспомнят, что любили меня, и полюбят снова! Еще не знаю, как, но так и будет! Конечно, это отнимет много времени и сил… Но я не проиграл ни одного сражения в этой жизни, так неужели проиграю самое важное?! Нет. Конечно, нет! Мне только нужны силы, но Айлин… Айлин! Она никогда не отвернется от меня, она подарит мне веру, если не хватит своей, она…»

Снова, уже совсем близко, прозвучали шаги – твердые и четкие, какие бывают только у боевиков – и в шкатулку упало перо.

Серебряная шпилька-перо.

Десятая.

– Ай… лин… – выдохнул Грегор онемевшими губами и поднял голову, неловко повернувшись всем телом.

Она стояла рядом. Бледная и безмолвная, в обычном домашнем платье и с убранными в косу волосами, с магическими браслетами на запястьях – один из них выбился из-под манжеты и поблескивал в солнечных лучах, льющихся через окно. Айлин смотрела не на Грегора, а на шкатулку, в которую бросила свою шпильку, и по ее лицу нельзя было прочитать ничего, кроме отрешенной усталости, как у человека, который долго бежал, напрягая все силы, а потом рухнул на землю и уставился в небо, не видя там ничего…

– Айлин… – безнадежно повторил Грегор, и каждый звук в ее имени воткнулся ему в сердце, словно одна из этих шпилек.

Все так же не сказав ни слова, его жена повернулась и ушла наверх.

Какое-то время – Грегор ни за что не смог бы сказать, несколько минут или часы – он сидел в столовой, глядя на проклятую шкатулку и не находя в себе сил ее хотя бы закрыть. Слуги бесшумно убрали со стола, потревожить Грегора никто не осмелился. Только Деми улеглась ему на ногу и уснула, свернувшись пушистым клубочком… Вставая, Грегор осторожно переступил через нее. Не хватало еще повредить единственному существу, которое полюбило его просто так, без всяких условий и ограничений… Кажется, теперь он понимал, что Айлин нашла в своем умертвии.

Айлин… Думать о ней было больно. Не так, как обычно бывает при воспоминании о чем-то неприятном, а по-настоящему больно – всем телом! Дыханием, мышцами, костями… Он бы подумал, что это проклятие, но проклятием боль не была. Разве что он сам его на себя наложил.

Словно во сне Грегор вышел из столовой, велел седлать лошадь. Любую из верховых. Оставаться в доме было невозможно, как будто воздух здесь мгновенно стал отравленным, и каждый вдох причинял все ту же боль. Он вышел в сад, рассеянно погладил выскочившую за ним Деми, так же отрешенно проследил, чтобы собачка не убежала дальше по дорожке. Она, конечно, подросла, но вороны все равно представляли для нее нешуточную опасность. Дождавшись, пока лошадь оседлают, поручил Деми прибежавшей горничной, даже не сделав выговор, сел на белую итлийскую кобылу и выехал за ворота особняка, совершенно не понимая, куда собирается поехать. Главное – подальше! Как можно дальше!

Мелькнула мысль поставить портал куда-нибудь в Озерный Край и вволю покидаться проклятиями там, где нет ни одного человека, но эту мысль Грегор, все так же отрешенно обдумав, отверг. Нужных координат он не помнил, да и с порталами был откровенно плох. Понадобится подготовка и чья-то помощь… Видеть людей, разговаривать с ними, что-то приказывать – он был решительно не в силах. Внутри что-то засело и жгло, жгло, а иногда ворочалось, раздирая нутро когтями, заливая его бестелесной кровью…

Он вынес бы что угодно! Только не предательство Айлин… Единственного человека, который ему был нужен! Который всегда должен был оставаться на его стороне, пусть даже весь мир встал бы против! Айлин и Аларик Раэн – остальной мир мог лететь в Барготову Бездну, но жена и сын не могли его предать или покинуть. Это было невозможным святотатством, все равно, что распахнуть врата Претемных Садов и выпустить обратно в мир их бестелесных обитателей – всех до единого. Или признать, что он ошибался, и она никогда его не любила. Ни в ту ночь, когда пришла к нему сама, ни стоя перед алтарем и давая брачные клятвы, ни потом, когда рожала его ребенка…

«А разве она когда-нибудь говорила, что любит? – задал он себе страшный в простоте и беспощадности вопрос. – Я – говорил. Но от нее не услышал ни разу… Она не любила меня. Такие, как она, не предают тех, кого любят. А раз она предала – значит, любви не было…»

День уже клонился к вечеру. Ясный солнечный день, теплый, пронизанный золотом солнечных лучей и особых летних запахов. Дорвенна, обычно хмурая и неприветливая, принарядилась для праздника, и Грегор несколько раз проехал мимо вчерашних кострищ, мимо цветочных гирлянд и фонарей, украшавших дома, мимо балконов с букетами и цветными лентами, свисающими почти до земли… Все это мешало, как мешает попавшая в глаз крошечная соринка, приметы чужого веселья не хотелось видеть… Как смеет кто-то радоваться, когда Грегору так плохо?!

Он едва опомнился, когда кобыла, привыкшая к ежедневному маршруту, попыталась свернуть к Академии. Подхватил повод, брошенный на луку седла, заставил лошадь идти быстрее. Куда? Зачем? Этого Грегор и сам не понимал. Жгучая обида пополам со злостью свила внутри него гнездо, словно сплетенное из терновых ветвей. Таких же черных и шипастых, как на предплечье Айлин. Айлин… ну как она могла?! Почему?! Разве он мало для нее делал? Разве не старался превратить ее жизнь в счастливую сказку, не исполнял каждое желание, не был самым заботливым, снисходительным и любящим мужем?! Почему она не оценила ничего, что он делал для нее, для их семьи… Чего ей не хватало, чтобы так легко отказаться от верности супругу?! Неужели это из-за Саймона Эддерли?! Но он ей не возлюбленный, это Грегор знал совершенно точно. Друг детства – да… И все-таки она должна понимать, что Грегор так поступил ради нее, ради ее чести и репутации!

Легче не становилось. Все новые и новые мысли бередили душу, как неумелый лекарь вместо помощи растравливает рану, делая ее глубже и опаснее. Грегор увидел впереди знакомые стены и содрогнулся, поняв, что едва не выехал к особняку Эддерли. Вот этого еще не хватало! Даже если бы он захотел, помочь Саймону все равно не сможет, а сталкиваться сейчас с лордом Говардом и леди Мариан…

«Все равно придется, – подумал он, поморщившись. – Конечно, леди Мариан я к жене теперь не подпущу. И за куда меньшие обиды, случалось, платили ядом, проклятием или чем-то не менее смертельным. Но с Эддерли-старшим все равно буду видеться в Академии. Вряд ли он оставит пост магистра… Впрочем, какая разница? Об этом я подумаю потом!»

Он проехал мимо кладбища – того самого, где когда-то ловил барготопоклонников и едва не поймал Айлин… Чуть не усмехнулся, подумав, как мала, в сущности, Дорвенна! Куда ни поверни – место будет полно воспоминаний!

Небо совсем потемнело, на Дорвенну опустился темный бархат летних сумерек – таких же теплых и благоуханных, как полдень, только мягче и тише. Грегор, не останавливаясь, кружил по городу, бездумно объезжая один квартал за другим, пока ему не захотелось пить. Жажда была такой острой, что показалось, еще немного – и он упадет в обморок, словно впечатлительная девица.

«Гадость какая, – устало подумал он. – Отвратительно зависеть от слабости тела даже в такой мелочи… Ну и где здесь раздобыть воды? Постучать в ближайший дом и попросить напиться? Так не пустят, пожалуй! Везде уже закрыты ворота и ставни. Придется объяснять прислуге, кто я такой и чего хочу…»

Взгляд сам собой выхватил единственный ярко освещенный дом в самом конце квартала. Там не просто горели магические фонари, ворота еще и были гостеприимно раскрыты! Грегор пригляделся, скривился… Ну, разумеется! Бордель! Впрочем, приличный. Как же его… «Страстоцвет». Пожалуй, самый приличный в Дорвенне, если верить разговорам. Что ж, почему бы и нет? Во всяком случае, там ему точно подадут хоть воды, хоть вина.

Он тронул поводья, и кобыла, тоже уставшая от бесконечного кружения по улицам Дорвенны, послушно зашагала к воротам. «Какую глупость я делаю, – с отвращением подумал Грегор, спешиваясь и бросая повод подбежавшему груму. – Зайти в бордель, чтобы напиться… Причем в самом обычном смысле! Не буду же я в самом деле брать здесь девицу… Хотя слухи по Дорвенне поползут именно такие. Ну и плевать! Претемной клянусь, я слишком долго и много думал о том, что про меня скажут!»

Он взбежал по ступенькам, толкнул дубовую дверь, украшенную чеканной серебряной накладкой, изображающей цветок. Вошел в холл – самый обычный, как в любом богатом доме. Рядом тут же появилась молоденькая девица в костюме горничной, только слишком нарядном и с вызывающе короткой юбкой – на целую ладонь выше щиколоток. Присела в реверансе и медовым голосом пропела, что милорда ждали, милорду ах, как рады, хозяйку сейчас известят, а пока не угодно ли милорду пройти в салон и выпить чего-нибудь прохладительного…

Грегор, которому все сильнее хотелось пить, молча позволил проводить себя в салон – тоже оказавшийся обычной гостиной. Темные шторы, не позволяющие заглянуть с улицы, пушистый ковер, клавесин в углу, маленькие диванчики… И целых четыре девицы, которые при его появлении вскочили с этих диванчиков, присели в реверансе и прощебетали, как рады видеть милорда. Тенью возникший рядом лакей протянул поднос, и Грегор, взяв первый попавшийся стакан, от которого тянуло оранжадом, осушил его в несколько глотков. Жажда не прошла, но приутихла, обнажая вместо себя беспокойную злую тоску, жгучую и мучительную, неразрывно сплетенную с обидой.

Он едва заметил появление хозяйки, которая попыталась предложить ему вино и девиц. Бросил что-то, и сообразительная дама отстала. Одна из девиц села за клавесин и принялась наигрывать, вторая тихонько запела… Других мужчин в салоне не было, следовательно, старались они исключительно для Грегора.

«Что я здесь делаю? – подумал Грегор, изнывая от тоскливой ярости. – Да, этот бордель больше похож на приличный особняк, и здешним девицам не откажешь в привлекательности, но что мне до этого?! Как было бы просто, будь я обычным посетителем этого… места! И до чего же позорно – метаться по городу, как неприкаянный дух, и явиться, в конце концов, в бордель, лишь бы не возвращаться домой!»

Он беспомощно огляделся, не зная, на чем остановить взгляд, и вздрогнул, увидев две толстые косы цвета начищенной меди, знакомые до тянущей боли. Кудрявые волосы так и норовили выбиться из-под лент и окружали голову девицы, вошедшей в салон, солнечным ореолом… Что за злое наваждение?! Но вот девица чуть повернула голову, и в глаза бросились золотая россыпь веснушек на вздернутом носике и щеках, пухлые губы, ямочки на щеках, веселые зеленые глаза… Нет, конечно, не Айлин, гнусная подделка, тем более отвратительная, что похожа на оригинал! В той же степени, как работа адепта-первокурсника может быть похожа на искусство мастера-проклятийника!

И все-таки она была так сходна с его женой! Как завороженный, Грегор шагнул к девчонке и встретил наивный взгляд распахнутых глаз, улыбку, расцветающую на розовых губках… На миг ему показалось, что он ошибся, и это вовсе не шлюха. Ну разве могут шлюхи смотреть так мило и лукаво, словно вот-вот рассмеются? Улыбнувшись, девица потупилась, потом подняла глаза и чуть не прыснула, глядя на Грегора. Взяла кончик пряди, выбившейся из прически, накрутила на палец…

Грегор сделал к ней еще один шаг. И еще. И последний – прямо к девице. Ему по-прежнему помнилось и где он, и что это подделка… Но девчонка была похожа на Айлин и при этом выглядела совсем иной – мягкой, как пушистый домашний котенок, и наверняка была такой же ласковой, податливой, покорной… У него даже зубы заломило, когда он понял, что сейчас получит именно то, что Айлин никогда не хотела ему дать – покорность! Полное принятие его мужской власти не только над своим телом, но и над всей собой. Пусть эта девица продается любому, кто ей платит, зато и строптивой она точно не будет!

«Что я делаю… – мелькнуло в его мыслях сладкой постыдной дрожью. – Зачем? Это все равно не она… Как же мне потом будет противно! И пусть! Если здесь достаточно всего лишь денег, чтобы меня любили, пусть и фальшивой любовью, чтобы покорялись и принимали… Пусть будет любовь за деньги! Может, она даже честнее, чем то, что у меня было с женой. Во всяком случае, здесь я не буду стучаться в закрытую дверь, предлагая все, что имею, за то, чего мне дать не хотят!»

Он взял девицу за теплую мягкую руку и повел за собой, как будто знал, куда идти. Девчонка шла послушно, и лишь когда они вышли в холл, безмолвно подсказала Грегору направление одним движением пальчиков, словно утонувших в его ладони. Они поднялись по лестнице, вошли в галерею, по обе стороны которой виднелись плотно запертые двери. Так же мило и деликатно девица подвела его к двери, которую Грегор ни за что не отличил бы от других, свободной рукой достала из кошелечка на поясе ключ… Грегор вошел первым и огляделся, следом за ним скользнула девица и тут же прикрыла за собой дверь.

– Позволите раздеваться? – прощебетала она тоненьким голоском и тут же лукаво добавила: – Милорд поможет мне распустить корсет?

Грегор, зачарованный звуками ее голоса, совершенно не похожего на голос Айлин, молча кивнул. Почему бы и нет? Некстати вспомнилось, что обращаться с корсетами и прочими предметами женского туалета он не очень-то и умеет. Когда ему случалось пользоваться услугами борделя, те девицы предпочитали раздеваться сами, а приличных дам Грегор с этой стороны не знал. Кроме жены, конечно… И Айлин всегда ждала его уже готовой, раздеться ей помогали горничные.

«Как бы не опозориться, – язвительно подумал он – Впрочем, вряд ли распустить корсет продажной девице – самая большая сложность в моей жизни…»

Девица тем временем приспустила с плеч платье, потянула шнуровку на лифе, и платье упало к ее ногам. Под ним оказалась длинная рубашка из тонкого полотна и надетый поверх нее корсет, не жесткий, как в придворных платьях, а мягкий, изумрудного бархата, соединенный на спине широкими шелковыми ленточками в тон. Действительно, ничего сложного!

Усмехнувшись про себя, Грегор подошел к девице, развязал бант, которым заканчивались ленточки на… в общем, у основания спины! И распустил тугую шнуровку, невольно вдохнув при этом аромат волос и кожи девчонки. Сладкий цветочный запах, такой же мягкий и нежный, как она вся… Томно изогнувшись, девица оглянулась на Грегора и восхищенно пролепетала:

– Благодарю, ваша светлость! Милорд такой галантный…

Рассудок Грегора будто раздвоился. Одна половина ядовито шептала, что в одной фразе продажной девки больше нежности и благодарности, чем он слышал от жены за все время брака, вторая… вторая предательски наслаждалась этой убогой подделкой и хотела еще…

– Сегодня такой чудесный вечер, правда? – продолжала щебетать девица, уже сама снимая корсет и бережно пристраивая его на спинку кресла. – Говорят, после праздника Всеблагой дни особенно ясные и теплые…

Она еще что-то говорила, но Грегор уже не слушал. Он положил ей на плечи ладони, потянул на себя, и девица послушно прильнула к нему спиной, не переставая теребить завязки рубашки. Тонкое полотно натянулось, обрисовав молодую высокую грудь, Грегор с острым, почти болезненным удовольствием накрыл правой ладонью теплый холмик, почувствовал пальцами упругий сосок и легонько сжал его. Левую руку уронил девице на талию, тоже приятно мягкую, хоть и не такую тонкую, как у Айлин…

Да, это было совсем иначе! Ни следа того нежного восторга и благоговения, которые он испытывал в постели с женой, зато не было и неизменного чувства, что он своими грязными желаниями оскверняет святыню. С этой – можно все!

Осознание будоражило, заставляло захлебываться нарастающими чувствами, темными, но сладкими… Он бы никогда не изменил жене! Но Айлин сама предала его… Она оказалась недостойна… Она вечно ему противоречила, не слушалась… Она опозорила его перед всем двором, когда ночью уехала с Аранвеном… А ведь Грегор ее простил, как прощал всегда и во всем! Он любил ее… Он любит ее и сейчас, но как же это больно! Ну почему она не может просто слушаться его?! Слушаться своего мужа, как положено любой жене… Даже эта продажная девица, так похожая на Айлин, способна быть послушной…

– Ох, милорд… – лепетала девчонка, и ее голос все сильнее становился похож на голос Айлин в воспаленном воображении Грегора. – Вы такой страстный… Такой сильный, красивый…

Грегор зарылся лицом в ее волосы, сам не зная, для чего это делает. То ли чтобы не слышать подделку, то ли наоборот – чтобы слышать ее как можно ближе и лучше! На ощупь девица все-таки отличалась от Айлин, она была мягкой везде, даже там, где у его жены имелись тренированные мышцы… Мягкой и податливой! Послушной…

Вдруг его что-то больно укололо в скулу, Грегор невольно зашипел и слегка отстранился.

– Ой, милорд, вы укололись? – встрепенулась девчонка. – Простите, это я виновата. Я такая дурочка, такая неловкая, шпильки не вынула!

Шпильки? Шпильки… У Грегора перехватило дыхание, внутри скрутило мгновенно вернувшейся болью, словно та сидела в засаде, ожидая удобного момента снова запустить в него когти. Он так старался забыть о проклятых шпильках!

В последней попытке удержать исчезающее настроение, он обнял девицу покрепче. И, наверное, сделал что-то не так, потому что она охнула, дернулась из объятий и тут же виновато заверила:

– Сейчас-сейчас! Какой же вы горячий… Я только шпильки…

Грегор прикусил губу – каждый раз проклятое слово втыкалось в него, вызывая в памяти совсем не то, что стоило вспоминать… И почему эта глупая девка просто не может замолчать?! Тогда она была бы гораздо больше похожа… О, да кого он обманывает?! Если бы Айлин могла придержать язык, она не была бы самой собой! Но как же это выворачивает наизнанку…

Девица тем временем сделала шажок к туалетному столику и запустила пальцы в свои рыжие волосы, даже в косе непослушные на вид… Ну точно как у Айлин! Вытащила из них шпильку и небрежно бросила в открытую шкатулку, стоящую на столике. Шпилька упала туда, звякнув обо что-то… У Грегора потемнело в глазах.

