Пилюля на палочке. Записки высокой девочки

Алла Озорнина

© Озорнина А. Г., 2022

© Муратова Е. Л., ил., 2022

© ООО «Издательство АCТ», 2022

* * *

Моя самая большая беда

Мне не повезло с первых дней жизни. Во-первых, я родилась ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге, ни даже в Новосибирске, а в небольшом городке недалеко от границы с Китаем. Здесь, конечно, тоже неплохо, только вот метро у нас нет и Красная площадь далековата. Да ещё зима холодная и длинная, а лето хоть и жаркое, но короткое. И фрукты у нас не растут, их в основном из Китая привозят, да ещё с нитратами.

Но дело даже не в том, что у нас нет метро и Красная площадь далековата. Дело в том, что… Впрочем, об этом чуть позже.

Мне не повезло с первых дней жизни ещё и потому (и это во-вторых), что родители назвали меня самым дурацким именем на свете. Ни Алиной, ни Ариной, ни Дашей и ни Машей, а… Зинаидой! Это имя мне напоминает длинную зелёную гусеницу, покрытую чуть заметным пушком. Но родители считают, что прекраснее этого имени нет.

— Ты только вслушайся! — говорит папа. — Зинаида! Как будто среди скал весело бежит горный ручеёк!

— Нет, всё-таки оно больше похоже на весеннюю капель, — говорит мама.

— Как хорошо, что мы не назвали тебя ни Алиной, ни Ариной, ни Дашей и ни Машей! — говорит папа.

— Потому что такими именами называют теперь почти всех девочек! — говорит мама.

— А у тебя, можно сказать, эксклюзивный вариант! Да ты вообще у нас эксклюзивный ребёнок! — говорит папа.

Когда папа говорит о том, что я — эксклюзивный ребёнок, он вовсе не имеет в виду какие-то особые умственные или творческие способности. Под эксклюзивностью папа понимает мой… высокий рост. И это третья (и, конечно же, главная!) причина того, что я считаю страшным невезением в жизни. Вы только представьте — я выше даже самых высоких мальчиков в классе! Поэтому я терпеть не могу выходить на какие-нибудь мероприятия с нашим 5 «А». Когда я иду с классом по улице, то чувствую себя Эйфелевой башней.

А потому стараюсь держаться от всех в сторонке. Ведь высокий рост — моя самая большая беда.

Папа говорит:

— Да что ты переживаешь, Зинаида! Ведь только высоких берут на конкурс красоты! Малявки-то там не нужны!

Конкурс красоты! Какой уж там конкурс! Зубы у меня редкие, а рыжая косичка такая тонкая, что напоминает мышиный хвостик!

Да и вообще участие в подобных конкурсах мне строго противопоказано: в любой момент я могу споткнуться и упасть на ровном месте. Такое со мной бывает.

Единственное, чем я могу гордиться, так это своей спиной. И это благодаря родителям.

Одно время для того, чтобы казаться ниже, я стала сутулиться и подгибать ноги при ходьбе. Передвигаться с согнутыми коленями и согнутой спиной, конечно, не очень удобно, но зато я стала на полтора (а то и на два!) сантиметра ниже.

— В чём дело, Зинаида! — возмутилась мама. — Почему ты ходишь скрюченная, как столетняя бабка! С сегодняшнего дня будешь по двадцать минут ходить с томом Большой Советской Энциклопедии на голове!

— С тремя томами, — загудел папа. — Чтоб спина была прямая и ровная, как стол!

И я ходила.

Зато теперь мама говорит:

— Я горжусь тобой, Зинаида! Ведь у тебя такая прямая спина, что на ней даже можно гладить бельё.

Прямая спина — это, конечно, здорово, но ведь опять же я стала на полтора (а то и на два) сантиметра выше!

Высокий рост — моя самая большая беда.

Ну вот представьте себе звонок на перемену. Девчонки гурьбой выбегают в коридор, собираются в кружок и шушукаются, и весело смеются… А я стою у окна и делаю вид, что мне всё это абсолютно неинтересно. А ведь так хочется подойти! Влиться в их компанию… Но я боюсь. Вдруг не примут. Скажут: «Иди отсюда, Зина, ты такая высокая!»

Вы, конечно, спросите, есть ли у меня друзья. Конечно же, есть. Это — книги. И Интернет! Вот уж верный товарищ, готовый выручить и днём и ночью!

А ещё у меня есть два друга, о которых не знает никто. Даже родители. Это листок бумаги и карандаш. Когда я рисую, то забываю обо всём на свете. Даже о том, что я выше всех в классе.

Вы, конечно, спросите: почему же такая таинственность? Потому что мне кажется, что у меня не рисунки, а жуткая жуть. Ведь показать-то их мне некому — нет в нашей школе уроков рисования, потому что нет учителя по этому предмету. Вот почему я не хочу, чтоб о моём увлечении узнали родители. Ведь они могут запретить мне покупать бумагу для черчения. Зачем тратить деньги, если в итоге получается самый настоящий кошмар!

…Папа говорит:

— Как тебе повезло, Зинаида! Ты можешь стать великой баскетболисткой!

Но я не хочу быть великой баскетболисткой. И даже просто баскетболисткой. Я хочу быть девочкой среднего роста.

Теперь вам понятно, почему мне хотелось бы жить в большом городе? В Москве, Санкт-Петербурге или хотя бы в Новосибирске? Да потому что там людей много! И высоких — тоже! И я бы шла по улице гордо подняв голову, с такой прямой спиной, что на ней можно гладить бельё! И уж тогда бы я точно не чувствовала себя Эйфелевой башней!

Ужас, летящий в ночи

Как курица лапой

— Нет, это не укладывается ни в какие рамки! — сказала Изольда Романовна. — Смирнова, подойди ко мне! Встань рядом! Та-ак… А теперь прочитай, что здесь написано!

Я вышла к доске. Изольда Романовна протянула мне тетрадь.

— Площадь! — бодро отрапортовала я, глядя на свои каракули.

— А это?

— А это… столб. Кажется…

— Вот то-то же, кажется! А мне кажется, что это — кровать.

— А может, это магазин? — подал свой голос Стрельцов-Удальцов.

— Помолчи, Стрельцов! В общем, Смирнова, у тебя не почерк даже, а…

— Ужас, летящий в ночи! — подхватил Стрельцов-Удальцов.

— Садись, Смирнова!

Я двинулась к своей парте и не сразу увидела подножку Стрельцова-Удальцова, а когда увидела, было уже поздно: сохранить равновесие мне не удалось. Я не просто упала, а грохнулась на пол под хохот всего класса. Со стороны, возможно, это было очень смешно, только вот мне было не до смеха.

— Смотреть надо под ноги, Смирнова! — веселился Стрельцов-Удальцов. — Раззява!

— Ну, Зинка, ты как всегда! — пропищала Сыромятникова.

— В своём репертуаре! — поддержала её Жеребцова.

— Послушай, а без подножек нельзя? — возмутился Дондоков.

— Ой, да и без подножки было бы то же самое! — ответил Стрельцов-Удальцов.

Что правда, то правда. Я и на ровном месте могу растянуться. И всё-таки слова Стрельцова-Удальцова разозлили меня. Достал уже со своими подножками и приколами. Вскочив, я схватила с чьей-то парты учебник и изо всех сил треснула его по голове.

— Успокойся, Смирнова! — приказала Изольда Романовна. — Никто не виноват в том, что пишешь ты как курица лапой. Да сядь, что стоишь как…

— Телевышка! — выкрикнул Стрельцов-Удальцов.

— Всё! — совсем уже рассердилась Изольда Романовна. — Посмеялись и хватит.

Под стихающий хохот одноклассников я плюхнулась на стул.

— Увы, почерк исправить практически невозможно, — продолжала учительница. — Тут уж ничего не поделаешь. А вот почерк Иры Ильиной — это чудо!

И она ласково улыбнулась Ирке.

«Чудо, — подумала я, садясь за парту, — просто Ирка родилась с таким почерком — вот тебе и чудо!»

Улитка, сидящая в гнезде

Расстраиваться из-за того, что Изольда Романовна назвала мой почерк каракулями, я не стала. Ещё чего не хватало! А вот дурацкая реплика Стрельцова-Удальцова про «ужас, летящий в ночи» вывела меня из себя. Так же как и то, что в пример опять поставили Ирку Ильину! Везде эта Ирка! Не много ли для одного человека: и красавица, и умница, и почерк у неё самый-самый…

— Итак, последнее сочинение показало, что все вы неплохо разбираетесь в теме, — продолжала Изольда Романовна. — Меня порадовали работы Сыромятниковой и, разумеется, Иры Ильиной. Работа Смирновой тоже была бы неплохой, если бы не одно «но», о котором я уже говорила…

Я написала на листке «Ужас, летящий в ночи» и… о ужас-ужас! Получилось «Улитка, сидящая в гнезде». Выходит у меня в самом деле безобразный почерк! А я ведь и не задумывалась об этом. Почерк да и почерк. А оказывается, это «ужас, летящий в ночи».

Что же делать? Изольда Романовна только что сказала, что почерк исправить практически невозможно. А вот родители говорят: человек может добиться всего, чего захочет. Кому верить?

— Тема сегодняшнего урока… — продолжала Изольда Романовна, но я её уже не слушала. Мой мозг был занят другим. Нужно было решить — оставить свой почерк каким есть, или же научиться писать так же, как Ирка, а может, ещё лучше. Назло Стрельцову-Удальцову. Пусть только попробует тогда сказать, что мой почерк — это ужас, летящий в ночи!

— Смирнова, перестань витать в облаках! — сердилась Изольда Романовна. — Спустись на землю!

Я не витала. Я принимала решение. А приняв, задумалась, как воплотить это в жизнь. И перед самым звонком мне вдруг пришла в голову мысль, по дерзости сопоставимая разве что с ограблением банка. У меня похолодели руки и ноги: смогу ли я это сделать? Причём, немедленно! Но, похоже, выбора не было.

Ограбление века

Прозвенел звонок на перемену. Все ринулись в столовую. Кроме меня, разумеется. Я пересекла класс и на всякий случай выглянула за дверь. Никого из наших поблизости не было. Я подлетела к Иркиной парте и стала судорожно открывать её рюкзак, но он почему-то не открывался.

Сердце билось часто и гулко. И почему-то возле самого уха. Я уже собралась отказаться от своей затеи, как в этот момент рюкзак открылся, я выхватила стопку Иркиных тетрадей, вырвала из первой попавшейся листок и стала заталкивать тетради обратно. Руки дрожали. Тетради… не заталкивались! Прозвенел звонок, теперь уже на урок, а я никак не могла вернуть тетради на место! Наконец, это удалось; я рванула к своей парте и без сил упала на стул. И вовремя, потому что в этот момент распахнулась дверь и в класс влетели Ирка Ильина, Стрельцов-Удальцов, Жеребцова и Сыромятникова, а потом и все остальные.

Я представила, что было бы, если бы я замешкалась хотя бы на три секунды, и на лбу выступил холодный пот. Ведь Ирка бы стала орать, как резаный индюк, на крик прибежала бы наша классная — Изольда Романовна — и, узнав, что я своровала у Ирки листок, повела бы меня к директору. А он бы сказал:

— Ну что, Смирнова, придётся тебе попрощаться с нашей школой. Таким, как ты, у нас не место! Нет-нет, пока не уходи!

Он вызвал бы телевизионную бригаду и обо мне бы сняли видеосюжет — сначала для новостной программы местного, потом, может, и центрального телевидения. Журналист попросил бы меня показать, как это происходило, и вся страна бы узнала, что когда 5 «А» помчался в столовую, одна из учениц, Зинаида Смирнова, подбежала к рюкзаку своей одноклассницы и… вырвала листок из её тетради! Потом, как это бывает в подобных сюжетах, ситуацию попросили бы прокомментировать всех: Изольду Романовну, директора школы, кого-нибудь из наших, ну, тех же Ирку Ильину, Стрельцова-Удальцова, и… родителей. Родители, конечно, сказали бы, что их дочь всегда была очень хорошей девочкой и что до этого случая никогда не вырывала листы из чужих тетрадей.

Я уже сто раз пожалела, что решила исправить почерк. Конечно, было бы здорово доказать Стрельцову-Удальцову, что я не хуже Ирки, а так… кому нужен во взрослой жизни этот почерк? Кто из нас после школы будет выводить буквы рукой? Куда важнее научиться печатать на компьютере всеми десятью пальцами. А почерк…

«Ну вот, — думала я, возвращаясь домой, — жила себе спокойно и жила. А теперь создала себе проблему. Ведь Ирка всё равно увидит, что в тетради не хватает листка, начнёт расследовать, кто это сделал, и вычислит меня. Получается, что расплата неизбежна! И позор неминуем! О-о-х!!!»

От этих мыслей ноги вдруг стали такими тяжёлыми, что я едва добрела до подъезда. А возле подъезда подумала, что уж если расплата и впрямь неизбежна, то тем более стоит научиться красиво писать. Тогда хоть страдать будет необидно.

Но, прежде чем начать исправлять почерк, я решила побольше узнать о нём в Интернете. Оказалось, что по нему можно определить характер и склонности человека. Так вот: Иркин почерк говорил о том, что его обладатель — образец пунктуальности, обязательности, честности, искренности и твёрдости характера. А мой… Я ужаснулась: показатель расхлябанности, лживости, отсутствия воли. Да если бы только это! Как выяснилось, человек с таким почерком часто совершает противоправные действия. И ведь, судя по сегодняшнему дню, это так! Ведь я продемонстрировала и лживость, и противоправные действия! К счастью, об этом никто не знает. Пока…

Выходит, я правильно сделала, что вырвала Иркин листок, иначе мой почерк точно довёл бы меня до беды!

Как каракули становятся буквами

Дома я достала злополучный листок и посмотрела на Иркину букву «О». Она была ровная, гладкая и аппетитная, как… бублик. Но разве сложно написать точно так же? Оказалось, что сложно: как я ни старалась, «О» у меня получалась похожей на сдувшееся колесо, по краям объеденное крысой. То же самое выходило и с другими буквами. Стало ясно: работы предстоит немерено.

С этого дня жизнь моя круто изменилась. Я приходила домой и, быстро сделав уроки, бралась за исправление почерка: обводила в Иркиной тетради какую-нибудь букву и пыталась вывести такую же в тренировочной тетради. Получались не буквы, а настоящие каракули.

Наверное, Изольда Романовна права, думала я, и мне никогда не научиться писать так же красиво, как Ирка. В отчаянии я отбрасывала в сторону тетради и начинала рисовать — портреты одноклассников давались куда проще, чем эти дурацкие буквы!

— Бедный ребёнок! — иногда доносился из кухни мамин голос. — Сколько же им задают! Уроки делает до самой ночи! А ведь это ещё только пятый класс!

Время от времени в комнату заглядывал папа и гудел:

— И всё-таки, Зинаида, тебе необходимо заняться спортом! Ну что тебе мешает записаться в баскетбольную секцию? Уверяю: тогда и соображать будешь лучше, и уроки делать быстрее!

Прошла неделя, вторая… И вдруг на третьей вместо какой-то каракули у меня получилась буква! Почти — буква.

К концу третьей недели слова в моей «тренировочной» тетради напоминали разбредшееся стадо овец. Часть букв стояли на линии прямо и чётко, а другие, которые ещё оставались каракулями, сбивались с пути, заваливались на бок, а то и вовсе норовили выпрыгнуть за пределы тетрадного листа. С ними ещё предстояло поработать. Зато как приятно стало выводить букву «О», которая так же, как у Ирки, напоминала теперь аппетитный бублик, а буква «Ш» была похожа на ровный, ладно сколоченный забор из штакетника.

С каждым днём каракулей, которые мне предстояло подтянуть до гордого звания «буква», становилось всё меньше. А на душе становилось всё тревожней. Наверное, изменение почерка стало отражаться на моём характере. Видимо, склонность к противоправным действиям постепенно исчезала, и теперь не давала покоя пробудившаяся совесть. Я стала чувствовать себя… воровкой. Причём, воровкой в квадрате — ведь я украла не только листок, но и почерк!

Час расплаты настал

По ночам мне стала сниться… Ирка Ильина!

Первый раз она пришла ко мне во сне со среды на четверг. Она бежала за мной по пустынным улицам нашего города и кричала страшным голосом: «Отдай мой листок! Отдай! Отдай!» А когда я проносилась мимо нашей школы, то краем глаза увидела Стрельцова-Удальцова. Он стоял под фонарём и… хохотал!

В следующий раз Ирка пришла ко мне в ночь с четверга на пятницу. Она заперла меня в ванной и кричала страшным голосом: «Отдай мой листок. Отдай, а то хуже будет! В туалете запру!»

А из моей комнаты доносился громкий смех Стрельцова-Удальцова.

