Юрий Зеленин

Адмирал Н. С. Мордвинов — первый морской министр

© Оформление. ООО «Горизонт», 2021

© Юрий Зеленин, 2021

* * *

Николай Семенович Мордвинов

1 мая 1755, Санкт-Петербург — 30 марта [11 апреля] 1845, Санкт-Петербург — русский флотоводец и государственный деятель, сын адмирала С. И. Мордвинова, один из организаторов Черноморского флота, председатель Черноморского адмиралтейского правления (1792–1799), первый в истории России морской министр (1802), председатель Вольного экономического общества (1823–1840), англоман, крупнейший землевладелец. Хозяин Байдарской и Судакской долины в Крыму и усадьбы Мордвиново.

Видный сторонник протекционизма, автор значимых трудов по экономике, финансовой политике, сельскому хозяйству, банковскому делу. Поклонник английской политической системы, Н. С. Мордвинов имел репутацию самого либерального человека в царском правительстве и пользовался большим авторитетом среди декабристов. Наравне со М. М. Сперанским, в случае успеха восстания, декабристы рассчитывали ввести в состав Временного правительства Н. С. Мордвинова. «Мордвинов заключает в себе одном всю русскую оппозицию», — писал о нём А. С. Пушкин.

Адмирал Мордвинов Николай Семёнович

Александр Пушкин о финансовой политике Мордвинова:

«Один, на рамена поднявши мощный труд,

Ты зорко бодрствуешь над царскою казною,

Вдовицы бедный лепт и дань сибирских руд

Равно священны пред тобою».

Карьера во флоте

Наиболее известный представитель дворянского рода Мордвиновых, сын адмирала Семёна Ивановича и его второй жены Натальи Ивановны, урождённой Еремеевой. Родился в Петербурге 1 мая 1755 года, а не в апреле 1754 года, как это считается; крещён 4 мая 1755 года в Андреевской церкви на Васильевском острове (ЦГИА СПб. ф.19. оп.111. д.39–1 л.98 запись № 2). Восприемниками были: «Морскаго флота вице адмирал Яков Савич Барш да Генерала и Ковалера Александра Львовича Нарышкина жена его вдова Елена Александровна» Около 10 лет от роду был взят Екатериной II во дворец для совместного воспитания с великим князем Павлом Петровичем Сын императора Петра III и императрицы Екатерины II. Детство его прошло в не совсем обычных условиях, наложивших резкую печать на его характер.

Великий Князь Павел Петрович

Тотчас после рождения он был взят императрицей Елизаветой от матери, с тех пор редко уже имевшей возможность видеть его, и передан на попечение нянек. С 1760 г. главным его воспитателем сделался Н. И. Панин, который был назначен при нем обер-гофмейстером и сохранил это место и по вступлении на престол Петра Федоровича. Низвержение Петра III и воцарение Екатерины мало изменили положение Павла. Семён около десятилетнего возраста был взят во дворец для воспитания с наследником великим князем Павлом Петровичем и был любимым его товарищем; кротостию своей и благоразумием имел большое влияние на смягчение характера великого князя, так что даже наставник его, граф Никита Иванович Панин употреблял иногда Семёна склонять его к послушанию, — и великий князь никогда не сердился, когда Мордвинова указывали ему в пример. Однажды Семён подвергнулся выговору. Некто поднес Павлу Петровичу ящик с фейерверком. Великий князь принял подарок и просил моего отца спрятать его. Маленький товарищ, по неопытности своей, поставил под свою кровать; граф Панин, увидев этот ящик, строго побранил Мордвинова за неосторожность. В 1766 году отдан отцом на службу во флот гардемарином и через два года был произведён в мичманы. В 1774 году послан для усовершенствования в морском искусстве в Англию, где пробыл 3 года, познакомился с её бытом и воспитал в себе симпатии к её учреждениям.

Осада турецкой крепости Озю-Кале (Очаков)

С производством в капитаны 2-го ранга назначен командиром линейного корабля «Св. Георгий Победоносец» (1781), через год принял новый 74-пушечный корабль «Царь Константин», с которым в 1783 году совершил плавание по Средиземному морю. В порту Ливорно женился на англичанке Генриетте Коблей, которую привёз с собой в Россию.

Во время второй турецкой войны, в 1787 году, командуя Севастопольской эскадрой, возглавлял осаду турецкой крепости Озю-Кале (Очаков) с моря. Сражение за крепость Очаков, обеспечивавший контроль над Днепровским лиманом, стало одним из важнейших в этой войне. В мае 1788 г. 50 тыс. человек из Екатеринославской армии переправились через реку Буг и стали продвигаться к Очакову. А. В. Суворов предложил взять Очаков штурмом в тесном взаимодействии с Лиманской флотилией Н. Мордвинова. Однако Г. А. Потемкин предпочел план «формальной осады». Основная идея плана заключалась в том, чтобы сначала устроить отдельные батареи обложения в виде редутов для обеспечения флангов осадной армии, затем овладеть пригородом, передвинуть вперед батареи, соединить их траншеей и начать методический артиллерийский обстрел крепости, вынудив ее сдаться. План Потемкина не увенчался успехом, и в начале декабря ему пришлось согласиться на штурм крепости. Турки под руководством французских инженеров, к весне 1788 г., укрепили старые и возвели новые укрепления Очакова. Крепость имела вид неправильного, удлиненного четырехугольника, примыкавшего одной стороной (менее защищенной) к

Днепровскому лиману. Со стороны суши каменная стена крепости была обнесена валом и рвом глубиной около 7 метров. На подступах к крепости находилась первая линия защитных укреплений — нагорный ретраншемент (франц. окоп; большое полевое укрепление), включавший в себя ров и вал, которая представляла собой самостоятельный укрепленный лагерь.

На валах и крепостной стене стояло около 300 пушек, а в ретраншементе — около 30 полевых орудий. Отдельно от крепости, на вершине Очаковского мыса, образуемого Днепровским лиманом и Черным морем, находился укрепленный замок (форт) Гассан-паши. Крепость была полностью обеспечена продовольствием и боеприпасами, а численность ее гарнизона доведена до 15 тыс. человек. На начало осады, вместе с мирными жителями, там находилось не менее 25 тыс. человек.

В летней кампании 1788 г. казачья гребная флотилия Черноморского флота под командованием А. А. Головатого не дала возможность турецкой эскадре, которая подошла к берегам Очакова в конце мая, оказывать помощь осажденному гарнизону со стороны моря. Турецкий флот был вынужден отойти к острову Березань (12 верст к западу от крепости), где находился до поздней осени. Близкое присутствие турецкого флота ободряло защитников крепости и позволяло им вести стойкую оборону. 21 октября (1 ноября), используя сильный ветер с моря, не позволявший русской гребной флотилии выйти из лимана, турецкий флот сумел доставить от Березани в осажденную крепость запасы и 1,5 тыс. человек подкрепления. На другой день наступило безветрие, и все неприятельские суда, подошедшие от флота к крепости, были уничтожены гребной флотилией и береговой артиллерией.

Осада с моря крепости Очаков

Успешные действия русского флота позволили начать осаду Очакова с суши, которая продолжалась пять месяцев — с июля и до начала декабря 1788 г.

6 декабря 1788 г. в 7 ч. утра при 23 градусах мороза начался штурм Очакова. Вначале были захвачены турецкие земляные укрепления между Очаковым и замком Гассан паши. Затем русские войска атаковали центральные земляные укрепления, и вышли к крепостным воротам и бастионам крепости. Под прикрытием артиллерийского огня гренадеры преодолели крепостную стену. Бой в самой крепости длился около часа. В 1791 г. по Ясскому мирному договору Очаков был присоединен к России, что позволило ей окончательно утвердиться на Днепровском лимане и в прилегающем к нему крае, обеспечить безопасность Херсона и оградить Крым от влияния Турции.

И из дневника Храповицкого мы узнаем, что Екатерина была недовольна. Иногда случалось, что в донесениях князя, именно в то время, когда ежедневно ждали известий о взятии Очакова, не было ни слова об осаде. Императрица была в волнении и почти больна от ожидания. В начале ноября был отправлен рескрипт с советом князю взяться, наконец, за дело энергически. Державин уверяет, что в это время «при дворе были весьма дурные толки о Потемкине, и едва ему не отказано от команды».

Во время штурма князь Г. А. Потемкин находился на одной из батарей и следил за его ходом. Когда к нему привели захваченного в плен коменданта крепости, сераскира Гуссейн-пашу, то генерал-фельдмаршал гневно сказал ему: «Твоему упрямству обязаны мы этим кровопролитием». На что он ответил: «Оставь напрасные упреки, я исполнил свой долг, как ты — свой; судьба решила дело».

Штурм крепости Очаков

После штурма Очаков представлял собой ужасное зрелище. Трупов неприятеля было столько много, что их все нельзя было закопать в промерзшую землю, потому несколько тысяч тел вывезли на лед лимана, где они лежали до весны, привлекая к себе хищных птиц и зверей.

Трофеи победителей составили 310 мортир и пушек, 180 знамен. При штурме было убито и умерло от ран более 9,5 тыс. и взято в плен около 4 тыс. человек (не считая обывателей), в т. ч. один трехбунчужный паша (Гуссейн-паша), три двухбунчужных и 448 офицеров. Всего около 13,5 тыс. человек. В крепости было захвачено много оружия, военного снаряжения, а также другого имущества. Русские потеряли во время штурма убитыми: генерал-майора, бригадира, 3 штаб-офицеров, 25 обер-офицеров, 926 нижних чинов. Всего 956 человек. Было ранено 119 офицеров, 1704 нижних чина. Всего 1823 человека. Общие потери убитыми и ранеными составили 2779 человек. За взятие Очакова князь Потемкин получил от Екатерины II высшую полководческую награду того времени — орден Св. Георгия 1-й ст., шпагу, украшенную бриллиантами, и 100 тыс. рублей; награды получили и остальные участники взятия крепости. Всему осадному корпусу выдали добавочное (сверх положенного) полугодовое жалование.

Взятие крепости Очаков позволило России окончательно утвердиться в Северном Причерноморье, корабельное строительство в Херсоне и строившемся Николаеве могло беспрепятственно развиваться, а Крымский полуостров был прикрыт от турецкого десанта с моря. Под Очаковом прошли боевую школу офицеры и генералы — П. Г. Багратион, М. Б. Барклай де Толли, М. И. Кутузов, М. И. Платов, Н. С. Мордвинов, А. В. Суворов, которые впоследствии стали выдающимися полководцами.

Взятие Очакова

Свидетельство полкового священника о взятии Очакова:

…На другой день после сражения приказано мне было идти в российский Очаков выбрать из мечетей турецких лучшую для переменения в православный храм. Взошел я в город, наполненный по всем улицам трупами различными и многообразными смертями погибших; везде почти во время моего пути должно было мне переходить через кучи убитых… Но отвратимся от сего многоужасного зрелища. В городе были три знатнейшие капища, из которых одно ядрами пушечными весьма было повреждено и испроломано, а другое наполнено сухарями; третье выбрал я. Прочетши молитвы и окропивши св. водою, поставил иконостас, престол и жертвенник. Когда я сие приуготовлял, с коликою душевною радостью наши солдаты, купцы и маркитанты, которые тут были, поднимали колокола со мною, из лагеря принесенные, ставили крест сверх луны на капище, звонили и знаменали себя крестом, говорили, что звоном колоколов дух российский оживотворился: следственно православие распространяется. По городу сам князь, в великом провожании многих знатнейших особ, ходил; я вышел к нему на встречу в провожании священников, облеченных в священные одежды, поднес для целования образ Спасителя нашего и хлеб с солью, по обыкновению, от древнейших еще времен в России принятому; поздравлял победителя сими словами: «благословен, гряды во имя Господне». Потом началась литургия; читал евангелие то, которое обыкновенно читают на заутрени в день ваий, яко весьма приличное нашим обстоятельствам и обыкновению города. О сем я вам, высокопреосвященнейший, за нужное почел уведомить в рассуждении города Очакова. Вашего высокопреосвященства всегдашний почитатель Моисей. Января 4 числа, 1789 года. Из города святые Елисаветы.

Медаль за взятие Очакова

В 1790 году, вследствие размолвки с начальствовавшими в краю лицами, главным образом с Потёмкиным, оставил службу.

В 1792 году он занял место председателя Черноморского адмиралтейского правления. На этом посту он вступил в борьбу с другим известным администратором Новороссии, Де Рибасом, продолжавшуюся и в следующее царствование. В 1792–99 гг. председатель Черноморского адмиралтейского правления и командующий Черноморским флотом и портами. Способствовал строительству Луганского литейного завода (начато в 1795 под рук. К. К. Гаскойна). В 1796 участвовал в подавлении бунта матросов, солдат и работных людей, затем (совм. с ген. — поручиком И. И. Хорватом) руководил расследованием волнений. Предложил меры для стабилизации экономического положения Крыма. В 1798 по ложному доносу вызван в С.-Петербург, арестован, но вскоре оправдан. Уволен в отставку в связи со взрывом боеприпасов на одной из пристаней. — По доносу Де Рибаса Н. С. Мордвинов был уволен со службы 26 ноября 1799 г. «по случаю подорвания на Глубокой пристани бомбенного погреба» (Архив графов Мордвиновых.) С воцарением императора Александра I вновь принят на службу. Был награждён 24 ноября 1792 года орденом Св. Александра Невского.

При вступлении на престол Павла, Мордвинову было пожаловано имение с 1000 душ крестьян; 23 сентября 1797 года он был произведён в чин адмирала. Но затем был предан суду и уволен (ещё до приговора) в отставку. Большую часть павловского царствования он оставался без службы и лишь в конце был назначен членом Адмиралтейской коллегии.

Первый Морской Министр

Воцарение Александра открыло широкое поприще для кипучей государственной деятельности Мордвинова, обратившего на себя внимание либерализмом своих взглядов. Особенно сильное впечатление произвело поданное им довольно смелое по тогдашним понятиям мнение по делу об эмбенских водах. Граф Кутайсов, один из приближённых Павла Первого, в 1799 заполучил в Астраханском краю Енбенские или же Эмбенские воды со всеми устьями и островами в море — промысловые земли, где добывались ценные породы осетровых рыб. Эмба — степная река Уральской области, берущая начало на западном склоне северной части Мугаджарских гор, на самой границе с Тургайской областью, пересекающая восточную часть Уральской области с СВ на ЮЗ, где она впадает в Каспийское море. В омутах много обычных для пресноводных бассейнов рыб — сазана, сома и пр. В средней части бывает и судак, а в нижнюю — весной заходит масса воблы, которая и составляет здесь предмет обширного промысла жителей, образовавшегося близ устьев реки селения — «Жилая коса». В прежнее время, когда устья р. были постоянными, в нее, несомненно, входила и красная рыба. Несмотря на то, что Эмба доносит воды лишь весной, опресняя в это время восточную часть северного залива Каспия, она обусловливает привалы рыбы красной и др. в этот угол, что и вызвало создание особого эмбенского рыбного промысла, основанного, по преимуществу, на лове в море севрюги и др. красной рыбы. На этом промысле выработались и особые эмбенские сети и эмбенская лодка. (с) Брокгауз и Эфрон. Один из крупнейших землевладельцев в России конца 18 — 1-й пол. 19 вв., ему принадлежало около 100 тыс. га земли в губерниях — Воронежской, Московской, Новгородской, Оренбургской, Саратовской, Тамбовской, а также Таврической, в т. ч. Байдарская долина, часть Судакской и Ялтинской долин Крымского полуострова. В своих имениях он внедрял новейшие с.-х. машины и технологии с.-х. производства, занимался виноделием. Граф Николай Семенович Мордвинов вице-адмирал, первый морской министр России, одержал в Крыму земельный участок в Ялтинской долине в 1795 году от тогдашней императрицы Екатерины II «За отважное служение Отечеству». Прозвал же он собственное владение «Хорошая пустошь», и также обустроил парк, который с 1880 года стал общественным достоянием.

Только под личным контролем графа Н. С. Мордвинова и раскидывались в конце XVIII столетия популярные в будущем сады, ореховые плантации, роскошные виноградники, и огороды «Хорошей пустоши», обеспечившие чудесными и доступными овощами и фруктами рынки Ялты и окружающих поселений.

Дворец Мордвинова в Крыму

Во времена Александра Александровича Мордвинова (1843–1890), случилось нашумевшее в истории Ялты дело между Городским Советом и хозяином «Хорошей пустоши», затянувшееся на пять лет. Смысл его состоит в намерении отчуждения от владения участка земли около самой Набережной под организацию территории городского рынка и сада для отдыха публики. В затянувшейся переписке касательно этого вопроса Мордвинов твердил, что он не воспрещает населению спокойно гулять по его садам. Что касается базарной площади, то граф А. А. Мордвинов предложил муниципалитету взять у него нужный для данной цели надел (порядка 2–3 га) на условиях аренды с договором, что он самостоятельно, на личные сбережения соорудит торговые лавки, проект которых был уже утверждённым архитектором Г. Ф. Шрейбер. Однако ялтинские власти на подобное предложение не подписались. Хотя графа и вынудили пойти на небольшие уступки, судьи в основном не удовлетворили иск Горсовета, так что, владельцу усадьбы удалось защитить собственные права. Настоящий дворец в «Хорошей пустоши» обосновался в 1901–1903 годах уже во времена правнука Н. С. Мордвинова — Александре Александровиче-младшем. Потомок графа заказал проект дворца петербургскому императорскому инженеру Ф. Б. Нагелю, а сооружение поручил архитектору О. Э. Вегенеру. Изящный дворец Мордвиновых был выстроен в стиле Возрождения и похож на средиземноморские особняки итальянской богемы. Материалами для строительства дворца являлись серые известняки и гурзуфские зеленые песчаники.

Дворец Мордвиновых

В период беспорядков 1905–1906 годов, пожаром был разрушен доходный дом Мордвиновых, старейший в Ялте, основанный еще в начале XIX столетия. Выглядел он весьма просто в архитектурном исполнении, но довольно крупное двухэтажное сооружение, что протянулось от ул. Прорезной (сейчас ул. К. Маркса) до ул. Бульварной. В центре его разместилась прямоугольная арка, сквозь которую нынешняя ул. Елизаветинская направлялась к Полицейскому мостику. Успешный архитектор Н. П. Краснов, которому Мордвинов дал поручение построить новые доходные дома, подал идею вместо одного разрушенного здания соорудить два новых четырехэтажных: одно — около речки Дерекойки (сейчас гостиница «Крым»), а другое на пересечении улиц Бульварной и Елизаветинской. Два доходных дома — известнейшие городские постройки, сформированные в духе неоренессанс. Торговым лавкам, примыкавшим к усадьбе графа Мордвинова, архитектор оставил по контрасту с пышными доходными домами несколько строгий, деловой внешний вид. Первый этаж строения из серого ялтинского известняка в форме прямоугольного каре с вместительным внутренним двором и погребами для провизии, был предназначен для торговли, а второй применялся по типу постоялого двора. По задумке Краснова предусматривалось и благоустройство окружающей к этим трем сооружениям территории, и в первую очередь возведение двух новых более мощных мостов через речку Дерекойку — Полицейского (украшенного львами) и Прорезного, а также обустройство берегов речки бетонными подпорными конструкциями с парапетом. К нашему сожалению, так и остался неосуществленным план по обустройству маленького сквера с памятником Екатерине II в этом районе.

Санаторий МО СССР

Кроме таковых главных построек, А. А. Мордвинов перенял запущенное его отцом благоустройство всего района «Старый рынок». В 1907–1910 годах здесь обосновались еще два постоялых двора для приезжих, укрытия с пристанью для лошадей и прочего гужевого транспорта, торговые лавки вдоль Дерекойской улицы (сейчас ул. Руданского). Все сооружения возводились по проектам Н. П. Краснова и Н. Г. Тарасова. И, наконец-то, в 1913 году согласно проекту славного техника Силича, подрядчик всех строений на территории городского базара Ермаков соорудил основное здание базарных рядов — Пассаж, а возле Прорезной улицы аж до Садовой — помещения, которые сдавались как склады в аренду заезжим купцам. На другом берегу от большого доходного дома, напротив Дерекойки установили трактир «Швейцария», не уступавший сервисом лучшим заведениям Ялты.