Он снова увидел перед собой Айлин. Айлин, которая отвергла его супружескую власть и уехала с канцлером, чтобы утешать этого… Айлин, которая пригрозила ему немыслимым – разводом! Из-за умертвия! Айлин, которая рада была видеть в их доме кого угодно, только не собственного мужа! И которая сегодня предала его! Тихий звук, с которым шпилька упала в шкатулку – точно такой же звук! – словно спустил проклятие, которое Грегор долго плел, даже не понимая этого, и вот – выпустил в мир. Только вместо магии в его душе поднялась такая волна ярости, возмущения и обиды, что оказалось совсем не странно, когда вслед за ней пришла ненависть. Ненависть к себе, наивному глупцу, и к Айлин, которая… которая…

Испуганное лицо обернувшейся девицы оказалось слишком близко. Опасно близко. Предательски… Да, все они лживые опасные предательницы, даже те, что притворяются самыми лучшими! Зеленые глаза смотрели испуганно, и это тоже правильно. Если не любит – пусть хотя бы боится! Имеет он право добиться от своей жены покорности не любовью, так страхом? О, еще как имеет!

В последний момент он успел пожалеть, что не достал некромантский нож, но понял, что тот остался дома… Впервые за много лет! Ну что ж, неважно. Ладони легли на шею рыжей зеленоглазой девицы удобно и плотно, безупречно легли… Плох тот некромант, который не умеет убивать – и не всегда следует пачкать нож гнилой кровью… Легкий тихий хруст Грегор ощутил руками раньше, чем услышал. Девчонка все еще смотрела на него, но страх в ее глазах погас, почти успев смениться удивлением. Но все-таки не успел – она обмякла в его объятиях, и Грегор, повернувшись, как в танце, опустил вялое, сразу потяжелевшее тело на постель. Сглотнул, посмотрел на нее – и снова невозможно ярко представил Айлин! Молчаливую, послушную любому его движению, любой воле! Больше никогда не способную воспротивиться, устроить ссору, угрожать лишением своей любви, как будто не понимает, что любовь нужна Грегору как воздух…

Больше всего это было похоже на выплеск. Тягучая сладкая волна прокатилась по телу Грегора, ударила в кончики пальцев на руках и ногах, скрутила тело судорогой немыслимого наслаждения. Куда сильнее, чем обычное плотское, потому что сейчас от восторга стонала его душа. Так правильно! Так безупречно и восхитительно верно! Словно тысячи нитей чудовищно сложного аркана сошлись воедино, и Грегор всхлипнул, покачнувшись, оперся рукой о тот самый столик и зажмурился, чтобы не видеть на нем шкатулку со шпилькой – слишком приятно оказалось осознать, что больше никогда…

Отдышавшись, он открыл глаза и заставил себя посмотреть на тело. Удовольствие схлынуло, как и равное ему по силе облегчение, мысли прояснились… И теперь он понимал, что произошло… Отвратительно! Да что там, чудовищно! Если бы это действительно был выплеск! Конечно, это тоже был бы непредставимый позор, но… По крайней мере, в магическом выплеске нет ничего странного. Такое порой случается со всеми магами. А для подобного… извращения… просто нет названия!

Как он мог настолько потерять власть над собой?!

«Но все-таки… – невольно подумал Грегор, и его даже затрясло от жуткой обыденности этой мысли. – По крайней мере, это не Айлин. Не моя Айлин! Да, девчонка пострадала случайно. Она ни в чем не виновата, я был зол не на нее… В конце концов, кому она интересна? Девица из борделя! Это же удача, что я был не дома! Огромная, немыслимая удача, что мой гнев выплеснулся всего лишь на шлюху! Претемнейшая, теперь мне просто нужно приложить все усилия, чтобы это никогда… никогда не повторилось!»

Испытывая странную слабость, словно потратил весь резерв, только не магических сил, а естественных, он еще раз глянул на тело и вышел из комнаты. Спустился вниз, нашел взглядом хозяйку борделя… Та сразу подошла, заискивающе глядя ему в лицо. Грегор молча отцепил с пояса кошелек и сунул ей в руки, равнодушно прикинув, что там должна быть немалая сумма. Ну, если не хватит, его имя известно, и куда прийти за остатком возмещения – тоже сообразят. Хозяйка, что-то прочитав по его лицу, не стала ни задавать вопросов, ни пытаться его задержать, и Грегор вышел во двор, щелчком пальцев подозвал грума, который дежурил у ворот.

Через несколько минут ему подвели его кобылу, и Грегор молча сел в седло. Во всем теле ощущалась приятная томная тяжесть и, одновременно, легкость, как бы странно это ни звучало. Ушло напряжение, мысли текли ясные и полные стыда, но было в этом стыде что-то блаженное, расслабленное. Он как будто плыл в приятно прохладной воде обнаженным, наслаждаясь этим, хотя знал, что должен стыдиться наготы…

«Больше никогда, – поклялся себе Грегор, на этот раз удивительно быстро добравшийся домой. – Больше никогда я не позволю себе такого… Я знаю, что это мерзко, отвратительно, постыдно! Знаю! И мое тело с разумом, которые предали меня сегодня, должны это узнать!»

Отдав поводья лошади уже своему конюху, он вошел в дом. Привычный порядок и уют ласково коснулись его измученной души, давая уверенность, что теперь все будет хорошо и правильно. Грегор кивнул дворецкому, прошел в Янтарную гостиную, почему-то зная, что найдет Айлин именно там.

Она стояла у окна, глядя в непроглядную темноту сада. Тонкая, но не болезненно-слабая, а просто стройная. Гибкая, как хорошая рапира, и такая же холодная. Он понял это, увидев ее взгляд, когда Айлин повернулась. Больше всего на свете Грегору сейчас захотелось, чтобы этого дня никогда не было в его жизни. Чтобы не рассыпалось на глазах его недолгое и хрупкое счастье. Чтобы даже в мыслях он не держал, думая об Айлин, страшного слова «предательство», и чтобы эта глупая мерзость, совершенная им в борделе, никогда не смогла встать между ними… Впрочем, последнего и так не случится.

И все-таки как же ему было стыдно! Стыд мешался с обидой за то, что она его не поняла и не поддержала в тот единственный раз, когда ему так нужна была ее любовь. Стыд толкнул его снова – уже в который раз! – пообещать себе, что все будет хорошо, все исправится и пойдет по-прежнему… Стыд заставил его подойти и опуститься перед женой на колени, винясь в том, о чем она никогда не узнает, не в измене даже, а в самой возможности этого, в том, что он приходит к ней, чистой, из такого грязного места, осквернив себя пусть и недолгими, но грязными мыслями и прикосновениями. Стыд подсказал ему потянуться к ее рукам, как он когда-то сделал, убив ради своей любви другую любовь, переродившуюся в ненависть… Он знал, что стоит ему коснуться губами ее пальцев, спрятать лицо в ее ладонях, маленьких, но не по-женски крепких, с мозолями от рапиры… И все снова станет как надо!

Айлин отшатнулась. Молча, словно онемела еще утром и до сих пор не обрела речь, сделала шаг назад. Не поворачиваясь, отступила еще на пару шагов, и Грегора на миг посетила жуткая мысль, что он вчера не полностью снял с жены паралич! Да нет же, она говорила… Еще как отвечала ему! А сегодня – замолчала. И это молчание лучше любых слов сказало ему, что уже не будет ни как раньше, ни просто – как надо. Ничего уже не будет хорошо, потому что где-то он свернул не туда, на той дороге, по которой можно идти в одну лишь сторону и которая не прощает ни ошибок, ни слабости…

И потому он встал и ушел, стараясь держаться ровно, ни в коем случае не покачнуться ни от слабости, ни от отчаянного желания развернуться и броситься к ней! Схватить за плечи, кричать, молить, целовать, плакать – что угодно, лишь бы разбить этот жуткий лед в ее взгляде. Но, разумеется, он этого не сделал.

Глава 33. Свидание в борделе

Дворец гудел, как растревоженный улей, и пожелай кто-нибудь услышать все, что говорилось в приемных, коридорах, личных покоях и служебных кабинетах, ему пришлось бы обзавестись еще одной сотней ушей в дополнение к собственным.

Самой понятной темой для обсуждений стало поведение леди Ревенгар, которая на маскараде получила выговор, словно юная фрейлина, застигнутая за поцелуями с пажом. И от кого! От магистра Белой гильдии, который при всех попросил вдовую леди не преследовать его своими домогательствами! Стыд и позор! Многие считали, что разумник мог бы великодушнее отнестись к бедной женщине, сошедшей с ума от страсти. Все-таки она несколько лет не посещала двор, соблюдая траур по мужу. Вырастила сына и дочь, безупречно себя вела…

«Безупречно?! – поражались другие. – Да ее всю жизнь сопровождают скандалы! На похоронах мужа эта особа обвинила в его смерти собственную дочь, которой тогда было двенадцать, и девочка заявила об отречении от рода. Отречение! В двенадцать! Вот уж где сказалась пылкая кровь Ревенгаров! И пять лет после этого бедное дитя не показывалось в родовом гнезде, чтобы не встречаться там с родной матерью… Сын, правда, остался с нею, но как только немного вошел в возраст, проводил больше времени у лорда Кастельмаро, своего восприемника, чем в отцовском доме, и все об этом знают!»

«А что в этом неприличного? – возражали первые. – Мальчику нужна мужская рука, Эдвин Кастельмаро достойно позаботился о сыне друга. Достойнее было бы только жениться на леди Гвенивер, объединив семьи, но Кастельмаро, оказывается, вздыхал по ее сестре, а та была замужем – представляете, ужас какой! – за купцом! Ошибка молодости, непокорность воле родителя… Ну, милорды, такому родителю и не следовало покоряться! Да-да, тот самый Морхальт… Но позвольте, не выходить же за купца! А что такого, вышла ведь леди Кармела де ла Гуэрре за королевского архитектора… То-то семья ее прокляла, лишила наследства и знать не хочет! Настолько, что на королевской охоте…

Милорды, да причем здесь леди Кармела?! Правда, что Кастельмаро сделал предложение купеческой вдове, сестре леди Ревенгар? Истинная правда, вот на этом злополучном маскараде и сделал. А она ему отказала! Милорд, вы бредите? Чтобы какая-то купчиха и модистка отказала Эдвину Кастельмаро?! Пусть она даже урожденная леди – так тем более! Разве можно было упустить такой случай вернуться в благородное сословие? Еще и женой главы рода из Трех Дюжин! Не смешите моего жеребца, милорды и миледи, не она ему отказала, а Эдвин, подумав, забрал предложение брака обратно. В самом деле, какая она ему пара? Ну и что, если тетушка королевской фаворитки? Эта фаворитка, между прочим, то ли уже вышла из милости, то ли вот-вот выйдет!

Ах, вы ничего не слышали?! И даже не видели красавицу-итлийку, с которой король ушел из бального зала? Благие Семеро, какая дама! Вот лейтенант Минц танцевал с нею, он подтвердит… Минц, идите сюда! Что значит, «не рассмотрел»?! Вы что, ослепли от ее красоты?! Как можно было танцевать с такой женщиной и не рассмотреть ее под какой угодно маской?! Она что-нибудь говорила? Ни слова не сказала, только улыбалась? Божественная женщина! Говорят, это самая известная итлийская куртизанка! И все видели, что перед тем, как увести короля, она пила оранжад в компании самого лорда-канцлера!

Как это ничего не значит?! Милорды, нельзя же быть такими наивными! Ну конечно, Аранвены ее королю и подсунули! Хотели ослабить влияние семьи Бастельеро, а оно вон как получилось… Что значит «какое влияние?» Муж – Великий Магистр, жена – ближайшая подруга короля, его величество стал восприемником их сына… У Райнгартена не стал! Собственного племянника не пожелал представить богам, пришлось лорду Этьену брать в восприемники своего же кузена, а Грегору Бастельеро король оказал такую милость. Еще немного, и семья Бастельеро получила бы влияния больше, чем Аранвены, как можно было такое допустить?

Вот канцлер и выписал из Итлии самую известную куртизанку, чтобы отвлечь короля от леди Бастельеро… Кстати, а все заметили, что Фарелла на маскараде не было? Говорят, он в эти планы канцлера посвящен не был, поэтому привел во дворец трех фраганок из музыкального салона… Да-да, это у них так приличные бордели называются. Девицы прехорошенькие, а с ними был сопровождающий, морда смазливая и тоже южанин. Фраганец, наверное… Или итлиец. Нет, арлезийцы таким не занимаются. Ну, мало ли, зачем? Девиц проводить туда и обратно, за вином сходить, услужить там чем-нибудь… Что значит, «одного Фарелла и трех девиц мало было»? Вы его величество не оскорбляйте, его мужская мощь никаким сомнениям не подлежит! Итлийскую красавицу в свою любимую гостиную он сам провел – гвардейский караул на входе в крыло их видел! А потом туда еще фраганки пришли с южанином… Ну да, четыре девицы получается…

И что в этом такого? Кровь Дорве – это вам не вода, а его величество год соблюдал строгий траур! Даже фаворитку не приглашал, кроме того единственного раза… Безупречное поведение, всем бы поучиться! И трудился на благо государства денно и нощно, все это знают! А что решил на День Боярышника почтить Всеблагую душой и телом, так у кого язык повернется его за это упрекнуть?! Тут, милорды, радоваться надо, что наш король может четырех за ночь… Этих фраганок потом видели, как они к экипажу шли – дово-о-ольные! А итлийку, наверное, отправили порталом… Дался вам этот Фаррел! Ну да, Фарелл вместе с королем в сад прибежал, когда все случилось. Значит, тоже в арлезийской гостиной был, как и южанин этот… Сами вы до шести считать не умеете, а я в нашего короля верю – он мог!

И что же это получается, милорды? Ну, бордельные девицы – это дело такое, праздничное… А новой фавориткой теперь итлийка будет?! А как же леди Бастельеро?! Муж ее теперь в опале, наверное… Не выдумывайте, разве может Великий Магистр быть в опале? Ну, Великий Магистр не может, а вот лорд Бастельеро – запросто! Если понадобится королю, так и вызвать недолго, но я вам так скажу, милорды, нельзя подобное спускать! Правы Аранвены, что решили эту семейку убрать подальше от короля!

Леди Айлин еще ладно, она молоденькая дурочка, даже милостей выпросить не может ни для себя, ни для мужа. А Великого Магистра давно пора было осадить! Собственного ученика изуродовать! Понятное дело, кому понравится, что твоя семья разом лишилась королевского благоволения, но срываться на Эддерли вместо Аранвенов – это уже чересчур!

А я вам скажу так, милорды, еще неизвестно, за что именно младшему Эддерли досталось. Говорят, леди Бастельеро слишком охотно принимала визиты учеников лорда Грегора. Вот зачем, скажите, они посещали замужнюю женщину? Да еще когда супруг на службе… И родила она как-то слишком быстро… Ребенок-то чистый Бастельеро, и брак все прикрыл, но если девица до свадьбы привыкла подолом размахивать, ее и потом не удержишь! Подумаешь – учились они вместе! Вышла замуж, так забудь прежние повадки. Все знают, что эта их Академия – гнездо вольнодумия и непристойностей! Сказать об этом Аранвенам? Леди Немайн и лорду Дарре? Ну, милорды, это я так, погорячился… Кстати, как здоровье его светлости? Уже сидит в постели? Ох, помоги ему Милосердная Сестра! Конечно, я ничего такого не имел в виду! Ну а младший лорд Эддерли… Говорят, целители ничего не смогли сделать, шрамы останутся на всю жизнь. Считай, половины лица нет… Еще легко отделался, старый Стефан Бастельеро за такое точно убил бы. Да и внук в него пошел характером, наплачемся мы еще с этой семейкой, милорды… А правду говорят, что на День Урожая еще один маскарад будет? Ох, поскорее бы! Я костюм пирата закажу, дамы на него так и слетаются, словно бабочки на цветок!..

– И вот это они всерьез? – тихо и очень устало сказал Аластор. – Про четырех женщин, тебя и Раэна… Про канцлера, который мне итлийских куртизанок заказывает? Про заговор Аранвенов против Бастельеро и про новую фаворитку? Про Айлин и ее друзей?

– Прости, Альс, – вздохнул Лучано, наливая ему шамьет. – Кажется, шутка с моим нарядом вышла неудачной. Теперь все уверены, что ты… как это сказать… лишил синьорину своих милостей, а грандсиньор Бастельеро, узнав об этом, так вышел из себя, что сорвал зло на синьоре Саймоне. Хотел, конечно, на ком-нибудь из Аранвенов, но то ли побоялся, то ли вовремя не дотянулся, а Эддерли, как известно, с ними в дружбе и тесном родстве. Да и к синьорине Саймон и Дарра частенько вместе ездили, это ей тоже припомнили, сам понимаешь.

– И все это случилось из-за куртизанки, которую я первый раз в жизни увидел? – Аластор неожиданно зло усмехнулся и бросил: – Пусть думают, что угодно, все равно правду им не понять. Они скорее поверят, что я за один вечер поимел шестерых, включая собственных друзей, чем в любовь, дружбу, порядочность и прочие невозможные вещи!

Он откинулся на спинку кресла, и Лучано, оставив свою порцию шамьета в шэнье, скользнул Альсу за спину, положил ему руки на плечи и принялся аккуратно разминать напряженные мышцы. Праздники кончились, и после бурной ночи Аластор проспал до обеда, но потом встал, узнал от целителей, как себя чувствует канцлер, и провел за бумагами весь вечер. И вот уже плечи такие, словно он целый день секирами махал! Даже хуже – после секир Альс приходит вымотанный, но довольный и расслабленный, словно они с Ольваром не по площадке друг друга гоняли, а… Так, вот об этом не стоит и думать, пожалуй. Дошутился уже.

– Говорят, маги могут заклятие молчания наложить, – буркнул Альс, успокаиваясь. – Интересно, на весь двор подействует? И как надолго?