В следующий раз Ирка пришла ко мне в ночь с воскресенья на понедельник. Теперь мы были на кладбище. Надгробные плиты тускло освещались луной. Я перебегала от одной плиты к другой, но каждый раз Ирка оказывалась рядом. По всему кладбищу разносился её зловещий шёпот: «Отдай мой листок! Отдай, а то хуже будет!» А за дальней могильной плитой едва различался силуэт Стрельцова-Удальцова…

Я проснулась и поняла, что ничего хорошего этот день мне не принесёт. Ирка наверняка догадалась, что это я вырвала из её тетради листок, и теперь только и ждёт удобного случая, чтобы всем об этом рассказать.

Бедные родители! Представляю их лица, когда к ним придёт корреспондент центрального телевидения, чтобы выяснить, не было ли у меня прежде склонности к воровству…

Прошёл первый, второй, третий урок. А на четвёртом уроке…

Изольда Романовна сказала:

— Дети, случилось чудо! У Смирновой изменился почерк!

Внутри у меня всё похолодело. Час расплаты настал!

— Как видите, я ошибалась, когда говорила, что почерк изменить практически невозможно, — продолжала Изольда Романовна. — Но оказывается, если у человека сильная воля, возможно всё. Я попрошу тебя, Зинаида, — расскажи, как тебе удалось научиться так красиво писать. Ну… Смирнова, мы ждём!

Я встала. Ноги сделались ватными. Во рту пересохло.

— Расскажи, как тебе удалось исправить почерк? — ласково повторила Изольда Романовна.

— Ну что… Обводила буквы, написанные красивым почерком, и пыталась написать так же, — хрипло сказала я. И замолчала. Мне нужно было собраться с духом, чтобы рассказать всему классу и, главное, Ирке, как всё было на самом деле. Как я вытаскивала из её рюкзака тетради, как вырывала листок, как не могла затолкать тетради обратно…

— Садись, Зинаида, — сказала Изольда Романовна. — Как видите, не зря говорится: терпенье и труд — всё перетрут.

Я опустилась на своё место и посмотрела на Ирку. Сейчас обернётся и… Но она не оглянулась.

Прозвенел звонок. Я подошла к Ирке, чтобы признаться в своём чудовищном преступлении. Прямо сейчас. А там… будь что будет. Захочет — пусть сообщит директору. Имеет право. Он, конечно же, вызовет телевизионщиков, обо мне снимут сюжет, и о моём поступке узнает вся страна. Ну что тут скажешь: заслужила!

— Ир, ну мы идём или нет? — крикнул стоящий в дверях Стрельцов-Удальцов.

— Подожди, Стрелец, Зине что-то от меня надо, — ответила Ирка. — Постой в коридоре. Ну? — Дверь за Стрельцовым-Удальцовым закрылась. — Зин, что-то случилось?

— Да нет… Просто так получилось, — промямлила я, но потом подумала, что я не должна мямлить. Я должна взять себя в руки и рассказать всё как есть.

И я начала рассказ. Ирка слушала меня очень внимательно. Несколько раз в класс пытался войти Стрельцов-Удальцов, и каждый раз Ирка просила его подождать её в коридоре.

А я всё говорила и говорила.

Сначала в глазах у Ирки была тревога. Потом — удивление. Потом — изумление. Потом — восхищение.

А когда Ирка узнала всё-всё-всё, то рассмеялась, а потом сказала:

— Ну ты даёшь, Зинка! Надо же, какая упорная! Мне бы такую волю! Только вот… зачем было вырывать листок? Попросила бы, я б тебе кучу старых тетрадей принесла. Жалко, что ли?

Самый жуткий урок

Чёрные дни недели

— Смотрю я на тебя, Зинаида, и тихо радуюсь. Всё-таки ты — эксклюзивный ребёнок! Ну кто ещё из вашего класса может стать великой баскетболисткой? Разумеется, только ты! Ну не эта же коротышка — Ирка Ильина! — чуть ли не каждый день говорит папа.

Ирка Ильина… Как бы я хотела быть такой же коротышкой, как Ирка, которая никогда не станет звездой баскетбола!

Задев меня за самое больное, папа продолжает:

— Спорт, Зинаида, тебе просто необходим! Ведь тогда ты будешь не только эксклюзивным, но и гармоничным ребёнком! Потому что… Ну ты и сама знаешь, почему.

Конечно, знаю! Ведь и дня не проходит, чтобы я что-нибудь не уронила, обо что-нибудь не запнулась и что-нибудь не пролила.

— Ты только подумай, Зинаида, у тебя появится координация движений! Как у всех нормальных людей! — продолжает папа. — Поэтому прошу тебя, Зинаида, завтра же запишись в баскетбольную секцию!

Про баскетбольную секцию папа говорит уже четвёртый год, но какая там секция, когда от слов «урок физкультуры» я покрываюсь холодным потом и ноги становятся как будто бы чугунными. А те дни, когда в моём дневнике написано «физ-ра», я обвожу в календаре чёрным фломастером.

Одно успокаивает: я давно заметила, что уроки физ-ры в нашем классе самые-самые ужасные не только для меня, но и для нашего физрука Павла Фёдоровича. Уточню: уроки физкультуры именно в нашем классе. Не удивлюсь, если узнаю, что эти дни он тоже обводит в календаре чёрным цветом. Потому что он жутко боится, как бы я не сломала гимнастические снаряды или сама не получила увечье. Ведь на самом деле — координации движений у меня нет совершенно. Почему? Ответ на этот вопрос я нашла в Интернете: недоразвитость мозжечка. Но от того, что я это знаю, мне ни капельки не легче. Не буду же я всем объяснять, что у меня проблемы с мозжечком!

Да, уроки физкультуры для меня самая большая беда (кроме высокого роста, конечно).

От одного вида гимнастического коня, козла, бревна, брусьев я впадаю в ступор. Ну, в такое состояние, когда ты не можешь ни шевелиться, ни думать. А если приходится ещё и прыгать через этих ужасных коня или козла, меня начинает трясти мелкой дрожью. Наверное, физрука тоже. Потому что когда наступает моя очередь, его лицо покрывается бурыми пятнами, он начинает махать руками и срывающимся голосом кричать:

— Смирнова, мобилизуйся! Бери пример с Иры Ильиной — она всё делает точно, аккуратно, без суеты!

Опять эта Ирка Ильина! Да ей-то что не делать всё точно, аккуратно, без суеты — ведь мозжечок у неё работает превосходно! Посмотрела бы я, как бы она прыгала, имей такие же проблемы с мозжечком, как у меня!

— Ну что ты стоишь, Смирнова! — кричит Павел Фёдорович. — Не задерживай остальных!

Он так громко кричит, что я боюсь, как бы из-за меня он не сорвал голос.

Я стискиваю зубы, собираю все силы, разбегаюсь, выставляю вперёд руки, чтобы упереться в спину коня, но они почему-то пролетают дальше, чем положено (говорю же, проблемы с мозжечком), и я с грохотом падаю на маты.

Ко мне подбегает побледневший Павел Фёдорович и опять кричит:

— Ну, как всегда! Ты, Смирнова, когда-нибудь совсем меня с ума сведёшь! Ну почему другие могут без проблем сделать упражнение, а ты — нет!

Почему, почему! Да потому что у меня проблемы с координацией движений! Из-за недоразвитости мозжечка.

Взволнованный Павел Фёдорович быстро ощупывает мои руки, ноги и голову.

— Похоже, ничего не сломала. Обошлось. — Он облегчённо вздыхает. — Вставай, Смирнова. Да, можешь присесть на лавочку, прийти в себя. Отдыхай…

И вытирает пот со лба.

Эта длинная мохнатая гусеница

То, что на сегодняшнем уроке не будет ни коня, ни козла, ни брусьев, ни перекладины — всего, что заставляет нервничать Павла Фёдоровича при моём к ним приближении (а уж что говорить обо мне!), я поняла сразу. Физрук был спокоен как никогда. И даже несколько раз улыбнулся мне. Впрочем, возможно, мне это показалось.

Потом он сказал:

— Сегодня будем учиться лазать по канату.

Канат казался похожим на длинную мохнатую гусеницу (ну прямо как я представляю своё имя Зинаида).

Павел Фёдорович подошёл к этой гусенице, обхватил её руками и пополз вверх.

Я поняла, что канат — это то, что мне нужно. Он безопасен. И я сразу в него влюбилась. Ведь ясно же, что мы друг другу не принесём никаких неприятностей.

И влюбилась вдвойне, глядя, как легко Павел Фёдорович достиг потолка. Я поняла, что научиться этому — раз плюнуть. Это тебе не прыжки через ужасных козлов или коней.

Павел Фёдорович спустился на пол и сказал:

— Техника такая: плотно обхватываем канат руками и ногами, отталкиваемся, захватываем руками канат чуть выше, отталкиваемся ногами и подтягиваемся руками. Вот так.

И он ещё раз, только медленнее, показал, как это делается.

Можно было и не показывать — ведь это на самом деле так просто!

— Так, с кого начнём? — спросил Павел Фёдорович, быстро пробежав глазами по всем нам. — Сыромятникова, вперёд!

Сыромятникова уцепилась руками в канат и замерла.

— Ну-ну, подтягивайся, теперь отталкивайся ногами, — приказал Павел Фёдорович, — ну, ну, давай!

И Сыромятникова стала медленно двигаться вверх.

— Вот-вот, молодец! — подбадривал её Павел Фёдорович. — Осталось совсем немного!

Мне даже немного обидно стало за то, что физрук вызвал Сыромятникову. А та ползёт по этому канату еле-еле, да ещё и останавливается. Вот если бы сейчас на её месте была я… Ну правда, что тут сложного: подтянулся, оттолкнулся, ещё раз подтянулся… И никакой особой координации не надо.

— Молодец, Сыромятникова! Теперь… так…

Павел Фёдорович ещё раз обвёл глазами класс. Я замерла — мне просто не терпелось показать всем, на что я способна!

Но физрук вызвал Жеребцову. Потом Дондокова. Потом Стрельцова-Удальцова…

Я уже потеряла всякую надежду, когда Павел Фёдорович сказал:

— Смирнова, вперёд!

Я поняла: мой звёздный час настал!

— Давай-ка, Смирнова, покажи супер-класс! — продолжал физрук, как будто читая мои мысли.

Раздался короткий смешок — разумеется, Стрельцова-Удальцова. Я вскочила со скамейки, бросила в его сторону презрительный взгляд, уверенно подошла к канату, ухватилась за него руками и…

Ничего ты не можешь, Смирнова!

И беспомощно повисла на нём. Почему?

В голове проигрывались все такие простые движения, которые только что показал Павел Фёдорович: ухватиться руками, оттолкнуться ногами, подтянуться, снова ухватиться руками, оттолкнуться ногами…

Но у меня не получалось даже подтянуться!

Я не могла понять почему? Ведь все, кроме Сыромятниковой — кто быстрее, кто медленнее, но легко взобрались по этой гусенице до потолка с первого раза. Но почему не получается у меня?

— Сосиска недоваренная! — крикнул Стрельцов-Удальцов.

— Прекратить обзывательства! — приказал Павел Фёдорович и подошёл ко мне. — Подтягивайся, Смирнова, — скомандовал он и подтолкнул меня вверх. — Давай-давай! Ну что ты даже подтянуться не можешь! В тебе что, сто килограммов веса?

— Сто двадцать! — прокричал Стрельцов-Удальцов.

— Да хватит тебе! — это голос Дондокова. — Что ты к ней прицепился?

— Ногами упирайся сильнее!

В зале раздался смешок. Потом — ещё и ещё, и, наконец, отдельные смешки превратились в громкий хохот.

Павел Фёдорович бегал вокруг каната и безуспешно подталкивал меня вверх, у него уже заблестел лоб от пота, а у меня футболка прилипла к спине.

— Ну, ещё немного и… Теперь руками подтягивайся, ну!

Прозвенел звонок на перемену.

— Вставай в строй, Смирнова, — сердито сказал Павел Фёдорович. Но я продолжала висеть на этой длинной гусенице — руки как будто свело судорогой. Физрук разжал мои пальцы и повторил:

— В строй, Смирнова!

Я с трудом отошла от каната. Ноги дрожали. Ладони горели. Одно радовало: самый жуткий в мире урок подошёл к концу.

Но меня ждал очередной удар.

Звезда конькобежная

— А теперь внимательно слушаем! — продолжал Павел Фёдорович, когда весь класс вытянулся перед ним в линейку. — Завтра, в воскресенье, будет внеплановое занятие… — При этом он остановил взгляд на мне, и я почувствовала, как холодеют руки. — Мы будем заниматься на катке. В два часа дня собираемся на стадионе «Труд»…

— Ура! — закричали все.

Все, кроме меня.

Оказывается, есть вещи куда страшнее всяких там гимнастических козлов, коней и канатов.

А Павел Фёдорович продолжал:

— Поднимите руки, у кого коньков нет.

Руку подняла я одна.

— Неудивительно, — сказал Павел Фёдорович. — Тогда, Смирнова, возьмёшь коньки напрокат. На катке. Всем переодеваться, Смирнова — ко мне.

Я подошла к физруку.

— Кататься ты, разумеется, не умеешь…

Я кивнула.

— Ну что ж, Смирнова, — сказал Павел Фёдорович. — Тогда сделаем так. Ты приходишь домой, включаешь ютуб и находишь ролики на тему: «Как научиться держаться на льду». И делаешь все упражнения, которые можно сделать в домашних условиях перед первым выходом на каток. Всё ясно?

Я только кивнула в ответ. При одном воспоминании о гладкой, блестящей на солнце ледовой поверхности у меня так пересохло во рту, что я даже говорить не могла. Но в следующий момент в голове родилась спасительная мысль: купить по дороге капусту, пожарить её с огромным количеством подсолнечного масла, слопать всю без хлеба и запить тремя стаканами холодной воды. Тогда бессонная ночь обеспечена, а значит, обеспечено и оправдание, почему я не пришла на каток.

— Всё, свободна, Смирнова, до завтра.

Но не успела я сделать и шагу, как Павел Фёдорович сказал:

— Стой, Смирнова! Я вот тут подумал… Дело не в каком-то несовершенстве твоего тела, дело в другом. Руки-ноги у тебя что надо. Но есть психологические проблемы, понимаешь? Ты боишься. Как только пройдёт страх, ты легко освоишь и коня, и козла, и коньки. Поразмышляй над этим. А теперь — свободна.

На негнущихся ногах я двинулась к раздевалке и чуть было не столкнулась лоб в лоб с вылетевшим откуда-то Стрельцовым-Удальцовым.

— Как только ты справишься с психологическими проблемами… — передразнил он физрука и засмеялся демоническим смехом.

— Придурок! — крикнула я вслед и пошла переодеваться.

В помещении никого не было — пока я разговаривала с Павлом Фёдоровичем, все разошлись.

Снимая мокрую футболку, я мысленно перенеслась в завтрашний день. Звучит весёлая громкая музыка. По периметру катка мчатся мужчины и женщины, мальчишки и девчонки. Я же в самом центре выделываю сложнейшие пируэты. Конечно, этого не заметить нельзя. И вот в моём воображении какой-то человек, остановившись в сторонке, не сводит с меня восхищённого взгляда. К нему присоединяется второй. Потом третий. Потом — четвёртый. И вот — вокруг меня образовывается целая толпа восхищённых зрителей.

— Просто потрясающе! — доносится до меня.

— Какая чёткая координация движений!

— Очень талантливая девчонка!

— Не то слово! Говорят, она впервые встала на коньки…

— А как же так быстро научилась кататься?

— Представьте себе, по ютубу. Причём, за один вечер!

Как бы мне хотелось, чтобы всё это было на самом деле! Но теперь, после того как я мысленно покорила каток и всех катающихся, страх прошёл. Теперь сверкающий на солнце лёд манил меня. Я чувствовала себя лёгкой, стремительно летящей по нему навстречу ветру!

Какая жареная капуста, какие три стакана воды, ютуб, только ютуб, который поможет мне за один вечер освоить технику катания на коньках!

Я вылетела из спортзала и опять столкнулась со Стрельцовым-Удальцовым.

— Куда так мчишься, звезда конькобежная?

Но я не слушала его — я бежала домой, к ютубу, чтобы за один вечер в совершенстве овладеть всеми секретами катания на коньках. И я уже влюбилась в каток с его музыкой, льдом, праздничной атмосферой так же, как час назад влюбилась в эту длинную гусеницу под названием канат. Почему-то я была уверена в том, что на этот раз это чувство будет взаимным.

Конечно, я знала: чтобы чему-то научиться, нужно время, но ведь бывают же случаи, когда кому-то удаётся овладеть навыком гораздо быстрее, чем всем остальным, думала я. И была уверена, что я как раз и есть этот кто-то.