В 1926 году усадьба Мордвиновых стала домом отдыха Народного комиссариата военно-морских дел, а спустя пять лет его превратили в одно из отделений Гурзуфского военного санатория, а еще спустя пару лет реорганизовали в Ялтинский военный санаторий № 1, подчиняющийся Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА). По прошествии еще некоторого времени стал именоваться Центральным военным санаторием в ведомстве Министерства обороны СССР. Начиная с 2000 года усадьба «Хорошая пустошь» и довольно хорошо сохранившийся дворец Мордвиновых стали называться «Центральным военным санаторием „Ялтинский“», относящийся к Министерству обороны Украины. И только в 2014 году усадьба русского адмирала, вместе со всем Крымом Вернулась на Родину в Россию. И в наши дни, на площади Советской около здания горсовета и бассейна с красивыми фонтанами от бывшего «Мордвиновского парка» осталось три старейших дерева платана.

Парк протягивался в сторону гор до поселка Ущельного и состоял преимущественно из тополей, насаженных вдоль берегов речки. Так называемые мордвиновские подвалы — одно из самых загадочных мест современной Ялты.

Мордвиновские подвалы в центре Ялты

Известно, что граф Николай Мордвинов — адмирал, первый морской министр и видный государственный деятель России, получил земельный участок в Ялтинской долине от Екатерины II. Правнук адмирала на рубеже XIX–XX веков построил здесь дворец. В городе до сих пор ходят легенды о подвалах и подземном ходе под дворцом графа Мордвинова. При проведении строительных работ в центре Ялты рабочие случайно наткнулись на подвалы имения графа Мордвинова. По решению городских властей, теперь там могут устроить музей. Находку обнаружили на границе сквера «Юбилейный» при строительстве многоэтажного здания. По данным сотрудников Ялтинского историко-литературного музея, это подвалы под торговыми павильонами графа Мордвинова. Известно, что подвалы пострадали в годы гражданской, а затем Великой Отечественной войны и были частично засыпаны или обрушены. До сих пор точно неизвестна судьба подземного хода из имения, который вел в сторону моря. Тайный ход предназначался для экстренной эвакуации владельцев дворца, но его протяженность и маршрут по сей день остаются загадкой. Под памятником Ленину находится огромный подземный резервуар имения Мордвиновых. Он использовался для сбора родниковой воды и занимает объем около 250 метров кубических, представляя из себя зал впечатляющих размеров.

Политик и философ

Известный своими добрыми намерениями, обширными сведениями, живым воображением и притязанием на прямодушие, Николай Семёнович Мордвинов более чем когда кипел в это время проектами. Он почитался нашим Сократом, Цицероном, Катоном и Сенекой. Политический сей мечтатель, с превыспренними идеями, с ложными понятиями о России и её пользах, должен был естественным образом сойтись в мыслях с молодыми законодателями. С 1766 служил во флоте гардемарином. В 1788 контрадмирал. В 1801 адмирал и член Адмиралтейской коллегии. В 1834 граф. В 1823–40 президент Вольного экономического общества. Сторонник безземельного освобождения крестьян за выкуп. В 1826 единственный из членов Верховного уголовного суда отказался подписать смертный приговор декабристам. Глава Московского общества улучшения овцеводства (1833), Общества с. х-ва Южной России (1835), Курляндского экономического общества (с 1840). Сторонник распространения гомеопатического способа лечения («Введение гомеопатии в России», 1832; опубликованного в издании «Архив графов Мордвиновых», т. 8, 1903). Образцом политического, экономического и правового устройства считал Великобританию (в 1770-е гг. посещал масонские ложи Англии, с 1784 был женат на англичанке Г. А. Кобли). Особую роль в становлении мировоззрения Мордвинова сыграли работы И. Бентама «Введение в основания нравственности и законодательства» (1789, перевод 1998), с которым был дружен и состоял в переписке, А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776, рус. пер., т. 1–4, 1802–06, новый пер. — 1962), Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764, рус. пер. 1803, 1939).

Авторитет в среде декабристов

Разделял представленные в них положения теории естественного права, а также обоснование принципов свободы и безопасности личности, неприкосновенности частной собственности, верховенства закона. Он стремился перевести их в практическую плоскость, подал в Гос. совет и российским монархам множество проектов, записок и мнений (распространялись в списках, оказывали влияние на общественное мнение, публиковались преим. со 2-й пол. 19 в.). Состоял в масонских ложах С.-Петербурга (1780-е гг.) и, возможно, Москвы (1800-е гг.). Согласно показаниям декабристов К. Ф. Рылеева, П. Г. Каховского, кн. С. П. Трубецкого, в случае захвата гос. власти членами тайных обществ Мордвинов должен был войти в состав Временного революционного правительства. Против него было проведено расследование, по результатам которого обвинения сняты, а материалы расследования уничтожены по приказу императора Николая I.

Граф Михаил Михайлович Сперанский

Вскоре, однако, он был назначен членом адмиралтейской коллегии. Мордвинов обращал на себя внимание либерализмом своих взглядов и был привлечен Александром I к обсуждению важнейших государственных вопросов, поднимавшихся императором и его ближайшими сотрудниками, а с образованием министерств (1802) занял пост министра морских сил, на котором оставался только 3 месяца. Значение Мордвинова в правительственных сферах вновь увеличилось с возвышением Сперанского, с которым его сблизила общность взглядов по многим вопросам, и которому он помогал в составлении плана новой системы финансов. В 1818 году по возвращении из-за границы вскоре был назначен председателем департамента гражданских и духовных дел государственного совета; вместе с тем, он был членом финансового комитета и комитета министров, и эти должности сохранял за собой и в царствование императора Николая I. В 1823 году он был избран председателем вольного экономического общества и сохранял это звание до 1840 года. Не пользуясь в течение своей долгой служебной карьеры особым доверием свыше, за исключением лишь краткого периода могущества Сперанского, и не успев приобрести непосредственного и сильного влияния на внутреннюю политику, Мордвинов принадлежал, однако, к числу наиболее видных деятелей высшей администрации времен Александра I. Одаренный от природы недюжинным умом, получив хорошее образование и обладая литературными дарованиями, он явился одним из наиболее даровитых и энергичных поборников идей политического либерализма в высших сферах. Мнения М., подаваемые им по различным делам в государственный совет, в десятках и сотнях копий расходились по рукам в Петербурге и даже в провинции и доставили ему громкую славу среди современников. Поклонник английского быта, он ратовал за политическую свободу, но думал утвердить ее в России путем создания богатой аристократии, при помощи раздачи дворянам казенных имений и предоставления им политических прав. Ученик Адама Смита в политической экономии, последователь Бентама в политике, он видел возможность серьезного улучшения экономического положения России лишь в том случае, если правительство, отказавшись от чисто фискального отношения к платежным силам народа, придет на помощь промышленности путем устройства дешевого кредита и других подобных мер и, вместе с тем, обеспечит законность управления и личные права каждого гражданина. В то же время Мордвинов горячо отстаивал неприкосновенность крепостного права, доходя до защиты права продажи крепостных без земли и в одиночку. Единственным возможным путем уничтожения крепостного права ему представлялся выкуп крестьянами личной свободы, но не земли, по определенным в законе ценам, размер которых в его проекте был чрезвычайно высок, доходя до 2000 рублей за взрослого работника. В этом смысле он подавал записку императору Александру в 1818 году. Многие из числа декабристов были близки с ним и относились к его деятельности с уважением. В мечтаниях декабристов о составлении временного правительства после переворота наряду с именем Сперанского упоминалось и имя Мордвинова. События, последовавшие за воцарением Николая I и обратившие его в одного из судей над декабристами, повлияли на изменение его воззрений, сделав из него сторонника status quo и в политических вопросах, что, однако, не доставило ему заметного влияния в новое царствование. К тому же и он был женат на англичанке Кобле, говорил и жил совершенно по-английски. Он вообразил себе, что у нас подлинно парламент; мнения, им подаваемые, были столь смелы, что через два года после Павла показались даже мятежными. — Ф. Ф. Вигель

Мордвинов привлекался в эту пору к обсуждению важнейших государственных вопросов в Совещательном комитете, а с образованием в 1802 году министерств занял пост министра морских сил, на котором оставался только три месяца, так как, убедившись в преобладающем влиянии на императора своего помощника Чичагова, отказался от управления министерством (остался членом комитета для улучшения флота).

Адмирал Чичагов

Популярность его в обществе наглядно сказалась в выборе его московским дворянством в 1806 году предводителем московского ополчения, хотя он не был в то время даже дворянином Московской губернии. Первым громким успехом Мордвинова, сделавшим его имя известным в обществе, стал разбор дела графа Кутайсова в Непременном совете. Граф Кутайсов — захваченный в плен турок, был подарен Екатериной II своему сыну — цесаревичу Павлу, который стал мальчику крёстным отцом. В царствование Павла Кутайсов сделал блестящую карьеру, но вызывал в обществе неприязнь и зависть как фаворит государя. Император щедро одаривал его: чинами, графским достоинством, имениями, в том числе, доходными рыбными ловлями на Каспийском море. По смерти Павла, бывший хозяин ловлей, фельдмаршал Салтыков просил нового государя, императора Александра I, вернуть отобранную у него в своё время частную собственность. Непременный совет собирался удовлетворить это требование. Однако Мордвинов высказался резко против, утверждая, что «закон собственности непоколебим». Он предлагал или оставить эти земли у Кутайсова, или выставить их, в случае невозможности такого решения вопроса, для продажи, выступая также и противником общественного пользования, общественной собственности.

Однако вопрос этот был решён все же в пользу общественного пользования, а фельдмаршала Салтыкова Непременный совет вознаградил в итоге другими землями. Выступал за разделение исполнительной, законодательной и судебной ветвей власти. Сторонник просвещённой конституционной монархии с избранным на основе имущественного ценза органом сословного представительства, который не ограничивал бы императора, а помогал ему в разработке нового законодательства («Мнение о правах Сената», 1801; опубликованного в изд. «Архив графов Мордвиновых», т. 3, 1902). Предлагал формировать Сенат из выборных дворян (по 2 чел. от каждой губернии сроком на 3 года), главной обязанностью которых было бы «попечение о благе той губернии, от которой они избраны», их службу рассматривал как бескорыстное общественное служение на благо Отечества. Позднее писал о необходимости и порядке формирования 2-палатного органа правления общей численностью не более 400 чел. (записка «Для составления палат государственных», 1810–11), наделённого законотворческими функциями. Верхняя палата должна была формироваться по выбору губернских дворянских собраний (по 1–2 депутата от каждой губернии, которые оставались бы в таком качестве пожизненно и содержались на средства казны), к выбору в нижнюю палату могли быть допущены свободные граждане недворянского происхождения, обладавшие собственностью на сумму не менее 10 тыс. руб. серебром, а также все «вольные владельцы» при условии, что они имеют 1 тыс. десятин (1092,5 га) земли. Мордвинов являлся поборником презумпции невиновности и гласности судопроизводства.

Противник восстановления в России смертной казни («О смертной казни», 1823 г. «Архив графов Мордвиновых», т. 5, 1902), однако допускал её применение по приговору чрезвычайного трибунала в исключит. случаях (покушение на жизнь монарха или члена императорской фамилии, организация восстания), в 1824 году решительно высказался в Гос. совете против смертной казни и против телесных наказаний кнутом. В области экономики важным условием развития России считал реализацию принципа свободы экономической деятельности, писал, что Россия не сможет встать в один ряд с развитыми странами Европы, пока все сословия не получат равного права заниматься торговлей и промышленной деятельностью, обеспеченного законодательными гарантиями и реализацией принципа неприкосновенности частной собственности. Сторонник протекционизма. Серьёзное место отводил кредиту и банковской системе. В декабре 1801 года представил на Высочайшее рассмотрение «Устав государственного трудопоощрительного банка» (банку вменялась в обязанность забота о развитии производительных сил всего хозяйства, о поощрении изобретений, использовании науки для развития промышленности и с. х-ва и др.).

Создание действенных механизмов защиты интересов отдельной личности он связывал с учреждением системы независимых от власти выборных коммерческих судов, в компетенцию которых входили бы гражданские и уголовные дела по искам кредиторов к должникам, дела о банкротстве или незаконном присвоении собственности. Одновременно он считал необходимым введение в России подоходного и поземельного налоговых сборов в казну при уменьшении размера выплат каждым налогоплательщиком в отдельности («О новых налогах и о видах к сокращению расходов», 1811), а также создание системы частных дворянских банков в каждой губернии («Рассуждения о могущих последовать пользах от учреждения частных по губерниям банков», 1816; 3-е изд., 1829; франц. пер. — 1824, сокращённый итал. пер. — 1824). Один из учредителей (1827) и руководитель (1827–44) первого в стране акционерного Российского страхового от огня общества. Считал возможным допустить индивидуальный выкуп крепостным крестьянином свободы, но не земли («Освобождение от зависимости», 1816;. «Архив графов Мордвиновых», т. 5, 1902). Рассчитывал, что полученную за потерю рабочих рук компенсацию (от 100 руб. до 2 тыс. руб. в зависимости от возраста крестьянина) помещики инвестируют в развитие промышленности и торговли. Одномоментное уничтожение крепостной зависимости, по мнению Мордвинова, было затруднено исторически сложившимися особенностями крестьянской психологии, отсутствием у крестьян навыков свободного труда. Полагал, что Министерство народного просвещения должно насаждать нравственность и укреплять «благородные отличительные свойства народного духа», развивать науки и искусства, поддерживать православие, русский язык, культуру и обычаи («Народное просвещение в России», 1811). Инициатор создания в губернских и уездных городах публичных библиотек на средства дворянства и купечества (стали появляться в России с 1830-х гг.). Ему посвящены оды В. П. Петрова («Его высокопревосходительству… Мордвинову», 1796) и К. Ф. Рылеева («Гражданское мужество», 1823), стихи С. С. Боброва («Сонет награждённому Патриоту», 1797, «Чувствование при удаляющемся Патриоте», 1799, «Воззвание Патриота к важнейшим подвигам», 1801, и др.) и его поэма («Таврида», 1798), стихотворение А. С. Пушкина («Под хладом старости угрюмо угасал.», 1827) и др. А. С. Пушкин немало знал о Николае Семёновиче и был о нём очень высокого мнения. В 1827 году он посвящает ему стихотворение, где сравнивает Мордвинова с утёсом, противостоящим мутным потокам жизни. Можно с уверенностью сказать, что имя Мордвинова не раз упоминалось в разговоре между двумя путниками, проезжающими по Мордвиновской дороге — Пушкиным и Раевским — в том памятном для нас, 1820 году. Вместе с Н. С. Мордвиновым в Черноморском адмиралтействе служил капитан Семён Бобров (русский поэт). Они совершили поездки по Чёрному морю, «обозревая Николаевский, Херсонский, Одесский, Севастопольский порты». В посвящении поэмы «Таврида» Н. С. Мордвинову С. Бобров отмечает, как возник замысел: «Начало сего плода возрастом своим обязан первому вашему обозрению сего полуострова». Н. С. Мордвинов вполне заслужил это посвящение.

«Вельможа-гражданин», как назвал его Е. Баратынский, на протяжении долгой жизни проявлял себя как выдающийся государственный деятель, автор самых смелых проектов экономического и политического переустройства России. Мордвинов был одним из тех, кто привнёс на нашу землю новые прогрессивные методы землепользования. Он внедрял их через систему своих «экономий», разбросанных по всему Крыму. Не секрет, что многие земли в Крыму достались своим хозяевам случайно, в ходе дворцовых интриг. Естественно, серьёзные работы в них не велись. Такие хозяйства и скупал Мордвинов.

Байдарская долина и деревня Чоргунь (Черноречье)

Особенно обширны владения графа были близ Севастополя. И это не случайно. Николай Семёнович пишет Екатерине II: «Окрестности здешнего порта, состоят из каменных гор, никакого не приносит произрастания. Между ними в низменных местах хотя и были некоторые леса, но и те уже загублены, опустошаются. Жители должны доставлять древесину из дальних мест». Наверно глагол «опустошаются» был использован не случайно. Мордвинов против такого хозяйствования. Он принимает решение прекратить уничтожение крымского леса. Но Николай Семёнович понимал, население нуждается в топливе. Заготовку местного леса решил проводить рационально, с заботой о будущем. Именно этим занимались «мордвиновские экономии»: дача Мекензи, которую Мордвинов взял после отъезда Ф. Мекензи, местность, которая располагалась на перевале между Сухой речкой и золотым пляжем. Около 1790 года земли Байдарской долины были пожалованы во владения графу Н. С. Мордвинову, однако обширные вотчины достались ему малонаселёнными, много земли лежало в запустении. Н. С. Мордвинов купил земли (более 15 тыс. десятин) в Байдарской долине у П. В. Высотского, наследника генерал-фельдмаршала Г. А. Потёмкина. Рачительный хозяин, Николай Семёнович не мог не оценить эту долину, которая, по словам исследователя XIX века Ф. Л. Фёдорова: «окружена высокими горами, покрыта правильно ограниченными фруктовыми садами и прекрасным лесом — отличным материалом для постройки кораблей». И далее Фёдоров пишет: «… корабельные леса Байдарской долины славятся на всём полуострове». Подумайте, после 60 лет эксплуатации лесов данной местности она всё ещё славится своими дубовыми рощами! Такое возможно, если вести рубку по всем правилам лесотехнической науки, думая о возобновлении леса. Очевидцы рассказывали, что в районе села Озёрное росли дубы, которые по приказу графа оставлены были на семена. Увидев эти дубы можно сказать о почтенном их возрасте. Один из них имел в окружности 410 см, другой — 5 метров! Такие патриархи могли дожить до наших дней только под защитой человека. Охраной дубов, а также посадкой новых деревьев занимались работники экономии, которая располагалась 1,5 км восточнее деревни Байдары. Носила она название Николаевка, по-видимому, в честь Мордвинова. Путешественник Монтандон в своём путеводителе писал: «Проезжающие смогут найти хорошее пристанище в Николаевке, в просторном доме, который построил адмирал Мордвинов для управляющих его землями». Знакомясь с владельцами земель и лесов на Южном берегу, в Байдарской долине, можно сказать, что наиболее крупными собственниками лесов в 1890-х годах были Мордвиновы (12 780 га в Байдарской долине только) и семейство Ревелиоти (2514 га). Из Варнутской долины по приказу Мордвинова была проложена дорога, в начале которой стоял дом для работников экономии, об этом поведал в 1834 году французский путешественник Монтандон. Дорога проложена по старой римской дороге, которая проходит по живописному оврагу Дей-Мень-Дере. Понимая важность дорог для экономического процветания, Мордвинов организует ремонт старинной дороги (римская), которая стала лесовозной дорогой от села Байдары (Орлиное) до урочища Бизюк в глубине Ай-Петринской яйлы. Эта дорога и сейчас честно служит людям. А носит она название Мордвиновской, о чём раньше умалчивалось: как-никак царский сановник. В 1790 году граф Н. С. Мордвинов (которому достались земли деревни Хайто-Батилиман) и он взимал арендную плату за обрабатываемые участки (в Ласпи и Батилимане) с жителей деревни Хайто, что стоило ему и его потомкам растянувшейся на десятилетия судебной тяжбы. Дальнейшему хозяйственному освоению угодий сильно повредили землетрясения, случившиеся в марте 1790 года и в феврале 1793 года. На исходе XIX века жители деревни Хайто приобрели у наследников Н. С. Мордвинова часть земель в Ласпинской котловине. Общая стоимость участков составила довольно значительную сумму — 37 тыс. рублей. Батилиман при этом был получен едва ли не в придачу: владельцы сочли эти земли бросовыми. В Батилимане в то время находилась одна — единственная рыбацкая хижина. Спустя десятилетие оборотистые татары распорядились «подарком» наилучшим образом, продав его за те же 37 тысяч. Инициатором приобретения Батилимана выступили петербургский книгоиздатель Пётр Ефимович Кулаков с супругой Людмилой Сергеевной Елпатьевской, и юрист Виктор Антонович Плансон. П. Е. Кулаков хорошо знал здешние места, поскольку и ранее владел маленьким имением в Байдарской долине у деревни Скеля (Родниковое) и верно оценил перспективы. Вспоминает баронесса Людмила Сергеевна Врангель: «Однажды, завтракая в ресторанчике на „Байдарских воротах“, я узнала от его хозяина, местного грека, что татары деревни Хайта в Байдарской долине не знают, что делать с купленной ими у графа Мордвинова вместе с удобной пахотной землёй, прибрежной скалистой полосой, негодной для их нужд. Через несколько дней мы нашли среди наших знакомых желающих купить „на паях“ эту скалистую землю Баты-Лиман, отдав пахотную землю хайтинцам и отстроив им заново их ветхую мечеть, мы оставили за собой Баты-Лиман. Всё казалось нам чудесным в Баты-Лимане, и мы были в восторге от его приобретения».