– А зачем тебе для этого маги, если есть я? – искренне удивился Лучано. – Заклятие как наложить, так и снять можно, оно еще и следы оставляет вроде бы. А зелье немоты – нет. И действует примерно месяц, уж за это время до всех дойдет, о чем лучше помолчать. Только разреши – я дюжине самых громких сплетников языки укорочу!

Аластор фыркнул и вздохнул так мечтательно, что у Лучано слегка отлегло от сердца. Не злится! Ни на слухи, гуляющие по дворцу, ни на ту ночь, когда они – чего уж себе врать! – оказались рядом куда ближе, чем Лучано мог рассчитывать. И хотя между ними ничего не случилось, но память о коротких случайных прикосновениях, о запахе разгоряченных тел, о низких стонах Альса и его хмельных улыбках, которые доставались, конечно, фраганским цветочкам, но Лучано тоже погрелся в их отблесках… Эта память будоражила душу опасными мечтами! Хоть самому себе зелье вари – такое, чтобы даже думать о подобном не хотелось…

– Ниже потри, – попросил Альс и наклонился. – Под лопаткой.

Нащупав прямо под кожей плотный комок, Лучано неодобрительно поцокал языком и нажал сильнее, разминая и растирая сведенные мышцы. Беда всех сильных людей – напрягаться они умеют, а вот расслабляться за очень редким исключением – нет. Кстати, об исключениях…

– Я тебе сегодня нужен? – спросил он, глянув на часы, чья стрелка только что перевалила за восемь, а потом в окно, за которым утреннее солнце заливало сад нежным золотым светом. – У меня дела в городе, раньше обеда вряд ли вернусь.

– Если надо – поезжай, – согласился Аластор, глубоко дыша под его руками. – Сможешь на обратном пути заглянуть к Айлин? В одном сплетники правы, пожалуй. Отправить Архимага в опалу я не могу, но и видеть лорда Бастельеро не хочу, пусть на глаза без приказа не показывается. А ее жду во дворце, как только она пожелает. И чем раньше, тем лучше. Передашь?

– А если супруг не захочет ее отпустить? – мягко уточнил Лучано. – Да и стоит ли ей сейчас показываться при дворе без него? Так ведь и вправду решат, что в семье у них совсем неладно.

– Тоже верно, – помрачнел, судя по тону, Аластор. – Тогда будем сами ее навещать, и пусть говорят что угодно. Все равно ведь болтают, а так хотя бы поймут, что никаких милостей – выделил он голосом с явным отвращением – она не лишилась… Кстати, а что у тебя за дело? Может, вместе съездим?

– М-м-м… – протянул Лучано. – Боюсь, Альс, тебя там не ждут, иначе пригласили бы. Я, признаться, и сам в недоумении, зачем бы нашему дорогому грандсиньору Дункану назначать мне встречу в борделе?

– Где?! – поразился Аластор и задрал голову, оглядываясь на Лучано. – Дункан? В борделе?! Зачем его туда понесло?! Ну, то есть… – Он смутился, снова отвернулся и буркнул: – Наверное, понятно – зачем… Но тебя звать…

– Вот и я о чем! – поддакнул Лучано. – Вряд ли грандсиньор изменил своим арлезийским традициям и намерен приятно провести время в моей компании. А жаль!

– Смотри, дошутишься, – усмехнулся Аластор. – Это леди Гвенивер наш магистр отказал со всей куртуазностью, а тебе, если всерьез ему надоешь, достанется без поблажек.

– Думаешь, уже надоело, и меня ждет его гнев? – очень серьезно поинтересовался Лучано. – А вдруг его каменное сердце, глухое к моим страданиям, наконец растаяло? Вдруг он решил, что проще уделить мне самую малость галантных милостей…

– Чем объяснить одному обнаглевшему котяре, что так можно и хвоста лишиться! – подхватил Аластор. – Причем вместе с другими важными частями тела. А может, он решил заказать для тебя сразу несколько девиц в надежде, что ты поймешь намек и оставишь его в покое. Признаться, других причин я для этой встречи не вижу.

– Хотел бы и я не видеть, – вздохнул Лучано, разом сбросив наигранную веселость. – Но после того, чем закончился праздник, что-то не получается.

– Думаешь…

Аластор тоже разом посерьезнел и попытался снова обернуться. Лучано вышел из-за спинки кресла, чтобы Альсу не пришлось тянуть только что размятую спину, налил себе остывший шамьет и отпил как воду – просто для бодрости.

– Думаю, на обычное свидание грандсиньор скорее пригласил бы моего бронзового тезку, который теперь стоит на площади, – сказал он. – А для необычной встречи – самое время. Великий Магистр вашего Ордена, которым держится весь Дорвенант, у тебя в немилости, это понимают даже придворные болтуны, а уж люди поумнее давно присмотрелись и принюхались. Грандсиньор Аранвен хоть и выжил, но вряд ли вернется к делам, а если вернется, то лишь для того, чтобы передать их сыну без особой спешки. Вскоре у Дорвенанта будет новый канцлер, и хотя этого ждали, однако новая шэнье и шамьет варит по-новому. А грандсиньор Дункан с грандсиньором Даррой так же близки, как ты с месьором д’Альбрэ. Значит, власти у магистра станет еще больше. Ты ведь его не собираешься удалять от себя, м?

– С чего бы? – возмутился Альс. – И в мыслях не было!

– Во-о-от… – вздохнул Лучано и мельком подумал, что надо было все-таки сварить новый шамьет, остывший – совсем не то. – Советник и друг короля, наставник будущего лорда-канцлера… И мужчина, безнадежно влюбленный в жену Великого Магистра, который нашего грандсиньора терпеть не может, а грандсиньор отвечает ему полной взаимностью. Кстати, тебе не кажется, что в саду гуляло многовато людей? И синьорина, которую этот молодой идиотто так неудачно поймал под венком… И грандсиньор, который в наше окно докричался из того же самого сада?

– Думаешь… – осторожно начал Альс, – у них там было свидание?..

– А ты бы удивился? – откровенно спросил Лучано. – Вот лично я – нисколько. Я, знаешь ли, алхимик, хоть и не маг. И знаю, что если поставить на огонь плотно закрытый котел, рано или поздно он рванет. Наша синьорина – кипяток еще тот, и магистр ей под стать. А Бастельеро искалечил единственного и любимого сына грандсиньора Эддерли. Вот ты веришь, что глава гильдии некромантов, каким бы он ни был милым и любезным пожилым синьором, в самом деле таков? И что он спустит кому угодно уродство своего мальчика, слезы своей жены и сердечный приступ своего родственника? И что это же спустит семья Аранвенов? У грандсиньора Дарры, насколько я знаю, всего двое друзей. Один из них сейчас лежит в беспамятстве и больше никогда не будет красавчиком, а вторая никак не выглядит счастливой супругой, м? А еще твой будущий канцлер очень любит батюшку с матушкой. Как думаешь, он простит Великому Магистру годы жизни, которые этот приступ отнял у грандсиньора Ангуса? Про грандсиньору Немайн я уж и не говорю.

– Да понял я… – мрачно уронил Альс. – Но почему в борделе?

– Чем тебе плох бордель? – с удивлением пожал плечами Лучано. – Во дворце слишком много глаз и ушей. Если я, чужак, додумался до всего этого, то неужели не додумается кто-то еще? Вот как только увидит этих людей вместе – так сразу и додумается! С Академией та же самая беда, только там еще и сам Великий Магистр близко. У кого-нибудь дома? Это было бы проще и надежнее всего, но раз грандсиньор Дункан приглашает меня именно в бордель – ему виднее, м? А любой бордель – это такое место, где никого не удивишь закрытыми изнутри комнатами, черным ходом и хорошей охраной. В борделе очень удобно договариваться, ты уж мне поверь. А о чем именно – кто будет сверху или как убрать Великого Магистра – это уже сущие мелочи! Тем более что в этих вопросах для понимающих людей разницы нет.

– А тебя они зачем позвали?

Лучано снова пожал плечами.

– Вернусь – узнаешь, – пообещал он. – Но сам посуди, не могут же они явиться к твоему величеству и сообщить, что намерены сменить главу Ордена? Тебе такие забавы по статусу одобрять не положено. А сделать это за твоей спиной – уже измена. Грандсиньоры – приличные люди, преданные короне. Тебе преданные! А так ты вроде бы ничего не знаешь… а вроде бы и знаешь… Как сам пожелаешь! Я, конечно, могу ошибаться, Альс… Очень даже могу! Но…

Он развел руками, и Аластор кивнул.

– Не похоже, чтобы ты ошибался, – хмуро сказал он. – И если так… Я хочу знать, что происходит. Когда узнаю – вот тогда и пойму, известно мне об этом или нет. И как я к этому отношусь. А на обратном пути непременно навести Айлин. Я… хочу убедиться, что с ней все хорошо.

– Да, монсиньор, – улыбнулся Лучано и спрыгнул со стола. – Ну, а если я все-таки ошибаюсь, и грандсиньор Дункан пригласил меня полюбоваться гравюрами на фривольные темы…

Аластор молча запустил в него маленькой диванной подушкой. Лучано ухмыльнулся, перехватил ее, уронил на пол и, поклонившись, вышел.

До встречи оставался примерно час, и он решил не медлить. «Страстоцвет», лучший бордель Дорвенны, уступал в изысканности таковым же заведениям Вероккьи, но был довольно приятным местом. Работали там исключительно девушки, хотя хозяйка при знакомстве сообщила, что может свести такого ценного клиента, как его светлость, с приятным молодым человеком, желающим подзаработать. Исключительно частным образом, однако надежно и с рекомендациями!

Лучано любезность оценил, однако услугой не воспользовался – обычный выбор развлечений в «Страстоцвете» его полностью устраивал. Девицы здесь были миленькие, свежие, а главное, не запуганные и не равнодушные, как в заведениях похуже. Что бы там ни говорили ревнители нравственности, но желающих обменять свои прелести на звонкую монету всегда хватает, и госпожа Элегия могла тщательно выбирать подопечных.

Забавное имя, кстати! Элегия… Во Фрагане, где бордели именовались музыкальными и литературными салонами, Лучано бы ему не удивился, а здесь такой выбор показался ему странным. Однако хозяйка в ответ на комплимент, в который Лучано завернул свое удивление, мило посмеялась и объяснила, что матушка ее, тоже державшая бордель, была женщиной не очень образованной, однако трепетно любившей все необычное и «благородное». Имена для детей эта почтенная женщина отыскала в учебнике изящной словесности, выбрав их по красивому звучанию. Девочке повезло оказаться всего лишь Элегией, а вот ее братьев зовут Сонет, Рондель и Мадригал! Неудивительно, что парни, как только вошли в сознательный возраст, взяли себе имена попроще. Теперь господа Сонни, Ронни и Мадс наемничают где-то в Арлезе, а старыми именами подписывают лишь письма домой – исключительно из уважения к матушке…

Донна, в последние дни застоявшаяся в конюшне, шла ровным плавным шагом, утренние улицы были полны народа, однако богато одетому всаднику на холеной лошади обычные горожане поспешно уступали дорогу, а изредка встречавшиеся дворяне церемонно кивали, и Лучано отвечал такими же учтивыми поклонами. Вот осталась позади дворцовая площадь, украшенная теперь забавным и красивым фонтаном, вот Лучано проехал мимо нарядного палаццо Сазерлендов…

Скоро старые кварталы, где располагаются особняки Трех Дюжин, сменятся улицами попроще, но сейчас ему дико захотелось повернуть Донну к огромному мрачному дворцу, окруженному садом, где гнездятся вороны. Альс попросил навестить Айлин на обратном пути, это вполне разумно, сейчас она еще может быть в постели, но дурацкое сердце не слушалось доводов рассудка. Он так давно не видел синьорину! О нет, разумеется, они встречались часто! Всю эту барготову неделю, когда город и дворец кипели праздничным восторгом! Она была на охоте, она смотрела, как открывают фонтан, и на балу она тоже была, но каждый раз вокруг толпились десятки, сотни людей, и под чужими взглядами самое большее, что он мог сделать – это поклониться и сказать комплимент. Что еще можно себе позволить с чужой женой, м?

«Зря мы с Альсом ее вчера не навестили, – подумал Лучано, приветливо кивая проехавшему мимо знакомому гуардо. – Надо было приехать хотя бы мне! Бедная Айлин, она, наверное, места себе не находит. Грандсиньор Саймон ей как брат, и если она уже узнала, что заклятие не снимается… Ох, ну почему она не позволяет мне помочь?! Была бы самой красивой и милой вдовой во всем Дорвенанте! А через год сменила бы вдовий траур на платье невесты во второй раз! Альс, конечно, запретил мне убивать, но ведь запрет можно и снять… А если он разрешит или, больше того, прикажет… Синьорине совсем не обязательно знать, что у ее супруга не просто так отказало сердце. Он, в конце концов, никогда не берег себя! Война эта, Разлом, пост Великого Магистра… А еще надменный вспыльчивый нрав, который, спросите у любого лекаря, не способствует здоровью и долголетию! Может грандсиньор Бастельеро уйти к своей Госпоже пораньше, м? Эх, мечты!»

Дом, в котором располагался лучший бордель Дорвенны, стоял на углу квартала – очень удобное расположение. Через широкие парадные ворота в «Страстоцвет» въезжали клиенты, не считавшие нужным таиться, например, холостые синьоры, никому не обязанные верностью, разгульные компании гуардо или просто молодых дворян, провинциалы, считающие, что в столице, подальше от глаз ревнивой супруги, можно расслабиться.

Все остальные могли напоказ проехать мимо «Страстоцвета» и свернуть в узкий переулок, чтобы незаметно юркнуть в садовую калитку. Экипаж при этом возвращался к намеченному часу или дожидался клиента в тупике за борделем, а верховую лошадь можно было поручить конюху в самом «Страстоцвете». Лучано сделал именно так, но сначала объехал бордель вокруг и убедился, что рядом нет никаких карет, с гербами или без них. Грандсиньор Дункан, положим, ездит на своем черном арлезийском отродье Баргота, но остальные вряд ли прибудут верхом. Значит, либо Лучано ошибся насчет встречи, либо просто приехал раньше.

«Либо великолепные грандсиньоры просто отпустили свои экипажи, чтобы не привлекать внимания», – рассудил он, отдавая поводья Донны привратнику.

– Милорд, вас уже ждут, – поклонился выскочивший из дома парнишка-лакей. – Велено проводить вашу светлость! Извольте!

Лучано изволил, и его ожидаемо провели черным ходом, причем мимо первого этажа, где собирались гости перед тем, как разойтись по комнатам, сразу на второй. И не в галерею с двумя дюжинами одинаковых дверей, обшитых войлоком и тисненой кожей для тишины, а дальше, в святая святых любого борделя – кабинет его хозяйки.

То, что это именно кабинет, Лучано понял по письменному столу возле окна, большому несгораемому шкафу, где наверняка хранилась казна заведения, и двум шкафам поменьше – в Вероккье бордельные мастерицы держали в таких шкафчиках особенно дорогие вина, редкие или опасные зелья, а также деньги на мелкие расходы. Ну, мало ли, городская стража заглянет за данью или придется незамедлительно послать за чем-нибудь по поручению требовательного клиента…

Чего в хозяйских бордельных кабинетах обычно не водилось, так это артефактных ларей такого размера, что там мог бы поместиться полугодовой запас печенки для кошек мастера Ларци. Здесь же такой ларь был, он стоял у стенки, обтянутой дорогущими шелковыми обоями, розовыми в серебристый цветочек, и выглядел исключительно нелепо рядом с темной мебелью, сверкающей лаком и вставками из перламутра. Мазнув по ларю взглядом, Лучано посчитал кресла, расставленные по кабинету вроде бы в беспорядке, но так, чтобы все сидящие в них видели остальных. Пять свободных и одно, шестое, уже занято.

– Доброго утра, грандсиньор! – Он поклонился, и магистр приветливо кивнул в ответ. – Я слишком рано?

– В самый раз, друг мой.

Разумник махнул рукой, и Лучано по шиповской привычке сел подальше от окна и лицом к двери. Покосился на артефактный ларь – тот прямо-таки притягивал взгляд! – и заметил, что Дункан тоже туда глянул. Ага, значит, этот морозильный гроб здесь не просто так!

– Если бы я вас меньше знал, – пробормотал Дункан, – непременно решил бы, что вы прячете искру. Либо белую, либо желтую…

Лучано глянул на него с искренним удивлением – с чего это грандсиньор заговорил о магии? Да еще применительно к нему, кого Благие наделили многими достоинствами, но вот магического таланта не дали!

– И это определенно к лучшему, – вздохнул разумник, даже не скрывая, что читает мысли. – Если бы вам еще и магию… Извините, больше не буду. Голова болит – нелегко держать щиты.

– О, да я не в претензии, – заверил Лучано. – Ничего нового вы в моих мыслях не увидите.

И тут же вспомнил недавний разговор с Аластором. От шуточек по поводу свидания до совсем не смешных выводов.

– Вы правы, для свидания повод слишком неприятный, – как-то очень уж сухо усмехнулся разумник. – Впрочем, если вы любите гравюры, я как-нибудь приглашу вас в гости. У меня неплохая коллекция, есть даже очень редкие с Востока. И тематика вам будет интересна.

– Грандсиньор, в вашем обществе я готов осматривать что угодно! – старательно поддержал беседу Лучано. – Хоть старые картины и гравюры, хоть свежие трупы!

Магистр глянул на него очень странно, и Лучано сконфуженно замолчал – шутка, похоже, не удалась. К счастью, как раз в этот момент открылась дверь, и в кабинет вошел человек, которого Лучано здесь увидеть не ожидал, однако… почему бы и нет? Вскочив, он поклонился, прижимая ладонь к груди:

– Грандсиньор Бреннан! Счастлив видеть…

– Сидите, юноша, сидите, – благосклонно кивнул пожилой целитель и обратился к разумнику: – Доброго утра, Дункан. Что слышно про его светлость канцлера?

– Ему лучше, – ответил разумник. – К счастью, поражение сердца оказалось не таким обширным, как мы боялись. Лейб-лекарь говорит о двух неделях в постели и сердечных зельях до конца жизни, но вы же понимаете…

– Легко отделался, – с облегчением согласился глава целителей, удобно устраиваясь в самом глубоком и мягком кресле. – Профан, да еще в его возрасте… Очень легко! Значит, молодой Аранвен скоро покинет Академию?