Правило 72 часов

Значит, дело не только в координации движений, думала я, вспоминая слова Павла Фёдоровича и включая компьютер. Дело в психологических проблемах. Выходит, стоит только решить мне эти проблемы, как я стану легко перепрыгивать и через коня, и через козла, и быстро научусь кататься на коньках. И наконец-то сделаюсь гармоничным человеком, как говорит папа, — не буду ударяться, спотыкаться и падать. Я стану такой же, как все нормальные люди!

На экране монитора появилось всплывающее окно «Правило 72 часов». Так, любопытно… Я навела на него курсор. «Психологи советуют…» Так ведь это как раз то, что мне нужно! А ну-ка, что там они советуют? «Существует специфическое правило «72 часов». Его суть в том, чтобы реализовать любыми способами свою идею в течение 72 часов с момента её появления. Согласно исследованиям учёных, человек в пределах 72 часов имеет 99 % шанса на успех и всего лишь 1 % остаётся на провал».

В воображении снова возникли картинки моего триумфа. Я опять как наяву увидела стоящих вокруг меня людей, услышала голоса:

— Какая координация движений!

— Очень талантливая девчонка!

— Не то слово! Говорят, она впервые встала на коньки…

— А как же так быстро научилась кататься?

— Представьте себе, по ютубу. Причём, за один вечер!

И я приступила к тренировке.

Но освоить упражнения оказалось не так-то просто даже дома. Даже без коньков.

Чего стоила одна только «Ласточка», при которой нужно было наклониться вперёд, отвести одну ногу назад так, чтобы она образовала с туловищем прямую линию, и простоять так… о ужас! — сорок секунд! Ирка Ильина такое упражнение наверняка бы выполнила на раз — у неё с мозжечком всё нормально, но для меня оно оказалось настоящей мукой. Спустя час я научилась приподнимать ногу сантиметров, наверное, на пять и всего три секунды находиться в этой позе.

Время шло, а я всё тренировалась, тренировалась и тренировалась.

Порой у меня появлялось жуткое желание прекратить издевательство над собой, но я вспоминала правило 72 часов и продолжала тренировки.

Наступил вечер. А я всё училась стоять ласточкой и правильно падать.

Несколько раз в комнату заглядывал папа и с радостным видом закрывал дверь. Наверное, он решил, что я всё-таки записалась в баскетбольную секцию и теперь выполняю рекомендации тренера.

Ночью мне снился сверкающий лёд, по которому я скользила легко и плавно. Я крутилась вокруг своей оси, делала ласточку и подпрыгивала на одной ноге. Вокруг меня собралась целая толпа. Я ловила восхищённые взгляды и слышала обрывки фраз:

— …какая координация движений!

–..нтливая девчонка!

— Не то слово!

— …впервые встала на коньки…

–..по ютубу.

— …за один вечер!

Потом я неслась вместе со всеми по блестящему льду, в лицо дул ветер, и время от времени я ловила изумлённый взгляд Стрельцова-Удальцова, который почему-то двигался в обратном направлении. Его взгляд говорил: «Ну ты, Смирнова, даёшь!» И я поняла: он мчался против общего движения, рискуя каждую минуту быть сбитым, только для того, чтобы выразить мне своё восхищение.

Я проснулась в превосходном настроении. Только ради того, чтобы Стрельцов-Удальцов, рискуя жизнью, мчался против общего движения, стоило идти на каток. И именно сегодня. Пока с момента принятия решения (говоря словами автора статьи) не прошло 72 часов.

Одумайся, пока не поздно!

За завтраком я опять опрокинула чашку с кофе. Родители, как обычно, сделали вид, что ничего не случилось. А я подумала о том, что, возможно, катание на коньках гармонизирует работу мозжечка и что очень скоро мои движения будут чёткими и точными. Как у Ирки Ильиной. Мне очень хотелось сказать об этом родителям, но я сдержалась: пусть это будет для них сюрпризом. А ещё я не хотела, чтобы они знали, что я пойду на каток. Но скрыть это не удалось: по дороге в гараж папа встретил Павла Фёдоровича, и тот ему всё рассказал.

— Я просто счастлив, Зинаида, что вы туда идёте, — радовался папа. — Свежий воздух, движения, музыка! Уверен, это поможет тебе стать гармоничным ребёнком. — Он так расчувствовался, что, как мне показалось, незаметно всхлипнул. Почти незаметно, иначе я бы ничего не заметила. Я поняла: родители очень и очень переживают из-за моей негармоничности.

— Хочешь, подвезу тебя на машине? — предложил папа.

Конечно же нет! Не хочу, потому что по дороге мне нужно ещё раз мысленно прокрутить в голове все движения.

И вот я иду по морозу в превосходном настроении, и вот уже слышу, как со стороны катка доносится громкая весёлая музыка, под которую очень скоро я начну рассекать коньками лёд!

— А вот и Смирнова! — сказал Павел Фёдорович, и по выражению лица я поняла, что он не очень рад моему появлению. Ну да, он же не знает, что я максимально подготовилась к сегодняшнему занятию. И что на этот раз никаких сложностей со мной у него не будет.

— Ладно, пошли. — Он подвёл меня к окну, над которым было написано: «Прокат коньков». Я встала так, чтобы меня оттуда не было видно.

— Какой размер? — донёсся из окна визгливый женский голос.

— Какой размер? — переспросил Павел Фёдорович.

— Сорок первый, — прошептала я, оглядываясь, чтобы убедиться, что рядом нет никого из наших. Особенно — Стрельцова-Удальцова.

— Какой-какой? Говори громче! — опять послышалось из-за окна.

— Сорок первый! — прошептала я.

— Каши мало ела? — спросил Павел Фёдорович и прокричал в окно: — Сорок первый у неё размер!

— Ни фига себе! Сорок первый! — раздался голос Стрельцова-Удальцова, который, как всегда, откуда-то вынырнул в самый неподходящий момент. — Ой, мамочки, не могу!

— Дурак! — сказала я и ударила его по спине.

Физрук оглядел меня с ног до головы и сказал:

— Хм… Впрочем, неудивительно. Сорок первый, пожалуйста, — повторил он.

— Сорок первого нет, — сказал женский голос.

— А сороковой? — спросил Павел Фёдорович.

— Только сорок третий! Берёте?

Павел Фёдорович посмотрел на меня.

— Не советую, — решительно произнёс он. — Коньки должны плотно сидеть на ноге. Может, в следующий раз?

В следующий раз! Да до следующего раза пройдёт гораздо больше, чем 72 часа, исчезнет весь пыл, и я опять начну вздрагивать от одного слова «каток». Сейчас же… Сейчас я была так воодушевлена, что готова была кататься даже на коньках сорок пятого размера!

Я уже мысленно выделывала пируэты, вокруг меня уже толпился восхищённый народ… Как я могла отказаться?

— Берём! — твёрдо сказала я.

— Не стоит, Смирнова, — убеждал меня Павел Фёдорович. — Ты даже стоять в них не сможешь.

— Терпенье и труд — всё перетрут, — ответила я, в очередной раз прокручивая в воображении картину своего предстоящего триумфа.

Он молча взял коньки из окна проката и сунул их мне.

— Переобувайся!

С соседней скамейки уже встали Стрельцов-Удальцов, Сыромятникова, Жеребцова и Дондоков и резво устремились к выходу, ведущему на ледовое поле. Я даже не предполагала, что на коньках можно так быстро ходить. Я начала торопливо шнуровать ботинки.

Тем временем Павел Фёдорович сдал в гардероб мои сапоги и протянул номерок.

— На! Не потеряй только. Ну, готова? Дай-ка проверю, что у тебя получилось. Слабовато, туже надо.

Он присел на корточки и стал изо всей силы затягивать шнурки. Потом внимательно посмотрел на меня.

— Не представляю, как кататься на коньках, которые на два размера больше. Может в следующий раз, а, Смирнова?

Нет, физрук определённо не знает о правиле 72 часов. Ведь если б знал, то не говорил бы такой ерунды. Сегодня, прямо сейчас я должна выйти на лёд!

Правда, в какой-то момент во мне шевельнулась мысль перенести тренировку на следующее воскресенье, но я тут же отбросила её как провокационную и покачала головой.

Павел Фёдорович громко вздохнул.

— Ты меня до инфаркта доведёшь, Смирнова, — сказал он. — Ну если так уж хочешь кататься, то вставай!

Он потянул меня за руку, и я встала. И оказалась чуть ли не на голову выше учителя. И тут же почувствовала, что моим ногам как-то чересчур свободно, что ботинки болтаются, даже несмотря на тугую шнуровку, а лезвия как будто бы вообще живут своей жизнью и наклоняются то вправо, то влево. Я покачнулась.

— Не падать! — приказал физрук, крепко обхватив мой локоть. — Куда валишься? Может, опомнишься, Смирнова? — с надеждой в голосе добавил он. — Не надо испытывать судьбу!

Я почти опомнилась и готова была его послушаться, но в этот момент Павел Фёдорович переменился в лице и ещё сильнее сжал мой локоть, потом обернулся, увидел идущего мимо Стрельцова-Удальцова:

— Ко мне, Стрельцов! Живо! — приказал он и взволнованно зашептал, когда тот подбежал к нам: — Держи Смирнову. Крепче держи, ещё не хватало, чтобы она сейчас завалилась…

— В чём дело? — спросила я, почувствовав уверенность в ногах — ведь теперь с двух сторон меня держали сильные мужские руки.

— Не шевелись, Смирнова. Не нарушай шаткое равновесие. Вот, в дверях длинного дядьку видишь? — Я кивнула. — Это замминистра спорта области. Опозоримся, если он увидит, что ты не можешь даже стоять на коньках… Остаётся надеяться, что он на нас внимания-то не обратит…

Однако же всё произошло ровно наоборот.

Неужели это я?

Длинный дядька, ну, то есть, замминистра спорта, обернулся, встретился со мной глазами, и… остолбенел. В следующий момент лицо его просияло. Не отрывая от меня восторженного взгляда, он двинулся в нашу сторону.

Или мне это показалось?

Я уже решила, что на самом деле показалось, но, судя по нервозности Павла Фёдоровича, так оно и было.

— Что происходит? — дрогнувшим голосом произнёс физрук и даже как будто бы стал ниже ростом. — Почему он идёт именно к нам?

Внутри меня зашевелилось чувство вины: ведь и так понятно, что если б не я, Павел Фёдорович бы точно не нервничал. Подумаешь, замминистра приближается! Если б не я, то он, скорее всего, был бы этому только рад. Но ведь, с другой стороны, что такого в том, что я пока ещё не умею кататься на коньках? Ведь для того люди сюда и приходят — чтобы научиться.

— Стой смирно, Смирнова! — зашипел физрук. — Стрельцов, держи её как можно крепче. И… улыбаемся, улыбаемся!

Я опустила глаза и увидела, что лицо Павла Фёдоровича перекосила кривая улыбка. Стрельцов-Удальцов улыбался во весь рот. Но больше всех улыбался приближающийся спортивный чиновник. Он не обращал внимания на приветствия в свой адрес, которые доносились со всех сторон. Его взгляд по-прежнему был прикован ко мне. Я бы добавила: восторженный взгляд.

— Что такого ты ему сделала? — прошептал Павел Фёдорович.

Откуда я знала? Я могла лишь предполагать, что за минувшие сутки я так похорошела, что моя красота потрясла даже замминистра.

В таком случае почему этого не замечают другие?

Между тем спортивный чиновник уже подбежал ко мне, схватил меня за руку с такой силой, что я чуть не потеряла равновесие, и воскликнул:

— Неужели сама Смирнова? Правда, мне казалось, ты ниже…

— Ну да… — промямлила я чуть слышно.

— Ещё раз, огромная тебе благодарность! — он начал снова трясти мою руку. Павел Фёдорович и Стрельцов-Удальцов больно сжали то место, где у меня находятся рёбра. — Прибежала, чтобы показать мастер-класс одноклассникам?

— Ну да… — промямлила я.

— Скромница, каких мало! — восхитился спортивный чиновник. — Другая бы на твоём месте… — И обратился к Павлу Фёдоровичу. — Наверное, ваша ученица?

— Представьте себе, да! — с напускной гордостью ответил физрук. Но я-то уловила в его голосе нотки растерянности. — Гордость школы!

— И не только! Города! — воскликнул замминистра и теперь уже пожимал руку Павлу Фёдоровичу.

Я пошатнулась. Ведь вместо четырёх рук меня теперь держали три! Если бы не бдительность Стрельцова-Удальцова, который вцепился в меня мёртвой хваткой, я бы точно потеряла равновесие.

— Пожалуй, ещё успею посмотреть на мастерство этой девочки. Это же фантастика!

У меня задрожали ноги. От охватившей меня слабости я едва стояла.

Замминистра не отрывал от меня взгляда. Если бы я была писателем, я бы, наверное, выразилась так: его глаза горели восхищённым огнём и прожигали меня насквозь. Так, что я почувствовала, как моя чёлка прилипает ко лбу!

— До чего же упорная девчонка! — продолжал он. — Знаю, знаю твою спортивную биографию! Ну что, пойдём на лёд, покажешь своё мастерство всему миру?

У меня пересохло во рту. Перед глазами появилась пелена, сквозь которую я с трудом различила уплывающего куда-то замминистра и всех, кто находился в поле моего зрения.

— Э-э-э… — послышался голос Павла Фёдоровича. — Знаете ли… э-э-э… — я первый раз слышала, чтобы голос физрука дрожал.

— Виктор Евгеньевич! — к замминистру подбежал запыхавшийся маленький человечек. — Вот вы где! А я вас ищу, ищу! Мы же опаздываем! Уже десять минут как должны быть в пути!

Замминистра взглянул на часы.

— Тьфу ты, вот досада! Время летит! Как жаль, что не смогу в очередной раз получить удовольствие! — разочарованно произнёс он и похлопал меня по плечу. — Берегите её! — сказал он Павлу Фёдоровичу, двинулся к выходу, потом обернулся и добавил: — Талантище неимоверное!

Физрук облегчённо вздохнул.

— Что это было? — растерянно спросил Стрельцов-Удальцов.

— Не знаю… — тихо сказал Павел Фёдорович, вытирая со лба пот. — Но то, что это талантище когда-нибудь доведёт меня до инфаркта, — это точно.

Всё безуспешно!

Какое-то время мы молчали, приходя в себя.

— И всё-таки, я ничего не понимаю, — продолжал Павел Фёдорович. — Может, Смирнова, объяснишь?

Я и сама ничего не понимала. Я не раз слышала, что мысль материальна, что нередко то, о чём мы мечтаем, сбывается. Получается, сбылось и теперь: мои воздушные пируэты на льду заметил и оценил сам замминистра по спорту. Только почему-то в моём случае следствие наступило раньше причины — до того как я продемонстрировала своё мастерство. Странно…

— Эй, талантище! Чё застыла как столб? — спросил Стрельцов-Удальцов и ущипнул меня за ухо.

— А, что?

— Да ну вас, я пошёл! Все наши давно катаются, а я как дурак тут с вами, — и исчез за дверями.

Без поддержки Стрельцова-Удальцова меня опять стало клонить в сторону.

— Стоять! — приказал Павел Фёдорович и крепко приобнял меня за талию. — Что ты решила?

В голове у меня заспорили два голоса. Один говорил, что неразумно идти на лёд на коньках на два размера больше. Другой назойливо напоминал о правиле 72 часов. И всё же я решила послушаться первого голоса и не испытывать судьбу, но не успела я об этом сказать, как откуда-то появился какой-то бородатый тип. Он стремительно подскочил на коньках к Павлу Фёдоровичу и хлопнул его по плечу.

— Привет, Паш! Что не переобуваешься?

— Ещё не успел.

Мужчина взглянул на меня снизу вверх.

— Какие-то проблемы?

— Всё окей, просто человек вот первый раз на каток пришёл.

— А, понял! — с энтузиазмом воскликнул бородач. — Беги переобувайся, а я выведу человека на лёд.

— Но она…

— Иди, иди, справлюсь!

На лице у Павла Фёдоровича промелькнула тревога, потом сомнение, потом — облегчение.

— Ну, пошли! — бородач схватил меня за локоть и потянул к выходу.

— Да я…

— Не волнуйся, научишься! Все мы когда-то первый раз выходили на лёд. Только ровно иди, не вались, ладно?

— Да у меня…

— О, Серёга! — окликнул бородач какого-то парня. — Бери девчонку под руку, надо помочь на лёд выйти. Первый раз на катке.

Серёга посмотрел на меня снизу вверх, хмыкнул и уцепился за второй локоть. Они потянули меня к выходу, и я ещё раз убедилась в том, что ботинки живут отдельной жизнью от ног, а лезвия — от ботинок и подгибаются то в одну, то в другую сторону.

— Ты ногами-то передвигай! — приказал бородач. — Мы что же, нести тебя должны?

Нести! Похоже, они и так меня несут!

Мы вышли, а точнее — меня вынесли из раздевалки, и я увидела перед собой сверкающую поверхность льда. Меня сковал ужас.