Бухта Батилиман

В 90-е годы XIX века управляющим экономии (уже у наследников Мордвинова) служил дворянин Евстафий Васильевич Сергеев. Экономия потомков графа Мордвинова просуществовала десятки лет. Здесь же находилась мельница. Рабочие экономии старались работать добросовестно. Как, правило, бригады рабочих возглавляли бывшие военные. Например, здесь проживал старший вахмистр Крымской бригады пограничной стражи — Семён Тимофеевич Чернявский. Теперь и село Николаевка, и место, где оно было, находятся под толщей воды Чернореченского водохранилища. Именем Мордвинова названы залив в Охотском море, река на острове Сахалин, остров архипелага Южные Шетландские о-ва (др. назв. Элефант).

Награждён орденами Св. Александра Невского (1792), Св. Владимира 1-й степени (1793), Св. Андрея Первозванного (1823; алмазными знаками к нему — 1829) и др. Авторитет адмирала в правительственных сферах вновь вырос с возвышением Сперанского, с которым его сблизила общность взглядов по многим вопросам и для которого он сделался помощником в составлении плана новой системы финансов. С учреждением Государственного совета Мордвинов был назначен его членом и председателем департамента государственной экономии, но последовавшая вскоре ссылка Сперанского на время пошатнула и его положение: он вышел в отставку и уехал в

Пензенскую губернию, в село Столыпино, и хотя уже в 1813 году вернулся в Петербург, но прежнее место в Государственном совете занял только в 1816 году. Выйдя через два года вновь в отставку, он два года пробыл за границей, по возвращении в 1822 году был назначен председателем департамента гражданских и духовных дел Государственного совета (до 1838); вместе с тем он был членом Финансового комитета и комитета министров, и эти же должности сохранял за собою и в царствование императора Николая.

В 1823 году был награждён высшим российским орденом Св. Андрея Первозванного.

Николаевское царствование

Как противник аракчеевщины и известный либерал Мордвинов предполагался декабристами в состав высшего органа управления государством. Единственный из членов Верховного уголовного суда в 1826 году отказался подписать смертный приговор декабристам. Это он устроил на службу в Российско-американскую компанию К. Рылеева, который прославлял его в оде «Гражданское мужество» как «одного из столпов отечества»:

Но нам ли унывать душой,

Когда ещё в стране родной,

Один из дивных исполинов

Екатерины славных дней,

Средь сонма избранных мужей

В совете бодрствует Мордвинов?

В 1823 году он был избран председателем Вольно-экономического общества и сохранял это звание до 1840 года. В вопросах социально-экономической политики выступал за развитие промышленности, внедрение научнотехнических достижений, финансово-кредитную активную поддержку отечественных предпринимателей, постепенную ликвидацию крепостной зависимости путём выкупа крестьянами личной свободы без земли.

Поклонник английского быта, он ратовал за политическую свободу, но думал утвердить её в России путём создания богатой аристократии, при помощи раздачи дворянам казённых имений и предоставления этой аристократии политических прав. «Партия Мордвинова, — писал Бенкендорф, — опасна тем, что её пароль — спасение России». 12 января 1829 года по предложению А. С. Шишкова он был избран членом Российской академии. В 1834 году он был возведён в графское достоинство. В 1837–1838 годах выступал оппонентом министра финансов Канкрина, предлагая свой вариант проведения реформы денежной системы России. Постигший его в 1840 году нервный удар явился началом болезни, сведшей через пять лет 90-летнего старца в могилу. Надгробный камень сохранился на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

Награды адмирала Н. С. Мордвинова

Звезда Ордена Св. Александра Невского

Звезда ордена Св. Андрея Первозванного

Звезда Ордена Св. Владимира

Звезда Ордена Св. Анны

Воспоминания об адмирале графе Николае Семёновиче Мордвинове и о семействе его. Записки дочери

При царе и великом князе Василии Ивановиче{1} многие орды, в том числе и мордва, пришли в подданство России. В 1546 году был взят в аманаты{2} (политический заложник) Мурат Мордвинов. Известно, что в заложники брали народных старшин и именитых людей. Потомок Мурата Мордвинова Ждан и последовавшие за ним, водворясь в России на пожалованных им поместьях, стали верными и усердными подданными ее государей. Потомок Мурата Мордвинова Ждан и последовавшие за ним, водворясь в России на пожалованных им поместьях, стали верными и усердными подданными ее государей.

Четыре царские грамоты, пожалованные Тимофею Ивановичу за службу его и отца его, Ивана Андреевича, свидетельствуют о их мужестве и заслугах. Иван Андреевич служил против поляков и татар{3}, а Тимофей Иванович был во всех крымских походах — и против поляков, и во время стрелецких бунтов{4}, как значится в грамотах. Прадед мой, Иван Тимофеевич Мордвинов, старший сын Тимофея Ивановича, служил с отцом своим в крымских походах и после отца был в разных походах{5}, и на Дону, вместе с казаками для обережения от неприятелей, и прозван был Донским. В 1700 году, в феврале месяце, он женился на Авдотье Степановне Ушаковой. В том же году, при Петре Великом, пошел против шведов{6} и был убит 19-го ноября на штурме при взятии города Нарвы. Прабабушка моя, Авдотья Степановна{7}, осталась молодою вдовою. По прошествии двух месяцев у нее родился единственный ее сын, Семен Иванович{8}, в 1701 году, января 26-го. По смерти мужа Авдотья Степановна проживала постоянно в селе Покровском, родовом имении Мордвиновых, дарованном отцу ее мужа, Тимофею Ивановичу, за ревностную и усердную его службу, царями Иоанном и Петром Алексеевичами{9}. Авдотья Степановна была женщина высокого ума и отличалась добродетелями. Оставшись двадцатилетнею вдовою, она посвятила свою жизнь воспитанию сына; но когда Петр Великий решил послать несколько боярских детей за границу для образования их на пользу России, то в число их был избран и сын ее. Тяжко было ее сердцу расставаться с ним, но она с твердостию духа решилась отпустить его. В 1716 году он записан во флот и отправлен в Ревель{10}, откуда и послан во Францию в числе прочих. В отсутствие сына Авдотья Степановна продолжала жить в деревне, но вела переписку с ним. Он свято сохранял ее письма, которые находятся и до сих пор у нас. Первые письма ее были писаны его дядькою по ее диктовке, а впоследствии она выучилась грамоте и писала сама. Достоин внимания рассказ о ее присутствии духа при появлении разбойников в месте ее пребывания. Случай этот пояснен на фамильном образе Семена Ивановича, переходившем из рода в род. Вот содержание надписи, вырезанной на серебряной доске сзади образа: «Сия икона, знамение пресвятые Богородицы, ознаменовалась благодатною силою!» «В царствование Петра I повсюду в России бродили шайки разбойников. В Новгородской губернии, в селе Покровском, жила в то время вдова, мать Семена Ивановича Мордвинова, Авдотья Степановна. Однажды зимою ее извещают, что через три дня в ее село приедут разбойники с своим атаманом, в числе 30 человек. Услышав об этом, крестьяне ее сильно встревожились. Она ободряла их, велела молиться, а сама, распорядясь встретить их как гостей, провела все время в уединенной молитве. На третий день утром приготовила в сенях накрытый стол с хлебом и солью и поставила на него этот образ; услышав топот лошадей и шум у ворот, сама вышла в сени встретить разбойников. Первый взошел на крыльцо атаман. Авдотья Степановна подняла образ; атаман остановился, и, посмотрев на нее, сказал товарищам: „Ребята, прикладываться!“, сделал земной поклон, приложился к иконе и поцеловал руку Авдотье Степановне. Тогда она поставила образ на стол и, отворив дверь в столовую, сказала: „Милости просим, дорогие гости!“ За столом она сама угощала их. Атаман просил не подавать вина. После обеда атаман перекрестился и сказал: „Ну, матушка Авдотья Степановна, не с тем пришли мы, чтобы пировать, но ты обезоружила нас: мы не можем поднять на тебя руки; даем клятву, что только кто из крестьян скажет, что он мордвиновский, — мы его трогать не будем“. И в самом деле даже чужие крестьяне при встрече с ними говорили: „Мы мордвиновские“— и их не трогали». Авдотья Степановна скончалась в 1752 году, марта 21-го и похоронена в селе Покровском. Семен Иванович поступил в французскую морскую службу для обучения и в 1722 году возвратился в Россию с отличнейшими от своих начальников аттестатами. Службу продолжал постоянно по морской части, был участником в устройстве Балтийского флота, написал несколько книг, руководствующих к познанию мореходства, и был из первых русских моряков, трудившихся в сочинениях по этой части. Замечательно, что сын его, Николай Семенович, был в свое время тоже деятельным участником в устройстве Черноморского флота. Семен Иванович был ума необыкновенного, нравственности примерной и отличался всеми христианскими добродетелями: кротости нрава был удивительной. Отец мой считал его святым человеком; окружающие его сохраняли к нему беспредельную преданность; прислуга считала душу его столь чистою, что много раз мне, в детстве, рассказывали мои нянюшки легенду о его смерти: когда он умирал, так много ангелов окружали его, что когда они улетали с его душою — все окна задрожали. Этот простодушный рассказ доказывает, какую он память оставил по себе. В первом браке он был с Федосьей Саввичной Муравьевой: женился в 1728 году, жил с нею 22 года, имел двух детей, которые умерли малютками; вдовым оставался он два года. Во второй брак он вступил в 1752 году, по желанию матери, с 17-летней девицею Натальею Ивановной Еремеевой{11}, у которой матушка была Анна Ивановна Румянцева. От этого брака он имел одиннадцать человек детей; трое умерли малолетними, остались пять сыновей и три дочери. Старший из них Александр, служил во флоте, потом был министром в Венеции{12}. Второй, Николай, отец мой, любимый сын моего деда. Петр{13} служил в гвардии и умер в Слониме{14}, в польскую войну. Сергей{15} умер 19-ти лет, а Евграф 16–13-ти лет. Смерть сего последнего в особенности огорчила моего отца, потому что он его очень любил.

Дедушка Семен Иванович упоминает в своих Записках о каменном доме с двумя флигелями, построенном им в Коломне, недалеко от Калинкина моста{17}. В то время мало еще было каменных строений в Коломне, и это была большая постройка. Императрица Елизавета Петровна, проезжая мимо, была очень довольна, остановилась, приказала позвать к ней подрядчика и подарила ему двести рублей, сказав, чтобы он хорошенько строил.

Место, принадлежавшее дедушке, было очень большое: там был сад и пруд, по которому катались дети на маленьком кораблике. Дача, о которой он упоминает, была в Екатерингофе, рядом с дачею княгини Дашковой{18}.Дед мой, Семен Иванович, скончался в 1777 году в конце марта месяца. Он оставил собственноручный журнал{19}, который хранится в Морском министерстве. Издатель сего журнала, г-н Елагин{20}, признавая, что много раз эти Записки были полезны для исследователей по истории русского флота, полагает, что адмирал Мордвинов составил их по увольнении его от службы. Дед мой подал прошение об увольнении его от службы в феврале 1777 года. Получил указ об увольнении в марте того же года и в том же месяце скончался. Возможно ли было 77-летнему старцу исполнить таковой труд в течение нескольких последних дней его жизни?! При увольнении деда моего от службы государыня пожаловала ему богатое имение в Белоруссии (с 2000 душ). Имение это принадлежало прежде Ордену иезуитов{21}.

II

Отец мой, Николай Семенович, родился в 1754 году, апреля 17-го, в селе Покровском. С малолетства он учился дома, у родителей; брал уроки французского языка в пансионе, бывшем в то время единственным в Петербурге. Содержатель этого пансиона был итальянец Вентурини, а помощник его, француз, отставной сержант. Отец мой был очень любознателен с самого детства и часто делал учителям разные вопросы, а они, не умея растолковать их, удовлетворяли его линейкой по рукам. Много ли можно было приобресть познаний от таких учителей! При всем том обучались там дети знатных русских дворян — Граф Николай Петрович Румянцев{22} и другие.

Бабушка моя была строгая мать, дед — нежный отец; но как в то время жены уважали и боялись своих мужей, то бабушка и не смела наказывать детей в присутствии дедушки; отца моего она называла балованным сынком, потому что он не всегда поддавался ее наказанию: казалось, с детства понимал чувство справедливости и иногда убегал от розог под защиту к отцу в кабинет, но никогда не жаловался, хотя и чувствовал, что он не виноват; положа ручки на стол, смотрел отцу в глаза, и тот, угадывая, что ребенок огорчен, спрашивал его: «Что ты, Коля?» Он всегда отвечал: «Так, батюшка, ничего». Отец мой около десятилетнего возраста был взят во дворец для воспитания с наследником великим князем Павлом Петровичем и был любимым его товарищем; кротостию своей и благоразумием имел большое влияние на смягчение характера великого князя, так что даже наставник его, граф Никита Иванович Панин{23} употреблял иногда отца моего склонять его к послушанию, — и великий князь никогда не сердился, когда Мордвинова указывали ему в пример. Однажды отец мой подвергнулся выговору. Некто поднес Павлу Петровичу ящик с фейерверком. Великий князь принял подарок и просил моего отца спрятать его. Маленький товарищ, по неопытности своей, поставил под свою кровать; граф Панин, увидев этот ящик, строго побранил Мордвинова за неосторожность.

В 1766 году отец мой поступил на службу, 12-ти лет, гардемарином, чрез два года произведен в мичманы. Заслужив доверие своих начальников, он получил поручение провожать одного англичанина в Киев. Этот англичанин был не очень трезвого поведения; отцу моему, тогда четырнадцатилетнему юноше, эта комиссия была очень неприятна и затруднительна, но он выполнил ее благополучно. Из Записок Семена Ивановича видно, что в 1770 году отец мой был адъютантом при своем отце. В 1771 году он был взят к адмиралу Ноульсу{24} в генеральс-адъютанты{25} в Кронштадт. В следующем году поехал с адмиралом на Дунай и в том же году возвратился в Петербург. В 1774 году отец мой был послан в Англию для усовершенствования в морской службе. Около трех лет он находился в постоянном плавании на английских судах; между прочим, был и на купеческих; получил отличнейшие свидетельства от разных лиц о примерной его деятельности, успехах и всегдашнем благонравном поведении. Он начал там свою службу с самого младшего чина, чтобы практикою приобресть точные сведения во всех своих обязанностях по мореходству; по прошествии трех лет возвратился на русский флот и служил в Кронштадте. Во время плавания на английских судах ему случалось несколько раз посещать берега Америки и быть в разных местах ее континента, а для большего ознакомления с просвещением европейских народов он путешествовал по Германии, Франции и другим западным государствам. Когда он был в Англии, то внезапно услышал о смерти своего отца, которого он невыразимо любил. Печальную эту весть сообщил ему приятель, встретивший его, и это известие так поразило его, что он сделался болен и впал в продолжительную меланхолию. Оставив Англию, он поехал в Португалию, где провел лето в приятном английском семействе, в очаровательной долине Чинтра (Cintra); там только здоровье его поправилось. Говоря об этой долине, он находил сходство с долиною Байдарскою в Крыму, где только недоставало вида моря. По смерти отца своего, возвратясь в Россию, он имел большое попечение о своих сестрах и братьях, старался заменить им нежно любящего отца, занимался воспитанием сестер, особенно младшей, Анны{26}, и брата Евграфа, которых он очень любил, старался внушать им любовь к наукам, занимался выбором книг, потребных для просвещения молодых умов, и, во всем руководя их образованием, даже обращал внимание на туалет сестер своих. С самого детства отец мой любил науки, старался изучить все предметы по ученой части, чтобы приобрести основательные познания как для пользы отечества, так и своего усовершенствования. Он был весьма сведущ в математике и удивлял вычислениями. Кроме множества наук, вошедших в круг его образования, он знал шесть иностранных языков: греческий, латинский, немецкий, итальянский, английский и французский. Гомера{27} прочел на древнем греческом языке.

III

В 1783 году, когда отец мой был уже в чине капитана 2-го ранга и был назначен капитаном корабля в секретной экспедиции (при императрице Екатерине II) в Средиземное море, в Италию, эскадра их оставалась в то время зимовать в Ливорно{28}. Там отец познакомился с матушкой. Матушка моя, Генриетта Александровна, из фамилии Коблей (Cobley){29} родилась в 1764 году в Англии; после родителей своих она осталась восьми лет, была взята старшею сестрою Mrs. Partridge* к себе в Италию, где она и воспитывалась. Сестра ее была очень умная женщина, и муж ее был ученый человек; они любили ее как дочь и с особенным вниманием занимались ее воспитанием. По примеру многих, тетушка послала портрет моей матушки к знаменитому Лафатеру{30}. англичанин, познакомился с семейством Партридж и представил им многих русских офицеров, но никак не мог уговорить отца моего познакомиться с ними. Отец мой много слышал о красоте и уме сестры их мисс Коблей, боялся увлечься и влюбиться в нее. Но однажды нечаянно они встретились в Пизе; в тот год была там иллюминация, которая, по обычаю, повторялась там чрез каждые три года. На эту иллюминацию капитан-англичанин ехал в одном экипаже с семейством Партридж, и, когда экипаж их остановился, к ним подошла толпа русских офицеров, в числе которых был и отец мой; матушка заметила его и спросила англичанина: кто был этот господин в очках? — тот улыбнулся и ответил: «О, это наш философ!» После этой встречи отец мой познакомился с семейством Партридж и стал их посещать. Беседы ученого мужа, приятный ум и любезность жены заставили его часто бывать у них. Матушка моя сначала была очень робка с ним и даже боялась этого ученого «философа», как его называли, но отец мой чем чаще видел ее, тем более и более восхищался ею: ее редкие достоинства ума и сердца, прекрасный нрав, красота и скромность совершенно пленили его. Однажды они все были на бале во Флоренции, во дворце Питти{31} (Pitti), где находится знаменитая галерея картин. Отец мой сказал тетушке Партридж: «Пойдемте, я вам покажу портрет вашей сестрицы» — и все за ним последовали. Он подвел ее к Мадонне Сассаферато{32}, поставил ее под святым изображением и сказал: «Посмотрите: совершенно та же физиономия». Это сравнение, сделанное молодым философом, было ей очень лестно. Отец мой влюбился в…

Когда русская эскадра осталась зимовать в Ливорно, один из капитанов, нее и посватался. Хотя и она полюбила его, но страшилась ехать в отдаленный край, тогда еще мало известный иностранцам, край холодный и непросвещенный, как считали они Россию.

Николай и Генриетта

Сестра ее успокаивала и говорила ей: «Я уверена, что с таким человеком ты всегда и везде будешь счастлива!» Матушка моя, чувствуя любовь к отцу и принимая благоразумные советы сестры, согласилась разделить свою судьбу с ним. Отец мой, возвратясь с эскадрою в Россию, поехал сухим путем в Ливорно и там женился в 1784 году, потом возвратился в Россию. Так как он решился перейти на службу в Черное море, то на пути, оставя матушку в Витебске, поручил ее супруге губернатора, а сам поехал в Петербург — уговорить сестер своих жить с ними. Возвратясь в Витебск, взял матушку и отправился в Херсон, куда вскоре и меньшие сестры его приехали, а старшая{33} была фрейлина и оставалась при дворе. Один почтенный господин сказывал мне, что он видел матушку мою в Витебске, когда она приехала из Италии, что она была удивительная красавица, так что он никогда не мог забыть ее. «Между тем, когда стал возникать на Черном море наш флот и было учреждено в Херсоне Адмиралтейское правление{34}, тогда по представлению князя Потемкина{35}, которому сделались известны достоинства Н. С. Мордвинова, находившегося в то время только в чине капитана 1-го ранга, он определен председательствующим в том правлении»*. Когда императрица Екатерина Вторая путешествовала{36} для обозрения новоприобретенного края и была в Херсоне, при устроенной ей великолепной встрече участвовал и отец мой. Еще с приближением к Херсону, чтобы не наскучил государыне вид новороссийских степей, когда она ехала по Днепру, Потемкин приказал загонять к берегам табуны лошадей и стада коров и овец, чтобы оживить виды, а вдали устроены были декорации, весьма живо изображая города и деревни. К приезду императрицы приготовлен был в Херсоне спуск корабля, а вместо пристани устроена была большая баржа для императрицы, ее двора и для сопровождавших иностранных царских особ. Баржа украшена была парчовыми парусами с золотыми кистями, которые отец мой выписал из Константинополя. Когда Екатерина взошла на приготовленную пристань, то, окинув взором блестящие украшения, с улыбкой сказала своим гостям: «У нас, за недостатком холста, употреблена парча на паруса»{37}. После спуска корабля обеденный стол был убран разнообразными моделями судов. В Херсоне климат был очень вредный, потому что каждое лето река Днепр покрывалась густым камышом и тем останавливалось свободное течение воды; при наступлении жары воздух становился заразительным и причинял жестокие горячки. Отец мой тоже был отчаянно болен горячкою, и в это время умерла первая дочь его, София, восьми месяцев. Можно вообразить, сколько душевных страданий перенесла в это время матушка, но сила религиозных чувств и дружба сестер мужа ее поддерживали. Тетушки мои в Херсоне обе вышли замуж: Екатерина Семеновна вышла за Федора Ивановича Маркова{38}, служившего адъютантом при Суворове, а впоследствии произведенного в генералы. Тетушка Анна Семеновна вышла за большого приятеля моего отца, бригадира Николая Ивановича Корсакова{39}, которому он назначал ее с детства, как любимую сестру. Пред войною с турками{40} Корсаков отвез жену свою в Петербург, к его матери, и с малюткой, сыном. По возвращении он, осматривая ночью укрепления, поскользнулся, упал на шпагу, получил смертельную рану и вскоре умер.