– Боюсь, что так, – со вздохом подтвердил Дункан. – Две такие ноши даже ему не потянуть. Но это было вопросом времени, сами знаете. К тому же Дарра не слишком любит преподавание, он был наставником по долгу, а не по собственному выбору, да и Воронов, ради которых он стал мэтром Академии, осталось так мало, что проще давать им частные уроки.

– Вороны… – эхом отозвался целитель и помрачнел. Посмотрел на Лучано, перевел вопросительный взгляд на Дункана и вздохнул, пробормотав: – Начало-то было хорошее, как бы конец не вышел совсем дурным. Бедняга Саймон. Такого он все-таки не заслужил…

«А это как посмотреть, – про себя не согласился Лучано. – Может, и не заслужил. Но ничем иным грандсиньора Саймона было не пронять. Слишком уж легко стелилась ему под ноги жизнь. Красивый, знатный, богатый, талантливый… Благие так щедро осыпали его дарами, что голова закружилась, и грандсиньор сыпанул в котелок своей жизни слишком много специй. Если бы позавчера он не нарвался на бывшего наставника, вскоре обязательно вляпался бы во что-нибудь другое. Может, не такое страшное и болезненное, а может… и наоборот. Грандсиньор Бастельеро проучил его жестоко, но хотя бы не убил. Кто-то другой побоялся бы оставить за спиной такого врага, а ведь кроме дуэлей бывают еще арбалетные болты из переулков, падающие с крыш куски черепицы… да просто отравленное вино! Грандсиньор Саймон шел по жизни так, словно соперника ему и вовсе не могло найтись… Что ж, зато для таких рано или поздно находятся убийцы. Может, теперь повзрослеет? Жаль, парень-то неглупый, дерзкий и умелый. Может вырасти в грандмастера, если снять дурную шелуху. Я-то знаю, сам таким был… А вот поймет ли он, что бывший наставник оказал ему услугу? Хоть и приправил целебное зелье отравой… Надо бы навестить, пожалуй. И поговорить по душам. Определенно я ему должен разговор, он ведь дважды мне помог – сначала с Фредо, потом с грандсиньорой Клариче…»

В коридоре снова послышались шаги, а потом в дверях появился грандсиньор Дарра, одетый непривычно просто, да еще и в темное. Он почтительно поддерживал под локоть высокую стройную даму в сером платье и под густой вуалью. Лучано, который узнал бы грандсиньору Немайн в любом наряде и под любой личиной, снова встал и поклонился, как и оба магистра. А вслед за Аранвенами в кабинет вошел, тяжело ступая, грандсиньор Эддерли. Лучано впервые видел его таким – с набрякшими и покрасневшими веками, разом углубившимися морщинами, потускневшими глазами…

– Рада видеть, милорды, – тихо сказала грандсиньора, откидывая вуаль и садясь. – Говард, закройте дверь, мы больше никого не ждем.

Ее шелковое платье сухо зашелестело, укладываясь безупречными, как обычно, складками. Лучано едва не передернуло от этой мертвенной идеальности, и пришлось напомнить себе, что синьора Немайн всегда такая. А если в глазах у нее сейчас нечто, очень похожее на чей-то смертный приговор… Так ничего удивительного!

Некромант последовал ее просьбе и занял одно из двух оставшихся кресел. Грандсиньор Дарра, оставив последнее кресло пустым, встал за спиной матери, словно паж или телохранитель, положив узкие бледные ладони на темное дерево. Его мраморное лицо было таким бесстрастным и холодным, что Лучано продрал озноб. И вот это… существо будет у Альса теперь канцлером?! Грандсиньор Ангус умел кого угодно поставить на место одним взглядом, и все же в нем была скрытая теплота, присущая людям умным и благородным. Грандсиньор Дарра откровенно пугал.

Канцлер из него, пожалуй, выйдет превосходный, но прощайте, посиделки за шамьетом, прощайте, тонкие ироничные шутки Аранвена-старшего, которые Лучано смаковал, как изысканное лакомство… Прощайте, уроки, которые они с Аластором впитывали одинаково жадно, хоть и каждый по-своему. Да, этот канцлер может стать Альсу незаменимым помощником в делах, страшным оружием и надежным щитом… Но другом не будет никогда, и дай Благие, чтобы ни в коем случае не стал врагом!

– Мы больше никого не ждем, – спокойно повторил разумник, и в комнате стало так тихо, что Лучано слышал дыхание сидящего рядом грандсиньора Бреннана. – И я благодарю всех, кто пришел, потому что дело, ради которого мы собрались, можно без преувеличения назвать делом жизни и смерти. И нашей, и всего Дорвенанта.

«А лучше бы все – таки оргия, – ядовито пошутил про себя Лучано, не думая, слышит ли его сейчас Дункан. – Может, не слишком приятно получилось бы – таким-то составом! Но уж точно безопаснее, чем то, что сейчас начнется».

* * *

«Сегодня лорд Аларик поедет во дворец и попросит у Аластора указ о раздельном проживании… Сегодня! И если все получится – Благие Семеро, пусть так и будет! – я сегодня же смогу покинуть этот дом. Дня лишнего здесь не останусь! Ни одной ночи больше не проведу! Только бы получить на руки королевское разрешение, и я даже вещи собирать не буду! Да и какие у меня вещи? Только Пушка позвать… Гардероб пусть остается, я пришлю за ним потом. А еще лучше – закажу новый! Чтобы даже платья не напоминали… Охотничьего костюма жаль, но уж его тетушка запросто сошьет мне опять! Украшения возьму только те, что подарены не лордом Бастельеро, а тетушкой, доном Раэном и… Кармелем. Пусть они все поместятся в одну шкатулку, мне больше и не нужно. Дженни поможет собраться, и я заберу девочку с собой, нечего ей здесь делать. Без меня ее местные Тильды во главе с дворецким сожрут, как упыри! И Луну… Конечно, я заберу Луну! Плевать на приличия, уеду прямо на ней!»

Айлин представила, как едет по улицам города на любимой белоснежной арлезийке, как ветер шевелит мягкую гриву Луны и как звонко цокают копыта… Ей до боли захотелось приблизить этот невозможно прекрасный момент! Конечно, нельзя сразу ехать в поместье, лучше провести остаток дня у тетушки… Собственно говоря, а почему – нельзя?! Если она будет свободна, кто ей запретит?! Тетушка разве что попросит взять сопровождающих, но это как раз правильно – ехать в незнакомое место лучше под охраной. А то ведь она даже дороги в собственное поместье не знает! Ничего, осталось немного… Совсем чуть-чуть осталось! Пережить завтрак… Потом лорд Бастельеро уедет на службу, а батюшка Аларик – во дворец… Может, сразу начать собирать вещи?! Нет, нельзя! Вдруг Аластор занят и не сможет его принять? Или захочет сначала поговорить с самой Айлин? Или с лордом Бастельеро… Ей представилось, как Ал с его обычной рассудительностью пытается примирить ее с мужем, и Айлин едва не передернулась. Да нет же, наверняка Аластор ее поймет! А собрать вещи недолго, но лучше и вправду не делать этого заранее. Пусть из глупого суеверного страха неудачи, но… лучше не стоит».

– Дорогая, вы совсем ничего не едите, – услышала она голос супруга и вздрогнула, не поднимая взгляда от тарелки. – Приказать принести что-нибудь другое?

Ну почему он такой заботливый?! Даже сейчас! Они же в ссоре, почему он не может просто оставить ее в покое?!

Айлин с ожесточением ткнула вилкой в пышный омлет по-фрагански, золотистый, с румяной запеченной корочкой, когда-то такой любимый, но немыслимо надоевший ей за этот год! Ну да, конечно, омлет – день-то сегодня нечетный.

«И на завтрак буду есть одни яблоки! – мстительно подумала она. – Брать большую… огромную чашку шамьета – не сладкого и никаких сливок! – много яблок и… ладно еще пирожки какие-нибудь… И выходить со всем этим в сад! Интересно, там есть терраса? Если нету – прикажу построить и доплачу за срочность. Каждое утро буду пить шамьет и заедать его яблоками! А когда они закончатся… Тогда стану заказывать в Итлии апельсины! Такие же сладкие, как те, что привез Лучано! И никто, ни одна живая душа не скажет мне, что фрукты на завтрак – это неприлично. Загрызу!»

– Благодарю, милорд супруг, я не очень голодна, – сказала она и покосилась на батюшку Аларика.

Тот ел молча и с отменным аппетитом. Возможно, потому, что перед ним на тарелке лежал не опостылевший омлет, а кусок запеченного с травами мяса. Это на завтрак! А разве так можно было?!

«Справедливости ради, я же никогда не пробовала, – растерянно сказала она сама себе. – Лорд Бастельеро много раз спрашивал, не хочу ли я заказать к столу что-нибудь особенное… И наверняка мне бы не отказали! Неужели я сама виновата, что не смогла быть довольной и счастливой даже в такой малости? Что не попыталась устроить свою жизнь по собственным желаниям, без постоянной оглядки на правила и традиции «великого лорда Стефана»? Но мне ведь и не хотелось – вот в чем дело! Я как будто спала, и в этом сне всякие мелочи вроде надоевших блюд и дурацкого имени для горничных были такими… раздражающими, противными, но терпимыми! Потому что это и вправду были мелочи по сравнению со всем остальным. А сейчас что-то изменилось, и я просто не могу жить по-прежнему. Даже в таких мелочах. Но менять кухонные правила уже поздно. Даже если лорд Бастельеро прикажет немедленно выстроить для меня террасу и закупить целую повозку яблок… Все, что между нами могло быть хорошего, умерло, а мертвеца бесполезно красить и наряжать – живым он от этого уже не станет».

– Как пожелаете, миледи, – с явным холодком отозвался дорогой супруг, словно прочитав ее мысли. – Надеюсь, к обеду у вас появится аппетит. Кстати, я буду крайне признателен, если вы какое-то время повремените с тренировками по фехтованию. Мне кажется, они вам не очень полезны.

– Тренировки?! Но почему? – не поверила Айлин своим ушам и тут же вспыхнула: – Леди Эддерли мне их разрешила!

Лорд Бастельеро поморщился. Наверное, от имени Эддерли, которое сейчас прозвучало исключительно неуместно. И плевать! Если ему неприятно слышать их упоминание, так ему и надо! А с тренировками – это что, наказание? Такое мелочное и гадкое?!

– Должно быть, леди Эддерли не знала, как сильно вы от них устаете, моя дорогая, – соизволил объяснить лорд Бастельеро, изящно отрезая кусочек омлета. – Настолько, что не в силах оказать внимание собственному супругу. Ничего не имею против уроков как таковых, но больше не хочу уступать вашу благосклонность рапире и деревянным столбикам.

В щеки Айлин бросилась краска. Она выпрямилась на стуле, вцепившись в нож и вилку, словно это была рукоять той самой рапиры, и боясь посмотреть на обоих мужчин, сидевших за столом. На батюшку Аларика – потому что встретиться с ним взглядом после таких слов было невыносимо стыдно! А на собственного мужа – потому что больше всего ей сейчас хотелось ткнуть его вилкой в полном соответствии с уроками месьора д’Альбрэ. Быстро, резко и с абсолютной уверенностью!

Все-таки месть! И какая… мерзкая! Да, после родов она все время отказывала ему в близости, отговариваясь усталостью! И сначала это было чистой правдой! Ну… первые два месяца уж точно… А потом ей просто не хотелось! До отвращения не хотелось принимать его в постели, терпеть эти быстрые судорожные толчки, неприятно горячее дыхание, стоны и даже благодарные ласковые слова после… Он был ей неприятен, хотя ни разу не сказал и не сделал ничего болезненного или оскорбительного. Просто в такие моменты она невероятно остро чувствовала, что собственное тело больше ей не принадлежит. Что она обязана выполнять эту нестрашную, но утомительную и гадкую повинность, с каждым разом вызывавшую в ней все большую брезгливость…

Да, наверное, это было нечестно. Она ведь обещала, стоя перед алтарем и принося брачные клятвы, повиноваться мужу во всем, в том числе и в этом… Но он мог хотя бы заговорить об этом наедине?! А теперь это выглядит и вправду то ли как месть, то ли как наказание, то ли как попытка утвердить свои права над ней!

Она снова покосилась на батюшку Аларика. Тот ничем не выдал, что слышал этот разговор, хотя не слышать, разумеется, просто не мог. Наверное, ему тоже неприятно стать свидетелем даже не ссоры, но чего-то гораздо хуже. Чего-то… личного. Что не должно казаться никого, кроме мужа и жены, какие бы отношения их ни связывали. Может, конечно, лорд Бастельеро просто считал это семейным делом… Настолько семейным, что его и стесняться незачем… Да только Айлин точно знала, что лорда Аларика он как раз не считает семьей! И потому этот разговор в его присутствии вдвойне оскорбителен и для Айлин, и для ее свекра.

– Вы совершенно правы, милорд супруг, – сказала Айлин, вскинув голову и прямо посмотрев на лорда Бастельеро. – Я отменю уроки.

«Потому что скоро буду брать их в собственном доме, – добавила она про себя с тем же мстительным наслаждением. – Любые, какие только захочу! Фехтования, верховой езды, гимнастики… Всего, что неприлично замужней леди! Зато магессе очень даже прилично, и скорее бы с меня сняли браслеты. Еще целых шесть лет я могу учиться в Академии с полным на это правом! Или закончить ее экстерном, как Саймон с Даррой, и окончательно стать свободной. Очень хочется посмотреть на ваше лицо, когда вы будете вручать мне перстень, дорогой… супруг!»

Лорд Бастельеро глянул на нее с удивлением – наверное, не рассчитывал на такую быструю и легкую победу. А вот батюшка Аларик – напротив, понимающе и одобрительно.

У Айлин потеплело на душе, и она виновато подумала о том, о чем старалась не думать, прогоняя предательскую боль, которая колола сердце, стоило вспомнить Аларика Раэна. Все-таки она плохая мать, если не остается здесь, рядом с ним…

«Но если я останусь, у него вообще не будет матери, – возразила она себе отчаянно. – Никакой! Я не выдержу и сделаю что-нибудь ужасное…»

Она снова уткнулась в тарелку и даже поковыряла омлет, решив хорошенько запомнить его вкус напоследок. Осознание, что никакие нечетные дни недели больше не заставят ее давиться надоевшим блюдом, делали его почти приятным! По столовой снова расплылась такая мертвая тишина, какая бывает только на самом неспокойном из кладбищ, за мгновение до того, как неосторожный профан, решивший срезать дорогу или поискать клад, подумает: «До чего же тут спокойно! А мне-то говорили!»

Даже лакей, подавший лорду Бастельеро поднос с письмами, прошел через столовую так тихо, словно ступал на цыпочках. Или просто пролетел над полом. И поднос он поставил на стол тоже беззвучно, не нарушив этой давящей тишины.

– Лорду Аларику Бастельеро от лорда Вальдерона, – равнодушно произнес лорд Грегор, бросив взгляд на верхний конверт, и отложил письмо в сторону. Молча просмотрел еще несколько конвертов и вдруг нахмурился. – Леди Бастельеро от леди Эддерли?

И вскрыл конверт.

Айлин задохнулась, до того эта сцена напомнила ту, намертво врезавшуюся в память, когда Саймон прислал в дом Ревенгаров ее первое приглашение в гости! Только тогда ей было страшно и обидно до слез, а сейчас ее охватила самая настоящая ярость!

– Это мое письмо, милорд! – выдохнула она, и лорд Бастельеро поднял на нее ледяной взгляд, а потом прочитал послание вслух.

– Дорогая моя девочка, – отчеканил он так, что каждое слово казалось каплей яда, падающей на стол. Как еще скатерть не задымилась! – Спешу сообщить, что мой сын пришел в себя. Если вы хотите его увидеть, я буду рада принять вас сегодня в любое время. Леди Мариан Эддерли. – И добавил с той же ясной ледяной злостью: – Вы не едете, миледи. Я запрещаю вам выходить из дома.

У Айлин потемнело в глазах. Лорд Грегор прочитал ее письмо! И он запрещает ей навестить Саймона?! Саймона, который с первого дня в Академии был к ней заботлив, как брат, который был ее братом все эти годы!

– Я должна поехать! – упрямо бросила она, хотя от яростного взгляда лорда Бастельеро ей стало так страшно, будто она стоит перед толпой голодных стригоев. – Я должна… по меньшей мере извиниться перед леди Мариан, если уж вы сами не пожелали это сделать!

– Извиниться? – Лорд Бастельеро подался вперед, как змея, готовая вот-вот ужалить. – Извиняться стоило бы Эддерли! За то, что не сумели правильно воспитать единственного наследника! Извольте запомнить, миледи, он пострадал значительно меньше, чем мог. Вы никуда не едете! И если нарушите мой запрет… – Он вдруг осекся и посмотрел на Айлин почти умоляюще. – Во имя Претемнейшей, моя дорогая, не заставляйте меня делать то, о чем можем пожалеть мы оба!

Он поднялся и вышел из столовой, не глядя больше ни на лорда Аларика, ни на Айлин, окаменевшую от ужаса при его последних словах. Вскоре голос, полный льда и яда, зазвучал во дворе – через открытое окно столовой было слышно, как лорд Бастельеро требует лошадь.

Еда, и так не вызывавшая аппетита, показалась отвратительной. Айлин отодвинула тарелку, и Тильда, появившись откуда-то из-за спины, быстро убрала ее прибор. Не глядя на чашку шамьета, которую перед ней поставили, Айлин уставилась на дверь столовой, за которой скрылся муж. Сердце стучало так, что она даже мельком испугалась – вдруг разорвется? И понимала, что причина этому одна – уже знакомая, но от этого не менее жуткая и ненавистная. Она боялась! Снова она испугалась собственного мужа и того, чем он становится у нее на глазах.

«Я сказала “чем”? – спросила она у самой себя. – Нет, правильно – “кем”. Хотя… Да, пожалуй, именно “чем”».

Стрелка на больших напольных часах в углу столовой пересекла затейливо выведенную золотом цифру девять – значит, лорд Бастельеро на пути в Академию. Айлин и не заметила, как протекли эти минуты до его отъезда. Остывший шамьет уже не источал пар, поверхность напитка в чашке подернулась пленкой.