— Ну, пошла! — сказал бородач и вытолкнул меня вперёд.

Правая нога заскользила и поехала вправо, я стала терять равновесие, ещё немного — и я бы не удержалась, но в последний момент меня успели подхватить бородач и Серёга.

— Слышь, Серёга, — сказал бородач, — давай её на середину вытащим, пусть там тренируется.

— Может, лучше в раздевалку? — предложил Серёга. — Видишь, даже стоять не может.

— Нет, лучше на середину, — возразил бородач. — Пусть Пашка сам разбирается, что с ней делать. — Поехали! — приказал он мне. — Ну, что застыла? Корпус наклони! Наклони, говорю, корпус, вот как я… Несгибаемая какая-то! Ага, вот так… Теперь ноги… Ноги согни. А теперь скользи правой ногой, переноси на неё вес тела! Ну, давай, это же так просто!

Наклони корпус, согни ноги, скользи правой ногой…

Это были для меня всего лишь слова, которые я при всём желании не могла применить в своих огромных ботинках! Да если честно, я почти и не вслушивалась.

Я забыла о правиле 72 часов. Я забыла о том, что всё дело в моих психологических проблемах. Я забыла о том, что мысль материальна и что если я представила свой триумф на льду, то, значит, так оно и должно быть. Я поняла, насколько был прав Павел Фёдорович, когда отговаривал меня кататься на коньках на два размера больше!

Я хотела сказать об этом бородачу, но не могла произнести и слова, а они с Серёгой теперь уже чуть ли не волоком тащили меня на середину катка.

Я ничего не видела, кроме сверкающего льда, по которому я не скользила, а с трудом переставляла ноги, потому что лезвия коньков продолжали жить своей автономной, ни от кого не зависящей жизнью. Они подворачивались то в одну, то в другую сторону, и я уже стала бояться, как бы они вообще не оторвались от ботинок.

С каждым мгновением сил становилось всё меньше, и мне уже стало казаться, что ещё немного — и я упаду и больше никогда не смогу подняться.

— Наконец-то! — донёсся до меня голос бородача. — Приехали!

Я как будто бы очнулась.

Мы действительно добрались до самого центра катка.

Того самого центра, на котором я в своём воображении выделывала пируэты. Как же я была глупа!

Там, на периферии, было какое-то немыслимое движение: и взрослые, и дети легко катались на коньках, некоторые даже вперёд спиной, и только здесь был как будто бы пустынный островок. И на этом островке стояла я и двое мужчин, которые продолжали меня держать.

— Ну всё, — сказал бородач. — Мы своё дело сделали. Доставили тебя в безопасное место. Теперь пусть Пашка с тобой разбирается. Стой, не шевелись! Поехали, Серёга!

И не успели они отъехать, как я тут же, потеряв равновесие, свалилась на лёд, больно ударившись при этом правым боком.

Позор вместо триумфа

— Этим и должно было всё закончиться! — раздался сверху сердитый голос физрука. — Ведь сто раз предупреждал тебя, Смирнова, что не стоит сегодня выходить на лёд! И что же? И сама опозорилась, и меня опозорила! Вставай, а то простудишься!

Но сколько я не пыталась подняться — в конечном счёте снова оказывалась на льду, даже несмотря на помощь со стороны Павла Фёдоровича.

— Чувствую, всё бесполезно, Смирнова, — вздохнул физрук. — Ладно, жди, я сейчас.

Спустя минуту он вернулся в сопровождении бородача, Серёги и всех наших.

— Пришли тебя поднимать, талантище ты наше, — сказал Стрельцов-Удальцов.

— Значит, действуем, как договаривались, — распорядился Павел Фёдорович. — Позиции распределены и… Давайте скорее, а то она простудится.

Я почувствовала, как множество рук поднимают меня и чуть ли не несут туда, где заканчивается кромка льда и начинается снег.

— Нет, не туда! — сказал Павел Фёдорович. — Идём к трибунам, это ближе. Ну вот, наконец-то. Садись, Смирнова!

Я плюхнулась на скамейку. Тело гудело.

— Где твой номерок? — спросил физрук.

— Вот…

— Стрельцов, быстро в раздевалку, принеси сапоги Смирновой.

— Ещё и ухаживай за ней…

— Кому сказал! — рассердился Павел Фёдорович и начал быстро расшнуровывать мне ботинки.

— Зин, я тебе чай принесла, — послышался голос Ирки Ильиной, — горяченький! Попей!

— Ну всё, Смирнова, — сказал физрук, когда на мне уже были сапоги и я твёрдо стояла на ногах. — Сеанс окончен. Сама доберёшься? А то, может, такси вызвать? Я заплачу.

— Дойду, — сказала я и увидела, как просветлело его лицо. То ли от того, что я отказалась от такси, то ли от того, что я наконец-то освобожу его от своего присутствия.

…Совершенно обессиленная, я возвращалась домой. Ноги гудели, тело болело, особенно правый бок. Со стадиона доносилась весёлая музыка, но я почти не слышала её: в ушах была настоящая многоголосица. Вот голос Павла Фёдоровича:

— В общем, Смирнова, твоя ошибка только в том, что коньки были на два размера больше. И ведь как я тебя отговаривал! Упёртая ты, Смирнова!

А это — Сыромятниковой:

— Ну ты даёшь, Зинка! Выйти на лёд на коньках не по ноге — на это только ты можешь решиться.

И, наконец, голос Стрельцова-Удальцова:

— Талантище ты наше! С тобой, Смирнова, не соскучишься!

…Чем ближе я подходила к дому, тем больше портилось настроение. Слишком уж отличалось от моего воображаемого фурора то, что было на самом деле.

…Придя домой, я рухнула на кровать. Я так устала, что мне казалось, что я буду лежать всю оставшуюся жизнь. Да ещё и пережитый перед всем классом позор не давал покоя.

Стыдоба, да ещё какая! Ну почему, почему я не послушалась Павла Фёдоровича?

Вдруг вспомнился восторженный взгляд замминистра, его слова о том, что он ещё раз хотел бы посмотреть на моё мастерство. Я так и не поняла, что он имел в виду?

В комнату вошёл папа.

— Ну что, Зинаида, как успехи?

Я молчала. А что я могла сказать?

— Ну что ты прицепился? Видишь, ребёнок так устал, что говорить не может? — вступилась за меня мама.

— Ладно, отдыхай, Зинаида, — сказал папа и закрыл дверь.

Но спустя несколько минут он снова появился в моей комнате. Точнее сказать — вбежал.

— Скорей, Зинаида! — закричал он. — Вставай, иди сюда!

Я встала и нехотя поплелась за ним.

Папа подвёл меня к компьютеру.

Я взглянула на экран монитора и остолбенела. Оттуда, с экрана, на меня смотрела… я сама.

Фантастические совпадения

— Фантастика! — воскликнул папа. — Бывает же такое! Почти точь-в-точь!

— Да нет, — сказала подбежавшая мама. — Похожи, конечно, но не так, чтобы уж.

И правда, девочка, смотревшая на нас с экрана монитора, была очень на меня похожа, но только на первый взгляд. Глаза у неё были круглее, нос — длиннее, губы — пухлее. И, самое главное, ростом она была ниже!

— Я где-то читала, кажется, у Паустовского, что у каждого человека есть двойник. Но редко кому выпадает счастье его увидеть. Сам Паустовский однажды увидел своего двойника, но не успел с ним поговорить, — продолжала мама.

— Паустовский не успел, а вот у Зинаиды есть шанс! — Папа вгляделся в фото моей двойницы, а потом начал просматривать остальные фотографии.

И всё, что произошло на катке с замминистром, стало понятно!

Вот моя двойница стремительно несётся по льду, опережая соперниц, вот стоит на пьедестале почёта, вот к ней подходит…этот спортивный чиновник, поздравляет, жмёт руку. И всё это было сегодня утром!

Под фотографиями была подпись: новая звезда конькобежного спорта Алевтина Смирнова. (Ну и имечко, подумала я. В сто раз хуже, чем Зинаида!)

Я не могла удержаться от смеха. Выходит, замминистра утром поздравил её с победой, а после обеда увидел на катке меня! И принял меня за неё! Да ещё и фамилии одинаковые! Он же сказал:

— А вот и Смирнова!

И я согласилась. И он убедился, что это — одна и та же Смирнова!

Что уж тут говорить: фамилия-то не очень редкая.

— А вот интервью с твоей двойницей и однофамилицей, — сказал папа. — Бывают же такие совпадения! — и нажал на видео.

Но, как выяснилось минуту спустя, совпадения у нас не только во внешности и в фамилии, но и…

— Всегда страшно боялась льда… — начала Алевтина. Голос у неё был… не очень. Писклявый, как у трёхлетнего ребёнка. Мой-то куда лучше!

Папа нажал на паузу.

— Нет, всё-таки вы похожи, — сказал он. — Даже очень. Только она пониже, конечно же. Ладно, давайте слушать дальше.

— Да и вообще с физкультурой всегда были нелады. Даже канат не могла осилить, не то что другие снаряды — брусья, бревно… Коня и козла всегда жутко боялась, никак не могла перепрыгнуть. Ну а потом всё это просто надоело, и я начала…

Я впитывала каждое слово Алевтины Смирновой. Ведь то, о чём она говорила, точь-в-точь совпадало с тем, что происходит со мной!

— Тогда я решила перебороть себя, — продолжала однофамилица и она же двойница. — Я сказала себе: терпение и труд — всё перетрут. И дала себе слово доказать всем, что я всё могу. И по канату лазать. И прыгать через козла и коня. И кататься на коньках. И, как видите, всё получилось.

«Если всё это получилось у Алевтины, то почему не получится у меня», — подумала я.

У меня вдруг появились силы (а ведь ещё полчаса назад их совсем не было) и уверенность в том, что я сумею чёрные дни недели превратить в белые. И начинать надо немедленно — ведь правило 72 часов никто не отменял.

Всё под силу

Я вернулась в свою комнату. С чего же начать? Конечно, хотелось научиться всему и сразу, но ведь понятно, что так не бывает.

Я вспомнила, что завтра по расписанию урок физкультуры, а значит, скорее всего, будем опять лазать по канату. Я включила ютуб и стала мысленно повторять движения, которые показывали в роликах. Так вместе с ведущим я «добралась» по этой мохнатой гусенице до самого потолка и спустилась обратно (я где-то читала, что при таком повторении мышцы как бы запоминают, что им нужно делать). Я проделала это раз, наверное, пятьдесят и поняла, что не усну, пока не сделаю это на самом деле.

Я быстро оделась и рванула в школу.

С трудом уговорив охранника пустить меня в спортзал, я подбежала к канату, набрала в лёгкие побольше воздуха, ухватилась за него, подтянулась, оттолкнулась ногами, подтянулась руками, оттолкнулась ногами…

Я и не заметила, как достигла потолка. Вот он, совсем рядом. Я не удержалась и погладила его. «Привет, привет, — мысленно сказала я, — оказывается, это не так уж и сложно!» И начала медленно спускаться.

И всё-таки перед уроком физкультуры я очень волновалась. Получится ли? Ведь одно дело — лезть по канату, когда никого нет, и совсем другое — под обстрелом глаз одноклассников. Один Стрельцов-Удальцов чего стоит!

— Гимнастический снаряд сегодня тот же, что и на прошлом занятии, — сказал Павел Фёдорович и бросил в мою сторону беспокойный взгляд. — Он касается в основном тех, кто недостаточно освоил технику.

Скворцов-Удальцов посмотрел на меня и по обыкновению хохотнул.

Время шло, а физрук всё-то не вызывал меня к канату. Я поняла: тянет время, чтобы я не успела опозориться в очередной раз. Видимо, после вчерашнего дня у него появилось чувство вины передо мной.

Наконец, уже перед самым звонком, Стрельцов-Удальцов выкрикнул:

— Смирнова пусть полезет! Талантище наше!

Павел Фёдорович вздохнул:

— Давай, Смирнова.

Я подошла к канату. В зале повисла тишина. Даже Стерельцов-Удальцов молчал. Мне казалось, что я чувствую взгляд каждого. И вдруг руки словно сами обхватили эту толстую гусеницу, ноги упёрлись в неё, я подтянулась, упёрлась ногами, снова подтянулась… И вот я уже под потолком!

Я услышала, как внизу все начали хлопать и кричать:

— Молодец, Зинка!

— Зинка, ты — супер!

— Талантище, что скажешь! — это, конечно же, Стрельцов-Удальцов.

— Молодец, Зина, — сказал Павел Фёдорович, и я чуть было не разжала руки и не грохнулась на пол: первый раз за всё время он назвал меня по имени.

Секрет Пети Круглова

Круглый новичок

За завтраком я, как всегда, пролила кофе. Выходит, лекарства от моих проблем с мозжечком просто не существует. Я научилась кататься на коньках, лазать по канату, с лёгкостью перепрыгивать через коня и козла, но по-прежнему всё роняю, разливаю, спотыкаюсь на ровном месте и даже иногда падаю.

— Баскетбол, Зинаида, только баскетбол поможет тебе стать гармоничным ребёнком! — как всегда загудел папа.

Но я-то знаю, что мне уже ничего не поможет! Что всю оставшуюся жизнь я буду спотыкаться, падать, ударяться и быть посмешищем в глазах у Стрельцова-Удальцова. Да и не только.

У меня так испортилось настроение, что по дороге в школу я еле передвигала ноги и, конечно же, споткнулась на ровном месте и растянулась прямо перед рекламным баннером.

Потирая ушибленное колено, я рассматривала красочную афишу. Оказывается, в наш город на целых три недели приехал цирк. На афише было несколько фотографий: вот отважный дрессировщик засовывает голову в открытую пасть льва (бр…), вот под куполом цирка (бр…) идёт по канату и держит в руках длиннющий шест такой же отважный канатоходец; вот подбрасывает вверх с десяток, наверное, различных предметов эквилибрист; а вот вытаскивает изо рта (бр…) длинные разноцветные ленты фокусник…

Я потирала ушибленную коленку и пялилась на фотографии артистов. Какая же у них замечательная жизнь! Путешествия, выступления, опять путешествия. Как было бы здорово познакомиться хотя бы с одним из них. Но ведь понятно, что это почти невозможно!

Я так задумалась, что чуть не опоздала на урок. И едва успела забежать в класс, плюхнуться на своё место, как появилась Изольда Романовна. Она была не одна. Вслед за ней вошёл мальчик.

— Знакомьтесь! Это Петя Круглов. Круглый отличник, — сказала Изольда Романовна.

Все невольно заулыбались. И ведь было отчего: круглый отличник был в прямом смысле круглым. Как мяч. И лицо его тоже было круглым. И красным. И напоминало помидор, к которому сверху прицепился светлый чубчик. Мне показалось, что я его уже где-то видела, но где? Где я могла его видеть?

— Какое-то время он будет учиться в вашем классе, — продолжала Изольда Романовна. — Уверена, ему будет с вами комфортно.

Комфортно… Вот с этим-то как раз и вопрос. Можно представить, что начнётся на первой же перемене. Один Стрельцов-Удальцов чего стоит! Впрочем, тот даже и ждать не стал, когда прозвенит звонок.

— Вот ни фига себе! — выкрикнул он с места.

А круглый отличник стоял рядом с учительским столом, смотрел на всех открытым взглядом и улыбался какой-то особенной улыбкой, от которой света в классе как будто бы прибавилось.

— Оч-чень упитанный! — не унимался Стрельцов-Удальцов. — Эксклюзив!

— Успокойся, Стрельцов! — рассердилась Изольда Романовна. — А ты, Петя, садись во-он за ту парту.

— Петя! Ой, не могу! Ну и имечко! — разошёлся Стрельцов-Удальцов. — Ещё бы Макаром назвали!

— Давно родителей в школу не вызывали, Стрельцов? — вышла из себя Изольда Романовна. — Так это можно исправить!

Под обстрелом тридцати пар глаз новенький, всё также улыбаясь, быстро просеменил, а точнее — прокатился к Дондокову.

Мне стало жаль его. Ведь до сих пор я считала, что самая большая беда — это высокий рост. Оказалось, есть беды и покруче.

Как он, бедолага, с таким весом живёт? Наверняка ему всю жизнь приходится терпеть насмешки окружающих, а когда он идёт по улице, все оборачиваются, показывают пальцем и говорят: «Смотрите, смотрите, какой жирный».

А в нашем классе ну просто не избежать дурацких острот Стрельцова-Удальцова. Уж тот-то не упустит возможности посмеяться над кем-то, по себе знаю. И если сейчас новенький улыбается, то в конце последнего урока он точно забудет и об улыбке. И о хорошем настроении. И о пятёрках в дневнике. А спустя неделю у него начнётся нервный срыв.

Но я ошиблась.

Почему он спокоен?