Отец мой и дядюшка Марков удалили своих молодых супруг от места военных действий за сто верст внутрь России, в сопровождении офицера. «При скудости тогдашних способов, по новости края, в отражении неприятеля от берегов, Мордвинов вооружил наскоро галеры и паромы и ими столь удачно распоряжался и действовал, что неприятеля отразил и погубил много турецких судов на Лимане. За эту примерную деятельность и благоразумные распоряжения он был произведен в 1788 году в контрадмиралы и пожалован кавалером ордена св. Анны 1-й степени»*.Многие говорили, что отец мой заслуживал за эти подвиги орден св. Георгия, но по интригам известного Рибаса{41} получил Анну, а себе Рибас выхлопотал Георгия. Впоследствии императрица Екатерина, узнав, что он заслуживал большей награды за это действие, пожаловала ему в 1793 году св. Владимира 1-й степени, как сказано в высочайшем рескрипте: за храбрые подвиги в начале последней войны с турками.

В Херсоне у него родился сын Николай, и в 1789 году, 25 марта, родилась дочь Надежда{42}. Во время управления отца моего в Херсоне приехал туда знаменитый филантроп-англичанин г. Говард{43} (Howard), который, лишась жены и сына, посвятил себя, как известно, и все свое богатство, страждущему человечеству. Главными предметами неусыпных попечений высокой души его были тюремные и болящие; по этой причине он поехал осматривать все тюрьмы и госпитали в Англии, Италии и других государствах, желая быть полезным советами для улучшения устройства этих заведений. Последнее путешествие этого семидесятилетнего старца было предпринято в Константинополь с намерением найти средство — уничтожить сильную смертность в народе от чумы; путь его был чрез Россию; по этому случаю государыня Екатерина II дала приказ всем губернаторам: «Где г. Говард будет осматривать тюрьмы и госпитали в российских городах — исполнять все его распоряжения беспрекословно». На пути, остановясь в Херсоне, он познакомился с моим отцом и так оценил ум и достоинства его и моей матушки, что пробыл несколько месяцев с ними, но, к сожалению, посещая одну больную, заразился горячкою и скончался на руках моего отца в январе 1790 года; погребен в Херсоне, где сооружен ему памятник его соотечественниками. Все его путешествия были напечатаны. Он говорил, что во всей Европе нигде не нашел подобного порядка, чистоты и устройства тюрем и госпиталей, как в Херсоне, под ведением Мордвинова. Таковые слова, сказанные знаменитым Говардом, были очень лестны моему отцу и память о нем всегда была ему дорога. Отец мой ревностно служил, горячо любил отечество и хотя благоговел пред Екатериною за ее великий ум, но не по чувству ему было покоряться власти любимцев ее; его строгая справедливость и правдивая откровенность не могли подчиняться всегда исполнению приказаний начальников, когда он их не одобрял. Это было причиною, что он не мог продолжать службу с Потемкиным и пожелал выйти в отставку.

IV

Отец мой, оставив Херсон, поехал с матушкой в Москву, где родилась дочь его Вера{44} в 1790 году, декабря 15-го; из Москвы он удалился в Белоруссию, в свое имение, где жил до смерти князя Потемкина. С ними в деревню поехала из Херсона одна почтенная вдова, генеральша Гаке, с двумя взрослыми дочерьми, которую матушка очень любила; приехала к ним тоже в деревню тетушка Елизавета Семеновна, вдова Рогозинского, с двумя детьми. В деревне прожили более двух лет в большом уединении, и там родители мои лишились своего сына Николая. Желая уехать за границу, отец мой отправился в Петербург устроить свои дела. Не располагая видеться ни с кем из знакомых, он ни к кому не являлся, боясь, чтобы не донесли о его приезде и не потребовали бы его на службу, но нечаянно встретил на улице своего приятеля, секретаря ее величества, Василия Степановича Попова{45}, который очень обрадовался, неожиданно увидев его, и сказал при этом, что его везде отыскивают по приказанию государыни. Отец моей, возвратясь на свою квартиру, сейчас же распорядился обратно уехать в деревню, но вслед за ним была послана эстафета от Попова с официальным объявлением, что государыня желает, чтоб он опять вступил на службу. Отец мой отвечал Попову, что он готов исполнить волю государыни, но просит, чтобы она благоволила принимать сама его доклады, без всякого посредничества. Она согласилась и впоследствии, получая доклады его, говорила: «Донесения Мордвинова писаны золотым пером».

Николай Семёнович и Генриетта

Потемкина уже не было, когда отец мой, в 1792 году, вновь поступил на службу в Херсон; в том же году он был произведен в вице-адмиралы, пожалован орденом св. Александра Невского и назначен главнокомандующим над Черноморским флотом и портом. В Херсоне отец мой, по неблагоприятному климату, два раза подвергся опять сильной горячке, пробыл там около двух лет, и когда правление перевели в Николаев, то и он переехал туда же со всем семейством. На новом своем поприще отец мой с усиленною деятельностью вел все дела, не упускал из вида ничего полезного, энергически занимался всеми предметами для блага того края, ничего не оставлял без внимания. Дела у него шли с удивительным порядком: у него не было даже многосложности в бумагах; он требовал, чтобы просьбы и доклады были кратки и ясны; прошения принимал на одной странице и для приучения к сокращению отдавал обратно, если нужно было повернуть лист. Его доблестные подвиги, душевные качества и добродетели заставляли всех и каждого уважать его. Он исполнял свои обязанности как истинный христианин, отечеству служил с пламенным рвением, всем подчиненным был отец и благотворитель. Слава его возрастала, и вся Россия его ценила. Имя его осталось в памяти у всех черноморских сослуживцев; они с восторгом вспоминали до конца своей жизни благодатное время, когда находились под его начальством. Он обладал такими сведениями в науках, что не было предмета, о котором не мог бы говорить с точным знанием, приводил в удивление всех специальных людей, особенно любил заниматься политическою экономией и наукою земледелия. Не было сочинений, которых бы он не читал и не знал совершенно по этим предметам. Всякие новые сведения, какие он мог получить по сей части, его интересовали. В продолжение главного управления отца моего Черноморским флотом в царствование Екатерины он должен был несколько раз приезжать к ней в Петербург с докладами. Однажды государыня приняла его особенно ласково, что заметили все окружающие ее царедворцы, и удвоили к нему свое внимание, кроме великого князя Павла Петровича, который, казалось, удалялся от него и в обращении с ним заметно был очень холоден. Отец мой не мог постигнуть причины этой перемены. Проезжая из Петербурга обратно через Гатчину, где проживал постоянно в то время великий князь, отец мой остановился и подумал: заехать ли к нему проститься или нет, но рассудил, что следует отдать долг почтения будущему своему государю, — и счел обязанностью явиться к нему. Приехав во дворец, он просил доложить о нем великому князю и получил в ответ, что его высочество дал приказание, когда приедет Мордвинов, принять его без доклада. Когда отец мой вошел к нему в кабинет, великий князь обнял его и сказал: «Друг мой, никогда не суди меня по наружности. Я удалялся от тебя и казался с тобою холоден не без причины: видя, как милостиво ты был принят у государыни, я не хотел помешать тебе в почести при большом Дворе». Известно было, что между двумя дворами существовало некоторое несогласие. Любовь великого князя с детских лет к моему отцу никогда не изменялась, и в продолжение жизни он несколько раз доказал свою дружбу. Будучи еще великим князем, он подарил отцу моему из собственной своей библиотеки Записки Сюлли{46} (Les Memoires de Sully) с вензелем П. П., под императорской короной, в знак искренности своего чувства, и сказал: «Когда я буду царем, ты будешь при мне моим Сюлли». К сожалению, книги эти пропали у нас в Подмосковной при нашествии французов в 1812 году. Императрица Екатерина также подарила отцу моему полное собрание «Китайских записок»{47} (Les memoires des Chinois), составленное миссионерами (missionaires francjais), которое доныне сохранилось у нас. В Николаеве отец мой устроился очень хорошо — климат там здоровый — и жизнь его вообще изменилась, сделалась гораздо удобнее во всех отношениях. Его семейство составляло около двадцати человек: кроме семейства нашего и родных наших, тетушки Елизаветы Семеновны с дочерью, тетушки Анны Семеновны с сыном, дядюшки Фомы Александровича Коблея, в ежедневном нашем обществе были приятельница матушки мадам Гаке с дочерьми и баронесса Боде{48} с детьми; граф Александр Иванович Остерман-Толстой{49}, граф Гейден{50} и Гамильтон{51} — оба моряки; многие из французских эмигрантов, которые поступили на службу в Черноморский флот, также посещали довольно часто; графиня Кастро де ла Сердо, богатая помещица, постоянно проводившая зиму в Николаеве с своими детьми, и многие городские дамы приезжали к нам по вечерам. Тетушка Екатерина Семеновна проживала с мужем в Польше (он все еще находился при Суворове), но несколько раз приезжала к нам, в Николаев, и гостила у нас. У отца моего был всегда открытый стол; кроме всего нашего семейства, многие офицеры, служившие под его начальством, часто приходили обедать без особенного приглашения, так что у нас бывало за столом иногда тридцать и сорок человек. Вечера были полны приятным, оживленным обществом, и так как в Николаеве много было молодых людей, то два раза в неделю были балы, один день у нас, а другой в клубе; были маскарады, кавалькады и вообще проводили время очень весело. Здесь родилась дочь Наталья в 1794 году, июня 10-го дня. Отец мой нежно любил мою матушку и детей своих, разделял с нею все попечения и беспокойства, часто их убаюкивал и укачивал; когда были больны, сам давал лекарство и вообще обращал внимание на самые малейшие предметы в отношении к нам; даже когда обременен был делами, то и тогда дети были особенною его заботою, и в самое время веселья он занимался ими. Я помню, на домашних балах, как отец брал на руки меньшую дочь, Наташу, и с нею танцевал кругом залы несколько раз. В то время балы начинались рано, и дети с нянюшками стояли у дверей и смотрели на танцующих. Я помню тоже, как был дан бал для Суворова; он подходил и ласково шутил с нами; помню, как завешивали у нас зеркала, а в кабинете отца моего была приготовлена для Суворова ванна и ушат со льдом, и тут же стоял Прошка*{52}. Отец рассказывал, как раз он был озабочен во время турецкой войны. Однажды он принес план Суворову и, разложив на стол, просил решения насчет каких-то распоряжений, но тот, вместо ответа, прыгал около стола и повторял: ку-ку-ри-ку, что он обыкновенно делал, когда не хотел отвечать. Отец, потеряв терпение, должен был уйти со своим планом и решить сам, как действовать без совета Суворова. Я помню другой анекдот, рассказанный отцом. Нужно было послать войско на штурм какого-то города и велено изготовиться к приступу; но оказалось много больных, и Суворов приказал своим манером, «чтобы больных не было!» и чтобы из госпиталей всех послать на штурм, что и исполнили: вывели всех солдат из больниц, в госпитальных шлафорах{53} и колпаках, посадили на шлюпки и отправили тоже на приступ; кажется, это было ночью. И что же? Суворовский приказ, так сказать, перетряхнул изнуренных воинов; они пободрели, и все кончилось удачно; оставшиеся в живых возвратились без лихорадки. Так оживляло всех одно слово Суворова, умевшего говорить душе русского человека! Из Николаева отец мой ездил несколько раз в Крым, а одно лето мы ездили всем семейством и жили в Бахчисарайском дворце{54}. Лето мы всегда проживали за городом; один год жили в Богоявленском, в 12-ти верстах от Николаева, остальные годы — в Спасском, прекрасном месте на берегу реки Буга (оба основаны Потемкиным). Туда по воскресеньям приезжали гости из города, гуляли, веселились, и вечер всегда оканчивался танцами. Многие путешествующие останавливались в Николаеве, проживали месяцами в этом счастливом уголке, увлекаясь приятным обществом и жизнью, которую там проводили, и называли его маленьким оазисом в степи, в новом нашем малонаселенном крае. Когда происходил раздел наследственного имения, отцу моему братья его поручили заняться этим делом, что он и исполнил. Отделив из белорусского имения трем сестрам, разделил на три части братьям, предоставив выбор каждому по желанию. Отцу моему досталось Покровское* с деревнями и имением в Белоруссии, в котором заключалась часть и Петра Семеновича. Дядюшки мои были красавцы и достойные молодые люди, но большие щеголи и моты. Петр Семенович, после смерти своей, оставил много долгов, и отец мой, не желая отдать имения в чужие руки, взял его себе и уплатил все его долги. Александр Семенович прожил все свое имение и еще у отца моего забрал в разное время триста тысяч ассигнациями{55}, которые остались неуплаченными, и умер уже в пожилых летах. Когда Людовик XVIII{56}, во Франции, вступил на престол, то назначил Александру Семеновичу пенсию в вознаграждение за то, что он, будучи министром в Венеции, содействовал к спасению принцесс, королевских тетушек, когда они приехали из Франции в Венецию, во время Французской революции. По кончине Александра Семеновича пенсия продолжалась и вдове его.

Отец мой всегда был очень степенный человек, не любил щеголять и даже скуп был для себя, но щедр для других; не только не отказывал в помощи, но сам предупреждал нуждающихся. Кроме родовых имений, которыми владел отец мой, пожаловала ему императрица Екатерина большую часть Ялтинской долины; от государя Павла Петровича он получил тысячу душ в Воронежской и Тамбовской губерниях. Кача по духовному завещанию досталась ему от приятеля его Фалеева{57}.Г-н Фалеев был очень богат и не имел прямых наследников; несколько раз при жизни своей он просил моего отца, в знак дружбы, принять от него это имение, и мой отец всегда отказывал, но по смерти Фалеева принял в память, по завещанию. В то время в Крыму имения продавались по дешевым ценам; отец мой купил Саук-су, Эль-бузлу и виноградники в Судаке. Сабли и Корениху тоже купил, но опять продал, чтобы приобрести Байдарскую долину и имение в Пензенской губернии; купил еще в Днепровском уезде Черную Долину и земли в Мелитопольском уезде, в Саратовской и в Оренбургской губерниях и все населил крестьянами из других деревень.

Александр Семёнович Мордвинов

В «Истории Малороссии»{58} Н. Маркевича (стр. 619 упоминается о Черной Долине, под названием Серкет и Гайман. Вероятно, это та же самая, которая теперь принадлежит нам.

VI

При вступлении на престол государя Павла Петровича отец мой был произведен в адмиралы. Кажется, около этого времени государь послал Рибаса в Николаев, предоставляя отцу моему решить судьбу Рибаса, и даже дозволил сослать его в Сибирь. Вероятно, государю известны были все действия этого хитрого человека, также неприязнь и интриги против отца моего; но отец мой, по приезде Рибаса, сам поехал к нему, великодушно простил его и пригласил к себе обедать. Рибас признался моей матушке, с каким страхом он ожидал свидания с моим отцом и как поразила его великодушная встреча, но благодарности за это не почувствовал. Во время пребывания своего еще в Николаеве он снова начал интриговать фальшивыми доносами. Отец мой, по приказанию государя, отправился из Николаева к нему в Петербург и ожидал себе лестного приема. Не доезжая заставы, когда было уже довольно темно, он в карете задремал. Вдруг слышит около своего экипажа топот лошадей; вообразил себе, что это был знак почетной встречи. При самом въезде его в город офицер подъехал к окну кареты и почтительно спросил: куда он прикажет его везти? Тогда отец мой удивился и сказал: «Что это значит?»— и получил в ответ, что по воле государя он арестован{59}.

Не желая навлечь кому-либо из приятелей неудовольствия своим приездом, будучи под арестом, он решился ехать к одной родственнице, вдове, и остановиться у нее. «Ма cousine*,— сказал он, войдя в комнату, — примете ли вы арестанта?» Разумеется, родственница ему не отказала; когда же он удалился в приготовленную для него комнату, офицер объявил, что ему приказано не отлучаться от него, но отец мой уговорил его спокойно лечь спать, заверив, что не уйдет, и сам всю ночь провел, ходя по комнате, в раздумье, какая бы могла быть причина его ареста, и не знал, чему приписать. На другой день явился к нему посланный с объявлением, что назначена комиссия его судить{60}, куда и попросят его явиться.

Государь, любя моего отца и боясь его погубить, спросил у своего секретаря, Кушелева{61}, как он думает, может ли Мордвинов оправдаться? — «Если нет, я запрещаю судить его, но если может — пусть судят!» На это Кушелев отвечал: я уверен, что Мордвинов ни в чем не виноват против своего государя. Когда отец мой явился в комиссию, на столе лежала кипа бумаг, по которой ему делали такие странные и неясные вопросы, что он ничего не мог понять, в чем его обвиняли, и просил доверить ему бумаги рассмотреть у себя, на что и согласились.

Приехав домой, отец мой раскрыл пакет, и маленькая записка, которая, вероятно, по нечаянности была тут, разъяснила ему все дело. Едва он успел прочесть ее, как прискакал посланный из комиссии, требуя от него поспешно бумаги обратно. Он закрыл пакет, вручил его посланному и сказал: «Возьмите, мне более ничего не нужно, я все понял». На другой день явился к нему князь Куракин{62} и, проливая слезы, уговаривал просить прощения у государя, который всегда его любил и, вероятно, окажет ему свою милость. Отец мой отвечал ему: «Никогда я этого не сделаю, потому что ни в чем не признаю себя виновным; но знайте, князь, что если я даже буду сослан в Сибирь, и оттуда бойтесь меня!» Отец мой, не быв виновен, оправдался, и враги его не достигли своей цели; но, зная неустрашимую откровенность его и любовь Павла Петровича к нему с детства, уговорили государя не призывать к себе Мордвинова, будто бы по той причине, что он может, по горячности своей, сказать что-нибудь неприятное и тем подвергнуться немилости. Государь согласился не видать его, подарил при этом ему тысячу душ, предоставив выбор имения где пожелает, и уволил его от службы. Отец мой принял это как знак милости, а не гнева, и что государь увольнением удалил его, чтобы спасти от происков врагов его. Вспоминая о Павле Петровиче, отец мой говаривал о нем, что он имел много благородных душевных качеств, но его вспыльчивость, мнительность и настойчивость в требованиях— немедленно исполнять волю его— много ему вредили; иные из окружающих его пользовались тревожным характером и медлили исполнять его приказания, чтобы, раздражив его, поднести доносы о тех, кого хотели по злобе погубить. Помнится мне, что одно из нареканий на моего отца состояло в том, что будто он не радовался восшествию на престол Павла Петровича и скорбел о кончине Екатерины.

VII

В Николаеве, в 1799 году, февраля 24 дня, родился брат Александр{63}, а в мае месяце мы все поехали в Крым. На пути остановились в имении графа Каховского{64} на несколько недель, по его приглашению. Оставив нас, отец поехал в Саук-су, в наше имение, где он назначил нам будущее местопребывание. Селение это находится в узкой долине, окруженной высокими горами, покрытыми темным, густым лесом; кое-где виднелись дикие разнообразные скалы; иные из них казались нам развалинами, убежищем каких-нибудь отшельников древних времен. Между горами протекает речка Саук-су* и разделяет селение на две части: посреди селения на этой речке бьет фонтан чистейшей воды; место очень живописное, но чрезвычайно мрачное. Отец мой, избрав на склоне горы место для постройки дома, очистил несколько татарских изб для временного нашего помещения, и мы туда переехали. С нами были: тетушка Анна Семеновна с сыном, маленьким его товарищем и гувернером; мадам Гаке с дочерью; наша гувернантка и матушкина сестрица мадам Мадекс с мужем и двумя детьми, которые приехали из Англии погостить к нам в Николаев. Отец мой занялся постройкою дома, пользуясь материалом большого неоконченного завода. Пока строился дом, все жили отдельно в татарских, домиках и приходили обедать все к нам. Матушка, неразлучная с батюшкой, всегда находила большое удовольствие разделять труды его в устройстве хозяйства и разведении маленького сада перед домом. Там был еще большой фруктовый сад, но в некотором расстоянии от избранного места. Дом был к зиме готов, хотя каменный, но совершенно сухой. Отец мой придумал средство просушивать стены маленькими печурками в стене, между окнами, где постоянно держали огонь. По окончании внутренней отделки дома их заделали. Соседей около нас не было никого, кроме проживающих в Судаке должностных лиц и владельцев, разводивших виноградники. В числе их жил академик Паллас{65}, известный ученому свету по своим путешествиям и сочинениям. Он часто виделся с отцом моим, и дочь его приезжала к нам.