– Поезжайте, дитя мое, – тихо сказал лорд Аларик. – Если этого требует ваше сердце… И передайте леди Мариан, что я тоже прошу прощения. Единственного наследника и в самом деле нужно было воспитывать куда лучше.

– Спасибо, батюшка Аларик, – шепнула Айлин. – Но лорд Бастельеро! Он ведь сказал, что может сделать что-то, о чем пожалеет?

Ее свекор горько усмехнулся и покачал головой.

– В этом я нимало не сомневаюсь, мое дорогое дитя. Но пусть это вас не заботит. Отправляйтесь к Эддерли, а я немедленно поеду во дворец и попрошу раздельного проживания для вас и вашего супруга, как мы и договаривались. И не вздумайте ни в чем себя винить. Поверьте, в каком-то другом случае я не стал бы вмешиваться, но теперь… – Он нахмурился и продолжил, старательно подбирая слова: – Вы не знали лорда Стефана, но я помню его даже слишком хорошо и вижу, что лорд Грегор с каждым днем все больше похож на моего отца. Он никогда не причинит вреда Аларику Раэну, поверьте, малыш будет в полной безопасности! Но за вас я боюсь. Мой отец не терпел ни малейшего своеволия и наказывал за него быстро и с полной безжалостностью. Как я вижу, терпение лорда Грегора опасно близко к этой черте.

Встав из-за стола, Айлин решительно кивнула.

– Вы правы, – сказала она. – Я должна поехать. Иначе… Я просто не смогу уважать себя!

Первой, кого увидела Айлин, когда вышла из столовой, оказалась Эванс. В любой другой день это вызвало бы раздражение, но сейчас Айлин так переполняли восторженное ожидание и ледяная злость, что для такого ничтожного чувства попросту не осталось места. И вообще, компаньонка, пожалуй, попалась на глаза очень кстати!

– Сударыня Эванс, будьте добры, передайте, чтобы готовили экипаж, – сдержанно попросила Айлин.

– Если не ошибаюсь, милорд запретил вам покидать дом, – сухо уронила компаньонка и добавила исключительно ради этикета, но так, словно выплюнула: – Миледи.

У Айлин потемнело в глазах. Супруг успел оставить распоряжения слугам, заперев ее, словно… пленницу?! Или Эванс по обыкновению проявляет чрезмерное усердие?

– Милорд сказал об этом вам? – тихо спросила она и вдруг поняла, что невольно встала в боевую стойку Алого факультета.

В точности как отец!

Эванс неодобрительно поджала губы, но при этом так виновато вильнула взглядом, что Айлин поняла – если лорд Бастельеро и оставлял какие-то распоряжения слугам, то к его жене они никак не относились! Эванс попросту снова подслушивала!

– Милорда Грегора здесь нет, – выдохнула она, едва сдерживая гнев. – А в его отсутствие мне может указывать только милорд Аларик, но никак не вы. Надеюсь, вам ясно, сударыня? Я еду к Эддерли, а если вы позволите себе еще одно, хотя бы одно возражение… Я скажу лорду Бастельеро, что вы пренебрегаете моими прямыми приказами. Вы хорошо меня поняли, сударыня?!

Ненавидящий взгляд, которым одарила ее Эванс, почти вознаградил Айлин за все, связанное с этой особой.

– И вы едете со мной, – мстительно добавила Айлин.

Конечно, терпеть гадкую крысу всю дорогу до дома Эддерли и обратно – весьма сомнительное удовольствие, но, может быть, хотя бы увидев леди Эддерли, Эванс поймет, что лорд Бастельеро не всегда непогрешимо прав!

Больше не удостоив компаньонку даже взглядом, Айлин решительно направилась в свою комнату. Спешно вызванная Дженни помогла госпоже одеться, явно изнывая от любопытства.

– Какие украшения миледи подать? – прощебетала она, тщательно расправив складки скромного дневного платья, любимого Айлин за некоторое сходство с мантией.

Айлин едва не рассмеялась наивности вопроса. Ну зачем ей украшения для визита к леди Эддерли?! Впрочем…

– Парные браслеты, милая, – попросила она. – Те, что с эмалью.

Дженни, просияв глазами, кинулась к столику, на котором стояла шкатулка с украшениями, а Айлин, мгновение помедлив, стянула с пальца тяжелый и холодный, как ледяные кандалы, родовой перстень Бастельеро. Вот так! Она отправится к Эддерли как Айлин Дориан, адептка Фиолетового факультета! И ритуальный нож она тоже возьмет. Пора вспомнить, кто она такая! А леди Бастельеро пусть провалится к Барготу!

Глава 34. Разговоры в приличной компании

– Миледи и милорды, – сказал Роверстан. – Вы все знаете, что случилось во время праздника в королевском дворце. Благородная семья Эддерли едва не потеряла единственного сына и наследника. Целители и некроманты в один голос утверждают, что лорд Саймон никогда не вернет себе прежнюю внешность. Насколько мне известно, он до сих пор в беспамятстве… – Разумник вопросительно посмотрел на пожилого некроманта, и тот подтвердил его слова коротким резким кивком. А магистр продолжил: – Мы все переживаем за нашего дорогого лорда Ангуса. Его жизнь вне опасности, однако здоровье серьезно пострадало. Да одарит его Милосердная Сестра своей благосклонностью.

– Благодарю, Дункан, – тихо отозвалась грандсиньора Немайн. – Вы всегда были верным другом нашей семьи. И мы не забудем, кто оказался рядом в очередной час испытаний. Ангусу уже лучше, он передает привет и позволяет мне говорить сегодня от имени всех Аранвенов.

«Жене, а не сыну, – отметил Лучано. – Хотя молодой грандсиньор уже совершеннолетний и вот-вот сменит отца на высочайшем посту».

– Милорд Фарелл, – обратился к нему Роверстан, и Лучано встрепенулся. – Я пригласил вас и как человека в высшей степени опытного и разумного, и как доверенное лицо короля, чтобы не было никаких сомнений – мы чтим его величество и ни в коей мере не посягаем на его власть. Я прошу всех присутствующих сохранить в тайне то, что они сегодня узнают. Всех, но не вас. Мы же понимаем друг друга?

Беллисимо! Вовремя Альс преподал синьорам магистрам урок, что не стоит скрывать от короля то, что он наверняка захочет узнать! И особенно приятно, что Лучано угадал свою роль на этом «свидании».

– Надеюсь, грандсиньор, – вслух ответил Лучано и впервые задумался, а что в этой прекрасной компании делает магистр целителей?

Эддерли и Аранвены – это понятно! Грандсиньор Дункан – тем более! Но почему именно Бреннан? У него тоже счеты к Великому Магистру? Почему тогда не Райнгартен, к примеру? Хотя… со стихийником не все так просто. Грандсиньора Бастельеро королевский зять наверняка ненавидит, но он, в отличие от всех присутствующих, подозревает синьорину в связях с Барготом. И вообще слишком скользкий угорь, чтобы пускать его в такую мутную воду…

– Но сегодня я буду говорить не о том, что лорд Бастельеро совершил в День Боярышника, – продолжил Роверстан. – Обиды, которые он нанес Аранвенам и Эддерли, велики, но я бы оскорбил эти доблестные семьи, предположив, что они не могут сами за себя постоять. Причина, по которой мы собрались, более тревожна. Есть основания полагать, что Великий Магистр Ордена, Избранный Смерти и самый сильный некромант нашего времени впадает в безумие.

Слово прозвучало в полной тишине ясно и резко. Лучано быстро оглядел всех в комнате. Эддерли глядел мрачно и неподвижно, его лицо, всегда такое улыбчиво-ясное, разительно изменилось за эти дни. Бреннан хмурился, по Аранвенам просто ничего не прочитать… Но никто не возмутился и, похоже, не удивился.

– Позвольте мне объяснить, – устало сказал Роверстан. – Это не обвинение и не фигура речи. Полагаю, каждый из вас удивился, узнав, куда именно его приглашают. Мы могли собраться у меня дома, как и в любом другом месте, но есть причина тому, что я позвал вас именно в «Страстоцвет». Причина странная и… страшная.

Он протянул руку и дернул за шнурок, висящий вдоль портьеры. Таким обычно вызывают прислугу, но через несколько мгновений, словно ожидала неподалеку, в кабинет вошла не горничная, а сама госпожа Элегия. Сегодня она была одета без обычной нарядной броскости, даже напротив. Темно-серое закрытое платье с высоким воротником, скромная гладкая прическа и ни одного украшения, кроме обручального кольца, которое раньше терялось среди драгоценностей. Впрочем, нет, госпожа Элегия присела в изящном и полном достоинства реверансе, и на ее правой руке Лучано увидел два кольца. Обручальное и… магический перстень! Серебряно-золотой орденский перстень с крупным молочно-белым агатом!

«Она его что, раньше под иллюзией прятала? – молча изумился Лучано. – А разве так можно?!»

– Миледи, – обратился Роверстан к жене канцлера. – Позвольте представить вам госпожу Элегию Барлис, хозяйку этого заведения. – Госпожа Элегия, не поднимаясь, почтительно склонила голову. – А также магессу Белой гильдии и мою соученицу, – невозмутимо закончил разумник.

Грандсиньора Немайн величественно кивнула, и госпожа Элегия поднялась. Мужчинам, как невольно отметил Лучано, почтенную синьору никто представлять не стал. Ну что ж, никто и не сомневался, что они здесь не в первый раз.

– Элегия, дорогая, расскажите миледи и милордам то, что рассказали мне, – попросил разумник.

Хозяйка борделя, явно нервничая, покрутила орденский перстень – быстрый привычный жест, который Лучано часто видел у магов. Нет, ну надо же! Госпожа Элегия – белая магесса, и они с грандсиньором вместе учились! А ведь по возрасту так и получается…

– На следующий день после праздника Всеблагой мы открылись как обычно, – начала Элегия хрипловатым от волнения голосом. – Ночь была бурная, но праздничные дни – они золотые, так что прислуга с утра быстренько прибралась, девочки передохнули несколько часов до обеда, а потом все пошло как всегда. Народу, правда, было немного, так что половину девиц я отпустила, оставила тех, кого с вечера никто не выбрал… – Она замолчала, потом набрала воздуха и продолжила, глядя мимо Роверстана куда-то в стену: – Его светлость Бастельеро приехал вечером, когда уже стемнело! Он у нас никогда не бывал, ни один, ни с компанией, а тут изволил пожаловать… Я, конечно, сама вышла в салон, как только доложили. Такой гость! Предложила вина, спросила, какие развлечения угодны…

– Успокойтесь, дорогая, – мягко сказал Роверстан, когда женщина замолчала и снова вцепилась пальцами левой руки в перстень на правой. – Что было дальше?

– От вина его светлость отказался, – как-то обреченно сообщила Элегия, признательно глянув на разумника. – Только оранжада выпил. И девиц посмотреть не захотел… Он вообще… как-то странно себя вел. Дело не мое, милорды и миледи, но… ему как будто все равно было, куда он приехал. Но мы всякому гостю рады, а уж такому… как не порадоваться?

Она повела плечами, словно передернулась, и Лучано искренне посочувствовал бедной даме – наверняка грандсиньор приехал в преотвратном расположении духа. Но здесь и вправду ничего не поделать, в борделе обязаны радоваться любым клиентам! А самому Архимагу… с особым усердием.

– Мне показалось, он уезжать собирается, – продолжила Элегия. – И тут в гостиную вышла Марта. Его светлость как ее увидел, так и… замер. А потом даже не спросил ничего – взял за руку и повел наверх. Я сначала обрадовалась, а потом поняла, что дело неладно. Марта… она у нас большим успехом пользовалась. Девочка из деревенских, обхождению долго учить пришлось, и научилась она, правду сказать, не очень. Но выбирали ее все равно часто. Марта, она…

Содержательница борделя замялась, обвела всех откровенно несчастным взглядом и сказала с такой же откровенной обреченностью:

– Марта – рыжая и зеленоглазая. Беленькая как молоко, и не скажешь, что крестьянка. Кудрявая, носик с веснушками… И хохотушка такая… Она у нас в тройной цене была…

«Была?» – повторил про себя Лучано, а потом понял – и ужас ледяной рукой сдавил горло.

Госпожа Элегия смолкла, и тут же раздался тихий невыразительный голос грандсиньора Дарры – словно статуя заговорила:

– Я правильно понимаю, что эта девица была похожа на леди Бастельеро?

– Да, милорд! – выдохнула хозяйка и снова присела в реверансе, на этот раз не плавном, а поспешном, дерганом, как у марионетки в руках неопытного кукловода. Выпрямилась и торопливо заговорила: – В том, что гость выбирает девицу, похожую на жену, ничего необычного нет, вы уж мне поверьте! Бывает, что мужчине особенного хочется, чего законная супруга не позволяет… А у нас и отказа ни в чем не будет, и вроде как даже не измена… ну, почти! Марта на своей рыжине да зеленых глазках большие деньги получала, она уж прекрасно знала, на кого похожа и за что ее мужчины выбирают. Гордилась, что ее с королевской фавориткой сравнивают! А тут заробела, но с гостем пошла, конечно… Она девочка милая, веселая, не строптивая, на нее никогда ни у кого рука не поднималась, даже у самых… самых сложных гостей! Я так надеялась, что все обойдется! Подумаешь, благородные супруги поссорились, и муж в бордель приехал – от нас все довольные возвращаются!

Она снова перевела дух и словно погасла. Тронула перстень – уже без напряжения и страха, а так… будто по привычке. И закончила просто и спокойно:

– Его светлость из комнаты Марты всего через полчаса вышел. Быстро управился. Бросил мне кошелек и уехал. Я сразу наверх побежала – и нашла ее. Марту нашу…

В тяжелой вязкой тишине она прошла между креслами к артефактному ларю – и Лучано содрогнулся еще раз, вспомнив свою дурацкую шутку насчет гробов и свежих трупов. Он же случайно ляпнул! А хозяйка борделя сдвинула крышку ларя и, не оборачиваясь, пояснила:

– Мы здесь мясо для кухни храним… хранили. Я когда поняла, что случилось… И отдышалась немного… Велела Марту сюда положить, чтобы тело не испортилось. И поехала к Дункану. То есть магистру Роверстану… – Повернулась наконец, опустила руки, бессильно повисшие вдоль тела, и растерянно пояснила: – Не подумайте чего лишнего, милорды. Просто… он же – глава моей гильдии… Кому еще я могла рассказать?

«Ну да, – согласился Лучано. – Кому еще рассказать такое, как не своему грандмастеру? То есть магистру… Еще и соученику… Соученику, который зовет госпожу Барлис по имени и, что еще важнее, позволяет ей звать себя так же. По старой памяти, наверное… Значит, грандсиньор узнал обо всем поздним вечером? Да, сходится, записку с просьбой о встрече мне передали почти в полночь. И всем остальным, получается, тоже…»

Он понимал, что должен подойти и посмотреть, просто обязан, но не мог заставить себя двинуться с места. Что за глупости?! Он – мастер Шип, а это всего лишь мертвое тело! Бедняжка, убитая за свое сходство с другой женщиной… По спине ядовитой сколопендрой пополз озноб.

Пока Лучано уговаривал себя не дурить – и уже почти уговорил! – грандсиньор Дарра прошел мимо шарахнувшейся от него Элегии, несколько мгновений смотрел в открытый ларь, а потом уронил всего одно слово:

– Похожа.

И вернулся на свое место за спинкой кресла грандсиньоры Немайн.

Хозяйка борделя отошла от ларя и встала поближе к разумнику, словно опасливая дворовая собачка, что ищет защиты у могучего волкодава. Об этикете, впрочем, не забыла, держа положенное расстояние.

– Элегия, дорогая, сколько было в том кошельке? – негромко спросил Дункан.

– Три дюжины золотых и еще серебром пятнадцать флоринов! – мгновенно отозвалась женщина и добавила: – Кошелек у меня в несгораемом ящике. Достать?

– Не стоит, – сказал разумник. – Я не знаю цен. Этого достаточно за смерть?

Перед тем, как ответить, Элегия судорожно вздохнула. Еще раз. И еще.

– Нет, – наконец сказала она. – Я своих девочек не продаю ни за какие деньги. Мне платят за утехи. Бывает, гостю хочется девицу… наказать. Цена за это особая, и многие девочки не против побольше заработать. У меня хороший целитель служит, вылечит потом быстро. Но уродовать и убивать – нельзя. Не для того я девочек одну к одной подбираю и воспитываю.

Лучано невольно почувствовал к хозяйке борделя уважение. Надо же, дама с принципами! А ведь многие клиенты платят за смертельные развлечения очень хорошо! Впрочем, «Страстоцвет» – действительно приличное место, и репутация у него вполне оправданная. Поэтому и девицы здесь веселые по-настоящему, не только по названию.

– Я неудачно выразился, – поправился разумник. – В другом борделе, не вашем, этого достаточно?

В этот раз госпожа Элегия тоже вздохнула, но уже иначе, с обычным таким сожалением продешевившей торговки.

– Нет, – призналась она. – Хорошая девица приносит много денег. Марта была очень хороша, за нее платили, не торгуясь. Она эти полсотни флоринов могла за месяц заработать…

«В Итлии куртизанкам платят и побольше, – отстраненно подумал Лучано. – Правда, не всем, далеко не всем. Да и расходы у них немалые. Наряды, косметика, услуги целителя, модистки и куафера… В любом случае девица по имени Марта принесла бы еще изрядную прибыль. Лорд Бастельеро доставил хозяйке «Страстоцвета» большую неприятность! Любопытно, брось он ей не полсотни флоринов – цену породистой лошади! – а побольше, хозяйка пошла бы к магистру? Впрочем, неважно. Дело не в убытках борделя…»

Разозлившись на самого себя за слабость, он встал и тоже заглянул в артефактный ларь, от которого тянуло холодом. Глубоко вдохнул почти приятную свежесть, прикусил изнутри губу. Девушка лежала внутри ларя, укрытая до подбородка обычной простыней. Рыжие волосы окружали ее головку, словно огненный ореол.