Весь урок Стрельцов-Удальцов только и делал, что оборачивался и смотрел на Круглова. По его лицу было видно, что ему прямо-таки не терпится, когда прозвенит звонок, дать волю своим дурацким остротам.

Не успела Изольда Романовна скрыться за дверью, как Стрельцов-Удальцов подскочил к новенькому.

— Стрелец, — протянул он руку Круглову. Но ответить ему не дал. — Погоди-погоди, — Стрельцов-Удальцов сделал вид, что думает, и почесал затылок. — А тебя, наверное, зовут Молжиртрест?

Все замерли и уставились на новенького. Кто с любопытством, кто — с сочувствием.

— Петя, — дружелюбно ответил Круглов и пожал руку Стрельцову-Удальцову.

Тот на секунду замешкался, потом продолжал:

— Я вот думаю: как всё-таки лучше к тебе обращаться: Молжиртрест или же просто — Жиртрест?

— Перестань, Стрелец! — вмешалась Ирка Ильина.

— Петя, — спокойно повторил Круглов. — Я знаю, что ты имеешь в виду. Да, я толстый, но это от того, что у меня проблема с обменом веществ. Врачи говорят, что мне никогда не избавиться от лишнего веса.

Он сказал о том, что он толстый, так спокойно, как будто бы речь шла о каком-то пустяке, не доставляющем особых хлопот.

— Ой, смотрите-ка, проблема с обменом веществ! — расхохотался Стрельцов-Удальцов. — Жрать меньше надо, и проблемы не будет!

Я бы на месте новенького сначала растерялась. Потом бы разревелась. Потом бы, наверное, вообще убежала домой. Ничего себе, не успел прийти в класс, как уже выставлен на посмешище! А Круглов не растерялся. И не разревелся. Он молча отошёл в сторону и стал что-то обсуждать с Дондоковым. Так, как будто бы ничего не произошло. А Стрельцов-Удальцов остался стоять с таким дурацким выражением лица, что все засмеялись.

Все следующие перемены Стрельцов-Удальцов пытался вывести новенького из себя. Называл его Жирным, Супертолстяком, но чаще всего Молжиртрестом. Ничего не помогало! Круглов не обращал на него абсолютно никакого внимания!

Одно радовало в этой ситуации: найдя новую жертву для насмешек, Стрельцов-Удальцов совсем перестал обращать внимание на меня. Но теперь мне не давало покоя непонятное поведение новенького. Как ему удаётся, несмотря ни на что, оставаться таким невозмутимым? Как ему удаётся не стесняться своей полноты, не прятаться, а вести себя так, как будто он совершенно ничем от остальных не отличается? Как будто бы он такой же стройный, как, скажем, Стрельцов-Удальцов.

Но самым поразительным было то, что через несколько дней я совершенно перестала обращать внимание на то, что он толстый. Так же, наверное, как и все.

Домашнее задание

— А теперь — задание на дом, — заканчивая урок, сказала Изольда Романовна. — Написать коротенькое сочинение на тему «Какое качество мне помогает быть успешным в жизни». Не надо много, достаточно одного-двух абзацев. Можно меньше.

Прошло уже почти три недели с момента появления в нашем классе Круглова. Поначалу Стрельцов-Удальцов пытался вывести его из себя, но, убедившись, что это бесполезно, опять перекинулся на меня. И я вновь стала нервничать. И каждый день давала себе слово попросить Круглова поделиться секретом его неуязвимости, но сделать это не удавалось: он вдруг стал центром притяжения всего класса. А после занятий поговорить и вовсе было невозможно: ещё не успевал отзвенеть звонок с последнего урока, как Круглова словно ветром сдувало с парты.

…Придя домой, я открыла тетрадь и задумалась. Итак, какое же качество помогает мне быть успешной в жизни? Хм… На этот вопрос можно было бы ответить просто, если бы моя жизнь на самом деле была успешной. Но о каком успехе может идти речь, когда я выше всех в классе, и этим всё сказано? Когда я, как каланча, возвышаюсь не только над девчонками, но и над мальчишками! Когда у меня проблемы с мозжечком, и от этого я всё роняю, проливаю, спотыкаюсь на ровном месте и даже падаю иногда. Вот сегодня, например, так расшибла колено, что оно до сих пор болит.

Размышляя об этом, я автоматически набрасывала карандашом на листе бумаги портрет Круглова. Круглов получился как в жизни — пухлощёкий, улыбающийся. Я подумала и изобразила рядом с ним Стрельцова-Удальцова похожим на Кощея Бессмертного.

Рисование, как всегда, успокоило, и в голову стали приходить умные мысли. Оказывается, всё не так уж и плохо. Оказывается, и у меня есть качество, которое помогает пусть быть не такой уж успешной, но по крайней мере хоть чего-то добиваться в жизни. Ну, например, исправить почерк, научиться кататься на коньках и не бояться физ-ры. Выходит, я не так уж и безнадёжна?

— На этот раз все вы меня очень порадовали, — спустя несколько дней сказала Изольда Романовна. — Я с большим интересом прочитала ваши сочинения и сейчас познакомлю вас с отрывками из некоторых.

Класс загудел, завозмущался — никому не хотелось, чтобы все узнали, какое качество позволяет быть успешным именно ему. Хотя что в этом особенного?

— Фамилии называть не буду, — успокоила Изольда Романовна. — Итак: «Я считаю, что самое важное качество — это упорство…».

Это, конечно же, были мои слова. Все начали озираться, смотреть друг на друга, но, похоже, никто так и не понял, кто же автор этих слов.

— Читаю дальше, — продолжала Изольда Романовна. — Мне кажется, что очень важно следить за собой. Быть всегда опрятной и ухоженной…

Все уставились на Ирку Ильину, и она покраснела.

— Не пытайтесь определить, кто что написал, — сказала Изольда Романовна. — Вы можете ошибиться и поставить человека в неловкое положение. Вот вы все смотрите на Иру, а ведь она тут ни при чём. — Тогда все почему-то обернулись ко мне. — И уж тем более не Смирнова!

Вот это мне уже не понравилось. Что значит, тем более не Смирнова? Я что, какая-то неряха?

— Итак, следующее сочинение. В нём всего одно слово: уникальность.

Ну, тут вообще было непонятно, кто это написал. Дондоков? Сыромятникова? Жеребцова?

— Прекратите озираться! — опять рассердилась Изольда Романовна. — Всё равно не догадаетесь. Итак, читаю дальше. «Быть остроумным — вот что важно».

Теперь уже сама учительница не удержалась и посмотрела на Стрельцова-Удальцова, хотя и так было ясно, что это написал он.

— Быть остроумным и язвительным далеко не одно и то же, — сказала она.

А в конце урока сделала странное объявление.

— Ребята! Вы знаете, что в нашем городе проходят гастроли цирка. Сегодня он даёт последнее представление. Оно начнётся в 17:30. Считайте, что это для вас будет классным часом, поэтому быть всем обязательно. Билеты я приобрела. Встречаемся у входа в цирк в 17:15. Никому не опаздывать!

Все недоумённо переглянулись. Зашумели. Как это — классный час в цирке? Почему? Но было уже понятно: придут все. Хотя бы из любопытства.

Фокусник со знакомым лицом

Изольда Романовна не просто позаботилась о нас, приобретя на весь класс билеты. Она купила билеты в первый ряд! И это было клёво! Но всё-таки непонятно: а классный час-то тут при чём?

Ровно в шесть часов вечера заиграла музыка, и на арене появился клоун. Смешной такой, с круглым приделанным носом. Ну, впрочем, как все клоуны.

Потом был отважный дрессировщик, потом — канатаходец, потом — эквилибрист, ну а потом появился фокусник — круглый, похожий на шар.

— Толстенький, как наш Круглов, — послышался шёпот Сыромятиковой.

— Точь-в-точь!

— И чуб такой же!

Фокусник улыбнулся и своей улыбкой как будто согрел весь зал.

— На Круглова похож, — сказала Сыромятникова.

— Ага. И улыбка такая же.

— Точь-в-точь!

— Надо же, как похож!

— Может, это его брат?

Тем временем фокусник, похожий на Круглова, показал зрителям пустой ящик, закрыл большим цветастым платком, а когда быстрым движением руки убрал его, из ящика вылетело, наверное, с десяток голубей. Полетав под куполом, голуби вернулись в ящик, который сразу же унесли рабочие сцены. А фокусник, похожий на Круглова, начал вытаскивать изо рта длиннющие разноцветные ленты метров, наверное, по десять и бросать их на пол. И у его ног образовалась целая куча этих разноцветных лент.

Так здорово показывал фокусы этот артист, так ловко работал руками, что его никак не хотели отпускать с арены. Наконец, овации стихли, выскочил клоун и объявил:

— Самый юный артист нашего цирка — Пётр Круглов!

Какое-то мгновение все наши непонимающе смотрели друг на друга. Как Пётр Круглов? Разве такое бывает: школьник и вдруг — артист цирка? Разумеется, все слышали о таком, но чтобы артистом был одноклассник… А потом вскочили, и снова стали хлопать, и хлопали до тех пор, пока Изольда Романовна не утихомирила.

— Во даёт! — опустившись на своё место, воскликнул Стрельцов-Удальцов. — Не мог раньше сказать, что он — фокусник!

— Ага! Это тебе не дурацкие прозвища придумывать! — сказала Ирка Ильина.

Представление закончилось, но никто не хотел уходить. Казалось, Круглов объединил всех нас. Правда, я-то всё равно стояла немного в стороне. Ну, как обычно.

— И почему, почему он не сказал, что он артист? — сокрушался Стрельцов-Удальцов. — Я бы, может, тоже стал фокусником, успел бы научиться за три недели, я же умный! А тут… Столько времени потрачено зря!

— Не приставал бы к нему с дурацкими вопросами, типа как тебя звать: Жирмолтрест или просто Жиртрест, — передразнила его Сыромятникова, — может быть, и сказал бы, что он артист.

— Да отстань ты! — рассердился Стрельцов-Удальцов. — Без тебя тошно!

— Хватит ругаться, — перебила их Ирка Ильина. — Я предлагаю написать о нём в газету! — сказала она, — Пусть все знают, какой человек учится в нашем классе!

— Точно! Давайте сделаем так…

Посыпались предложения, как это лучше сделать, и, похоже, все просто забыли, что сегодня было последнее выступление цирка. И я — тоже.

Ваш П. Круглов

Никогда ещё я не бежала в школу так быстро, как сегодня. Потому что я догадалась, наконец, в чём секрет невозмутимости Пети Круглова, и мне не терпелось убедиться, что так оно и есть. Я дала себе слово, что на этот раз я обязательно найду способ с ним поговорить. Но Круглова в классе не оказалось.

— Где он? — закричал Стрельцов-Удальцов, вбежав следом за мной.

— Странно, где Круглов-то? — спросила Сыромятникова.

— Ребята, кто знает, где Круглов? — обратилась к классу Ирка Ильина. — Сейчас уже занятия начнутся, а его всё нет. А без него как-то… — Ирка поёжилась. И я невольно поёжилась. Не от холода, нет. Оттого, что Круглова не было с нами. С ним, оказывается, было теплее.

Тут прозвенел звонок и вошла Изольда Романовна. В руках она держала свёрнутый в трубочку большой лист бумаги.

— Та-ак… А ну-ка, Стрельцов, помоги-ка мне это повесить.

Она развернула лист — это оказалась афиша.

— Вот, Петя попросил вам передать. Извиняется, что не смог вчера попрощаться — представление немного затянулось, и труппа торопилась на поезд.

Что тут началось! Все стали кричать, перекрикивать друг друга.

— А теперь по очереди, — рассердилась Изольда Романовна. — Что, Сыромятникова, ты хотела спросить?

— Я хотела узнать, почему вы не сказали, что Петя — артист цирка? Ведь вы знали об этом!

— Да, знала, — ответила Изольда Романовна. — Но его родители очень просили не говорить об этом. Кстати, родителей вы тоже видели. Отец — канатоходец, а мама… клоун.

— Всё равно непонятно, почему нельзя было сказать, что Петя — артист цирка, — не унималась Жеребцова.

— Дело в том, что Петя считает, что должен завоевать авторитет в классе сам. А если все сразу же будут знать, кто он, к нему автоматически будут относиться по-другому. Он считает, что это не совсем честно.

На перемене все столпились возле афиши, в углу которой было написано: «Всех люблю и желаю каждому найти любимое дело. Это поможет стать уникальным и неуязвимым. Ваш П. Круглов».

Подстреленный лебедь

Ночной кошмар

…И тут в раздевалке погас свет. Кроваво-красные всполохи заметались по стене. Завибрировал и загудел пол, как будто бы под ним заработал мощный двигатель. Откуда-то повеяло сыростью.

— А-а-а! — завизжала Сыромятникова. — Кто-то вцепился в мои волосы!

— Тихо, — сказал Дондоков. — Сейчас попробую наладить выключатель. Найти бы его только. А вот, кажется, он…

Щёлк — и под потолком вспыхнула яркая лампочка. Все замерли, вглядываясь в лица друг друга. Они были огромными, словно надутыми изнутри. Трудно было узнать даже красавицу Ирку Ильину.

— Эй ты, раззява, — подскочил ко мне Стрельцов-Удальцов, — Вечно что-то теряешь! — Он бросил в меня носовой платок.

Носовой платок, описав небольшой полукруг, опустился мне на плечо. Посредине платка были вышиты две большие красные буквы «И».

— Эва-на! А чё это ты такая мордастая?

— На себя посмотри! И вообще, это не мой платок! — рассердилась я, сбросила платок на пол и… проснулась.

Приснится же такая нелепица! Да ещё платок носовой… Ирки Ильиной! Конечно, Ирки, потому что только на её носовых платках эти две дурацкие буквы посредине. Оттого, что её платок побывал на моём плече, пусть даже во сне, стало неприятно. Так неприятно, что я решила принять душ.

Устремив на себя струю воды, я размышляла о том, к худу или к добру этот сон. Бабушка говорит: чтобы это понять, нужно прислушаться к ощущениям, которые появятся сразу же после того, как откроешь глаза. На этот раз и прислушиваться не пришлось — и так ясно, что ничего хорошего меня не ждёт.

Коты дерутся за любовь

Часы показывали без четверти два. Двор спал. В доме напротив редкими прямоугольниками светились несколько окон. Тусклый свет луны освещал детскую площадку, на которой чётким квадратом темнела песочница. Большой старый тополь раскинул в стороны голые ветки.

Вдруг пронзительный крик расколол тишину. На площадку один за другим выкатились два чёрных пятна, которые, достигнув песочницы, превратились в перекатывающийся клубок. На ветке тополя появился силуэт кошки.

Мне стало грустно. Даже коты дерутся за любовь. Да и наши мальчишки подрались бы из-за… Ирки Ильиной. Да не только наши, но и, наверное, мальчишки из шестых и даже седьмых классов. Потому что Ирка Ильина — самая красивая девочка в школе. Так по крайней мере считают многие. Хотя лично я не вижу в ней ничего особенного. Глаза в пол-лица, нос острый, а губы… Ну что губы? Губы как губы! А зубы — ровные и белые. И острые, как у хорька. Ещё у Ирки длинные чёрные волосы, которые ложатся на спину крупными колечками. Н-да… Вот мне бы такие локоны. И такие глаза. А главное, мне бы такой же рост, как у Ирки. Она ниже самого маленького мальчика в классе. А я — на полголовы выше самого высокого.

Пока я размышляла об Ирке, детская площадка опустела. Смотреть стало не на что, и я вернулась в кровать. Спать не хотелось. Я лежала, смотрела в потолок и думала, думала. Ну почему в жизни всё так несправедливо? Одним — всё, другим — ничего. Ну, вот у Ирки — и рост, и внешность, и волосы колечками. И зубки, как у хорька. А у меня… Была бы я чуть пониже, кто знает, может быть, Стрельцов-Удальцов не в Ирку бы влюбился, а в меня.

Я забилась под одеяло, сжалась в комок и почувствовала себя маленькой и несчастной.

Я уже стала засыпать, как меня вдруг пронзил вопрос: а почему Стрельцов-Удальцов так ко мне относится? Обзывательства, подножки… Нет, с этим мириться нельзя. Я должна немедленно что-то предпринять. Но для того, чтобы начать действовать, нужно было понять, что, как говорят взрослые, им движет.

Ах, бедный, несчастный Стрельцов-Удальцов!

Я схватила смартфон. Поисковая система «Яндекс» выдала мне около двухсот ответов на вопрос: «Если мальчик обзывается и ставит подножки, это значит…» После третьего или четвёртого ответа меня пробил холодный пот. Нет, не может быть! После десятого или одиннадцатого вспотели ладони. Неужели это… правда? После двадцатого или двадцать первого я прошлёпала на кухню, включила чайник и уставилась в его полированную поверхность. Я смотрела на своё перекошенное отражение и думала: «Ну как же я раньше не догадалась, что Стрельцову-Удальцову я нравлюсь? И, судя по всему, даже… безумно нравлюсь! Ведь никому он не придумывает столько ужасных прозвищ, как мне, никого так часто не толкает в раздевалке, как меня, и никому, кроме меня, не ставит подножки! Теперь ясно: он и за Иркой стал ухаживать только для того, чтобы меня разозлить! Это, можно сказать, крик отчаяния, сигнал SOS! А я… Ну до чего же я бестолковая!»