Мы также часто ездили в Судак, где тоже были у нас виноградники, и так как Саук-су на Судакской большой дороге, то из проезжающих в Судак иные заезжали к нам. Тихо и мирно прошла первая зима; казалось, что все были счастливы. Мы, дети, по крайней мере веселились и наслаждались сельскою жизнью; все нас занимало; часто вечера проводили в танцах; даже бывали детские маскарады. Нас, детей, было много; казалось, что и родители наши не скучали, и в этой глуши наше веселье было им единственное развлечение, но более всех оживлял нас маленький братец, который был очень мил и забавен и удивительный красавчик. Он чрезвычайно любил музыку, и хотя был по другому году, но умел отличить, когда играли, что ему нравилось, и тогда начинал прыгать на руках няни. Нянею его была прежняя его кормилица, Домна Аксеновна, жена дворецкого Филиппа Андреева, верная и преданная женщина старого времени, любила нас всех как родных; родители мои очень ее уважали. По вечерам отец мой всегда сидел в гостиной с нами; я помню даже, что в Николаеве обыкновенно садился возле матушки и занимался делами, не развлекаясь разговорами окружающих его, но часто уходил в залу и, прохаживаясь по комнате, казалось, углублялся в размышления; может быть, и в это время занимали его какие-нибудь дела, но я знаю, что у него было обыкновение всегда давать себе отчет, каждый вечер, с пользою ли он провел этот день. Поверяя свои действия и чувства, он мысленно спрашивал себя, «не потерял ли я минуты без пользы?». Даже лишний час сна он считал потерею времени и, когда был молод, приказывал человеку окачивать ему голову холодною водою, если в назначенный час он не мог сам проснуться. Желая и нас приучить следовать его примеру, он заставлял нас писать ежедневно журнал, который не требовал подавать ему, но для того, чтобы мы сами себя поверяли. Родители вели нас так, что не только не наказывали, даже и не бранили, но воля их всегда была для нас священна. Отец наш не любил, чтоб дети ссорились и, когда услышит между нами какой-нибудь спор, то, не отвлекаясь от своего занятия, скажет только: «Le plus sage-cede*», * Самый умный — уступает и у нас все умолкнет.

VIII

Прошла первая зима, открылась весна, наступило и лето— все шло хорошо и благополучно. Все наши сельские занятия — прогулки по лесам, полям, лугам, работы в виноградниках, сбор разных плодов, орехов и ягод в наших садах — приносили нам большое удовольствие; помогая нашими детскими руками садовникам и работникам, унося из сада домой мешочки и корзинки с фруктами, по нашей силе, мы, как нам казалось, тоже были полезны.

К началу второй зимы все понемногу стало изменяться. Наша гувернантка и домашний доктор занемогли лихорадкой и нас оставили; г-жа Гаке принуждена была ехать к замужней дочери; тетушка и дядюшка Мадекс скончались от нервной горячки. Эта потеря оставила очень грустное впечатление, особенно матушке. Дети их впоследствии уехали к тетушке Партридж, которая, желая их сделать своими наследниками, взяла их к себе. При нас остались только тетушка Анна Семеновна и дочь г-жи Гаке. Потом начали доходить до нас слухи о появлении разбойников в соседних лесах, смежных с нашими, о грабеже и нападении, наконец найдено было тело убитого татарина на дороге, недалеко от Саук-су; наехала полиция производить следствие, удвоили у нас караул по ночам, дали сторожам ружья и трещотки. Раз было маленькое нападение на наш скотный двор, который находился близ леса и довольно далеко от селения; похититель кур постращал нашего скотника, что скоро они доберутся и до нас. Однажды вечером мы услышали трещотку караульного; все побежали на место тревоги и воротились со смехом, узнав, что захватили человека, пробиравшегося к мельнице, который оказался одним из бывших наших каменщиков; он притворился пьяным, и его отпустили. Вследствие всех этих беспокойств отец мой решился ехать в Симферополь и объяснить об этом губернатору; нам прислали трех казаков. Из Симферополя вскоре матушка получила известие от отца моего, что государь Павел Петрович скончался и что отец желает ехать в Петербург, служить молодому царю{66}. Матушка и тетушка так обрадовались, что сейчас начали укладываться, и когда отец возвратился, все было готово к отъезду; и с радостью все отправились в мае 1801 года. Лет пять после того мы узнали, что когда отец мой искал работников для постройки дома в Саук-су, то к нему явился разбойничий атаман со своею шайкою, скрывавшийся несколько лет в тех отдаленных местах от преследований полиции, и, занимаясь у нас работою, они избавлялись от подозрений. Когда атаман шайки был пойман, многие в Херсоне ходили смотреть его, и мадам Гаке тоже любопытствовала, пошла с другими городскими дамами взглянуть на него, и этот разбойничий атаман оказался подрядчик наш, Кашин! Она узнала его, и он ей признался во всем и сказал, что он никогда бы не сделал нам никакого вреда.

Архив семьи Мордвиновых

Путь наш до Петербурга продолжался почти четыре месяца! В Симферополе пробыли мы две недели; у дядюшки Маркова в Малороссии прогостили месяц; потом продолжали наш путь, и как у нас много было экипажей, карет и кибиток, то мы ехали на долгих, останавливаясь в каждом городке и почти в каждом помещичьем имении, хотя приходилось иногда для этого сворачивать в сторону с большой дороги на несколько верст, где только была возможность. Если сами помещики находились в имении своем, то принимали нас очень радушно, несколько дней не отпускали, угощали по русскому гостеприимству того времени, снабжали нас в путь разной провизией и печеньем всякого рода; где же в имении был господский дом, а хозяева в отсутствии, то управляющие их радостно принимали, предлагая весь дом к услугам, и если матушке нравилось, то оставались несколько дней. В Москве мы остановились у приятеля отца моего, князя Вяземского{67}, и пробыли там несколько времени. В Клину встретили эстафету от государя Александра Павловича с приглашением отцу моему вступить вновь на службу. Тогда мы поехали уже на почтовых, а обоз оставили продолжать путь на долгих. Приехав в Петербург, отец мой поступил на службу и был назначен вице-президентом Адмиралтейской коллегии{68}.

В 1802 году его назначили министром морских сил, но против него столько было интриг, что вскоре он вышел в отставку. Один их действующих лиц был прежний его приятель П. В. Чичагов{69}, потом он же сделался врагом отцу моему и поступил на его место в 1804 году. Почти с самого приезда в Петербург отец мой сильно простудился и жестоко страдал ревматизмом в глазах; впоследствии боль эта, благодаря бога, прекратилась, но он был подвержен роже на голове, особенно когда к простуде присоединялась какая-нибудь неприятность. Всем было известно, как отец мой любил отечество и сколько государственные дела были близки его сердцу. В частных делах также, когда торжествовала несправедливость, это его сильно волновало. В 1805 году отец мой во второй раз решался ехать за границу и опять не мог исполнить своего желания. Все уже было готово к отъезду, он продал все свои картины первых итальянских живописцев, часть библиотеки и многие другие вещи; наконец, устроив все, мы отправились. Остановясь в Царском Селе, прогостили неделю. Вдруг была объявлена война{70}, и столько выступало войск из Петербурга, что нам невозможно было иметь почтовых лошадей, и мы добрались только до Луги. Не доезжая Луги, мы остановились на одной из станций, сидели в избе и обедали. В это время проезжал Михаил Илларионович Кутузов{71} с войсками. Узнав, что отец мой находился в селении, Кутузов пришел к нам в избу, долго разговаривал о военных делах, и отец решил ехать не за границу, а в Белоруссию, где мы и оставались до сентября. Тетушка Анна Семеновна была также с нами, и мы вместе гостили у тетушки и дядюшки Марковых, которые тогда жили в Белоруссии. Оттуда мы поехали в Киев, а тетушка Анна Семеновна возвратилась в Петербург, потому что сын ее служил в Иностранной коллегии, а потом поступил в милицию и был контужен при взятии Данцига. В Киеве мы прожили зиму; отец мой занялся сам нашими уроками. В последние два года пребывания нашего в Петербурге мы ездили на лекции к профессору, который преподавал уроки физики, но и отец продолжал нам толковать эту науку, а также и по другим предметам, даже по астрономии и архитектуре. Он не любил педантизма в женщинах, но хотел, чтобы мы имели понятие о всех науках. Что касалось природы, он сам толковал нам о всех ее силах и часто обращался в рассказах к чудесам создания, чтобы мы чувствовали и более понимали премудрость создателя во всех его творениях; кроме того, он требовал, чтобы у нас для чтения всегда было какое-нибудь сочинение нравственное или религиозное. Часто заставлял нас читать Четьи-Минеи{72} и другие славянские книги. Говоря об иноверцах, он протестантство предпочитал католицизму, замечая у католиков много злоупотреблений, но не позволял нам входить в спор с иноверцами. В Киев приезжали к нам гостить тетушка и дядюшка Марковы, а весною отец мой поехал в Крым. Мы в ожидании его возвращения оставались в Киеве, провели несколько времени в Дедовщине, имении приятеля отца моего, князя Долгорукова, сто верст от Киева, не теряя еще надежды ехать за границу, но отец из Николаева прислал г-жу Гаке к матушке сказать, что он желает, чтоб мы его встретили в Одессе. В Николаеве была трогательная встреча отцу моему. При переправе через реку Буг матросы, бывшие прежде под его начальством, на спуске к реке, отпрягли лошадей и карету его повезли на себе в доказательство любви и преданности к бывшему своему начальнику. В Одессе мы прожили несколько месяцев у дядюшки Фомы Александровича, который в Царицыне женился и потом в Одессе был комендантом*.* Фома Александрович Коблей, брат моей матушки, в молодости своей вступил в русскую службу и был адъютантом у Кутузова, при нем Кутузов был ранен; после того дядя мой служил в Николаеве. Здесь отец мой познакомился с молдавским господарем князем Маврокордато{73}, который уговорил родителей моих ехать в Москву, на что они и решились.

IX

В 1806 году, вскоре по приезде нашем в Москву, один из приятелей отца, московский житель, князь Гагарин, заехал к нам и уговорил его ехать с ним в дворянское собрание{74}, по случаю объявления о наборе милиции{75}; на другой день из любопытства и мы поехали туда же, на хоры, где собирались все московские дамы. В большой зале собрания были расставлены столы; за каждым столом сидели члены каждого уезда. Зала и хоры были наполнены. Когда мы взошли на хоры, осматривая залу, мы увидели пред собою все собрание московских дворян, но главный предмет нашего внимания был отец наш. В собрании были некоторые, знавшие его лично, но многие знали его только по общей молве и желали видеть его. Смотря на него, нельзя было не чувствовать, что в нем было нечто отличное: осанка благородная, взор, полный ума и проницательности; на лице его изображалась вся доброта и чистота его души. Во второе собрание отец мой заметил особенное внимание публики; около него собирались кружки, что было неприятно ему; относя это к пустому любопытству и чтобы избегнуть этого, он удалился в другую комнату, но и туда последовали за ним; наконец он ушел в третью. В отсутствие его мы слышали в зале собрания частое громкое повторение публикою его имени, но не знали тому причины. После оказалось, что один из самых значительных московских дворян, желая быть избранным в начальники ратников, противился избранию моего отца в это звание, но публика, не умолкая, повторяла: «Мордвинова!» Когда посланный от дворян отыскал его, то объявил, что все дворянство просит его возвратиться в залу, потому что все единогласно избирают его начальником ратников всей Московской губернии; на это отец мой отвечал, что он не имеет никакого на то права, так как он не московский дворянин, но что благодарит за честь, которую делают ему; Вторично посланный просил его возвратиться в собрание и не отказывать выбору дворянства; тогда отец мой последовал за ним в залу, и нам было очень чувствительно видеть, как он подходил ко всем столам и с каким почтением все принимали его благодарность.

Выборы продолжались; занялись формированием ратников, но, по случаю вскоре последовавшего заключения мира с Наполеоном{76}, милиция была распущена. Этот выбор столь лестен бы отцу моему, что он сохранил о нем самое приятное воспоминание, и когда впоследствии ему приходилось одеваться в мундир, то он всегда с удовольствием надевал мундир милиции.

В 1807 году мы ездили из Москвы в Тамбовскую, Воронежскую и Пензенскую губернии, обозревать свои имения, и, чтобы это путешествие было нам в пользу, отец заставлял нас вести журнал, в какой местности какая почва земли и где какая растительность. В Москве в то время еще оставалось много знатных древних фамилий; туда удалялись иные, недовольные милостями двора, или, избегая придворных интриг, поселялись там; из провинций также многие семейства приезжали зимовать в Москву, так что тогда она была довольно многолюдна и в ней свободнее веселились, но поговаривали иногда, что в Москве красавиц много, а женихов мало; все молодые люди были на службе в Петербурге. Родителям моим понравилась Москва; там нашли они несколько старых знакомых и с иными подружились. Тетушка Анна Семеновна приехала жить с нами, тетушка и дядюшка Марковы провели у нас зиму; вообще приятно и хорошо нам было. Родители мои думали навек поселиться в Москве; купили дом на Басманной улице и Подмосковную, и хотя имели довольно знакомых, но жили очень уединенно. Брат стал уже подрастать, и отец мой сам занимался его уроками. В конце 1809 года разнесся слух, что государь Александр Павлович намерен посетить Москву. В тот день, когда его ожидали, поутру зашел к нам Александр Маркович Полторацкий{77} и сказал отцу моему, что сегодня ожидают приезда государя и что вся Москва собирается встречать его. Отец мой тоже поехал и отправился прямо в собор, куда много уже съехалось для встречи. Долго ждали царя; столько теснилось народу около него, что он с большою медленностью мог доехать до собора. Народ целовал ноги и платье государя, даже лошадь, на которой он ехал, что было очень чувствительно. Сильна любовь русского народа к царю, отцу своему. После молебствия из собора все поехали во дворец. Император, остановясь в зале, со многими изволил приветливо разговаривать; отец мой не выступал вперед, и государь, увидев его в толпе, сделал движение к нему; стоявшие вблизи отступили; он подошел к отцу моему и разговаривал с ним очень милостиво. Во время пребывания государя в Москве были даны большие обеды и балы дворянством и купечеством, а когда царь обедал у себя, то приглашенных было немного, но в числе их всегда был отец мой; последний день во дворце был большой бал. По отъезде государя все начали говорить, что, вероятно, цель его посещения была та, чтобы пригласить иных старых заслуженных сановников опять к себе на службу; в числе их публика назначала моего отца, что и случилось. Несколько дней спустя, когда мы все радовались, что предположение москвитян не сбылось, в один вечер сидели мы всем семейством довольно поздно, вдруг пришли доложить, что приехал фельдъегерь с эстафетой от государя. Все вздрогнули; отец приказал позвать и принял от него пакет, распечатал и начал читать. Все наше внимание было обращено на него. Вдруг он побледнел, и матушка сейчас спросила: «Что такое?» Он отвечал: «Государь приглашает меня служить опять в Петербург». Матушка, смутившись, сказала: «И ты согласен на это?»— «Не могу отказать государю, — сказал отец, — я должен ехать!» Она замолчала. Отец говорил, что каждый честный человек не должен уклоняться от обязанности, которую на него возлагает Верховная власть или выбор граждан. Матушка разделяла все его чувства — любви и преданности к царю и отечеству, которое она считала как своим, и интересовалась всем, что касалось до России, поэтому и не удерживала его исполнять то, что он считал своим долгом. Через несколько дней к отъезду отца все было готово. Он решил, что мы должны остаться в Москве до весны. Разлука с ним печалила матушку; она тревожилась, но скрывала свои чувства, чтобы не беспокоить его, и утешала себя мыслью, что наши Марковы жили ту зиму в Петербурге, и уверена была, что они будут иметь о нем самое родственное попечение, зная, как много раз они доказывали свою дружбу. По приезде в Петербург отец мой поступил на службу и с учреждением Государственного совета{78} был назначен членом оного и председателем Департамента экономики. В 1810 году весною мы все приехали в Петербург, и тетушка Анна Семеновна с нами; другие обе тетушки жили тогда в Петербурге с семействами. Приехали к нам г-жа Гаке и дядюшка Фома Александрович; было еще несколько семейств дальних родственников и коротких знакомых. В Петербурге тогда находились на службе из Черноморского флота несколько адмиралов с семействами, которые продолжали знакомство с нами. Все это составляло довольно большое общество, и нецеремонное, и всем было общее приглашение. Отец любил, чтобы мы веселились, и у нас для танцев назначен был день — воскресенье. Он часто приглашал гостей к обеду, быв очень гостеприимен, и всегда имел хороший стол. Когда кого он звал обедать в первый раз, то, провожая, обыкновенно говорил, что он обедает в таком-то часу, и кому угодно сделать ему честь — он всегда будет рад. Многие пользовались этим приглашением, только всегда присылали узнать, дома ли обедают. Кроме петербургских знакомых, часто и приезжие иностранцы или кто-либо из губерний, предводитель дворянства, губернатор и другие лица обедали у нас. Отец сам нигде никогда не оставался обедать, кроме когда был приглашен во дворец. Императрица Мария Федоровна{79} никогда не забывала, что супруг ее уважал и любил моего отца, и одинаково приветливо с ним обращалась. Часто отец мой рассказывал нам про разные шутливые их разговоры. Она подарила отцу моему собственной своей работы каме{80} всей императорской фамилии, которые и теперь сохраняются у нас. Императрица Елизавета Алексеевна{81}, по свойственному ей нраву, разговаривала всегда серьезно, но милостиво и очень отличала отца моего от других. В то время, когда пред 1812 годом Коленкур{82} был при нашем дворе французским посланником, в один день отец мой, обедая во дворце, сидел подле государыни, а по другую сторону императора сидел Коленкур, и так как он был большой балагур, то при разговоре о сибирских холодах сказал глупую шутку, что «приятнее было бы съездить в Париж, чем в Сибирь». Государыня с презрением отвернулась от него и сказала отцу моему: «А я лучше поеду в Сибирь, чем в Париж». Эти слова, обращенные к нему, доказывали уверенность, что он разделяет ее чувства. Императрица Александра Федоровна{83} была также всегда благосклонна и милостива к отцу моему.

Отец мой был очень занят делами, и у него собирались комитеты — я не помню какие, только всегда съезжалось много членов. Он бдительно следил за всеми политическими действиями в Европе и был уверен, что Наполеон имел намерение напасть на Россию и что надобно было готовиться взять меры, чтобы вовремя отразить его. В 1811 году один французский эмигрант, г. Д' Алонвиль{84} представил, по секрету, отцу моему бумагу с изложением своего мнения о военной системе Наполеона. Отец мой не доверил ее своему секретарю и заставил нас переписать копию для себя, а подлинник подал государю. Мнение Д' Алонвиля было то, что следует Наполеона заманить внутрь России, и как он тогда будет лишен внешней помощи, то легче будет его победить. Не знаю, подействовал ли этот совет, но оно так и сбылось. Москвою пожертвовали, но и армия из двадесяти языков была уничтожена. Весною, в 1812 году, мы уехали в Москву и прожили несколько времени в нашей Подмосковной, селе Знаменском, сорок верст от Москвы, недалеко от станции Черной Грязи, на устье реки Клязьмы — местоположение прекрасное и веселое. Тетушка оставалась в Петербурге, потому что сын ее находился на службе. Вдруг прислали нам сказать, что государь приехал в Москву и что неприятель вступил уже в границы России. Таковое быстрое движение неприятеля еще более подтвердило уверенность Моего отца, что Наполеон будет домогаться взять которую-нибудь из столиц; отец мой решился немедленно отправить семейство свое в Уфу, где у нас было имение. К двум часам все было готово, что нужно было взять в дорогу, и самый обоз, назначенный к отсылке с людьми и вещами в Уфу; остальное все из дома снесено было в большую каменную кладовую с железными дверьми и ставнями, и поставлен был караул. В девять часов утра получили известие, а в два часа пополудни мы уехали в Москву, остановились там у одних знакомых. На другой день отец мой отправился во дворец; приехав туда, он нашел в приемных залах дежурных генералов и адъютантов и просил некоторых из них доложить о нем гусударю, но никто не обратил внимания на просьбу его; тогда он отнесся к камер-лакею; тот пошел доложить и, возвратясь, сказал, что государь просит его к себе.