Разумеется, он видел ее, просто не помнил имени. Трудно было бы, побывав в гостиной «Страстоцвета», не заметить эти апельсиновые кудри! И милые ямочки на щеках, когда девица смеялась – а смеялась она громко, заразительно и вовсе не вызывающе, может быть потому, что искренне? Во второй раз, когда Лучано довелось ее увидеть, девица не поняла шутку кавалера и минуту сосредоточенно думала над ней, забавно нахмурившись и даже приоткрыв рот от старания. Наконец, призналась, что острота оказалась для нее слишком изысканной, но сделала это с таким очаровательным простодушием и так сокрушенно развела руками, что гость просиял, преисполнился гордости и уронил за отделанный лентой корсаж золотой флорин…

Еще у девицы были яркие веснушки, большие круглые глаза цвета молодой травы и звонкий голос.

Теперь веснушки будто выцвели, превратившись в некрасивые серые пятна, звонкий голос навсегда умолк, а глаза удивленно и вопросительно смотрели в потолок.

Округлые при жизни щечки запали, резко выступили скулы, и сходство с синьориной – прежде не такое уж большое – стало почти пугающим.

Лучано отступил, старательно держа лицо, и вернулся к своему креслу.

– Он убил девушку, похожую на его жену, – тихо сказал грандсиньор Эддерли. – На следующий же день… Мой мальчик всего лишь поцеловал бывшую соученицу в День Боярышника. Под венком… А он изуродовал Саймона и убил девицу, похожую на леди Айлин…

– Вчера днем с ней все было в порядке. – Лучано услышал собственный голос будто со стороны. – Мы послали пажа справиться о ее здоровье. Это было в обед, и синьорина… С ней все было хорошо!

«А вдруг нет?! Вдруг после визита пажа случилось что-нибудь… непоправимое? Да нет же, бред… Если бы грандсиньор причинил вред жене, зачем бы он убивал бедную девчонку? Марта погибла вместо Айлин – иного объяснения быть не может. Малышку жаль, но какое счастье, что Бастельеро сорвал гнев на ней!»

– Адептке Ревенгар… – начал целитель и тут же поправился: – Тьфу ты, то есть леди Бастельеро! Ей надо держаться подальше от лорда Грегора! – Он оглянулся на ларь, к которому сидел спиной, и неловко закончил: – Да только разве он ее отпустит?

– Элегия, дорогая…

Грандсиньор Дункан улыбнулся хозяйке борделя, и та понятливо присела в реверансе, а потом исчезла из комнаты, на прощание пролепетав:

– Извольте позвонить, если понадоблюсь.

– Он переступил грань, – бесстрастно сказала грандсиньора Немайн, когда за госпожой Элегией плотно закрылась дверь. – Дункан, вы правы, он погружается в безумие. Вы – белый маг, скажите нам, это обратимо? Или для того, кто ступил на эту дорогу, нет возврата?

Несколько ударов сердца в комнате было совершенно тихо, потом разумник заговорил, медленно и тщательно подбирая слова:

– Успешное лечение безумия возможно. Однако есть то, что отличает болезни рассудка от болезней тела в худшую сторону. Можно силой дать пациенту средство от лихорадки или связать его, чтобы заново сломать и правильно совместить неверно сросшиеся кости. Но нельзя вылечить разум без желания самого человека принять помощь. Больной должен понять, что его мысли порочны, а рассудок страдает вывихом или переломом. Понять, довериться лекарю, а потом приложить множество усилий, чтобы излечиться. Леди Немайн, вы верите, что лорд Бастельеро поверит в собственное безумие и примет помощь? Не обязательно от меня, но от любого целителя или разумника…

Блистательная грандсиньора только вздохнула – ответа и вправду не требовалось.

– Человек с такими наклонностями не должен быть Архимагом, – тяжело уронил грандсиньор Эддерли. – Клянусь Претемной, в этом я беспристрастен. В истории Ордена были разные Великие Магистры. Среди них встречались герои и преступники, но безумцев не было, и спаси нас от этого Благие. Можно ли признать лорда Бастельеро сумасшедшим и лишить звезды Архимага?

– На каком основании? – хмуро откликнулся Бреннан. – Лорд из Трех Дюжин убил шлюху – эка невидаль! Хозяйке борделя за ущерб заплачено, какие могут быть претензии к его светлости? Ну а то, что девица похожа на его жену… Так ему просто рыженькие нравятся, что в этом странного?

Лучано вспомнил, как почти то же самое сказала госпожа Элегия, и молча согласился. Действительно, смерть бордельной девицы – это в глазах благородных синьоров не преступление, а досадная случайность. Или даже не досадная, если синьор честно расплатился.

– Как вы думаете, Дункан, он продолжит? – деловито поинтересовалась грандсиньора Немайн и поправила складку платья, которая посмела лечь не совсем идеально.

– Полагаю, что да, – сказал разумник. – Наш дорогой Бреннан прав, леди Бастельеро следует немедленно покинуть дом супруга, иначе следующей жертвой может стать она. В этот раз лорд Бастельеро смог направить свой темный порыв на другую женщину. Однако безумцы такого рода сами по себе не останавливаются. К сожалению, милорд магистр целителей прав и в другом. Никто не воспримет серьезно обвинение Архимага в убийстве женщины такого рода занятий.

– Аластор… Его величество воспримет, – возразил Лучано. – Я уверен, он не простит убийство даже… putta. Но пока будет идти разбирательство, синьора Айлин останется во власти супруга. Этого нельзя позволить…

– Нельзя, – коротко согласился Дункан. – Ей необходим развод или хотя бы указ о раздельном проживании. А потом – исчезнуть. Так далеко и надежно, чтобы найти ее не смог даже Великий Магистр. Особенно Великий Магистр!

– У нашей семьи достаточно средств, чтобы это устроить, – так же ровно и невыразительно уронил грандсиньор Дарра. – Но мне бы не хотелось являться в особняк Бастельеро лично. Еще одна дуэль будет преждевременной и может повредить общему замыслу.

– Простите, грандсиньор, а каков этот замысел? – очень учтиво и осторожно осведомился Лучано. – Ну, кроме того, что спасти синьору Айлин? Признаюсь, я по-прежнему невежественен в законах Дорвенанта, но в Итлии благородного синьора не ждет суровое наказание за убийство putta. Его величество может дать ход этому делу, но… ему придется судить по закону. И что говорит этот самый закон?

– Безделица, – равнодушно ответил будущий канцлер. – Возмещение убытков госпоже Барлис. Возможно, еще сотня или две флоринов, если госпожа Барлис докажет, что девица была особенно ценной работницей, но не больше. И ничего, если лорд Бастельеро заявит, что девица его оскорбила или выказала неповиновение. Как вы понимаете, его слова даже не будут подвергаться сомнению.

– Беллиссимо, – согласился Лучано. – Благородные синьоры, я всего лишь бывший наемник и к тому же чужестранец, поправьте меня, если я ошибаюсь. Третий человек в стране – и первый в Ордене! – сходит с ума. Мужчин он будет калечить и убивать по закону, ведь дуэль совершенно законна, м? Женщин… Ну это смотря кого. Если грандсиньору хватит соображения не трогать дворянок, то с простолюдинками он может развлекаться как угодно, хватило бы денег на штрафы, а их точно хватит. И так до тех пор, пока не убьет синьору Айлин, или ему не подвернется благородная женщина с рыжими волосами. А еще он видит оскорбление в каждом взгляде, умеет накладывать проклятия, которые никто не может снять, и не боится ни короля, ни Семи Благих, ни Баргота. Грандиозо!

Он подался вперед и заговорил мягко и вкрадчиво:

– Грандсиньоры, я почтительно умоляю вас объяснить бедному итлийскому идиотто, почему мы должны поступать по закону с человеком, который пользует этот закон как последнюю putta? И почему бы мне, скромному мастеру шамьета, свечей и прочих деликатных товаров, не помолиться Претемнейшей Госпоже, чтобы она как можно быстрее распахнула для грандсиньора Бастельеро врата своих Садов? Уверяю вас, Госпожа очень хорошо слышит просьбы от людей моего ремесла. Я сейчас исключительно о шамьете и свечах, м? Все, что мне нужно, это позволение его величества Аластора на молитву Претемнейшей. Но неужели вы, великолепные грандсиньоры, не сможете убедить короля, что синьоре Айлин лучше один год проходить в черном шелке, чем навсегда лечь под белый мрамор?

Он замолчал, и в комнате стало тихо. Только взгляды у четырех мужчин и женщины – о, какие разные это оказались взгляды!

Немолодой целитель хмурился, и похоже было, что предложение Лучано ему не по душе. Однако отказываться грандсиньор Бреннан не торопился. А еще он то и дело косился в сторону, не оглядываясь на артефактный ларь, но и не забывая о нем, словно длинный ящик, источающий холод, притягивал мысли Бреннана.

Глава некромантов, напротив, оживился и даже на глазах помолодел, его глаза прояснились и заблестели, как у человека, увидевшего долгожданный путь.

Грандсиньор Дункан смотрел доброжелательно и с одобрением, но он почти всегда так смотрел, и за этим взглядом могло скрываться очень многое! Что ж, во всяком случае, разумнику точно известно, что Лучано говорил от души и был бы рад исполнить предложенное.

Лицо Аранвена-младшего прочесть было не легче, чем чинский или вендийский манускрипт, причем без картинок, зато грандсиньора Немайн взирала на Лучано с острым интересом и, кажется, усиленно размышляла о его словах.

– Это интересное предложение, – сказал Дарра, когда молчание совсем уж затянулось. – Очень интересное. И я вам благодарен, милорд Фарелл. – Он величественно кивнул и продолжил медленно и задумчиво: – Действительно, усердная молитва Претемнейшей могла бы решить наши сложности… И в других обстоятельствах я сам просил бы у его величества разрешения на такую молитву. Но вы, милорд, профан и не совсем понимаете, с какой силой мы имеем дело в лице лорда Бастельеро. Будь он целителем, стихийником – да кем угодно – и его магическая мощь исчезла бы в момент смерти, как это случается со всеми живыми существами. Кроме некромантов. Мы, подданные Претемнейшей, умерев, можем стать даже опаснее, чем были. А Избранные рождаются редко и берегут свои тайны, поэтому никто не знает ни предел их сил, ни, так сказать, точное направление…

– Позвольте мне сказать проще, – мягко прервал его грандсиньор Дункан. – Лучано, вы помните тварь, в которую превратился мэтр Денвер? А он не был ни Избранным, ни даже просто мастером, равным Грегору Бастельеро. Просто очень сильным некромантом с отвратительным характером, большим опытом и отточенными умениями. Но то же самое можно сказать и о лорде Бастельеро, причем в превосходной степени. Денвер стал кадавром. Вы хотите проверить, во что превратится убитый Архимаг Бастельеро?

– Н-нет, грандсиньор… – с трудом проговорил Лучано, кляня свое богатое воображение. – Совершенно не хочу.

– И я тоже, – кивнул разумник, а следом за ним закивали остальные.

Синьор Бреннан еще и осенил себя кругом Семи Благих, отвращающим зло. Лучано покаянно опустил голову. Как есть идиотто! Хотя нет, просто невежа, решивший, что может указывать грандмастерам. Если глава Фиолетовой гильдии, личный некромант короля и один из лучших молодых мастеров сходятся во мнении, а поддерживают их еще два магистра других гильдий… То в эту сторону лучше даже не думать!

– Полагаю, – снова раздался невыразительный голос грандсиньора Дарры, – единственный способ надежно обезопасить Дорвенант от лорда Бастельеро, живого или мертвого, это добиться официального осуждения за достаточно тяжкое преступление. Такое, которое влечет за собой в качестве наказания выжигание дара. Когда лорд Бастельеро перестанет быть магом, его смерть не будет представлять ни малейшей опасности.

– И случится очень скоро, – мрачно подытожил грандсиньор Бреннан, в точности повторяя мысли Лучано. – С таким количеством врагов, как у него, выжигание дара – это смертный приговор даже без самого приговора. Миледи Немайн, милорды… Поймите меня правильно, умоляю! Я считаю, что лорд Бастельеро должен ответить за смерть несчастной девицы. – И он снова покосился в сторону ларя. – И тем более следует обезопасить от него всех, кто еще может пострадать. Но за какое преступление можно добиться такого приговора, чтобы это было надежно, законно и справедливо? Пока что и по Уставу Ордена, и по законам Дорвенанта он достоин разве что порицания! Или вы предлагаете дождаться, пока он еще кого-нибудь убьет? Кого-то достаточно знатного, чтобы эта смерть могла склонить весы правосудия в нужную сторону?

– И не забывайте о его прежних заслугах и нынешнем статусе, – буркнул Эддерли. – Осуждение Великого Магистра ляжет на Орден тяжелейшим позором за всю его историю. Ни Райнгартен, ни Девериан, ни даже Ладецки не согласятся на выжигание дара у Архимага без очень веских причин, а ведь нам еще придется держать ответ перед королем и Советом Трех Дюжин. Клянусь Претемнейшей, мало кто хочет смерти Грегора Бастельеро, как хочу я. Но как бы цена этого приговора не оказалась выше, чем мы готовы заплатить. Если бы существовал способ избавиться от Бастельеро, не рискуя сделать его нашим посмертным врагом… – Он посмотрел на Лучано и твердо закончил: – Я не стал бы ни колебаться, ни просить о такой услуге человека со стороны. Эддерли сами платят свои долги.

– Как и Аранвены, – промолвила грандсиньора Немайн, а потом ее губы тронула едва заметная улыбка. – И потому, милорды, я счастлива сообщить, что у наших сложностей имеется решение. А поблагодарить за него мы обязаны лорда Фарелла и его презабавную шутку на маскараде.

Под удивленными взглядами, скрестившимися на нем, Лучано почувствовал себя очень неуютно. Примерно как мышонок, упавший в бочку, под взглядами сразу нескольких кухонных котов!

– Мою шутку? – уточнил он осторожно.

– Именно, милорд, – улыбнулась уже лично ему грандсиньора Немайн, причем очень благосклонно. – Прекрасная итлийка, помните? Ее появление убедило почти весь двор, что леди Бастельеро либо лишилась милости его величества, либо вот-вот лишится, раз уж он начал обращать внимание на других женщин. А главное, все подумали, что это дело рук Аранвенов, которые собираются отлучить от близости к трону всю семью Бастельеро.

– Восхитительная грандсиньора, сегодня утром я сам пересказывал эти сплетни королю! – признался Лучано. – Однако… это всего лишь сплетни. Причем не очень… умные.

– Зато очень своевременные, – продолжала улыбаться жена канцлера. – И такие убедительные, что в них поверили даже умные люди, с нетерпением ожидавшие подобного поворота. А когда к ним добавился поступок лорда Грегора, явно разгневавший короля, эти люди решили, что падение рода Бастельеро совсем близко, и настал удобный случай толкнуть камень с горы. Вчера вечером нам с Даррой нанесли исключительно интересный и полезный визит. Что вы скажете, милорды, если в прошлом лорда Бастельеро вдруг обнаружится преступление, достойное не только выжигания дара, но и смертного приговора?

Глава 35. Барготова девка

– Это настолько своевременно, что выглядит подозрительно, – сказал грандсиньор Эддерли. – Но если есть надежные доказательства…

– Увы, только косвенные, – с искренним сожалением вздохнула жена канцлера. – Но мы ведь не думали, что дело будет простым и легким? Зато я могу точно сказать, что вы ошибаетесь насчет Райнгартена, дорогой Говард. Лорд Райнгартен поддержит любое решение, которое приведет лорда Бастельеро в темницу Ордена или прямо на плаху. Он поклялся мне в этом честью и кровью своего рода.

– Он что, до сих пор не выкинул из головы эти глупости насчет Баргота? – поразился старый целитель. – Или не может простить ускользнувшего кресла Архимага?

А у Лучано перед глазами встала четкая и яркая картинка, даже со звуками и запахами. В комнатке рядом с библиотекой пахло старыми книгами и совсем немного – пылью, а неподалеку звучали два голоса. «Вы ведь не хотите повторить судьбу…» – сказал грандсиньор Бастельеро, и его собеседник испугался. Так испугался, что в полном ужасе залепетал обещания больше никогда, ни за что и все в таком же роде!

Лучано ему тогда поверил, как наверняка поверил и грандсиньор Бастельеро. А стоило бы подумать, что человек умный, властный и хитрый сможет справиться с ужасом и понять, что нельзя всю жизнь зависеть от чужого благоволения, не зная, когда оно закончится. Вот грандсиньор Райнгартен тоже подумал – и решил, что нет Бастельеро, нет и угрозы от него!

– Кажется, я кое-что знаю об этом, – признался он вслух и уже без трепета выдержал снова обратившиеся к нему взгляды. – Не так много, как хотелось бы, но… Грандсиньоры, вы помните визит в палаццо Бастельеро по случаю рождения наследника? О, уверен, что да! Когда все… почти все разъехались, грандсиньор Бастельеро позвал грандсиньора Райнгартена для личной беседы. Я… случайно вернулся за шпилькой и услышал…

Он старательно смутился, и синьора Немайн, блеснув глазами, ласково его подбодрила:

– Разумеется, случайно, дорогой Лучано. Мы нисколько не сомневаемся!

Ну да, еще бы почтенная компания первых людей государства, обсуждающая убийство одного из них, смутилась такой мелочью, как подслушивание!

– Они говорили в библиотеке, – сказал Лучано уже серьезно и без всякой кокетливости. – Синьор некромант сказал синьору стихийнику, что никогда не отдаст ему пост Архимага, потому что обещал его союзнику, а не врагу… Что синьору стихийнику стоит держаться подальше от его семьи. Что он уже лишился дружбы синьора некроманта, но может лишиться гораздо большего. И еще… – Он прикрыл глаза и повторил последнюю фразу так точно, как мог: – Грандсиньор Бастельеро сказал: «Вы ведь не хотите повторить…» Увы, я не расслышал последнее слово! Но грандсиньор Райнгартен испугался так, словно его пообещали убить, причем медленно и жестоко!

– Повторить… – задумчиво сказал Эддерли и вздохнул: – Если это то, о чем я думаю, неудивительно, что Райнгартен испугался. Удивительно, что после такого он все-таки решился пойти против Бастельеро.

– Если это то, о чем мы все думаем, – возразила ему грандсиньора Немайн, – что ему еще оставалось? Жить в вечном страхе за себя и свой род? Но если Грегор осмелился угрожать подобным, его безумие куда глубже, чем мы видим!