Ах, бедный, несчастный Стрельцов-Удальцов, как же он, наверное, страдает из-за моей недогадливости!

И тут вдруг я поняла, что он тоже мне небезразличен!

А если мы небезразличны друг другу, значит должны быть вместе! Хватит ему мучиться с этой Иркой и мучить меня!

Я представила, как Стрельцов-Удальцов после уроков берёт мой рюкзак (и свой, разумеется), и мы вместе выходим на улицу. Вслед нам с завистью смотрит Ирка, но мы не обращаем на неё никакого внимания! Мы говорим о галактической пыли, о чёрных дырах, о священной горе Алханай. В груди разлилось приятное тепло.

В общем, сегодня же дам понять Стрельцову-Удальцову, что он мне тоже небезразличен (правда, это я поняла только сейчас). Но… как? Написать записку «Я тебя тоже люблю!»? Не пойдёт. Опасно. Вдруг её перехватит кто-то другой? Та же Сыромятникова, например. Или Жеребцова.

Подойти и сказать об этом? Не стоит. Что же делать? Проторчав в Интернете до утра, я поняла, что есть только один выход: дать понять ему взглядом. Потому что взглядом, как выяснилось, можно выразить всё.

Волшебная сила взгляда

Я пришла в школу, вооружённая, наверное, самой полной информацией о силе взгляда. Ну, или почти самой полной.

Сначала я оценила ситуацию. Стрельцов-Удальцов сидел впереди меня, а потому я могла смотреть на него, а точнее, на его затылок, сколько угодно. Понятно, что, пока шли алгебра и русский, я не могла этого делать. Зато когда началась география, пришла пора применять свои знания по полной программе. Я уставилась на затылок Стрельцова-Удальцова. И как же я раньше не замечала, что его затылок так прекрасен! Что он лучше всех затылков в мире!

— Итак, ребята, вы уже знаете, что Африку населяют такие животные, как…

«Африка… Вот бы поехать со Стрельцовым-Удальцовым в Африку! Вдвоём! Он бы катался на слоне, а я бы — на жирафе, — думала я, не сводя взгляда с затылка Стрельцова-Удальцова. — Тогда я могла бы смотреть на него сколько угодно не только сзади, но и сбоку, и спереди…»

Стрельцов-Удальцов нервно заёрзал, начал озираться и, обернувшись, встретился со мной взглядом. Уши у него покраснели. Он отвернулся, потом снова обернулся и состроил страшную рожу.

Я улыбнулась и продолжала смотреть.

Сидящая впереди меня Жеребцова тихо хихикнула.

Стрельцов-Удальцов обернулся и показал мне язык. Я улыбнулась и продолжала смотреть.

Жеребцова легла на парту.

Стрельцов-Удальцов обернулся и покрутил указательным пальцем возле виска. Я улыбнулась и продолжала смотреть.

Плечи Жеребцовой мелко затряслись.

Стрельцов-Удальцов обернулся и показал мне кулак. Я улыбнулась и продолжала смотреть.

— Смирнова, Стрельцов-Удальцов, что происходит? — послышался голос географички. — Неужели на перемене нельзя наглядеться друг на друга?

Кто бы знал, как приятно было слышать такие слова! Теперь ни для кого не секрет, что у нас со Стрельцовым-Удальцовым особые отношения! Вот только Ирку Ильину немного жаль, она-то думает, что Стрельцов-Удальцов на самом деле неравнодушен к ней… Ну ничего, переживёт! Вон, у неё сколько поклонников — и Петров, и Бронников, и Перелыгин, и вообще все мальчишки из 5-х, 6-х и 7-х классов!

Стрельцов-Удальцов достал тетрадь, вырвал из неё листок и что-то на нём нацарапал. Наверное, решил отправить записку. Так и есть: сложил листок в несколько раз и передал Жеребцовой.

— Нет, это невыносимо! — рассердилась географичка. — Ещё одно замечание, и вызываю родителей. Тебе, Стрельцов-Удальцов, говорю, и не надо на меня так удивлённо смотреть!

Наконец, записка попала в мои руки. Прежде чем прочитать, я сделала вид, что уронила что-то под парту, и, наклонившись, прижалась к записке губами. Первая весточка от мальчика, который очень нравится.

Читать записку я не торопилась. Хотелось продлить предвкушение счастья. Теперь, несмотря на грозные предупреждения географички, стал озираться Стрельцов-Удальцов. Он выпучивал глаза, вытягивал в трубочку губы, а я любовалась им и думала, что когда человек нравится, он в любом виде кажется красивым. Даже когда пучит глаза и вытягивает губы в трубочку.

— Стрельцов, дневник мне на стол! И вечером жду твоих родителей! — пророкотала географичка.

Стрельцов-Удальцов положил дневник на учительский стол, возвращаясь, опять состроил мне страшную рожу и, опустившись на своё место, полез в рюкзак.

Эсэмэска от любимого

В сумке тоненько пискнул телефон. Раз и ещё раз! СМС-сообщение! Причём, сразу два! И оба от Стрельцова-Удальцова!

С бьющимся сердцем я открыла первую Эсэмэску. «Из-зотибярадитилей вызывают дура!». Во второй было написано: «Ты записку та прачитай. Чючило!» Ладно уж, так и быть. Я развернула листок. Там было накарякано: «Ты чё, Смирнова, в лопзахатела?». Я улыбнулась. Какой же он всё-таки ребёнок! Верно в Интернете написано: мальчишки взрослеют позже, чем девочки. И очень часто скрывают свои чувства за напускной грубостью.

«Бедный Стрельцов-Удальцов! — подумала я. — Как же он страдает! Ведь в Интернете пишут, что страдания от невыраженного чувства куда больше, чем от неразделённого!»

Я аккуратно сложила записку и сунула её в карман школьного платья.

Я оглядела класс. Впервые за все годы учёбы я поняла, какие всё-таки у нас все замечательные! Та же Сыромятникова, Жеребцова, Дондоков… А Ирка — чем же она плоха? Она же не виновата в том, что родилась красивой!

В груди стало тепло и непривычно спокойно. Вот, оказывается, как ощущает себя девочка, которая нравится мальчику, который ей тоже нравится! К концу урока я даже забыла про свой высокий рост, редкие зубы и косичку толщиной с мышиный хвостик. Я даже почувствовала себя… хорошенькой! Такой же, как Жеребцова и Сыромятникова. Как это, оказывается, приятно — быть хорошенькой! И когда я возвращалась из школы, то видела, что некоторые ребята как-то особенно на меня поглядывают, а один парень даже рот приоткрыл! Может быть, от восхищения?

Учусь элегантно падать

И всё же когда я пришла домой, поняла: что-то пошло не так. В Интернете ведь было написано, что отношения должны развиваться. Наверное, это означало, что Стрельцов-Удальцов должен был назначить мне свидание, пригласить в кино или, по крайней мере, пойти меня провожать. Но ничего этого не случилось. Значит, у него есть комплексы, которые мешают ему сделать первый шаг. Поэтому, наскоро пообедав, я опять вошла в поисковую систему Интернета. Ну конечно же, как же я сама не догадалась — всему виной разница в росте! Ведь Стрельцов-Удальцов чуть ли не на голову ниже меня. Мне-то что, а вот для него, наверное, это серьёзное препятствие. Что же делать? Во Всемирной паутине я нашла ответ и на этот вопрос. Словом, я теперь знала, что нужно сделать, чтобы Стрельцов-Удальцов почувствовал себя рядом со мной сильным и мужественным. Правда, к этому я должна основательно подготовиться, но чего не сделаешь для того, чтобы быть вместе с любимым!

На следующий день я не ждала, что Стрельцов-Удальцов пригласит меня в кино или пойдёт провожать из школы. Ведь понятно, что теперь всё зависит только от меня. «Ну, потерпи один день, — мысленно говорила я на уроках затылку Стрельцова-Удальцова, — завтра всё изменится. Завтра тебя ждёт сюрприз».

…Придя домой, я надела трико, встала посредине своей комнаты и… плашмя упала на пол. Раздался грохот. Неужели так гремит моё тело? После третьей попытки я поняла, что так оно и есть. Чтобы было немного мягче, я постелила на пол одеяло и продолжила тренировку. Болели бока и колени, но я падала, вставала и снова падала. А что оставалось делать, ведь за сегодняшний день надо научиться падать тихо и… элегантно.

Впрочем, я ни капельки не сомневалась, что всё получится. Ведь, по сравнению с перепрыгиванием через коня или козла, по сравнению с тем, как я осваивала катание на коньках (и ведь освоила!), научиться тихо и элегантно падать было сущим пустяком.

Пустяк-то пустяк, но на это ушло почти четыре часа непрерывных тренировок!

И вот результат: р-раз! — и я мгновенно оказывалась на полу почти бесшумно. Два! И я продолжала лежать, как подстреленный лебедь! Я представила себя со стороны и поняла, что это, наверное, очень красиво.

Перед сном я нарисовала штук пятнадцать затылков Стрельцова-Удальцова в разных ракурсах и разных размеров и, вдоволь налюбовавшись тем, что получилось, легла спать.

Но уснула только под утро. В воображении то и дело возникала одна и та же картина. Как будто бы я иду по школьному коридору, а навстречу — Стрельцов-Удальцов. Я подношу руку к виску, и в следующий момент элегантно и бесшумно падаю к его ногам. Ну прямо как настоящий подстреленный лебедь!

Стрельцов-Удальцов на несколько секунд застывает в одной позе, потом бросается ко мне, трясёт за плечо и взволнованно приговаривает:

— Смирнова, Смирнова! Что с тобой, Смирнова!

В его голосе слышны нотки отчаяния.

Я молчу. Только лёгкий стон вырывается из моей груди… Тогда он прикладывает ухо к моему животу и облегчённо вздыхает:

— У-ф-ф-ф! Кажется… бьётся.

— Что… бьётся? — слышится сверху голос Сыромятниковой.

— Что-что! Сердце бьётся, балда!

— Так оно же не в животе, а в груди! Причём, с левой стороны!

«Да какая разница, где у меня сердце! — думаю я. — Хоть в пояснице! Главное, тот, о ком я так долго мечтала, — совсем рядом. И не просто рядом, а прикасается ко мне ухом!»

Подстреленный лебедь

…Утро началось не очень удачно. Я не смогла преподнести сюрприз Стрельцову-Удальцову ни на первой перемене, ни на второй, ни на третьей. Он был то в окружении мальчишек, то болтал с Иркой Ильиной, то чуть ли не полчаса ел пирожки в столовой. «Наверное, это не мой день» — подумала я и к концу четвёртой перемены решила перенести всё назавтра.

Прозвенел звонок, и я вместе со всеми ринулась в класс. И тут произошло неожиданное. Я обо что-то запнулась, не удержалась, и теперь к моему лицу стремительно приближался… пол! Я судорожно пыталась схватиться то за чьё-то платье, то за чьи-то брюки — бесполезно! Всё случилось так внезапно и так быстро, что я совершенно забыла об отработанных вчера движениях, которые делали моё падение почти бесшумным и элегантным, а меня — похожей на подстреленного лебедя. Зазвенело в ушах, и сквозь этот звон откуда-то издалека донёсся смех. Казалось, смеётся вся школа, и громче всех — Стрельцов-Удальцов.

— Ну ты даёшь, Смирнова! Гремишь, как мешок с костями!

— Так что случилось-то? — послышался голос Дондокова.

— Ну что-что, Стрелец Смирновой подножку поставил! — сказала Жеребцова.

— Так ты специально? — спросил Дондоков.

— А то! — зло ответил Стрельцов-Удальцов. — Из-за неё вчера родителей вызывали. Теперь отец не хочет новый смартфон покупать!

Я вскочила. Мне показалось, будто вокруг меня образовалась целая толпа. На самом деле это был всего лишь наш класс.

В груди стало холодно, как будто бы я съела двадцать порций мороженого. Все казались мне очень высокими и некрасивыми, и хотя я была выше их всех, я почувствовала себя маленькой и… беззащитной. Как подстреленный лебедь.

— Что за собрание? — раздался голос математички. — Быстро в класс. — И, взглянув на меня, добавила: — А ты, Смирнова, зайдёшь, когда успокоишься.

Душа болит, а сердце плачет

Потирая отбитые колени, я поковыляла к окну. Что-то случилось с глазами. Дома, деревья, машины — всё стало расплывчатым и нечётким.

По щекам потекли слёзы, я поняла — это они не дают мне ясно видеть. Дура, какая же я дура! Вообразить, что Стрельцов-Удальцов влюблён не в Ирку, а в меня — глупее не придумаешь! Конечно же, он влюблён в Ирку, теперь я это понимаю! Но почему, почему тогда все статьи в Интернете показали обратное? Ведь это из-за них я восприняла всё так же искажённо, как искажённо воспринимаю сейчас дома, деревья, машины!

Я вспомнила сон, который приснился ещё позавчера. Раздевалку, кроваво-красные всполохи на стене, гул, доносящийся откуда-то снизу. Страшно! И Иркин платок на моём плече, который бросил Стрельцов-Удальцов. Не зря, выходит, этот сон приснился. Как будто предупреждал: не жди, Зинаида, ничего хорошего. А я ждала…

Болели колени. Но ещё сильнее болело что-то внутри. Там, где находится сердце. Это была какая-то новая боль, прежде мне не знакомая. Непрерывная, ноющая, распирающая. Как будто бы там, в груди, появился огромный булыжник, который давил на все мои внутренности. Я поняла, что это болит душа. Я попыталась вспомнить, где я читала о том, что душевная боль сильнее физической, но так и не смогла. Да и сейчас это было неважно.

Сказ об Удальцове-Стрельцове

Одни страдания от той любви

Я пришла домой и прямо в школьной форме рухнула на кровать. Теперь я поняла, что означает выражение «не хочется жить». Это когда там, внутри, где находится сердце, лежит какой-то булыжник и давит, и давит… И что бы ты ни делал, как бы ты ни старался отвлечься, не становится легче. Потому что обычные таблетки здесь не помогают. Ведь это болит не сердце. Это болит душа. А душа болит тогда (это я тоже теперь поняла), когда ты любишь, а тебя — нет. И когда тот, кого ты любишь, не просто тебя не любит, а выставляет посмешищем перед всем классом…

В воображении опять, уже, наверное, в тысячный раз, возникла одна и та же сегодняшняя сцена: как, обо что-то запнувшись в школьном коридоре, я падаю и, падая, пытаюсь уцепиться то за чью-то сумку, то за чьи-то брюки… Смех, доносящийся откуда-то сверху, и разговор, который я никогда не забуду.

— Ну ты даёшь, Смирнова! Гремишь, как мешок с костями! — говорит Стрельцов-Удальцов.

— Так что случилось-то? — спрашивает Дондоков.

— Ну что-что, Стрелец Смирновой подножку поставил! — отвечает Жеребцова.

— Так ты специально?

— А то! — голос Стрельцова-Удальцова. — Из-за неё вчера родителей вызывали. Теперь без нового смартфона останусь!

Вот тогда-то я поняла, что Стрельцов-Удальцов ни капельки в меня не влюблён. Он влюблён в Ирку Ильину. А я… влюблена в него!

…Я лежала на кровати, смотрела в безупречно гладкий потолок и ничего не хотела делать. Даже жить. Какой смысл, если мы никогда со Стрельцовым-Удальцовым не будем вместе!

Я скрестила руки на груди и закрыла глаза. Скорей бы на пенсию! Может, к тому времени я немного успокоюсь и забуду о позоре, который пришлось пережить сегодня! Может, к тому времени пройдёт и та душевная боль, которая не даёт мне покоя?

Я, наверное, задремала, потому что проснулась от того, что мама трясла меня за плечи.

— Ты заболела, Зинуля?

— Да нет, просто устала, — сказала я и еле сдержалась, чтобы не разреветься.

Мне стало жалко себя. Ну почему я такая несчастная? Почему я выше всех в классе, почему зубы у меня редкие, почему волосы такие тонкие, что из них получается косичка толщиной с мышиный хвостик, почему никому из мальчиков я не нравлюсь? Почти все девочки в нашем классе нравятся мальчикам. Та же Сыромятникова, например, или Жеребцова. И только я, получается, хуже всех. Но разве этим поделишься с родителями? Всё равно не поймут. «Глупости всё это. Главное — хорошо учиться», — скажут они.

Мама положила ладонь мне на лоб:

— Температура вроде нормальная. Переодевайся и иди ужинать.