Придворные думали, что если Мордвинов уехал из Петербурга, то не был в милости, но государь всегда принимал отца моего, когда он просил аудиенции, и разговаривал с ним откровенно и благосклонно. Когда отец мой вышел от него в залу, то те же самые, которые не хотели с ним говорить, обступили его с вопросами, но он, в свою очередь, ничего им не отвечал и уехал.

Во все время пребывания государя в Москве отец мой ездил во дворец, в Дворянское собрание и ко всем своим знакомым. Москвитяне не все верили, что Наполеон решился идти на Москву; иные спорили с моим отцом, некоторые дамы даже бранили его, зачем он всех пугает. Отец, отправив нас, оставался еще несколько времени в Москве; мы, доехав до Владимира, остановились у одного священника, прожили там неделю в ожидании отца, и когда он приехал, то мы продолжали путь до Пензы, где он решил не ехать далее и ждать несколько времени, чтобы иметь скорое и верное известие о нашей армии, между тем писал в Уфу, чтобы там приготовили для нас помещение.

XI

Слухи повторялись очень тревожные из Смоленска, Бородина и Москвы; у нас тоже не было покойно. Крестьяне не верили, что новый набор по приказанию государя; думали, что помещики сами по себе его назначают. В Инсаре народ взбунтовался; даже иные хотели убить должностных лиц, которые, узнав это, бежали скрыться в соседнем лесу, а мятежники, ворвавшись в дома, опустошили все съестное, напились пьяны и провели всю ночь в пляске; потом заснули крепким сном. Послано было в Пензу к губернатору известие о беспорядке, и, к счастию, проходил в это время полк, который усмирил их. Потом была другая тревога. Дошел слух, что башкиры идут; даже уверяли, что они восстали против русских, но вышло напротив; они шли помогать белому царю. Вся Россия душевно страдала, пока Москва была в руках неприятелей. Мы не знали, чему приписать ее пожары: жертве ли русских для спасения отечества или мщению французов, обманутых в их ожидании. По приезде нашем в Пензу, после первого визита отца моего к губернатору, он и все должностные лица посетили его (хотя Вигель{85} и говорит, что никто не приезжал к моему отцу); потом мы познакомились с некоторыми семействами. Зимою часто бывал у нас губернатор, князь Голицын{86}, дворянский предводитель и многие другие лица; особенно часто бывала у нас жена вице-губернатора, Александра Алексеевна Евреинова{87} и брат ее Аркадий Алексеевич Столыпин{88}, который сделался женихом сестры моей, Веры Николаевны. Впоследствии мы познакомились также с семейством князя Голицына, у губернатора же познакомились с его невесткою, княгинею Анной Александровною Прозоровскою-Голицыною, сын которой, князь Александр Федорович, женился на дочери сестры моей Натальи Николаевны Львовой. Когда французы ушли из Москвы, отец мой, переменив намерение ехать в Уфу, решил весной отправиться в Крым, а в Подмосковную нашу послал дворецкого, чтобы иметь известие о ней и о людях, которые были там оставлены. Приехав туда, дворецкий узнал все случившиеся неприятности, о которых подробно сообщил нам: тамошний староста первое время исправно наблюдал порядок и караулил наши домы до тех пор, пока французы, посланные за фуражем, не зашли к. нам; они сломали железные запоры, ворвались в кладовую, тесаками разрубили ящики и комоды, кое-что взяли, остальное разбросали тут же. Вскоре после того, по изгнании неприятелей из Москвы, набежали в нашу Подмосковную из разоренных деревень в окрестностях Бородина и Рузы до четырех тысяч народа, которые поселились в нашем саду, и как наш староста не наблюдал более караула, то они и довершили беспорядок. Погибло много книг, письма, деловые бумаги по службе отца, картины знаменитых итальянских живописцев и многие фамильные вещи, для нас драгоценные. Дворецкий, какие мог собрать бумаги, все привез, но, к сожалению, очень немного.

В Крым мы не поехали — там открылась чума — и лето провели в имении Столыпиных, где была свадьба сестры Веры Николаевны в июле 1813 года. Село Столыпино в ста верстах от г. Пензы. Пробыв с ними лето и зиму, весною мы отправились в Подмосковную, село Знаменское, и они с нами. Проезжая Москву, мы пожелали видеть остатки нашего дома и нашли одно пепелище: дом был деревянный, весь сгорел, и в нем сгорело несколько прекрасных картин. Одна из них была очень большая, изображавшая Семирамиду, окруженную своим блестящим двором; она принимала подарки от каких-то пленных царей. Отец мой привез эту картину из Италии, желая поднести императрице Екатерине II, но она уже скончалась.

В Москве, в нашем доме, во время вторжения французов, квартировал генерал Мезон, и когда он уехал из Москвы, то оставил нашему почтенному старичку-швейцару караул охранять дом, пока французы выходили из Москвы; но когда снят был караул, то старичок наш видел солдата-француза, который шел с ведром по Басманной улице и мазал стены домов какою-то жидкостью, — и дома немедленно загорались.

В селе Знаменском родился первый внук, Николай Столыпин{89}, в июне 1814 года. Пробыв там несколько времени, мы поехали осенью в Петербург все вместе, и Аркадий Алексеевич поступил на службу.

В Петербурге мы остановились у тетушки Анны Семеновны; пробыв у нее месяц, наняли дом графа Головкина, жили в нем два года, и хотя дом был нарядный, с большими залами, но так как отец мой несколько раз был в нем нездоров и сестра Наталья Николаевна была очень больна нервическою горячкою, то и решились искать другой дом и наняли дом на Театральной площади{90}, а потом отец купил его, и также купил дачу по Петергофской дороге, на 12-й версте от Петербурга. В продолжение этих трех лет мы нанимали приморские дачи за Петергофом для купания.

Хотя здоровье отца моего не поправлялось, но он продолжал заниматься делами. Матушка моя очень тревожилась о его здоровье; он худел, слабел и чрезвычайно был бледен, что всех нас поражало; нашли необходимым ехать за границу.

XII

Июня 6-го 1818 года мы выехали из Петербурга, заехали в Белорусское свое имение, потом через Витебск, Могилев, Житомир переехали границу в Бродах, где остановились на несколько дней; в Лемберге и Ольмюце пробыли также несколько времени; приехали в Вену 12-го августа и остались там две недели. Горы Цимеринг проехали по старой ужасной дороге, границу переехали в Понтебе; были в Венеции, Падуе, Болонье, во Флоренции и приехали в Ливорно 16-го сент. Пробыли два месяца у тетушки Партридж в ее великолепной приморской вилле; но как от моря там было очень холодно, то поехали зимовать в Пизу, и тетушка с нами. Здесь отец мой познакомился с несколькими учеными людьми, которые составляли ему приятное общество. Один из них был профессор Санти{91}, и с женою его мы коротко познакомились; они были тетушкины приятели и часто бывали у нас.

Отец представлялся герцогу, обыкновенно проводившему там зиму, и посетил несколько знатных особ, находившихся при тосканском дворе{92}. Весною мы поехали во Флоренцию, пробыв там несколько дней, отправились через Перуджию и Сполето в Рим видеть все торжественные празднества Папы на Пасхе, куда приехал и наш великий князь Михаил Павлович{93} со свитою, и несколько русских семейств; кроме того, там зимовали еще многие из русских. Мы скоро познакомились с тамошними нашими соотечественниками и часто съезжались с ними смотреть католические празднества, церкви, знаменитые галереи, древние редкости и развалины Рима, и ездили осматривать все окрестности. В Неаполь не поехали, остерегаясь разбойников, нередко нападающих там на путешественников. Выехав из Рима 15-го апреля 1819 года, мы возвратились опять во Флоренцию; пробыв там более недели и простясь с тетушкою, поехали в Милан. Разлука с тетушкою была очень горестна для обеих сестер; по своим летам они не надеялись уже более увидеться. В Милане мы пробыли дней десять; там жил ученый Джойя,{94} статистик, которого отец мой по приезде своем немедленно посетил. Джойя был известен ему учеными сочинениями по части политической экономии, на итальянском языке. Во время нашего пребывания в Милане они виделись каждый день, можно сказать подружились; нам даже интересно было слушать их разговоры. Джойя, приятный, умный человек, с своей стороны, удивлялся глубоким познаниям отца моего в политической экономии и во всех других ученых предметах; знакомство их было для обоих большим наслаждением. Джойя часто бывал у нас, даже один раз остался обедать, сказав при том, что двадцать лет уже, как он нигде в гостях не обедал. После он с отцом моим вел переписку и прислал ему полное издание своих сочинений*.Из Милана мы поехали смотреть в Ароне огромную статую св. Карла Баромея {95}, ездили по живописному озеру Лаго-Маджиоре, посетили Изолабеллу и Мадре, потом через Симплон проехали в Швейцарию, там ездили по разным городам и из Женевы поехали в Париж, а потом, отправясь в Англию, приехали в Дувр 15-го июля. Три недели пробыли в Лондоне, где отец мой часто виделся с известным Иеремиею Бентамом.{96}

Из Лондона мы поехали в Ливерпуль, где пробыли пять недель у приятельницы матушки миссис Эрл (Earl), погостили у дядюшки (John) Джона Коблей, который жил в Чедаре, близ Бристоля; пробыв несколько времени в Лондоне, поехали зимовать в Париж. Там тогда было много русских семейств; чаще всех нас посещал князь Долгорукий,{97} который очень забавлял нас рассказами о разных происшествиях, случившихся при иностранных дворах, где он был посланником. Часто бывал у нас сенатор Сумароков{98}, также граф Соллогуб, князь Щербатов{99} и другие русские, проживавшие тогда в Париже. Был у отца моего несколько раз и герцог Ришелье{100}, бывший военный губернатор в Крыму, а в то время министром при Людовике XVIII. В Париже нашли мы также старых знакомых: французских эмигрантов, графа и графиню Клермон-Тонер, гр. Роспек и Вальгра, приверженцев Бурбонов{101}. Еще отец мой пожелал познакомиться с г. Лоранси{102}, человеком очень образованным и ученым литератором; отец мой даже приглашал его приехать к нам в Россию. Случились тогда в Париже два происшествия, очень неприятные. Явились «пикеры»{103}, которые привели в смятение весь Париж, и мы, в числе других, не смели выезжать; шесть недель все сидели дома, до тех пор, пока полиция не взяла меры уничтожить их; потом весною был убит герцог Берри. Смерть его всех встревожила, и мы рады были скорее уехать. В мае месяце мы оставили Париж, останавливались на пути в разных городах; пробыли месяц в Тёплице {104}, потом через Дрезден и Берлин возвратились в августе 1820 года в Петербург. Во время путешествия отец мой совершенно поправился здоровьем, делал более движения, не имел никаких забот, ни служебных, ни частных; в больших городах все его занимало; он осматривал все замечательности с большим удовольствием и везде был вместе с нами.

Дорожные заботы ему никогда не были в тягость. При нас курьера не было, и отец мой сам исполнял эту должность, смотрел за всем порядком, все сам заказывал и сам расплачивался, выходил с братом смотреть квартиры по гостиницам и, уезжая, требовал от нас, чтобы все комнаты оставались в порядке; заходил даже в наши спальни, наблюдая, чтобы и там все было прибрано. Он всегда приучал нас к большому порядку, быв сам во всем аккуратен, и повторял часто, что это для каждого необходимо и что нужно всегда приучать детей с малых лет к порядку и аккуратности, что подействует на всю их жизнь.

XIII

В отсутствие наше у нас в доме верхний этаж был отдан внаймы; занимал его американский посланник; во втором жила тетушка Анна Семеновна с семейством, а ближнюю нашу дачу занимала сестра Вера Николаевна Столыпина с мужем и детьми. Возвратясь из-за границы, мы прожили всю осень вместе на даче. У сестры моей тогда было уже четверо детей.

К зиме мы переехали в Петербург, в собственный свой дом. Тетушка Анна Семеновна, хотя и жила с своим сыном на квартире, но всегда имела у нас в доме комнату и часто ночевала. На зиму приехали в Петербург обе тетушки, Елизавета Семеновна с тремя дочерьми и Екатерина Семеновна, которая, по отъезде нашем за границу, вскоре овдовела; все они бывали у нас каждый день. Матушка всю эту зиму была очень слаба; путешествие за границу, против нашего ожидания, ее очень утомило; она страдала ревматическою болью в руках, которую она получила от простуды в Италии, и в Париже всю зиму была нездорова. По возвращении из путешествия она долго не могла поправиться. Летом в 1821 году мы поехали в Ревель на шесть недель для купанья; осенью возвратились довольно рано. Матушка моя желала провести еще несколько времени за городом, так как осень была прекрасная. Ближняя наша дача была отдана внаймы, и мы проехали прямо в Ораниенбаум. Остановясь в гостинице, нашли в окрестности дачу адмирала Лупандина{105} свободною уже от жильцов, остались там всю осень и решили купить эту дачу; она давно была нам знакома, как и все прибрежье; мы несколько лет проводили там каникулы для купанья по разным дачам, как-то: у Грейга{106}, Чичагова, Бека и на этой даче. Она славится великолепными, огромными дубами; неизвестно, кем они были посажены, но, вероятно, еще при Петре Великом, а может быть, и ранее. Дача эта принадлежала некогда графу Роману Илларионовичу Воронцову{107}, отцу княгини Дашковой, которая упоминает о ней в своих Записках. После того мы несколько лет, весну и осень жили на ближней даче. Отец и брат мой ездили каждый день в город, в девять часов утра, на службу, и к обеду возвращались. Но летние шесть недель, вакантное время для отца, мы проживали на дальней даче и пользовались морским купаньем, что принесло большую пользу матушке. Она приглашала туда многих из наших знакомых, и мы проводили время очень приятно. Брат жил в городе, но приезжал каждую пятницу к обеду, а в понедельник утром опять уезжал на службу. У нас на даче была оранжерея с виноградом. К нам всегда собирались на лето много молодых девиц гостить, а когда приезжал брат из города, то для них это был праздник. Бывало, между разными забавами, он поведет их в оранжерею, разумеется, с позволения отца — поднимет раму, пустит их туда и опять закроет, а они наслаждались фруктами сколько хотели. Отца это веселило, он ходил и с шуткою говорил садовнику: «У тебя оранжерея замкнута, а, кажется, там птички клюют» Отец мой очень любил садоводство и всякие сельские работы: разводить школы, осушать болота, приготовлять землю разных качеств и прочие садовые занятия. Сам собирал семена, особенно яблонные, и душистый горошек (остальные семена разных цветов собирала я для него) и все пакетики хранил он у себя до весны. Часто обрезал сам сухие ветви у фруктовых деревьев; не доверял ножа садовникам, находя, что они портили их своею излишнею стрижкою. Антипатией его были также танцмейстеры и парикмахеры, которые, он говорил, не понимали красоту природы; одни портили своими грациями, а другие — уродливыми прическами. Он любил шахматную игру; по этой причине у нас, на дачах и в городе, всегда стояли в зале шахматные столики; сам он не садился за игру, но вся наша молодежь умела играть в шахматы, а он, ходя по зале, часто останавливался, смотрел с удовольствием и помогал обеим сторонам.

Отец мой требовал большой вежливости от молодых людей и делал иногда замечания даже посторонним, когда он находил, что они были неучтивы. Заметив раз, что молодой офицер стал в церкви слишком близко перед нами и другими дамами, отец сказал учтиво, но очень серьезно: «Милостивый государь, за вами стоят дамы», тот, повернувшись, посмотрел на отца, ничего не ответил и отошел. Однажды мы все гуляли с отцом на даче и ходили по дорожке внизу, близ большой дороги; в это время проезжала коляска с дамами; отец снял шляпу и поклонился. «Что это, знакомые ваши?» — спросила одна особа из нашего общества. «Нет, моя милая, — отвечал он, — но это дамы, а я пред дамою всегда снимаю шляпу». «Respect aux dames!» (уважение дамам), — как он выразился. Одна из этих дам, соседка, проезжая часто мимо нашей дачи, очень замечала учтивые поклоны моего отца и рассказывала одним знакомым, что она всегда привставала в экипаже, чтобы ответить самым почтительным поклоном на необыкновенную учтивость этой почтенной личности. Он не только был учтив с дамами, но даже всегда особенно внимателен. На придворных балах молодые девицы очень любили, когда он подходил к ним, потому что слышали от него самые милые комплименты и с ним любезничали. Одна особа мне сказывала, что они всегда замечали когда он входил в залу между ними слышался тихий говор: «Voila Mordvinoff» (Вот Мордвинов). По возвращении нашем из-за границы у нас по воскресеньям собирались только одни родные, а в прочие дни к обеду отец продолжал приглашать, как и прежде. Он был, можно сказать, из последних старых бояр прежних времен: стол его был открыт для всех, богатых и бедных; он не смотрел на одежду, был приветлив и внимателен ко всем своим гостям и до такой степени был хлебосол, что, когда мы купили дом на Театральной площади, где в то время зимою несколько лет сряду бывали полковые смотры, отец мой приказывал дворецкому угощать завтраком всех знакомых и незнакомых офицеров, кто только пожелает войти. Парадный вход дома был на углу Никольской улицы, буфет же был в нижнем этаже. Чай, кофе, вино и разные закуски были приготовлены на столе. Наш верный слуга Филипп Андреевич отличался усердием, вспоминая жизнь в Николаеве, где он уже привык к хлебосольству своего господина. Филипп Андреевич, старый слуга моего отца, был взят из Белоруссии, в числе других прислужников, еще при поездке нашей в Херсон; после он был вольноотпущенным, но оставался у нас. По правилу отца, слуга при доме в крепостном состоянии более десяти лет не служил; хорошие люди не оставляли нас до конца жизни их, а дурных мы отсылали.

Известно, что прежде солдаты служили двадцать пять лет. Отец мой часто сожалел о их участи, говоря, что «рядовой, прослужа все цветущие лета своей молодости солдатом, возвращается домой как в чужую сторону, ослабев в силах, без денег, без угла и часто доживал свой век в нищете». Однажды отец мой сказал государю Александру Павловичу, что, вероятно, каждый бы крестьянин охотнее шел в солдаты, если бы служба их продолжалась не более десяти лет и если бы имел надежду возвратиться в прежние права своего крестьянского быта. Государь возразил, что «такое предложение было бы обидно для всякого солдата». Однако впоследствии, кажется, было сделано частным образом осведомление в казармах, и оказалось, что действительно многие охотно бы согласились на такое предложение.

XIV

Здоровье отца моего было весьма удовлетворительно; он деятельно и неутомимо занялся службою. С 1821 года был председателем департамента гражданских и духовных дел, членом комитета гг. министров, комитета финансов и земледельческого комитета; два из этих комитетов собирались у него на дому. Быв издавна членом Экономического общества{108}, он в 1823 году был избран президентом оного и сделал значительные пожертвования из собственных своих доходов в пользу этого Общества; не ограничиваясь тем, уговаривал многих богатых людей жертвовать для сей цели, даже убедил несколько дам быть членами Экономического общества, как-то: графиню Софью Владимировну Строгонову{109} и других. О всей пользе и усовершенствовании, которые он доставил своим управлением этому обществу, в речи г. Усова упомянуто подробно. Не считаю лишним поместить здесь из речи г. Усова несколько слов о моем отце.: «В кратком очерке жизни его нельзя представить всех многочисленных подвигов его деятельности. Он обращал внимание на все и покровительствовал всему, в чем видел общественную пользу. Он поощрял наградами и много жертвовал от себя денежными пособиями. Он оставил много рассуждений и писем о разных предметах государственного и частного благоустройства. Граф Николай Семенович предавался общественному делу искренно, с чистою любовью; где шло дело о пользе пламенно любимого им отечества, там он удалял всякую мысль о себе, забывал собственную выгоду, даже самолюбие, жертвовал всем своим достоянием, только бы благо государства упрочить и возвысить». «В частной жизни граф Николай Семенович был скромный семьянин, постоянный доброжелатель и благодетель всех окружающих его, и даже посторонних. Много слез осушено его щедрою рукою и его деятельным попечением. Сам он руководствовался только чистою справедливостью, от которой не позволял себе отступления даже в малостях. Без ропота покорялся тяжким случаям, встречавшимся ему в жизни, полагая упование на премудрый промысел; искренняя, добродушная улыбка, выражавшая чистоту души его, не переставала украшать его до конца жизни».