И они обменялись долгим взглядом, явно понимая друг друга без слов.

– Ничего не понимаю, – признался пожилой целитель. – Простите, но если Трем Дюжинам все ясно, то я – простолюдин. Чего испугался Райнгартен?

– Вольдеринги, – бросила грандсиньора, и Бреннан совершенно вульгарным образом присвистнул, а разумник на глазах помрачнел, словно получил очень плохое известие.

– Вольдеринги? – осторожно спросил Лучано, готовясь услышать, что это не его дело.

Ничего, главное, что слово прозвучало, а там ведь можно и Лионеля расспросить! Однако грандсиньор Дарра ответил с присущей ему четкой обстоятельностью, свойственной всем Аранвенам:

– Вольдеринги – ныне исчезнувший род, который принадлежал к Трем Дюжинам. Пятьдесят с небольшим лет назад их семья была убита в собственном особняке. С того момента род Вольдерингов считается полностью уничтоженным, даже бастардов не осталось. Найти виновного или виновных не удалось. Почерки заклятий принадлежали нескольким некромантам, однако все эти мастера были давно мертвы.

– Мертвы? – Лучано от азарта даже привстал с кресла. – Значит, магический почерк можно подделать?

– Считается, что нельзя, – сообщила грандсиньора Немайн и, неуловимо замявшись, добавила: – Есть другая возможность, однако о ней лучше спросить мастера призраков.

И посмотрела на главу Фиолетовой гильдии, как и все остальные в комнате.

– Да, возможность имеется, – согласился тот. – Но это путь либо для полностью отчаявшегося человека, либо для безумца. Не в смысле помутнения рассудка, а в смысле полного отречения от законов божественных и человеческих. Собственно говоря, ритуал так и называется – «Безумие темных мастеров». Он призывает души покойных некромантов и заставляет их исполнить волю призывателя. У призраков и так немало возможностей, а уж когда им открывают путь и дают позволение… Я практически уверен, что Вольдерингов уничтожили именно этим ритуалом. Просто призвали подходящих по силе и характеру мертвецов и натравили, приказав не щадить никого… Страшное деяние. Уверен, оно непоправимо калечит и самого мага, истощая его душу.

– Ничего себе… – тихонько проговорил Лучано и кощунственно подумал, как же хорошо, что ритуал этот мало кому доступен и вообще легко не дается.

А то, пожалуй, и гильдия Шипов исчезла бы за ненадобностью! Призвал мерзавца посильнее, натравил на кого надо – и собирай с благодарных заказчиков деньги мешками!

– Запретный ритуал, причем не из простых? – повторил его мысли целитель. – Вряд ли было много мастеров, способных на него и по силе, и… по характеру. Служба безопасности Ордена и вправду не докопалась до истины или предпочла отвернуться? И как же люди канцлера?

– А что люди канцлера? – Грандсиньора слегка пожала плечами с великолепной невозмутимостью. – Единственный подозреваемый отрицал свою вину, а доказательств не нашлось.

– И кто был этим подозреваемым? – спросил Лучано, у которого во рту пересохло то ли от азарта, то ли от страха, то ли от всего разом.

– Лорд Стефан Бастельеро, – вежливо сообщил грандсиньор Дарра. – Тогдашний глава рода Бастельеро, дед лорда Грегора, которого воспитывал, отстранив собственного сына. Лорд Стефан являлся королевским некромантом и получил прозвище Стефан Черный Глаз.

– За исключительную миролюбивость и кротость, – пробормотал старший Эддерли. – Грегор на него похож как один упырь на другого. Хотя следует отдать должное, там, где внук хотя бы предупреждает, дед убивал быстро и безжалостно. Неужели Вольдеринги – все-таки его рук дело? Но Стефан всегда был известен как сильнейший проклятийник, а не мастер призраков!

– А вы, Говард, рассказываете обо всех своих умениях? – улыбнулась грандсиньора. – Или все-таки приберегаете что-нибудь? Для особых случаев?

Три магистра и госпожа королевская некромантка обменялись понимающими улыбками, и такая же улыбка, вернее, ее слабое отражение, мелькнула на губах грандсиньора Дарры.

«О да! – про себя усмехнулся Лучано. – Хоть я и чувствую себя в этой комнате котенком среди стаи волкодавов, но даже у меня найдется несколько секретов на лихой день. Вроде тетради мастера Ларци или умения бросать шпильки… Только идиотто показывает все свое оружие, а грандмастер Стефан, судя по всему, идиотто не был. Грандмастерам это вообще не свойственно…»

– А я-то все думал, почему Грегор так непримирим к призракам? – пробормотал пожилой некромант как будто для себя самого. – Это внушил ему Стефан – нарочно или нечаянно, теперь уже не понять. Грегор с юности боялся и ненавидел их настолько, что я так и не смог внушить ему хоть каплю сострадания… Ничего удивительного. «Безумие темных мастеров» кого угодно может испугать на всю жизнь. Но получается, что Грегор знал про убийство Вольдерингов… И в нужный момент это использовал!

– А что еще могло напугать Райнгартена до такой степени, что он кинулся к нам, как только увидел малейшую возможность достать Бастельеро? – Грандсиньора Немайн говорила задумчиво и рассудительно. – При этом он понимал, что никаких доказательств угрозы у него нет. Наш ловкий итлийский друг не слышал угрозу целиком, а дойди дело до суда Трех Дюжин, там окажется слово Райнгартена против слова Бастельеро! Впрочем… Даже признайся Грегор, что угрожал Райнгартенам судьбой Вольдерингов, за угрозу дар не выжигают.

– Но угроза такого рода восстановит против него все Три Дюжины, – возразил Эддерли не менее рассудительно. – Райнгартен заговорит, если посчитает себя и свою семью в безопасности, не раньше. Иначе не пришел бы к вам тайно. А в чем он обвиняет Грегора?

– В смерти Корсона, – спокойно, словно бы даже рассеянно отозвалась грандсиньора Немайн, и это имя хлестнуло по кабинету, словно порыв ледяного ветра.

Целитель Бреннан свистнул во второй раз, некромант Эддерли замер, расширив глаза, и даже разумник Дункан подался вперед, глянув на жену канцлера с острым интересом. Бесстрастными остались только сами Аранвены, а Лучано и вовсе ничего не понял, кроме того, что… Погодите, а это имя он знал! Три Дюжины, и вполне себе живые, в отличие от несчастных Вольдерингов. Герб – алое сердце в серебряном поле, символизирует отвагу и благородство. Фамильная масть – сероглазые, светлокожие и темноволосые… И кого из них убил грандсиньор Бастельеро, м?! Глава рода служит послом в Арлезе, а два Корсона помладше крутятся при дворе, пользуются большим успехом у дам…

– Лайонел Корсон был командором в последнюю фраганскую кампанию, – милостиво объяснила грандсиньора Немайн. Наверное, увидела, как он беспомощно хлопает глазами. – Он умер от сердечного приступа на седьмом году войны, и пост командора занял Грегор Бастельеро, тогда всего лишь капитан. Грегор был известен отважными и очень рискованными планами, которые постоянно предлагал на военных советах, но лорд Корсон предпочитал руководить войсками осторожно и последовательно. Когда пост командора освободился, его величество Малкольм назначил главнокомандующим своего друга и фаворита в обход пары заместителей Корсона. Одним из них был полковник Райнгартен. Не тот, которого убил егерь, а нынешний командор, женатый на леди Лоррейн. Брат магистра Райнгартена. Визит, кстати, они нанесли вдвоем.

– То есть грандсиньор Бастельеро дважды обошел этих синьоров на крутой дорожке?! – восхитился Лучано. – У одного забрал пост командора и славу победителя фраганцев, у второго – звезду Архимага? Еще и оставил обоих своими… старшими мастерами?!

– Заместителями, – поправила его жена канцлера, тонко улыбаясь. – Именно. После войны Грегор ушел с поста командора, великодушно оставив его Эжену Райнгартену, а через пять лет стал Архимагом, отняв звезду у Этьена.

– Ну, положим, не у Этьена, – буркнул целитель. – Совет магистров хотел видеть Архимагом Роверстана. И надо же было вам, Дункан, сорваться из Дорвенны так не вовремя. Конечно, все к лучшему, вы спасли короля и еще пару славных молодых людей, но как подумаю, что звезду сейчас могли носить вы! Насколько все было бы проще! А тогда нам пришлось выбирать между Райнгартеном, не способным драться, и Бастельеро, созданным для войны, бунтов, Разлома и чего угодно, кроме мирной жизни. Выбор был плох, как ни крути, но Разлом кончился, а Архимаг остался.

«Интересно, есть в Дорвенанте хоть один могущественный человек, которому грандсиньор не оттоптал больную мозоль на своем пути к славе и героическим свершениям? – подумал Лучано. – И как он жив-то до сих пор?!»

– Тело командора Корсона вскрывали в Службе безопасности Ордена, – деловито заметил Бреннан. – Никаких следов отравления и проклятия. У него с юности было слабое сердце, но он тщательно следил за здоровьем, пил зелья и дожил до приличного возраста – с такой-то службой. Не могу судить, каким он был полководцем, а вот пациентом послушным и аккуратным. Почему Райнгартены говорят об убийстве?

– Говорил в основном Эжен, – вздохнула грандсиньора Немайн. – Он молчал больше десяти лет, а сейчас решил признаться только потому, что напуган не меньше кузена-магистра. Помните поворотную точку в кампании? Славная и кровавая битва при Фарнельском озере, впервые проявившая военный гений лорда Бастельеро и стоившая дорвенантской армии двух полков, начисто выкошенных фраганскими пушками. После нее война продлилась еще три года, однако основы победы были заложены именно при Фарнеле. Там погиб маршал де ла Рошан, Седой Орел Фраганы, с которым Корсон семь лет играл в арлезийские башни, переставляя полки как фигуры. Фраганцы потеряли и его, и несколько других блестящих офицеров, утопили в болоте несколько десятков орудий, а их наступательный дух был непоправимо сломлен. Этой битвой командовал Грегор Бастельеро, ставший мэтр-командором за неделю до нее. За нее он получил прозвище Ворона Дорвенанта, и солдаты, разумеется, распевали песенки про Молодого Ворона, который заклевал Старого Орла.

Магистры кивнули, им-то это все было известно, а грандсиньора Немайн помолчала, тяжело вздохнула и продолжила:

– Эжен Райнгартен говорит, что Бастельеро постоянно разрабатывал диспозиции, но Корсон их неизменно отклонял, а Фарнельская была любимым детищем Грегора, и он умолял командора принять ее. В штабе Корсона Грегора считали надоедливым и высокомерным королевским любимчиком, чьи прожекты интересны, но слишком рискованны. На последнем совете, который провел Корсон, Бастельеро получил очередной отказ и ушел, отпустив несколько замечаний, учтивых по форме и дерзких по сути. Корсон потерял терпение и приказал больше не пускать мэтр-капитана в штаб, а если его величеству, мол, так важно мнение лорда Бастельеро, пусть найдет ему где-нибудь собственную армию. Ну и прошелся насчет юных военных гениев, которые в детстве не доиграли в деревянных солдатиков, поэтому доверять им живые войска решительно нельзя.

– Обидно, – хмыкнул грандсиньор Бреннан. – Грегору тогда было сколько? Тридцать?

– Тридцать два, – поправила Немайн. – Для Корсона, который умер в шестьдесят пять, мальчишка. Хотя, думаю, дело не в возрасте, а в характере. Во всяком случае, Грегор, узнав, что отстранен от работы штаба, тем же вечером заявился в палатку мэтра-командора, принес формальные извинения и просил снова рассмотреть свою диспозицию. Корсон, еще не остывший после Совета, отказал, и оба вспылили. Настолько, что полковник Райнгартен, который шел к командору с донесением, услышал ругань Корсона за дюжину шагов до палатки. Мешать командору, который распекал дерзкого мэтр-капитана, он, конечно, не стал. Дождался, пока из палатки вылетел Бастельеро, за которым словно сам Баргот гнался, вошел и застал там Корсона, у которого случился сердечный приступ.

– Обычное дело после расстройства, – заметил Бреннан.

– Райнгартен тоже не удивился, – согласилась грандсиньора. – Вызвал целителя, тот оказал командору магическую помощь, дал выпить микстуру, потом они втроем посетовали на обнаглевших любимчиков короля, не имеющих никакого уважения к возрасту, чинам и заслугам… В общем, ничего необычного. Командор почувствовал себя гораздо лучше, принял доклад полковника, отпустил его и спокойно уснул, а утром вышел из палатки, вдруг схватился за сердце и упал замертво. Мэтр-капитана Бастельеро в этот момент не было поблизости, он отправился разносить ближайший артиллерийский расчет фраганцев и вернулся лишь к обеду. Тело командора к этому времени уже порталом отправили в Дорвенну, командование армией временно принял полковник Мартин, а мэтр-капитан Бастельеро испросил дневной отпуск и тоже отправился в столицу, откуда вскоре вернулся с королевским указом о назначении главнокомандующим. Дальше была Фарнельская битва и еще три года побед… Но в то время, когда покойный Корсон лежал в своей палатке, ожидая последних почестей и отправки в Дорвенну, полковник Райнгартен вызвал мэтр-лейтенанта своего полка, некроманта по имени Сандерс. Опытного проклятийника.

– Сандерс… – Грандсиньор Эддерли наморщил лоб и кивнул: – Помню его. Однокурсник Денвера, был вторым по силе в их выпуске. Погодите, он же погиб?

– Да, вскоре после этого, – подтвердила грандсиньора. – Ничего подозрительного, убит в бою. Просто не повезло, как утверждает Эжен Райнгартен. Однако в то утро Сандерс осмотрел тело и сказал полковнику, что заметил исчезающие следы фиолетовой силы. Очень слабые, такие, как бывают после применения щита или ношения защитных амулетов. Только вот щиты на командора никто в то время не ставил, а защитные артефакты он не носил. Интересно, кстати, почему?

– Боялся, – отозвался Эддерли. – Его отец погиб из-за разорвавшегося защитного амулета, в который попало проклятие. Слишком много силы и неправильно сплетенный контур… Это огромная редкость, я и не припомню больше подобного, но Корсон с тех пор опасался носить защиту. Говорил, что все равно не ходит в бой… А Сандерс не смог распознать почерк?

– И вот это самое интересное, – кивнула жена канцлера. – По словам Райнгартена, заклятие, следы которого стремительно развеялись, не имело почерка. Не нам с вами объяснять, что это означает. Эжен Райнгартен, хоть и профан, тоже все понял, и они с Сандерсом условились молчать. Некромант откровенно испугался выступить против Бастельеро, к тому же улики исчезли. Да и какие это были улики? Нет почерка? Может, Сандерс был слишком слабым и неумелым, чтобы его разглядеть. Вот окажись на теле четкий отпечаток… Но такого подарка лорд Бастельеро им не сделал. Обвинить его в убийстве Корсона оказалось невозможно. Это и понятно, Стефан Черный Глаз отлично выучил внука. А Эжен Райнгартен подумал и решил, что быть заместителем при командоре Бастельеро ничуть не хуже, чем при командоре Корсоне. Он это объяснил беспокойством за судьбу Дорвенанта и желанием служить королю в меру своих сил. Но подозреваю, что Бастельеро, в отличие от Корсона, никогда не проверял ведомости армейских поставок. Его интересовали только тактика и стратегия, прочее он оставил на заместителей. Точнее, на заместителя, потому что полковник Мартин вскоре был тяжело ранен, вышел в отставку и умер.

– То есть все нити оборвались, и у нас есть лишь слова Райнгартена, – подытожил Эддерли. – Даже если вскрыть склеп Корсонов, на теле не осталось никаких следов. Допрашивать призрак бесполезно – Корсон был профаном и не понял, что его прокляли. Если его действительно прокляли, и это не была случайная флюктуация от поставленного рядом щита, например…

– Мне жаль, если я слишком сильно вас обнадежила, Говард, – вздохнула Немайн. – И все-таки погодим отчаиваться. Эжен Райнгартен не знает, где похоронили Сандерса, но если получится разыскать его тело, мы сможем вызвать и допросить душу. Тогда у нас будет признание лейтенанта в том, что он видел при жизни. Кроме того, у меня есть результаты любопытного эксперимента, но… вряд ли остальным нашим друзьям это будет интересно.

– Точнее, мы в этом ничего не поймем, – усмехнулся Бреннан. – Миледи Немайн, я глубоко уважаю семью Аранвенов, а Эддерли, позвольте надеяться, еще и неплохо знаю при этом. Уверен, если есть хоть какая-то возможность распутать эту давнюю историю, вы так и сделаете. Убийство главнокомандующего – это потянет и на выжигание дара, и на казнь, вы правы. Если появятся веские доказательства, никто слова не скажет в защиту лорда Бастельеро. Но что нам делать прямо сейчас?

– Попросить у короля защиты для леди Бастельеро, – сказал разумник и встал из кресла. – Первым делом и как можно быстрее. Вызвать чету Бастельеро во дворец и вручить лорду Грегору указ о раздельном проживании, чтобы леди Айлин не было необходимости возвращаться в дом супруга.

– Грандсиньор будет… крайне недоволен, – заметил Лучано. – Вдруг он решится на какой-то неосмотрительный поступок?

– Вы хотели сказать, проявит непочтение к королевской воле? – В голосе грандсиньора Дарры впервые за время разговора послышалось нечто, похожее на мечтательность. – О, это было бы прекрасно. Прямое неповиновение королю со времен Дорве карается весьма сурово…

– Вы хотите его убить, грандсиньор? – спросил Лучано, почему-то не сомневаясь, что получит прямой ответ.

– Нет, конечно. – Губы будущего канцлера тронула улыбка, в которой не было ни капли веселости. – Это было бы слишком просто, милорд Фарелл. Я хочу его растоптать. Осудить за преступление, которое превратит славу в позор, уничтожить репутацию, которой он так гордится, лишить всего, чем он дорожит.

Дарра Аранвен деловито и спокойно перечислял, и Лучано не слышал в его словах даже ненависти, только глубокую спокойную уверенность. Не оскорбление, а тщательно продуманный план, пункты которого нужно выполнять именно в таком порядке, словно сложный рецепт опасного зелья.