Ужинать! Мои любимые сосиски показались невкусными, а мой любимый торт, купленный папой по случаю зарплаты, — просто отвратительным. Я вышла из-за стола и протопала в свою комнату.

— Что с ней? — услышала я голос папы.

— Наверное, всё-таки заболела. Хотя температуры вроде бы нет.

Как бы мне хотелось заболеть на самом деле! Какой-нибудь нормальной болезнью. Ангиной, например, или гриппом. Или воспалением лёгких. Только чтобы в груди не было этой отвратительной ноющей боли! Лежала бы с высокой температурой, смотрела бы в безупречно гладкий потолок, пила бы морс и радовалась жизни!

Избавляюсь от любовных страданий

Я села за стол, открыла тетрадь, чтобы делать уроки, и… снова вспомнила минуты сегодняшнего позора. Да сколько же можно? Нет, надо что-то срочно предпринять. Но что? Видимо, без Интернета всё же не обойтись. Я набрала в поисковой системе запрос «Как избавиться от любовных страданий» и… Ещё несколько минут назад я считала, что мои страдания — навсегда, но судя по той информации, которую мне удалось найти, от них в общем-то можно избавиться, и довольно быстро. Для этого достаточно отдохнуть на Гавайях или сменить старую машину на новую. Или переехать в другой город или хотя бы в другой район, чтобы пойти в другую школу.

Всё это, конечно же, здорово, только воплотить в жизнь я ничего не могла. Я уже собралась выйти из Интернета, как вдруг наткнулась на рекомендацию, выполнить которую было просто пустяком, — написать книгу!

У меня вдруг появились силы, и я даже запрыгала от радости. Ура, выход найден!

В приоткрытой двери появилась папина голова.

— Прыгаешь, Зинаида? Значит, ты уже одной ногой в баскетбольной секции. Ты на правильном пути, гном! — радостно прогудел он и закрыл дверь.

Какая секция, когда я должна срочно написать книгу про Стрельцова-Удальцова — разве ж это трудно?! А потом она, эта книга, выйдет миллиоными тиражами и будет переведена на все языки мира. Я стану известным писателем! А Стрельцов-Удальцов упадёт передо мной на колени при всём классе и воскликнет:

— Прости меня, Смирнова! Я просто ошибся! Я думал, что люблю эту противную Ирку Ильину, а на самом деле всегда любил только тебя! И продолжаю любить!

— Да иди ты, Стрельцов-Удальцов, — отвечу я, — ты мне уже не интересен! — И отвернусь.

И услышу голос, в котором сквозит отчаяние: — Неужели, Зина, ты не дашь мне даже крошечного шанса реабилитироваться? Поверь, Зина, я намного благороднее, чем ты думаешь!

Очнувшись от грёз, я не сразу поняла, что внутри у меня, там, где находится сердце (а на самом деле — душа!), ничего не болит! Или почти не болит! Как говорят взрослые — отпустило. Вот и у меня — отпустило. И на пенсию выходить уже расхотелось. Какая пенсия, когда впереди столько дел?

Я выглянула в окно. Солнце весело светило, отражаясь в окнах дома напротив. Снова захотелось жить. Ведь теперь передо мной открывались немыслимые, головокружительные перспективы! Контракты с издательствами, огромные гонорары, предложение переехать в Москву, поближе к издателям, которых не волнуют ни мой рост, ни мои зубы, ни мои тонкие рыжие волосы. Им интересен только мой талант.

Вперёд, за работу!

Не теряя ни минуты, я приступила к работе. Создала в компьютере документ, обозначив его как «Книга о Стрельцове-Удальцове». Первое предложение родилось тут же: «Жил-был Стрельцов-Удальцов». Со вторым предложением тоже особых проблем не возникло. «Стрельцов-Удальцов учился в 5 «А» классе средней школы». Над третьим я думала очень долго, минут, наверное, пять, и поняла, что даже тому, как писать книги, нужно учиться. Я набрала в поисковике «Как написать гениальный роман» — и спустя полчаса знала об этом всё. Оказалось, я пошла совершенно не тем путём. Потому что прежде чем браться за книгу, нужно узнать о своём герое всё от и до. Пришлось искать блокнот, чтобы записывать в него свои наблюдения.

Когда на другой день я увидела Стрельцова-Удальцова вместе с Иркой, мне стало немного неприятно. Но я подумала, что теперь я просто не имею права давать волю чувствам. Тут уж либо писать, либо — переживать. Хочешь — не хочешь, а придётся относиться к Стрельцову-Удальцову как к экспонату, который просто необходимо изучить. Ну, например, как ботаник относится к бабочке, когда хочет нанизать её на булавку.

Первым уроком была литература. Это было очень хорошо, ведь я могла спокойно присмотреться сзади к Стрельцову-Удальцову. В Интернете было написано, что было бы неплохо, если бы герой произведения имел какой-нибудь физический дефект. Например, горб, или шесть пальцев на руке, или волосы на щеках. Хорошо, если у него одна нога короче другой. Это позволяет с первых строк вызвать у читателя сочувствие. Но как назло, ничего такого у Стрельцова-Удальцова не было. И ноги у него были одинаковой длины. Оставалось одно: искать дефект на затылке.

Затылок Стрельцова-Удальцова я изучила позавчера вдоль и поперёк. Но ведь тогда я смотрела на него глазами влюблённой девочки и могла чего-то не заметить, а сейчас смотрела глазами исследователя. Но всё равно ничего необычного в его затылке я так и не нашла. Мало того, он почти не отличался от затылков других мальчиков нашего класса! Ну, может быть, был чуть подлиннее совсем уж круглого затылка Дондокова.

Между тем Стрельцов-Удальцов, как и позавчера, стал оборачиваться, пучить глаза и вытягивать губы в трубочку.

— Стрельцов-Удальцов, что происходит? — послышался голос Изольды Романовны. — Неужели на перемене нельзя наглядеться на Смирнову?

Сидящая впереди меня Жеребцова громко икнула.

Стрельцов-Удальцов снова обернулся и состроил рожу с выпученными глазами и губами в трубочку. Фу! И как это ещё вчера эта рожа могла казаться мне красивой? Я разозлилась и показала Стрельцову-Удальцову язык. Он показал мне кулак.

И тут я вспомнила, что в рекомендациях «Как написать гениальный роман» было сказано, что очень важно в своём произведении использовать сравнение. Например, «его кулак был похож на»… на что бы… ну, на небольшой вилок капусты. Отлично! Теперь нужно придумать сравнение ещё и для затылка Стрельцова-Удальцова. Вот здорово! Два сравнения, можно сказать, у меня в кармане! Итак, на что же похож затылок Стрельцова-Удальцова? Я снова впилась в него взглядом. Кажется… на тыкву. А может, на огурец. Если на огурец, то только на короткий. Всё же, наверное, будет правильно, если напишу, что затылок его напоминал нечто среднее между тыквой и огурцом (коротким). Почти Гоголь!

Стрельцов-Удальцов опять заёрзал на парте. Я полезла в рюкзак за блокнотом, и в этот момент что-то влажное шлёпнулось в мою щеку и отскочило в сторону. Ага, катышек бумаги, смоченный слюной! До чего же он всё-таки невоспитанный! Метнуть в лицо девочки такую гадость!

Жеребцова легла на парту и затряслась.

— Да что же это такое! — рассердилась Изольда Романовна. — К тебе, Стрельцов-Удальцов, обращаюсь! Сколько можно! Неинтересен тебе урок литературы — сиди дома! Вот зачем ты сейчас в лицо Смирновой дурацкий шарик бросил? Она в отличие от тебя не только слушает, но и конспектирует!

Стрельцов-Удальцов обернулся и показал мне кулак.

— Нет, это невыносимо! — взорвалась литераторша. — Дневник мне на стол. И родителей вечером.

Стрельцов-Удальцов бросил в мою сторону злобный взгляд и поплёлся с дневником к учительскому столу.

«Надо же, глупый какой, — подумала я. — Ясно же было, что этим всё закончится!»

На душе стало легко и радостно. Стрельцов-Удальцов навсегда упал в моих глазах. И зачем только я так переживала?

«Как всё-таки здорово, что влюблен он не в меня, а в Ирку Ильину, — подумала я. — С таким поклонником с ума можно сойти!»

И тут я поняла, что нашла основную черту, которая отличает Стрельцова-Удальцова от других: он безнадёжно глуп!

Я открыла блокнот и написала:

«Книга о Стрельцове-Удальцове». Но потом подумала и решила, что мой персонаж всё-таки будет несколько вымышленным, и написала: «Сказ об Удальцове-Стрельцове».

Он был безнадёжно…

Прозвенел звонок, и я вместе со всеми вышла в коридор, взяв с собой блокнот и ручку. Нужно было понаблюдать, как мой герой ведёт себя в разных ситуациях. Признаться, смотреть на физиономию Стрельцова-Удальцова мне уже порядком надоело, но что делать? Судя по всему, смотреть на неё мне придётся ещё долго. Работа только начинается.

Со второй перемены Стрельцов-Удальцов начал озираться и, встретившись со мной взглядом, убегать от меня на другой этаж. Но разве от меня убежишь? Ноги-то у меня куда длиннее, чем у него!

Всю четвёртую перемену Стрельцов-Удальцов пробыл в туалете, а я стояла неподалёку и ждала, когда он оттуда выйдет. Наконец, он появился и прошёл мимо, делая вид, что меня не знает.

На пятой перемене Стрельцов-Удальцов выглядел затравленным и испуганным. Я отвлеклась на минутку и не заметила, как он подскочил ко мне и вырвал блокнот.

— А ну-ка, посмотрим, что ты там калякаешь! — заорал он.

— Отдай, потом узнаешь!

— Ну уж нет!

Я невольно попятилась назад: с выпученными и горящими глазами Стрельцов-Удальцов напоминал демона.

— Так… — Он открыл блокнот. — Ага… Жил-был Удальцов-Стрельцов… Так, это уже интересно. Только почему — Удальцов-Стрельцов? Я же — Стрельцов-Удальцов!

— Отдай, — попросила я. — Ещё рано читать.

— Прям! Рано! Как бы не было поздно!

Вокруг нас начал собираться народ. Ну, в смысле наши.

— Ага, где я остановился-то? Вот… И был он учеником 5 «А» класса. Правильно!

— Точно! — подтвердила Жеребцова.

— К сожалению, у Удальцова-Стрельцова не было горба, не было шести пальцев на руках, не росли волосы на щеках и даже ноги у него были одинаковой длины. Что за чушь? — возмутился Стрельцов-Удальцов.

— А ведь всё это — правда! — сказала Сыромятникова. — Вот Зинка молодец! Надо же такое заметить! Читай, Стрелец, дальше!

— Отдай блокнот, — попросила я. — Потом всё прочитаешь!

— Да я вообще не собираюсь эту ерунду читать! — разозлился Стрельцов-Удальцов.

— Тогда я прочитаю! — сказала Сыромятникова и вырвала из его рук блокнот. — Так, где мы остановились? Ага! Кулак у Удальцова-Стрельцова был похож на малюсенький кочан капусты, а голова представляла собой нечто среднее между тыквой и небольшим огурцом. Ну, Зинка, ты гений просто! Итак…

— Подожди, — остановила Сыромятникову Жеребцова. — Дай на голову Стрельца посмотреть. Точно! И на тыкву похожа, и на огурец. Такое подметить! Зинка — талантище! Прямо Гоголь!

— Да хватит вам! — возмутился Стрельцов-Удальцов. — Сейчас звонок прозвенит!

— Прям! Ещё три минуты! — сказала Жеребцова.

Стрельцов-Удальцов рванул в класс, но перед ним встала Сыромятникова.

— Чего убегаешь-то? Правды испугался?

— Да я…

— Вот то-то же! — сказала Сыромятникова и снова уткнулась в блокнот. — Но главным качеством Удальцова-Стрельцова было то, что был он безнадёжно… глуп. Вы только подумайте, два дня подряд строить рожи девочке — выпучивать глаза и вытягивать в трубочку губы…

— Ой, девчонки, что я видела! — вышла вперёд Жеребцова. — Это же — умора просто! Посмотрите, как он делает! — и она выпучила глаза и вытянула в трубочку губы.

Все засмеялись.

— Эй ты, чучело, замолчи! — закричал Стрельцов-Удальцов и изо всех сил толкнул Жеребцову. Если бы не стоящий сзади Дондоков, она бы упала, как вчера упала я.

— Дурак, точно дурак! — закричала Сыромятникова. — Зинка права — ты и правда — безнадёжно глуп!

— Да вы… Вы все — чучелы! — закричал Стрельцов-Удальцов, приставив большие пальцы к ушам и растопырив остальные пальцы. — Вы все — у-ху-ху-ху-ху!

Лицо его стало красным и злым. И очень некрасивым. Я подошла, молча взяла у Сыромятниковой блокнот, выдернула из него исписанные листы, порвала их на мелкие кусочки и бросила в урну. Писать о Стрельцове-Удальцове мне расхотелось.

Прозвенел звонок. Все потянулись в класс. Я стояла на том месте, где все только что читали наброски книги о Стрельцове-Удальцове, и думала о том, как всё быстро меняется. Ещё вчера здесь же Стрельцов-Удальцов поставил мне подножку, я упала, а потом чувствовала себя самым несчастным человеком в мире. А сегодня несчастным, наверное, чувствует себя он.

— Смирнова, чего стоишь? — послышался голос Изольды Романовны. — Быстро на урок!

Я вошла в класс. Вид у Стрельцова-Удальцова был пришибленный. Мне стало жаль его. Наверное, теперь у него болела душа так же, как вчера она болела у меня. Но, честное слово, я не хотела этого! Я подумала, что после урока, наверное, стоит подойти к нему и всё объяснить. Но потом решила, что не нужно этого делать. Каждый сам должен пережить свою боль.

Пилюля на палочке

Так продолжаться не может

Беда пришла, как всегда, внезапно. Перед третьим уроком Стрельцов-Удальцов толкнул меня и громко крикнул:

— Пилюля на палочке!

— Пилюля на палочке, Пилюля на палочке! — поддержали его Бронников и Кособоков. Только Дондоков смолчал.

«Ну и ладно, — подумала я, — к следующей перемене это дурацкое прозвище всё равно забудут!»

Но ошиблась. На следующей перемене уже все мальчишки нашего класса называли меня Пилюлей на палочке. Только Дондоков называл по имени.

Пилюля на палочке… Мне было очень неприятно. Как будто бы в меня кинули снежком из-за угла и попали в нос. Хотя, казалось бы, что обидного в этом прозвище? Ведь из-за своего высокого роста я кем только не была: и Жердью, и Телевышкой, и Каланчой, и Шваброй — и ничего, пережила. К тому же я давно чувствовала себя уникальной, а тут даже уникальность не помогла. Пилюля, да ещё на палочке — это уж слишком.

— Эй, Пилюля на палочке, дай математику списать!

— Пилюля, отойди, чё встала посреди дороги!

— Ну ты даёшь, Пилюля!

— И не просто Пилюля, а на палочке!

— Ха-ха-ха! Точно Пилюля на палочке. Ой, не могу!

Спустя неделю мне уже не хотелось ходить в школу.

Спустя две недели в дневнике стали появляться тройки.

Спустя ещё неделю — двойки. Я опять стала бояться гимнастических снарядов и катка.

— Смирнова, почему у тебя испортился почерк? — удивлялась Изольда Романова.

— Тройка за контрольную? Ну, Смирнова, на тебя это не похоже, — недоумевала математичка.

— Смирнова, ты опять витаешь в облаках! Влюбилась, что ли? — спрашивала географичка.

Влюбилась… Ну уж нет, только не это! Я уже влюблялась один раз. В Стрельцова-Удальцова. И что же? «Одни страдания от той любви», — так, кажется, поётся в одной старинной песне. И правильно поётся! Но, оказывается, есть страдания пострашнее — это когда тебя называют Пилюлей на палочке. При этих словах внутри у меня появляется какой-то ледяной комок, от которого замерзают руки и кончик носа. И даже моя косичка толщиной с мышиный хвостик начинает мёрзнуть.

— Эй, Пилюля на палочке, дай списать английский! — закричал на большой перемене Стрельцов-Удальцов.

— Вот тебе! — я показала ему фигушку, он засмеялся, и почему-то именно в этот момент я поняла, что так дальше продолжаться не может. Я должна что-то сделать, пока совсем не скатилась от отличницы к двоечнице. А по дороге из школы окончательно поняла: моя судьба — в моих руках, и единственное, что я сейчас могу, — это устроить себе небольшие… каникулы.