В 1823 году отец мой был пожалован орденом св. апостола Андрея Первозванного. Многие удивлялись, что он так поздно получил эту награду; но я знаю, что говорили государю, что отец мой горд и пренебрегает наградами. Говоря это, по-видимому, имели цель удалить его от царя. Они боялись его справедливости и неустрашимой его откровенности. Он не был горд и самолюбив, но понимал свое достоинство. Он служил царю верою и правдою; не домогался наград, потому что не был честолюбив, но за милости царя всегда был благодарен.

Когда он получил андреевскую ленту, то немедленно поехал благодарить государя и принят был в его кабинете. На выражение благодарности за эту милость, государь сказал: «Я удовлетворил желанию моего сердца».

Отец мой любил царя, но не льстил ему и не боялся говорить правду. Много раз я слышала, что он говорил моей матушке: «Любовь моя к царю и отечеству слиты в одно чувство в моем сердце!» Иногда печалило его, что, при удалении от царя, он не может быть столько ему полезен, сколько бы желал. Многие называли моего отца русским Аристидом{110}. Он защищал одинаково права людей, как сильных и богатых, так и слабых и бедных, и, невзирая на личность, судил по справедливости: всегда свято чтил верховную власть и говаривал: «Беда была бы России, если бы власть находилась во многих руках». Будучи в Государственном совете председателем гражданских и духовных дел, он продолжал отличаться своими мнениями, которыми еще более сделался известен всей России. Занимаясь государственными и частными делами, он, между прочим, восставал на винные откупа. Противен был его чувству этот источник дохода с вина. На возражение, что с уменьшением пьянства уменьшится и доход государственный, отец мой говорил, что нужно бы стараться извлекать из других источников государственный доход, а не действовать во вред нравственным принципам и не пользоваться способом, столь пагубным для здоровья русского народа. Плоды пьянства — нищета, болезни, смертность; все способности человека гибнут; трезвый же народ трудолюбив, благоденствует, умножается. Отец мой часто говорил, что он желал бы, чтоб в Петербурге не было более семи кабаков, и еще прибавлял шутя: «И семь модных магазинов— как семь смертных грехов!» Однажды, беседуя с государем Александром Павловичем, он заметил, что неприлично прибивать царский герб над дверьми кабаков. Вероятно, прежде не обращалось на это внимания, но после гербы с питейных домов исчезли. В 1824 году, во время наводнения, — мы были в Петербурге, и отец мой в этот день собирался ехать во дворец, а брат, по службе, в департамент, но матушка уговорила их остаться; — такой был сильный ветер, что с крыш срывало листы железа и кружило по площади. В 9 часов утра вода начала уже выходить из труб и канав. На нижней площадке нашей лестницы показалась сырость, а когда площадь стала покрываться водою, то на нее нагнало дров, которые, приплыв к нашему дому, ударялись в окна и разбили стекла; тогда вода хлынула, и все комнаты нижнего этажа наполнились водою, поднявшеюся до двух аршин высоты. В это время гостил у нас дядюшка Коблей и находился в нижнем этаже; только что он успел перебраться наверх, как вода наполнила его комнаты. Один флигель-адъютант проехал на лодке по площади. В два часа вода постепенно стала сбывать, и с какой радостию мы услышали в 8 часов вечера стук экипажей и топот лошадей! В 1825 году 29 апреля сестра Наталья Николаевна вышла замуж за камергера Александра Николаевича Львова{111}. Несколько дней спустя после свадьбы сестры, 7 мая, скончался муж сестры Веры Николаевны, сенатор Аркадий Алексеевич Столыпин. Она осталась с семерыми детьми; меньшой дочери ее было восемь месяцев. После кончины мужа сестра моя всегда проводила лето с нами на даче.

Отец мой любил детей и был ласков с ними, особенно был нежен с девочками: мальчиков, он говорил, не надо баловать. Он не вмешивался в воспитание, которое другие родители давали своим детям, но не был равнодушен к тому, что касалось до его семейства. Когда Аркадий Алексеевич взял первого гувернера к своим сыновьям, старшему было тогда около восьми лет. Гувернер этот был швейцарец Шербулье{112}, родственник литератору Шербулье, человек очень ученый, отлично знал греческий и латинский языки, но отец мой не одобрял этого выбора и находил, что он имел слишком либеральные принципы, чтобы доверять ему воспитание детей. Когда, после двух лет, Аркадий Алексеевич удалил его, то отец мой был очень доволен, что такой наставник не находился более при его внуках. Он любил, чтобы дети свободно играли и веселились, но остерегал, когда они слишком резвились и шумели, говоря с улыбкою: «Советовал бы я вам попросить вашу маменьку дать вам иногда розочек, тогда вы, как вырастете, будете умными и дельными людьми; моя матушка тоже меня секла, зато я вышел порядочным человеком». Это было говорено шуткою, но ему неприятно было, когда детей наказывали и строго с ними обращались.

Он находил только, что не надобно позволять детям резвиться до забывчивости, чтобы их рассудок не затмевался излишнею резвостью, иначе дети привыкнут с малых лет действовать без размышления, а от этого в жизни бывают дурные последствия. Он считал, что необходимо приучать детей к чистописанию, особенно на русском языке не позволять писать связным иностранным почерком; чтоб каждое слово было написано ясно и буквы были без крючков и украшений. Он находил, что это очень важно и от этого бывают часто недоразумения и споры в важных делах. Все свои познания он приобрел сам, без помощи учителей. Все, что он читал, оставалось у него в памяти, потому что он делал свои замечания и выписки о всех полезных предметах и продолжал это во всю свою жизнь. По замечанию его то, что мы изучаем сами без помощи других, остается тверже в памяти.

Он не любил роскоши и лишних, ненужных расходов, но требовал приличия и щедро давал на все, что необходимо. Дом его всегда был убран хорошо, мебель куплена в лучших магазинах, покрыта штофом и бархатом, но лишних украшений по столам и стенам— ваз, канделябров и разных бронзовых вещей — он никогда не любил, особенно не терпел занавесей у дверей и окон, называя их тряпками, повторяя слова Говарда: «It is a harbour of dust» (вместилище пыли), и говорил, что чистота и свет нужны для здоровья. Когда он был молод и не имел еще больших доходов, то считал необходимостью всегда отделять хотя малую часть от своих доходов— на черный день, и для этого назначил особенный портфель, в котором сберегал откладываемые деньги; кроме того, он прилагал туда же деньги, которые сберегались от определенных расходов. Вообще он разделял статьи расходов на необходимые и ненужные; в необходимых никогда не отказывал, а от ненужных старался удерживаться, и когда успевал в этом, то деньги эти откладывал тоже в копилку. Таким способом он всегда имел особенный маленький капитал на черный день, как он называл.

Он считал нечестным жить сверх своего состояния и входить в долги, и говорил, что хороший хозяин должен вести дела свои так, чтобы доход превышал всегда его расходы. Отец мой сам вел счеты свои до малейших подробностей; в конце месяца весь доход и расход разделял по статьям, а в конце года соединял все предметы также по статьям, и оттого всегда мог легко проверять доходы и расходы каждого года. Он продолжал вписывать в книгу сам до последних лет своей жизни, но сводить счеты в последние двадцать лет поручал мне. Отец мой был большой знаток в живописи и когда, еще в 1784 году, был в Ливорно, в то время продавалось много галерей разоренных знатных фамилий. Он воспользовался сим случаем и составил себе собрание картин знаменитых живописцев, которые ему удобно было увезти на корабле. В Николаеве они украшали отдельную большую залу в нашем доме. В 1805 году отец мой продал главную часть из них; иные сгорели в 1812 году в Москве. Когда же он поселился в Петербурге, то снова начал покупать, и ему удалось приобрести несколько из прежних проданных им картин знаменитых живописцев*.* А именно приобретены: 1. Рафаэля — Иоанн Креститель{113}. 2. Леонарда да Винчи — Иродиада{114}. 3. Джулио-Романо{115} — Адам и Ева. 4. Мнкеланджело{116} — Св. семейство со спящим младенцем. 5. Сассо-Ферато — Пресвятая дева. 6. Шедони{117} (Schedoni) — Эрот и еще несколько других.

Дядя мой, Александр Семенович, также умел ценить живопись, но ни он, ни отец мой не были живописцами. В то время предпочитали более гражданскую службу, нежели художественные занятия, но оба они, пользуясь случаем, приобрели себе большие коллекции картин. Брат мой, Александр Николаевич, с малых лет выказывал свой талант к живописи. Сколько картиночек я сберегала с пятилетнего его возраста, на которых так мило и ясно выражалось его пылкое живописное воображение! Однажды, когда ему было восемь лет, он скульптировал ножичком на кусочке разбитой алебастровой вазы лошадь и воина, который держал ее за узду; фигура их была так прекрасна и поза так натуральна, что отец мой был удивлен талантом ребенка и сохранил этот кусочек между своими редкостями, говоря: «Как жаль, что этот талант не дан бедному мальчику, он был бы русским Рафаэлем». Отец мой готовил его быть государственным человеком, и брат мой никогда не имел хорошего учителя живописи, но всегда любил рисовать. После кончины первой своей жены он начал пользоваться своим врожденным талантом. Пробыв несколько месяцев в Италии, он брал этюды с натуры в Венеции, Риме и Неаполе, по которым написал несколько картин, возвратясь в Россию. После того он постоянно занимался этим искусством и оставил много отличных картин, которые известны и оценены знатоками. По кончине отца он ездил несколько раз с семейством в Италию и продолжал заниматься живописью.

XV

В 1825 году, по кончине государя Александра Павловича, были частые съезды во дворце, и отец мой беспрестанно туда ездил. Декабря 13-го приказано было съезжаться в 8 часов вечера в Зимний дворец, в ожидании великого князя Михаила Павловича из Варшавы. Все собравшиеся долго ожидали его приезда: вдруг пришел граф Милорадович{118} и объявил, что приказано всем собраться в залу Государственного совета. Все туда пошли и заняли свои места. На всех лицах выражалось ожидание великой вести; тогда вошел великий князь Николай Павлович{119}, с бумагами в руке, и сел на президентское место. Все смолкло. Он начал читать манифест. Отец мой понял, что сам государь читает, и первый встал; все последовали его примеру и стали вставать один за другим. После манифеста государь прочел все письма императрицы Марии Федоровны и братьев своих. В тот вечер собралось к нам несколько родных, и отец мой возвратился домой очень поздно; мы все ожидали его с нетерпением. На другой день назначено было собраться для присяги в Сенат, в 9 часов утра, в Совете в 11 часов и во дворце в 2 часа.14-го декабря, рано поутру, услышали мы, что сенаторам приказано было присягать в 7 часов утра, вместо 9. Перемена эта удивила нас: что так рано подняли старичков? Вскоре прибежал к отцу Г. Д.

Столыпин{120}, в большом смущении и со слезами спрашивал: что делать? «У меня три сына, молодые офицеры гвардии, приказано сегодня присягать Николаю Павловичу, а Г. уверяет, что Константин Павлович{121} не отрекся». Отец мой, побранив Г., убедил не верить ложным слухам и успокоил Столыпина. Едва этот ушел, прибежал другой сосед с известием, что солдаты в казармах бунтуют. Отец сейчас велел заложить карету и послал сказать брату, чтоб он ехал с ним вместе во дворец. Матушка испугалась и просила не ехать, когда в городе неспокойно, но отец сказал: «Когда государь в опасности, наш долг быть при нем!» — и матушка более их не удерживала; они оба отправились во дворец. Целый день мы были в страшном беспокойстве. Накануне тетушка у нас ночевала и осталась с нами. Люди наши приносили нам тревожные слухи, беспрестанно бегая осведомляться на площадь. Этот день описан многими и известен всем{122}. Мы все время ходили по зале; матушка несколько раз посылала узнавать об отце, но посланные никак не могли пробраться во дворец сквозь толпу, и мы весь день были в неизвестности. Матушка моя всегда во время душевных испытаний, сохраняя спокойный вид, не тревожила окружающих ее волнением своих чувств и с кротостию покорялась воле божией. На нашей площади мало было народа, все стремились в ту сторону, где собиралось войско. Вдруг мы услышали шум на улице, бросились к окну и увидели идущих в беспорядке солдат экипажа — гвардии, которых вел офицер с обнаженною саблею и, оборачиваясь беспрестанно к ним, говорил с большим жаром. Они прошли площадь и направились к бунтовщикам. Это нас ужасно поразило. В ту минуту вошел в залу старый слуга, Филипп Андреевич, чтобы накрывать на стол к обеду, но, увидев также солдат в беспорядке, остановился и сказал матушке: «Грешно теперь обедать, позвольте не накрывать стола». Мы все охотно согласились и не обедали тот день. Сестра Вера Николаевна с детьми приехала к нам ночевать. В 8-м часу отец прислал сказать, что он здоров, а сам приехал довольно поздно, потому что по окончании всей тревоги было молебствие и присяга. На другой день отец мой ездил опять во дворец и, возвратясь, рассказывал, как он удивлялся красноречию молодого государя. Император Николай в присутствии всех объяснил весь заговор кратко и ясно, слогом Тацита {123}, как сравнил отец. В марте 1826 года привезли тело в бозе почившего государя Александра Павловича. Отец мой при печальной церемонии въезда в Петербург нес из императорских регалий{124} царский скипетр; ассистентом его был адмирал Кушелев{125}. Тогда отец мой был уже 72-х лет, одет, как следует, в полной форме и, как все другие, был в черном плаще и большой траурной шляпе. Погода была ужасная; ветер и вьюга. Бедный адмирал Кушелев простудился и умер. Отца моего бог сохранил; с ним не было никаких последствий.

В августе мы поехали в Москву на коронацию — отец, матушка, брат и я. В тот год лето было очень жаркое и много было пожаров, горели леса и деревни. Нам пришлось несколько раз проезжать мимо пожаров; одна деревня была совершенно в пламени с обеих сторон, когда мы ее проезжали. Страшно было видеть пробирающийся в лесу огонь и слышать треск горящих деревьев. Многие другие, проезжая, тоже видели подобные зрелища. По прибытии в Москву одна моя родственница упросила меня ехать с нею к одним ее знакомым, где можно было видеть церемониальный въезд; я согласилась ехать с тем, чтобы меня не называли. Когда придворные золотые экипажи проезжали мимо, одна из карет, в которой сидел отец мой, остановилась против самых тех окон, где мы были, и он в ту минуту смотрел на нашу сторону. Две дамы с живостью сказали: «Посмотрите, какое почтенное, выразительное лицо старичка с белыми волосами!», а третья им ответила: «Это адмирал Ник[олай] Сем[енович] Мордвинов.» Во время празднества была иллюминация, и как наш дом был почти за городом, то мы видели ее отлично, особенно Кремль был точно залит огнем. В Москве мы пробыли долее, чем предполагали; отец мой заболел рожею, что нас и задержало; мы все оставались до его выздоровления. В 1827 году отец мой занялся устройством страхового от огня общества, которое и теперь считается лучшим. В том же году тетушка Анна Семеновна переселилась в Москву, потому что сын ее купил имение в Дмитровском уезде, и она решилась жить с ним, но, не желая вовсе расстаться с своим братом и его семейством, обещала приезжать каждый год, гостить на несколько месяцев у нас; при всем том родителей моих огорчил ее отъезд, так как они никогда надолго с нею не расставались. В 1828 году, сентября 2-го, брат мой Александр Николаевич женился на Анастасии Алексеевне Яковлевой{126} Зимою приезжала гостить к нам тетушка Анна Семеновна. В 1829 году отец мой получил от государя Николая Павловича алмазные знаки ордена св. апостола Андрея. В 1830 году 16-го января родился у брата сын Николай. В мае приехала к нам тетушка Анна Семеновна и пробыла до сентября. В это время в Москве появилась холера, почему она и поторопилась уехать к своим детям.

После 1830 года отец мой, кажется, не ездил уже на придворные балы, так как они начинались довольно поздно, но на выходы и в Совет продолжал ездить. На частных балах никогда не бывал, кроме как у друга своего Александра Семеновича Шишкова{127}. По временам посещал всех своих знакомых. В «Семейной хронике» Аксаков{128} упоминает об одном вечере Алек[сандра] Семеновича] Шишкова, на котором была разыграна итальянская пиеса. Автор говорит, «что он был свидетелем патетической сцены, видел сам, как взволновано было семейство Николая Семеновича Мордвинова при звуках итальянского языка, что они плакали как дети». Во-первых, семейство Ник[олая] Семеновича] Мордвинова не было на этом представлении, и дочери его ни слова не говорили по-итальянски. Не странно ли позволять себе писать такую небылицу! Аксаков сказал другую нелепость, «что Мордвинов имел привилегию целовать в губы знакомых дам и девиц и что они весьма дорожили его поцелуями», и «Русская старина» повторяет то, чего никогда не бывало! «Русская старина» (январь, 1872) говорит, что «из литераторов были близки Мордвинову: Воейков{129}, Грибоедов{130} и Рылеев»{131}. Воейкова я совсем не помню; Грибоедов никогда не был даже представлен моему отцу, а Рылеев был в доме раза два — не более. Отец мой продолжал знакомство только со старинными литераторами и поэтами, как-то: с Шишковым, Державиным{132}, Карамзиным{133}, Жуковским{134} и проч. С литераторами и поэтами нового поколения он может быть встречался у Шишкова, но ни с кем не был близок, даже Пушкин к нему не ездил, хотя отец мой с удовольствием читал некоторые его сочинения. С Александром Семеновичем Шишковым самая искренняя дружба продолжалась до конца его жизни. «Русская старина» передает, что «Мордвинов вследствие падения Сперанского{135} уехал в Пензу». Совсем не то! Он просто поехал весною в свою Подмосковную дачу со своим семейством провести лето, как сказано выше. Как Сперанский, так и отец мой были государственные люди и, занимаясь одними предметами, могли посещать друг друга. Отец мой ценил его умственные дарования; но душевные их качества были совершенно различны; потому они и не могли сблизиться и быть в коротких отношениях. По возвращении Сперанского в Петербург отец мой и он жили в одном городе почти 20 лет и никогда не ездили один к другому.

XVI

В 1831 году, февраля 3-го, матушка захворала горячкою. Мы тогда уже пользовались гомеопатиею{136}, и удачное лечение ее опасной болезни сделало нас совершенно гомеопатами. Тогда отец мой написал маленькое свое сочинение «О гомеопатии». Еще в печати известны три его сочинения: «О пользах, могущих последовать от учреждения частных по губерниям банков», «О мануфактурах в России и тарифе» и «О способах к получению выгодных урожаев». Когда в 1830 году в Москве появилась холера, то по письмам наших Львовых и Корсаковых из Московской и Саратовской губерний видно было, как удовлетворительно было там гомеопатическое лечение от этой эпидемии. Они сами лечили своих крестьян и многих других в их окрестностях; иные соседи последовали также их примеру.

Удачное лечение внушило крестьянам доверие; они беспрестанно обращались к ним за помощью. Помещики сами ездили по больным, а жены их приготовляли порошки по гомеопатической системе. Письма сестры моей, Львовой, особенно интересовали нас, и, когда холера появилась в Петербурге, отец потребовал от них все сведения, которые нужно быть иметь: описание периодов болезни, лечение ее, отчет в успехах, — и, присоединив к этому некоторые извлечения из писем, послал все к русскому консулу в Америку; писал к нему, что так как холера прошла всю Россию и обходит Европу, то он полагает, что эта болезнь неминуемо посетит и Америку; а как Америка, подобно России, еще новый край, без всех тех удобств, которыми пользуется Европа, то, видя, сколько гомеопатия была полезна в России, он считает долгом по человечеству сообщить в Америку все, что он собрал в доказательство превосходства сего лечения. Консул представил все сии бумаги медицинскому факультету, и американские доктора приняли это во внимание. В Америке гомеопатия получила большой успех; в то время там было не более четырех докторов-гомеопатов, а теперь в Соединенных Штатах около четырех тысяч гомеопатических врачей!

По прошествии десяти лет после того, как отец мой послал свои замечания о гомеопатии, он получил диплом от Северо-американского гомеопатического факультета. Ему сделали честь, избрав его почетным членом их общества, признав его одним из первых, содействовавших введению гомеопатии в Америке. Следя за случайными открытиями, он тоже обратил внимание на г-жу Турчанинову{137}, известную многим докторам. Она почувствовала в себе магнетическую силу лечить горбатых и коротконогих и приехала в Петербург заняться этим. Сила ее магнетизма, которую она сообщала больным, не прикосновением своих рук, а одним зорким взглядом, давала им способность ясновидения, понимать и чувствовать, что полезно было для их недуга. Раз, по просьбе знакомой дамы, Турчанинова лечила у нас в доме одного бедного мальчика, и как больные обыкновенно делали удивительные движения, мальчик вертелся на палке, которую держали два человека; один из них со страха выронил палку из рук, мальчик упал и вывихнул себе руку.