– Я хочу лишить его всех заслуг и регалий, вычеркнуть его имя из списков Ордена и добиться выжигания дара. – Он помолчал мгновение и закончил с ужасающей простотой: – А потом, когда у него не останется ничего, кроме жизни, убить. Да, разумеется.

– Беллисимо, грандсиньор, – почтительно склонил голову Лучано, и Аранвен величественно кивнул в ответ.

– Ну что ж, милорды… – Грандсиньора встала из кресла, и мужчины, кроме уже стоящего Дункана, тоже немедленно поднялись. – Я немедленно извещу вас, как только появятся новые сведения. Говард, передайте Мариан, что мы с Даррой приедем вечером навестить вас и Саймона. Целители уже сказали, когда приведут его в чувство?

– Мальчику лучше побыть в забытьи, – вздохнул Бреннан. – Магический ожог – это больно. Плоть зарастает медленно, чем позже он придет в себя, тем меньше будет мучиться. Я бы посоветовал еще дня три, а то и четыре. Мы с Диланом тоже к вам сегодня заглянем.

– Буду рад, – кивнул пожилой некромант. – Может, сразу к нам тогда? А за вашим внуком я пошлю экипаж. Посидим пока, выпьем шамьету или чего покрепче. Мариан хоть немного отвлечется, поговорите с ней как целитель с целительницей… Милорды, моя благодарность!

Пока благородная компания расходилась, обмениваясь обещаниями увидеться, Лучано снова подошел к артефактному ларю. Посмотрел на удивленно распахнутые глаза рыжей Марты и понял, что упустил кое-что любопытное. А как именно грандсиньор Бастельеро ее убил? Магией или как обычный человек? Руками? Ножом? Вряд ли он привык убивать живых людей, причем не на войне или дуэли, а в кровати. На удушение не похоже, тогда лицо было бы совсем другим. Ударил? Виски вроде чистые. Правда, основание черепа не видно…

– Профессиональный интерес, друг мой? – невозмутимо спросил разумник, появляясь рядом.

– Он самый, грандсиньор, – подтвердил Лучано. – Вы осматривали тело? Как он ее?

– Свернул шею, – спокойно ответил Дункан. – Некромантов учат убивать ритуальным ножом, но сомневаюсь, что лорд Бастельеро берет его в постель. Надеюсь, что нет… Лучано, что с вами?! Вы побледнели…

«Правда? – хотел ответить Лучано. – Не понимаю, с чего… Обычный труп, ничего особенного… Хотя…»

Его скрутило уже всерьез, и на расстроенные нервы такое не спишешь. Обеспокоенный голос Дункана раздавался вдалеке, а в ушах шумело что-то странное… Что-то, похожее на уличную драку с лошадиным ржанием и криками. И в ноздри лез отвратительный запах «дымного яблочка» – алхимической штуки, которую используют Шипы боевой ветви. Да что же за дрянь происходит?!

– Лучано! – Магистр тряхнул его за плечи. – Кого вы чувствуете? Посмотрите на меня! Это иллюзия, слышите? Я поставлю блок, только скажите сначала – кто?!

Задыхаясь от ужаса – чужого, но самого настоящего! – Лучано сглотнул пересохшим горлом и попытался сосредоточиться. Кто? Драка… страх… отчаяние… Он потянул, как за нить, и на миг ощутил себя на той стороне. Дыхания не хватает! Горло, кашель, глаза… Локоть болит! Руки… На руках – браслеты! Черно-золотые браслеты, а под ними…

– Ай… лин… – выдавил он, задыхаясь от чужого кашля.

Дункан отпустил его плечи, и Лучано чуть не упал на пол, но привалился к открытому ларю, опираясь рукой на холодный край. Разумник махнул рукой – и дышать стало легче, но спросить Лучано ничего не успел. Дункан сделал шаг назад, запустил руку себе под ворот камзола, нащупал там что-то и выдернул наружу. Лучано показалось, что в смуглой ладони магистра блестит какой-то кругляш… В следующее мгновение магистр прошипел по-арлезийски что-то портовое и открыл портал. Без подготовки, заклинаний и всего, что там еще положено. Прямо с места! А говорят, что разумники так не могут… Шаг – и магистр скрылся в сияющем овале, который тут же схлопнулся за ним.

– Все ушли, – сообщил сам себе Лучано, пытаясь отдышаться. – Только я один как идиотто. В борделе, с мертвой девицей и ничего не понимаю… Айлин! Не знаю, что с ней, но только бы Дункан успел!

* * *

Теплый кожаный нос Пушка ткнулся ей в руку, и Айлин прижала морду пса к своему колену. Пушок немедленно положил голову ей на ноги и прижал уши, всем видом показывая, как соскучился.

– Чудесный мой… – тихо проговорила Айлин и погладила мягкую белую шерсть. – Никому тебя не отдам. Хорошая собака…

Пушок еще удобнее примостился у нее на коленях и даже глаза прикрыл, соглашаясь, что собака он исключительно хорошая, и поэтому отдавать его нельзя, а нужно чесать, гладить, хвалить и всячески восхищаться. Эванс, которая сидела на скамейке напротив, привычно поджала губы, глядя на Пушка с неодобрением, но промолчала. В руках у нее была бархатная сумочка с рукоделием и всякими дамскими мелочами, однако экипаж покачивался, и доставать неизменную вышивку Эванс не стала. Вместо этого она еще раз осуждающе глянула на Пушка и отвернулась от Айлин, уставившись в застекленное окошко кареты.

Там, за окном, проплыла белая громада Храма Семи Благих, экипаж проехал мимо главной площади, миновал ратушу и свернул на широкую улицу старого квартала, одного из тех, где располагались особняки Трех Дюжин и других дворян познатнее и побогаче. Айлин была здесь не так уж часто, но все старые кварталы Дорвенны похожи друг на друга, разница только в гербах, украшающих массивные ворота, да в силуэтах домов за высокими каменными заборами.

Вот они проехали особняк рода Кастельмаро, такой же высокий и островерхий, как у Бастельеро, но построенный не из черного камня, а из светло-серого. На главной башенке красовался серебряно-голубой флаг, показывая, что глава рода сейчас живет именно здесь. Если лорд Кастельмаро уедет из столицы, флаг спустят…

А вот за таким же забором, только увитым не плющом, а шиповником, массивный и приземистый особняк Сазерлендов. Флагшток пустует, значит, лорда Сазерленда нет в Дорвенне. Интересно, куда он поехал сразу после праздников? Хотя мало ли, куда может поехать почтенный дворянин, глава большого семейства и важный королевский чиновник?

Если бы карета проехала дальше и свернула на втором отсюда перекрестке вправо, то Айлин увидела бы до боли знакомую ограду и кованые ворота с ало-серебряным щитом Ревенгаров. Артур был на балу, значит, и флаг с родовым гербом реет над огромным домом, который до сих пор снился Айлин, словно звал ее обратно. Но нельзя вернуться в детство, а значит – нужно идти дальше. Найти другой дом, который станет ее собственным и любимым…

Она с усилием отвлеклась от мыслей об Артуре, которые так и норовили перескочить на леди Гвенивер, и посмотрела на Пушка. Может, не стоило брать его с собой? Все-таки это не дружеский визит… Но Пушок и правда засиделся, последний раз он покидал особняк Бастельеро, когда Айлин ездила на охоту, и прогулок по саду большому псу явно было недостаточно. Конечно, там было, где размять лапы, но Пушок привык повсюду сопровождать Айлин и отчаянно скучал, когда она уезжала во дворец или просто сидела в гостиной.

– Надо было попросить лорда Аларика брать тебя на охоту, – пробормотала Айлин, жалея, что не додумалась до этого раньше. – Ничего, еще попробуем…

И осеклась, не желая давать Эванс повод задуматься. Карета, мерно покачиваясь на рессорах, приближалась к особняку Эддерли. До него оставалось два квартала, и экипаж выехал на очередной перекресток. В приоткрытое окно слегка тянуло теплым ветерком, Айлин снова рассеянно погладила Пушка и попыталась придумать, что она же скажет леди и лорду Эддерли.

Попросить прощения – это понятно! А вдруг они не захотят ее простить?! Нет, леди Мариан тогда просто не прислала бы письмо… Благие Семеро, а что она скажет Саймону?! Что вообще можно сказать другу, с которым случилось такое несчастье? Что она сожалеет? Что всегда будет любить его как брата и чувствовать себя виноватой? Что собирается оставить дом Бастельеро и…

Истошно заржали лошади, и карета остановилась так резко, что Айлин едва не упала. Надо было все-таки ехать верхом! Снаружи послышался странный, тревожный шум. Вроде бы конский топот, потом вскрикнул кучер. Крик, больше похожий на хрип, тут же оборвался, а Пушок вскинулся, насторожил уши и вздыбил шерсть. Из его горла послышалось тяжелое низкое рычание, и Айлин стало страшно.

Что происходит?! Она попыталась выглянуть, но со стороны окна улица была совершенно пуста. Айлин потянулась к дверце кареты, посмотрела на Эванс… Та тоже поняла, что случилось неладное, и теперь крутила головой во все стороны, а руки компаньонки нервно мяли бархатную сумочку…

Снаружи снова послышался странный звук – то ли шипение, то ли ворчание, а потом дверца кареты резко распахнулась и тут же закрылась опять, но в это краткое мгновение на пол экипажа, как раз между Айлин и Эванс, упал какой-то предмет, похожий на яблоко с дырками. Из этих дырок повалил серо-зеленый дым, наполняя карету, и Айлин в горло будто насыпали песка. Она закашлялась, глаза мгновенно наполнились слезами. Эванс тоже задыхалась, хватаясь за горло, а Пушок зарычал громче и отчаяннее, ткнулся мордой в дверь кареты и тут же подался назад!

«Отрава!» – мелькнуло в мыслях. Айлин рванулась вбок и локтем выбила застекленное окно, а другой рукой подхватила подол платья и прижала его к лицу, наплевав на приличия. С трудом дыша, она подхватила источающее ядовитый дым «яблоко» и вышвырнула его в разбитое окно. Голова кружилась, глаза резало, словно в них песка сыпанули, кашель рвался из груди, полосуя ее внутри, словно ножом.

Однако оставшийся дым все равно наполнял карету. Слезы текли ручьем, мешая видеть. Эванс кинулась к двери экипажа. Протиснувшись мимо Пушка, она рванула ручку, распахнула дверцу и вывалилась наружу, упав перед каретой на четвереньки.

Айлин едва не последовала за компаньонкой, но ей помешал Пушок, заслонивший дверь. И тут же, кашляя и моргая, она увидела в открытый проем, как над Эванс, неуклюже стоящей на коленях, наклонился какой-то мужчина в темной одежде и с рапирой в руке. Он бесцеремонно потянул Эванс за волосы, заглянул ей в лицо и взмахнул рукой. Компаньонка завизжала, и тут же визг оборвался, захлебнувшись жутким бульканьем. Мужчина вытащил рапиру, пронзившую горло Эванс, посмотрел на Айлин и сказал так мягко, словно ничего особенного не случилось:

– Мадам, я сожалею. Прошу вас покинуть карету. Даю слово, вам – подчеркнул он голосом – никто не причинит вреда.

Айлин едва расслышала его слова, не в силах отвести взгляд от Эванс, рухнувшей на дорогу лицом вниз. Видят все Благие, они терпеть друг друга не могли! Но смерти ей Айлин не желала, а уж такой бессмысленной… такой чудовищно никому не нужной… Да за что же?!

Вцепившись в утробно рычащего Пушка, она мгновение смотрела на человека в черном, пытаясь понять, что в его облике кажется ей знакомым, а потом, опомнившись, все так же прижимая к лицу подол, потянулась через пса и захлопнула дверцу кареты! Повернула ручку, понимая, что выбить задвижку не так уж сложно. Если у них есть маг… А у кого – у них?! И что это, убийство?!

«Нет, я им нужна живой! – мелькнула лихорадочно быстрая мысль. – Иначе не пытались бы выкурить, словно упыря из склепа! Не дамся! Но что же делать?!»

Она отчаянно глянула на запястья, где под широкими эмалевыми браслетами прятались предательские цепочки. Если бы их снять! Хоть ненадолго! Попробовали бы ее тогда взять!

В разбитое окно тянуло свежим воздухом, Айлин привалилась к стенке кареты рядом с окном, отвела руку с подолом от лица и жадно вдохнула. Снаружи послышались раздраженные торопливые голоса. Мгновение Айлин пыталась понять, потом сообразила, что там ругаются, причем по-фрагански! Претемная и Пресветлый, что она фраганцам-то сделала?! А еще через миг она вспомнила, что у человека, убившего Эванс, в ухе была бретерская серьга! Бретерская! Да что за безумие здесь творится?

Закашлявшись, она снова приникла к окну, пытаясь отдышаться. Пушку дым не вредил, и он рычал, стоя напротив дверцы, которую кто-то ломал снаружи – тяжелые мерные удары сыпались так часто, что даже прочное дерево должно было вот-вот уступить. И снова послышалось лошадиное ржание, потом ругань – кажется, похитители не рассчитывали, что столкнутся с таким упорным сопротивлением.

«Посреди Дорвенны! – беспомощно и яростно поразилась Айлин. – Они совсем ничего не боятся?!»

Дверца кареты слетела с петель, и два человека одновременно попытались ударить Пушка рапирами. Один клинок воткнулся ему в морду, второй – в грудь. Пушок мотнул головой, дернулся, сбросив обе рапиры, и рванул страшными челюстями руку того, кто был ближе. Фраганец истошно закричал, а Пушок так же быстро и молча перехватил его за горло. Второй, выкрикивая проклятия, бесполезно тыкал в Пушка рапирой. Пушок снова мотнул головой, сжимая зубами шею напавшего, и та хрустнула. Онемев, Айлин смотрела, как человек дернулся и обмяк, только руки и ноги еще слабо шевелились. Второй едва успел отскочить и заорал:

– Барготова девка! Дайте еще дыма и прибейте проклятую тварь!

Бросив убитого, Пушок опять зарычал, стоя на пороге кареты и не позволяя подойти к Айлин.

«Может, натравить его на остальных? Нет, нельзя! Пока Пушок будет рвать их снаружи, кто-нибудь меня вытащит!»

Айлин попыталась выглянуть, чтобы понять, сколько человек мечется рядом с экипажем. Пять или шесть верховых, еще трое пеших… Да где они все прятались?!

Беспомощно озираясь, она нащупала некромантский нож, подвешенный к поясу. Слабое утешение, но лучше, чем ничего! Холодная твердая рукоять словно сама влипла в ладонь. Айлин выхватила нож, и в памяти прозвучал спокойный уверенный голос месьора д’Альбрэ: «Бейте в лицо. На груди может быть доспех, в горло сложно попасть. Вы так милы, что никто не ждет от вас подобного. Используйте это в полной мере, потому что спасти вас может лишь безжалостность. Бейте в глаза и сразу выдергивайте оружие…»

Правда, он говорил это про рапиру, но…

Еще одно ядовитое «яблоко» влетело в карету, шипя и дымясь. Айлин снова закашлялась и прижала к лицу подол. Наклонилась к «яблоку», схватила его, но уронила – проклятый артефакт оказался раскаленным. Хуже того – он закатился куда-то под скамейку, продолжая отравлять воздух! Рычание Пушка вдруг оборвалось, лапы разъехались, и пес рухнул. Айлин вскрикнула – и тут же один из напавших перепрыгнул через Пушка и влетел в экипаж. Схватил ее за плечо, тряхнул… Перед глазами Айлин, как в страшном сне, мелькнуло искаженное злостью смуглое лицо, темные южные глаза…

– Барготова девка! – опять рыкнул незнакомец, пытаясь вытащить ее наружу. – Не дергайся!

Айлин молча ударила его в лицо – как учил месьор. Быстро, резко, с выдохом! Длинное узкое лезвие вошло прямо в темный глаз, и Айлин тут же выдернула его обратно. Оскалилась, как загнанный зверь, отпрянула в угол кареты. Что же с Пушком?! Почему он лежит неподвижно?

Фраганец покачнулся и упал, едва не повалив Айлин, а проклятая дрянь продолжала пускать серо-зеленые клубы дыма, и Айлин уже не видела в них ничего, задыхаясь от рвущего нутро кашля. Понимая, что вот-вот потеряет сознание, она стиснула нож и не сразу поняла, что снаружи что-то изменилось. Голоса фраганцев, и без того резкие, превратились в злобный клекот, так что нельзя было разобрать ни слова, залязгали рапиры… Под веками жгло совершенно невыносимо, запах крови словно залеплял ноздри, и в груди уже горело от дыма!

– Выходите! – услышала она и, решившись, выскочила из кареты.

Что угодно лучше, чем задохнуться!

Чьи-то руки стиснули ее, не давая шевельнуться, лицо обожгло холодом, голова закружилась, и Айлин полетела куда-то в темную бездну.

Content

Дана Арнаутова, Евгения Соловьева
Грани безумия. Том 2

Глава 1. Честная колода

Глава 2. Родственные узы

Глава 3. Аудиенция у кота

Глава 4. Таверна «Белый гусь»

Глава 5. Охота на крыс

Глава 6. Семейные дела лорда Аларика

Глава 7. Цена правды

Глава 8. Тайны Логрейнов

Глава 9. Ход на край доски

Глава 10. Фраганский лис

Глава 11. Меньшее зло

Глава 12. Чужое место

Глава 13. Сколько стоит принц?

Глава 14. Целительские заботы

Глава 15. Подарки к Солнцестоянию

Глава 16. Умертвие и пестрая кошка

Глава 17. Новая жизнь

Глава 18. Доброе утро, милорд!

Глава 19. Визиты вежливости

Глава 20. Благие знамения

Глава 21. Чужое счастье

Глава 22. Одна помолвка…

Глава 23. И одна серенада!

Глава 24. Охота на короля

Глава 25. Путь к сердцу мужчины

Глава 26. Ловушка на короля

Глава 27. Извинения и изумруды

Глава 28. Кот в сапогах и прочие персоны

Глава 29. Еще одно дело государственной важности

Глава 30. Поцелуй под венком

Глава 31. Ворон теряет перья

Глава 32. Последнее перо

Глава 33. Свидание в борделе

Глава 34. Разговоры в приличной компании

Глава 35. Барготова девка