Каникулы под капельницей

Для того чтобы устроить такие каникулы, нужно было срочно заболеть. Другой возможности я не видела. Поэтому, придя домой, я принесла в ванную будильник, налила полную ванну холодной воды и сунула в неё одну ногу. Бр… Вторую… О-о-х! И, постояв немного, погрузилась в ванну полностью. Первым желанием было выскочить, напиться горячего чая и лечь под тёплое одеяло. Но я вспомнила прозвище «Пилюля на палочке» и решила довести дело до конца. Для этого мне нужно пробыть в холодной воде хотя бы десять минут. Увы, пока не прошло и минуты.

«У меня сильная воля! — сказала я сама себе. — И уж если я смогла научиться красиво писать, перепрыгивать через коня и кататься на коньках, то десять минут пролежать в ледяной воде — это тьфу!».

Наконец, время прошло, и я, выскочив из ванны, нырнула в тёплую постель. От холода я забыла и про Пилюлю, и про Стрельцова-Удальцова, и про свою невыносимую жизнь, полную страданий. Чтобы согреться, одного одеяла оказалось мало, пришлось взять ещё одно, а сверху накрыться пуховиком. Но теплее от этого не становилось. Меня била крупная дрожь. Стало трудно дышать, как будто бы не хватало воздуха. Я уже испугалась, что не доживу до прихода родителей, но мне повезло — дожила. Потом было скорая помощь, которую вызвала мама, рентген, заключение врача.

— Двухсторонее воспаление лёгких, — сказал он. — Срочно в стационар!

…Лёжа под капельницей, я смотрела в больничный потолок. Он сильно отличался от потолка в моей комнате. Мой потолок был гладким, как яичко, а этот напоминал летний асфальт с трещинами да выемками. Мне сразу же захотелось нарисовать себя, лежащую под капельницей, но, понятно, это было невозможно. К тому же бумага и карандаши остались дома.

И тут я чуть было не вскочила: кажется, я не успела убрать со стола пачку своих рисунков! Их увидят родители! И скажут: до чего же бесталанная наша Зинаида! Даже нарисовать ничего толком не может! И выбросят всё в мусорное ведро! О, ужас-ужас!

Потом появилась спасительная мысль: а может, я ничего и не оставила? А если и оставила, родители могли и не заметить. А если заметили, то, может, не поняли, какие ужасные у меня рисунки?

Но, в любом случае, лёжа под капельницей, я ничего не смогу изменить, — сказала я сама себе и попыталась успокоиться. И всё же тревога осталась.

Нет худа без добра

Первые четыре дня я почти не вставала и, кроме потолка в палате, ничего не видела. И не хотела видеть. И думать не хотела. Ни о чём. Ни об обидах. Ни о Стрельцове-Удальцове. Ни о Пилюле на палочке. Оказывается, когда у тебя температура под сорок и не хватает воздуха, всё остальное кажется такой ерундой!

Время от времени заходил врач, спрашивал, как дела, и озабоченно качал головой. Дела, видимо, шли не очень хорошо. Да, скорее всего, так и было. Сил у меня хватало только на то, чтобы дойти до туалета и обратно.

А на шестой день…

— Зинаида Смирнова кто? — заглянув в палату, спросила санитарка.

— Я…

— К тебе пришли.

— Кто?

— Да какие-то там! Я им говорю — она пока не ходит. А они — и просют, и просют, чтобы ты вышла. Сможешь дойти до вестибюля?

— Смогу… наверное…

— Тогда — вон, на вешалке, халат тёплый — накинь и иди потихонечку… Только недолго, доча, ладно? А то мне от врача влетит!

Накинув больничный халат, я, придерживаясь за стенку, двинулась по длинному узкому коридору. Пол под ногами качался, как будто бы я шла по палубе корабля.

«Кто бы это мог быть? — думала я. — Родители? Но они всегда заходят в палату. Кто же тогда?»

Я вышла в вестибюль и растерялась. Куда смотреть? Повсюду больные и посетители, больные и посетители… Больные сидят, посетители — стоят, потому что мест сидячих для всех не хватает.

Вдруг из угла донёсся голос Сыромятниковой:

— Зина, Зина, мы здесь!

Я посмотрела туда, откуда доносился голос, и увидела не только Сыромятникову, но и Жеребцову и даже … Ирку Ильину! Вот это да! «Наверное, их отправила ко мне Изольда Романовна», — подумала я, и радость мгновенно улетучилась.

Девчонки вскочили с сиденья.

— Садись, ты же больная!

Я плюхнулась на освободившееся место.

— Ой, Зин, как без тебя скучно! — наперебой говорили девчонки.

— Даже Стрельцов-Удальцов немного сник!

— Да и вообще мы все тебя заждались!

— Ой, о тебе всё время спрашивает Дондоков.

— Он даже хотел навестить тебя с нами, но мы решили мальчиков не брать. Подумали, вдруг это будет тебе неприятно?

— Зин, как же здорово, что мы к тебе пришли! — сказала Сыромятникова. — А ведь мы немного боялись.

— Так вы сами решили прийти? — задала я вопрос, который всё это время не давал мне покоя.

— Конечно! А как ещё-то?

— А чего же тогда боялись?

— Да понимаешь, Зин, ты же такая… серьёзная. И умная. Стоишь одна на перемене, подойти страшно…

— Точно-точно! — поддержала Ирка. — Мы давно хотели позвать тебя в нашу компанию, но думали, что у тебя свой круг друзей.

— Слушай, Зин, а можно мы будем тебе звонить? — спросила Сыромятникова.

— Странный вопрос. Конечно!

Я так мечтала болтать иногда по телефону с одноклассницами, но мне никто не звонил. И вот мои мечты стали сбываться! Вот уж действительно нет худа без добра, как говорит моя бабушка.

Я возвращалась в палату по тому же длинному коридору, только уже не держалась за стенку. И пол под ногами почти не качался. Как будто бы от одного разговора с девчонками прибавилось сил.

На другой день врач сказал:

— Ну, кажется, дела идут на поправку! По крайней мере, постельный режим отменяется.

Да я и сама бы уже не могла усидеть в палате. Я вышла в коридор и стала смотреть в окно на покрытый снегом больничный двор. За его забором виднелись крыши старых пятиэтажек, а чуть подальше — сопка, тоже покрытая снегом. Я вспомнила, что, когда летом мы ходили с родителями за грибами, мне очень хотелось узнать: а что же там, за этой сопкой? Может быть, ещё один город? Или — деревня? Но за ней опять была сопка, а за той сопкой — ещё одна.

— Посмотри, Зинаида, какая у нас красотища! — сказал тогда папа. — Одни сопки чего стоят! Разве этим могут похвастаться большие города-миллионники?

Но мне всё равно хотелось жить в большом городе — ведь там бы я не чувствовала себя Эйфелевой башней!

На следующий день после отмены постельного режима я познакомилась с мальчиком примерно моего возраста. Разумеется, он был ниже меня, но здесь, в больнице, это ни капельки не волновало меня. Какая разница, кто кого выше?

— Привет, — сказал он. — Давно лежишь?

— Вторую неделю.

Он вздохнул.

— А я — два месяца.

Оказалось, что мальчика зовут Лёшей и что живёт он в глухой-преглухой деревне Свисток. Я о такой даже не слышала.

— Неудивительно, — сказал Лёша. — У нас всего-то двадцать дворов. И семь детей.

— А школа?

— Какая школа? В интернате учусь. В соседнем селе.

Оказалось, что Лёшу привезли по санавиации с тяжёлым заболеванием лёгких. И только сегодня разрешили вставать.

Теперь целыми днями мы с Лёшей стояли возле окна и говорили, говорили! О космической пыли, о чёрных дырах, о священной горе Алханай. Об этом рассказывала я. А Лёша — о подземных ключах, которые бьют неподалёку от их деревни, о паводковых водах, о лесных пожарах, которых с каждым годом почему-то становится всё больше и больше. А ещё мы говорили о книгах. В отличие от наших мальчиков, Лёша много читает, (может быть, потому что в их интернате нет Интернета). Мы обсуждали произведения Майна Рида, Вальтера Скотта и Фенимора Купера! Оказалось, что обычный разговор куда интереснее общения во Всемирной паутине!

И вот настал день, когда доктор сказал:

— Ну всё, Зинаида, завтра домой!

Будто ручеёк звенит…

В этот вечер я радовалась, а Леша грустил. Вообще-то и мне было немного грустно, но ведь я не собиралась прощаться с новым другом навсегда. Разумеется, я буду приходить к нему в больницу, а когда его выпишут, мы будем строчить друг другу письма и отправлять их обычной почтой, как это делали наши бабушки и дедушки.

— Послушай, Зина, а как тебя называют в школе? — спросил Лёша.

Я замерла. Как быть? Придумать что-нибудь вроде «Звезды» или «Гения»… Но разве друзьям говорят неправду? Сказать так, как есть — а вдруг, узнав про Пилюлю, Лёша станет относиться ко мне по-другому? Хуже?

— Ну…

— Меня называют Пилюлей на палочке! — сказала я и закрыла глаза. Что теперь будет? Наверняка он засмеётся и…

Но он сказал:

— Вот это да! Пилюля на палочке! Это же так… необычно!

— Ты… серьёзно?

Я открыла глаза и увидела, что Лёша смотрит на меня восхищённым взглядом.

— Конечно! Ведь так можно назвать только такую красивую девочку, как ты…

Красивую девочку! Так я разве красивая? Зубы редкие, волосы — тонкие, косичка толщиной с мышиный хвостик… Разве что спиной можно гордиться — она ведь такая прямая, что на ней и правда можно гладить бельё!

Я почувствовала, как жар подступил к лицу, и отвернулась. Наверное, даже покраснела. А когда снова встретилась взглядом с Лёшей, то почти поверила, что, несмотря на редкие зубы и тощую косичку, я и в самом деле… хорошенькая.

— И вообще… знаешь… — смущённо продолжал Лёша, — и имя у тебя особенное. Зинаида… Как будто осенний ручеёк бежит и льдинками позванивает.

А вечером позвонила Ирка Ильина.

— Привет, Зин! Когда в школу?

— Не знаю точно… Но скоро.

— Ты, Зин, даже не представляешь, что тебя ждёт! Тут такое! Подожди, тут Жеребец трубку вырывает!

— Привет, Зин, — послышался голос Жеребцовой, — тут такое, ты даже не представляешь! Ой, подожди. Сырая Мята что-то хочет сказать!

— Привет, Зин! — послышался голос Сыромятниковой. — Ой, тут такое, ты даже не представляешь! Между прочим, тебя касается…

— Зачем ты это говоришь! — возмутилась Ирка Ильина. — Сказали же, что она ничего не должна знать! Дай трубку! Давай, говорю! Зин, слышишь. Не бери в голову. Эта Сырая Мята недопоняла кое-что, вот и всё. Ну всё, пока!

Но я-то поняла, что, пока я лежу в больнице, произошло что-то такое, что касается именно меня. Но… что?

Как я ни размышляла, ни прикидывала — так и не могла догадаться.

Уникальный ребёнок

Я долго не могла заснуть. Я решила, что Лёша в меня влюблён. Вот сейчас он, наверное, лежит и думает обо мне. А я — о нём! И неважно, откуда он — из деревни или из самой Москвы! Главное, что я нравлюсь ему, а он — мне!

Я смотрела на слабо освещённый ночным светом потолок палаты, похожий на летний асфальт с трещинами и выбоинами, и поняла, что я — абсолютно счастливый человек! Абсолютно!

Удивительное дело! Ещё неделю назад я чувствовала себя самой несчастной в мире. Меня не устраивало ни моё имя, ни мой рост, ни город, в котором я живу, и самое главное — прозвище, которое в очередной раз придумал Стрельцов-Удальцов — Пилюля на палочке. Что же теперь изменилось? Всё осталось прежним — и имя, и рост, и город, и прозвище — и, как ни странно, всё это меня устраивает! Мне хорошо! Я не хочу никуда уезжать!

На другой день меня выписали из больницы, а ещё через день я пошла в школу. И не успела я переступить порог, как почувствовала, что что-то изменилось. Мне казалось, что взгляды всех устремлены на меня, но почему? Неужели я стала ещё выше?

И тут ко мне чуть ли не подбежала Изольда Романовна и, схватив за локоть, потащила в рекреацию.

Сзади послышалось:

— Неужели это она?

— Конечно!

— Уникальный ребёнок!

Дорога в рекреацию мне показалась очень долгой.

«Наверное, это сон, — подумала я. — При чём тут я и уникальность? Нет во мне никакой уникальности».

А в рекреации…

Первое, что бросилось в глаза, так это огромный плакат, на котором было написано:

«Выставка работ ученицы 5 «А» класса Зинаиды Смирновой».

А под ним висели мои рисунки. Нет, не только под ним. Ими были плотно увешаны все стены рекреации. Вот изображён гимнастический конь, рядом с которым я лежу на матах, вот — канат-гусеница, на котором беспомощно висит Сыромятникова, вот — каток, с которого меня чуть ли не несут к выходу все наши, и, наконец, длинная тёмная траншея, в которую я ухитрилась свалиться. Да, и штук десять вариаций на тему затылка Стрельцова-Удальцова.

Ничего себе!

Теперь я поняла, что имели в виду девчонки, когда говорили наперебой по телефону «тут такое!».

Ко мне подошёл незнакомый мужчина и сказал:

— Ну что, будем знакомиться? Я — директор городской художественной школы. Эти рисунки мне показали твои родители, пока ты лежала в больнице. И я понял, что тебе, Зинаида, надо учиться у нас. Дарю тебе сертификат на обучение. Ну а теперь — милости просим на твою первую персональную выставку.

Все начали хлопать, что-то говорить, и сквозь голоса я слышала:

— Это же наша Пилюля!

— Пилюля на палочке! Гордость класса.

Я замерла. Кто сказал слова про гордость класса? Похоже, Стрельцов-Удальцов.

И что я так переживала из-за этой Пилюли, думала я, Пилюля на палочке — это же так прикольно!

И, глядя на свои работы, я поняла, что теперь мне абсолютно всё равно, как меня называют — Дылдой, Телевышкой, Каланчой… Я нашла свою уникальность! Причём, настоящую уникальность! И чтобы эту уникальность иметь, не надо никому ничего доказывать, не надо выслеживать опасного преступника — достаточно найти любимое дело и им заниматься!

Получается, что моя уникальность всегда была со мной, только я не знала, что это и есть уникальность. Как, оказывается, всё просто!

Пока я размышляла над этим, откуда ни возьмись появились родители. Наверное, отпросились с работы.

— Зин, ты уж извини, что мы показали рисунки без твоего ведома. Нам просто хотелось узнать, есть ли у тебя способности. Ведь если есть, их надо развивать! — сказала мама.

— И всё же, Зинаида, запишись ещё в баскетбольную секцию. Тогда ты точно станешь гармоничным ребёнком, — как всегда, прогудел папа. И вдруг замолчал. И уставился куда-то в сторону. Я посмотрела туда, куда был устремлён его взгляд, и остолбенела. К нам двигались трое: Павел Фёдорович, замминистра по спорту и… моя однофамилица и двойница — Алевтина Смирнова!

Замминистра, увидев нас вдвоём с Алевтиной, начал громко смеяться. А Павел Фёдорович пояснил:

— Вот, решил вас познакомить. Ведь объединяют вас не только одинаковая фамилия и внешность, но и удивительное упорство. Думаю, вы подружитесь!

Разумеется, подружимся!

— Слушай, а пойдём завтра на каток! — предложила Алевтина.

— Конечно, пойдём. — Я отыскала взглядом Ирку Ильину, Жеребцову и Сыромятникову и сказала: — А давай ещё девчонок с собой возьмём!

— Не вопрос, — ответила однофамилица, и я опять почувствовала себя абсолютно счастливой.

Content

Пилюля на палочке. Записки высокой девочки

Моя самая большая беда

Ужас, летящий в ночи

Как курица лапой

Улитка, сидящая в гнезде

Ограбление века

Как каракули становятся буквами

Час расплаты настал

Самый жуткий урок

Чёрные дни недели

Эта длинная мохнатая гусеница

Ничего ты не можешь, Смирнова!

Звезда конькобежная

Правило 72 часов

Одумайся, пока не поздно!

Неужели это я?

Всё безуспешно!

Позор вместо триумфа

Фантастические совпадения

Всё под силу

Секрет Пети Круглова

Круглый новичок

Почему он спокоен?

Домашнее задание

Фокусник со знакомым лицом

Ваш П. Круглов

Подстреленный лебедь

Ночной кошмар

Коты дерутся за любовь

Ах, бедный, несчастный Стрельцов-Удальцов!

Волшебная сила взгляда

Эсэмэска от любимого

Учусь элегантно падать

Подстреленный лебедь

Душа болит, а сердце плачет

Сказ об Удальцове-Стрельцове

Одни страдания от той любви

Избавляюсь от любовных страданий

Вперёд, за работу!

Он был безнадёжно…

Пилюля на палочке

Так продолжаться не может

Каникулы под капельницей

Нет худа без добра

Будто ручеёк звенит…

Уникальный ребёнок