Г-жа Турчанинова в испуге упала в обморок, а покровительница его убежала. Родители мои бросились помогать бедному мальчику, снесли его в кабинет, послали за костоправом и вместе с ним сами помогали в этой операции. Мальчик этот остался впоследствии на попечении моих родителей.

В 1832 году сестрица, супруга брата моего, Анастасия Алексеевна сделалась очень больна, и брат мой решился ехать с нею за границу, а также и брат ее, Иван Алексеевич, поехал с ними. В Венеции она скончалась 9-го января 1833 года, и ее привезли в Петербург. Отец мой в этом же году упал, ложась спать, и с неделю был болен; он был подвержен головокружению. Сестра Вера Николаевна занемогла нервической горячкою, и после двухнедельной болезни мы ее лишились 4-го января 1834 года. Смерть сестры поразила матушку. Горестна была эта потеря и для всех нас; единственным утешением матушки было воспитание сирот сестры моей при себе. Они и переехали все к нам. Брат мой никогда не расставался со своими родителями и всегда жил с своим семейством в одном доме с нами. Матушка моя нежно любила всех своих детей и внучат, но, кажется, еще горячее единственного своего сына и его Колю. Этот мальчик с самого детства был одарен всеми лучшими качествами душевными, сердечными и умственными, нрава кроткого и веселого, притом красив и грациозен; он был общий любимец в нашем семействе. Этого ангела, к величайшему отчаянию отца его и горести всего семейства, лишились в самых цветущих летах его юности, — на семнадцатом году от рождения, 24-го сентября 1846 года.

XVII

Отец мой в 1834 году пожалован в графское достоинство. В 1837 году старшая внучка его, Марья Аркадьевна Столыпина, вышла замуж за камер-юнкера Ивана Александровича Бека{138}. В 1838 году брат Александр Николаевич поехал в Крым; на обратном пути, в Москве, 1839 года женился на дочери графа Петра Александровича Толстого{139}, графине Александре Петровне, и в феврале приехали к нам в Петербург. От этого брака у брата было трое детей. Первая дочь, Мария, умерла малюткою; вторая, Анна{140}, родилась в 1841 году, ныне в замужестве с князем Александром Константиновичем Имеретинским. Сын Александр родился 12 ноября 1843 года. Брат мой скончался в Одессе 13 декабря 1858 года. Внезапная его смерть поразила все семейство и друзей его. Незабвенная память о нем останется навсегда в сердцах близких ему. Он был нежнейший сын, супруг, отец и брат; нрава был чрезвычайно кроткого и приятного, внимателен ко всем, любезен в обществе и домашнем кругу. Он много читал; ум его был просвещен; но скромности был необыкновенной: никогда не выказывал своих познаний. При строгих и честных своих правилах он был удивительно снисходителен к другим. Он был очень щедр и много помогал нуждающимся; с евангельскою чистотою души его левая рука не ведала, что правая творила. В 1839 году отец купил дом в Царском Селе, и мы жили в нем весну и осень, а ближнюю дачу он отдавал на лето знакомым бедным семействам даром. Отец мой не только помогал услугами, но и денежным пособием; он давал не по слабости и не по честолюбию, но по чувству благотворительности; дарил тысячами, когда человек был достойный, а иногда рассчитывал дать рубль и даже менее, когда человек казался ему сомнительным. Одна госпожа прибегла к помощи моего отца и, со слезами представляя крайнюю бедность свою, упала пред ним на колени, он тотчас же вынул из бумажника сторублевую ассигнацию и положил ей на руку; к удивлению его, она посмотрела на ассигнацию и с недовольным видом и с раскрытою ладонью сказала отцу: «Что я с этим буду делать?» Тогда очень хладнокровно, взяв с ее руки эту бумажку, он положил ее обратно в портмоне, сказав: «Если вы не знаете, что с этим делать, то я найду кому отдать, кто сумеет употребить это в свою пользу», — и ушел.

Всегдашней привычкой отца моего было, ходя по комнате или гуляя, размышлять и обдумывать что-либо, и по этой причине он всегда любил ходить один. На даче он гулял обыкновенно по лесам и лугам, редко по обделанным дорожкам; случалось ему иногда и споткнуться о камень или оступиться в ямку, в чем он и сознавался, смеясь. Но после того как у него сделалось раз головокружение, когда он ложился спать, он упал и был болен, — матушка стала бояться, когда он долго не возвращался с прогулки и посылала кого-нибудь из нас тайком следить за ним издали, так, чтобы он этого не замечал. Заботясь о воспитании детей, он пользовался всеми случаями внушать им с малых лет— уважать не только закон божий, но и законы гражданские. Например, однажды на даче он застал тринадцатилетнего мальчика, меньшого своего внука Столыпина, который выкапывал старый столб, поставленный среди дорожки, и, выкопав его, повалил. Дедушка рассердился на внука за эту шалость и, побранив его, растолковал всю важность столба, означающего чужую собственность или какое-либо запрещение. Отец мой был вспыльчив, но эта горячность была мгновенная, и когда я замечала, что он своею горячностью кого-нибудь огорчил, то, зная его доброту, нежность и сознательность, я никогда не боялась прийти к нему, высказать замеченное мною, и мало того, что он всегда, бывало, поблагодарит меня за это и приласкает, но сейчас велит позвать того, о ком была речь, или сам пойдет, чтобы утешить огорченного, но когда подобное случалось со мною, то я не могла решиться заметить ему это; мне жаль было огорчить его своим оправданием, тем более что его вспыльчивость скоро проходила и он никогда долго не сердился.

Мы всегда замечали, когда отец мой находился на службе, то, казалось, был веселее и спокойнее, а вне службы хотя и всегда был занят, но иногда был более раздражителен и более обращал внимание на мелочную домашнюю неисправность. Вспомнила я, что тетушка Екатерина Семеновна, которая, по словам ее, в молодости была большая трусиха, рассказывала, что отец мой всегда ее за это бранил. Однажды родители мои должны были ехать по мосту через реку, и с ними в карете сидели тетушки. Екатерина Семеновна, подъезжая к мосту, по обыкновению просила выйти, чтобы пройти пешком, но отец рассердился и не позволил никому выходить. Едва успели они съехать на другой берег — мост обрушился. Этот случай так поразил моего отца, что он никогда не мог равнодушно вспомнить о том и сознавался, что он упрямством своим мог лишиться жены и сестер. После того он всегда заставлял выходить из экипажа, когда встречался на пути мост, и сделался так осторожен, что не позволял нам сидеть в карете, когда приходилось подниматься на гору или спускаться, и шутя говорил, что надо лошадям дать отдохнуть, а нам полезно пройтись; тех же, которые не выходили, называл куколками. Когда из Крыма первый раз мы приехали в Петербург, матушка выезжала на все придворные и частные балы, но впоследствии предпочитала дружеский круг знакомства, и семейная жизнь была более ей по сердцу. Нрав матушки был удивительный: она была довольно живого характера, все видела и замечала, но никогда не сердилась. Она была очень проницательна: по физиономии угадывала людей безошибочно и часто предостерегала отца против тех, которые казались ей не истинно преданными. Замечания ее всегда были совершенно справедливы и предсказания сбывались. Родители мои жили так, что у них не было тайны друг от друга. Отец имел такое высокое мнение о здравом рассудке матушки и верном ее суждении, что часто читал ей свои сочинения, прося ее высказывать свои замечания. Она много читала нравственных, поучительных и религиозных книг, любила стихотворения, читала хорошие английские романы; французских не терпела и не одобряла их, так же как и сочинений французских философов.

Однажды отец мой привез из книжной лавки одно из сочинений Вольтера. Матушка не одобрила эту покупку. «Я стар, — сказал он, — и мне Вольтер вреда не сделает». Несколько дней спустя мы сидели у стола и завтракали; в это время топилась печка. Отец вошел и что-то принес, завернув в полу своей шелковой шинельки, которую обыкновенно носил сверх фрака, стал на одно колено к печке и начал класть в огонь книги одну за другою, с улыбкою посматривая на нас, а мы на него с любопытством и удивлением. Потом он сказал: «Детушки! Правду маменька говорила: не стоит читать Вольтера и нам, старичкам!» В молодости отец мой читал всех французских философов, увлекаясь их красноречием; но когда он женился, матушка убедила его, что не нравственных и не религиозных книг читать не следует. Убеждения ее были так искренни, так сильны, что он, чувствуя справедливость ее замечаний, перестал их читать. Метафизику и мистические сочинения никогда не любил, а Канта{141} запрещал даже читать нам. Отец мой много занимался историею и твердо знал всех знаменитых древних историков и красноречивых ораторов, греческих, латинских и славянских. Новейшие историки были тоже ему известны, но впоследствии он более следил за прогрессом усовершенствования всех наук и за современными событиями. Читал путешествия, газеты и разные новые сочинения; особенно политическая экономия и наука земледелия всегда интересовали его. Удивительно, как отцу моему была известна вся Россия, народонаселение ее во всех частях, климаты, богатства, скрытые в недрах земли и на земле русской, все лесные и степные места, почвы и качества земли и все преимущества, коими одарил бог Россию для ее блага и богатства! Он говорил, что Россия не нуждается в помощи никаких других стран: она богата сама собою. Занимаясь историческими сочинениями, он замечал, что в них прославляют храбрых завоевателей как великих людей, но отец мой называл их — разбойниками. Защищать свое отечество— война законная, но идти в даль с корыстолюбивыми замыслами, проходить пространства земель и морей, разорять жилища мирных людей, проливать кровь невинную, чтобы завладеть их богатством, — такими завоеваниями никакая просвещенная нация не должна гордиться. Он так твердо знал географию и помнил до преклонных лет, что хотя в последние годы его жизни ослабело зрение, но когда читали ему какие-нибудь путешествия, то он мог указать пальцем на карте, где находится какой городок или речка, если чтец затруднялся отыскать.

Отец мой обыкновенно вставал в 8 часов, завтракал в 9-ть с матушкой и вместе с нами, когда был здоров, выезжал каждый день, но не для прогулки, а в Государственный совет, в комитеты или куда нужно по делам; заезжал иногда в книжные лавки. Выходя из дома, не садился прямо в экипаж, а проходил несколько пешком, и карета за ним следовала.

Нельзя сказать, чтобы здоровье его было крепкое, но он никогда не боялся ненастной погоды, ни мороза, и когда выезжал, то в карете всегда одно окно было спущено. Летом же, на даче, когда нужно было идти смотреть какую работу, он очень часто выходил в дождливую погоду под зонтиком: он находил, что чистый воздух— лучшее лекарство для здоровья. Даже сквозного ветра он не остерегался, говоря, что ветер очищает воздух. Когда же не выезжал, то пред обедом играл с нами в волан; и как он отлично метко и ловко играл, то, чтобы не остаться без движения, переступал все время с одной ноги на другую. Обедали мы в четыре часа, и если не было гостей, то после обеда с кем-нибудь из нас он играл в карты — в дурачки, потому что не любил отдыхать; после того он занимался в своем кабинете. В 8-мь часов вечера прохаживался по зале около часа. Чаю вечером не пил, а в десять часов кушал разварной рис с красным вином или с молоком; любил лакомства — пряники, сухие плоды в сахаре, чернослив; кушал апельсины, вишни и виноград, которых запас всегда был у него в кабинете, но во всем был умерен. В большом письменном столе его один ящик был всегда занят сладостями, и там же мешочек с сухариками из черного хлеба. Мясное он мало кушал, более любил рыбное. После ужина опять возвращался в залу и прохаживался довольно долго. Матушка уходила в 11-ть часов, тогда и мы расходились. Отец входил в спальню уже без огня, чтобы не разбудить матушку; свечку ставили у дверей, а потом уносили. До глубокой старости он сам одевался и раздевался без помощи камердинера; от самых юных лет сохранил привычку вычищать щеткою все свое платье — на себе, когда ложился спать, н складывал сам каждую вещь; под подушку клал бумагу и карандаш для того, чтобы записывать свои мысли — «une idee lumineuse»* как он бывало говорил. Никогда не надевал халата, с утра одевался во фрак; носил постоянно шелковые черные чулки и башмаки. Сверх фрака надевал дома легонькую шелковую длинную шинельку с рукавами синего цвета, в которой и представлен на портрете Дау{142} (Dow). Белизна и блеск серебристых его волос были замечательны; мягкие как шелк, волнистые свои волосы он приглаживал щеткою, оставляя довольно длинными. Матушка моя дорожила его волосами, сама всегда подрезывала и сохраняла их.

У отца моего было очень хорошее зрение; он всегда читал и писал без очков; употреблял их тогда, когда гулял, чтобы видеть дальние предметы. Занимаясь, всегда сидел у письменного стола на обыкновенном кресле, никогда на мягких покойных мебелях не садился. Не требовал много света, когда читал; книга лежала на столе, он никогда не нагибался и не поднимал ее к огню. Конторщика никогда не имел для собственных дел своих; сам писал к управляющим в свои имения; нас заставлял переписывать копии в книгу. Секретаря имел, когда находился на службе, для переписки деловых бумаг, которые составлял сам. Никогда ничего не подписывал, не прочитав прежде. В последние уже годы взял чтеца, у которого всегда лежал карандаш, чтобы в книге отмечать места любопытные и полезные, которые он находил, так как сам уже более выписок не делал. Французские и английские книги читали гувернеры его внука.

Один миссионер, приехав из Англии в Петербург, занялся переводами нравственных рассказов для русского народа, которые намерен был продавать по дешевой цене. Отец мой, узнав это, пожелал с ним познакомиться, пригласил его к себе, поощрил его в этом благом деле, дав ему тысячу рублей, чтобы он на эти деньги напечатал для него по нескольку экземпляров переведенных повестей, имея намерение рассылать их по всем губерниям России. Несколько пакетов было разослано еще при жизни отца моего; но как после кончины его мы уехали за границу, то в отсутствие наше управляющий продал их гуртом книгопродавцу. Поощряя издание полезных книг для народа, отец мой способствовал изданию многих книг в сем роде; даже заставил печатать картинки для поощрения народа к оспопрививанию, где изображались разные несчастные случаи вследствие натуральной оспы и благотворные действия оспопрививания. Около 1840 года отец мой простил все недоимки своим крестьянам, также частные мелочные долги небогатых знакомых и даже возвратил иным расписки по тысяче рублей, надорвав их.

XIX

В 1840 году, зимою, у отца в кабинете был какой-то господин; когда он уходил, отец встал и хотел проводить его, как обыкновенно это делал, но почувствовал себя нехорошо, не пошел и хотел опять сесть в кресло, но, упав мимо него, закричал, и матушка вбежала. Его подняли и перенесли в спальню на постель, послав за докторами, Арендтом{143} и Жалем. Долго он был болен, и хотя нога от ушиба совершенно поправилась, но сам он стал слабеть, постепенно лишался зрения, голоса и свободного движения пальцев, так что с трудом мог держать перо в руке, чтобы писать; ходил уже не так скоро и бодро, как прежде. Все это доказывало, что с ним, вероятно, был легкий нервный удар. Перемена его здоровья сильно подействовала на матушку; она три года сряду занемогала нервическою горячкою, и отца моего это очень тревожило; последняя болезнь ее обратилась в marasme (изнурительную сухотку) и продолжалась несколько месяцев. Матушка прежде мне часто говорила, чтобы в опасных болезнях не оставлять ее без причастия; видя слабое ее положение, мы послали пригласить духовника ее, пастора Лоу (Law), приехать с причастием, что очень ее обрадовало, и она с большим чувством приняла святые тайны. Это было за неделю до ее кончины.

При чрезвычайной слабости она до последнего дня выходила в другие комнаты и лежала на диване, более в забытьи, а приходя в себя, с особенным умилением часто повторяла: «Sweet Jesus!..» (Иисусе сладчайший!..) В последний вечер сильно склонял ее сон; мы довели ее до кровати; она была уже с закрытыми глазами. Когда отец подошел к ней и взял поцеловать ее руку, чтобы проститься с нею, то заметил, что рука ее очень опухла; он заплакал, поняв, что последний час ее наступил. Всю ночь мы не отходили от нее, и в 4 часа утра она скончалась 16-го августа 1843 года.

По кончине матушки обряды совершались по-православному: читали Псалтырь, служил каждый день панихиды русский священник, а потом, при выносе, был английский пастор и провожал до церкви, где встретил пастор немецкий, и после отпевания оба пастора провожали до кладбища.

Отец мой еще при жизни матушки хлопотал о приобретении в Сергиевской пустыне на кладбище двух мест, но как в то время там не были отводимы места для иностранцев и митрополит не дозволял, то она сама назначила похоронить ее на кладбище в Мартышкине, в версте от нашей приморской дачи. Там много уже было положено англичан, ей знакомых, и она пожелала туда же. Место это мы украсили лучшими деревьями с нашей дачи, около могилы развели цветники, а на другое лето поставили памятник.

Отец мой после матушки жил полтора года, ужасно грустил, но был кроток, как ангел, со всеми нежен и ласков; часто я видела, как слезы катились по лицу его; трогательны были тихая его печаль и смирение. Последнюю зиму он, видимо, чрезвычайно слабел, не выезжал, не гулял и не ходил по комнате; только после обеда и отдыха раз в день он обходил кругом комнат; мы его поддерживали, и когда доходил он до зала, где все сидели, то садился на диване; пред ним ставили столик и питье. Тогда для него заводили орган, который играл целый вечер. Он очень любил музыку; слух его и особенно память сохранились до последних дней его жизни. Он даже помнил способности и недостатки всех ему знакомых людей. За несколько дней до его кончины все мы, по обыкновению, сидели в зале, и он тут же; вдруг ему сделалось дурно; мы бросились развязывать ему галстук и платье, почти на руках перенесли его в спальню и положили на кровать. Послали за доктором, который, приехав, осмотрел его и сказал, что это уже последние дни его жизни. На другой день он не хотел остаться в кровати и лежал одетый на диване. Так продолжалось три дня. Наступил праздник Благовещения; мы предложили ему приобщиться святых тайн, чему он очень обрадовался, приказал одеть себя прилично, и как в это время шла служба в церкви, то послали карету за нашим духовником, который приехал в полном облачении со святыми дарами. Отец мой в ожидании сидел на диване. При входе священника он встал (мы его поддерживали), приобщился он стоя.

С 28-го числа он уже не вставал с кровати, и жизнь его угасала постепенно, без страданий. Все дети его и внуки окружали его неотлучно; хотя он не говорил уже и не просил ничего, не открывал глаз последние два дня, но когда мы давали ему с чайной ложечки питье, то он пожимал руку в знак, что он чувствовал до последней минуты. Тихая и покойная смерть праведника поразила всех нас; при всей скорби утешительно для каждого близкого видеть такую христианскую кончину. Она осталась для нас незабвенною. В два часа пополуночи он скончался 30-го марта 1845 года.

Когда узнали в городе о его кончине, множество лиц разного сословия приходили ему поклониться, и как на это не было запрещения, то последний день пред выносом, можно сказать, приходили толпою, особенно купечество и моряки, большая часть совершенно незнакомых. Много было и тех, которые с горестью приходили поклониться и оплакивали своего благотворителя. На вынос моего отца приезжали государь и великие князья и за гробом прошли всю площадь.

Он похоронен в Александро-Невской лавре, и когда во время преждеосвященной литургии вносили его в церковь, в ту минуту раздалось умилительное трехголосное пение как бы самих ангелов: «Да исправится молитва моя!..», что очень тронуло многих. В Александро-Невской лавре положены родители его и многие родные.

Александро-Невская лавра

Неделю спустя мы говели; отрадно мне было слышать слова уважаемого нашего духовника, который последнее время часто навещал моего отца, сочувствуя нашей горести; он мне сказал: «Четыре года я посещал сего смиренного, великого христианина и признаю его за истинно праведного».

Рассказывала мне одна особа о слышанном ею разговоре двух заслуженных старичков, шедших тоже за гробом моего отца; оба они горько плакали, и один другому говорил: «Вот как нас господь привел вовремя быть здесь! Были мы за две тысячи верст в разных странах и теперь съехались, как будто для того, чтобы отдать последний долг этому святому человеку!» По-видимому, почтенные старички эти были из числа черноморских его сослуживцев. Отец мой был один из тех редких людей, в которых соединялись все достоинства ума, сердца и глубоких познаний; он опередил своих современников на много лет. Один недостаток он имел, если можно назвать недостатком, — его вспыльчивость; она происходила от энергических его чувств, но последние годы он и в том себя смирил. Богу угодно было укрепить нашу надежду, что в будущей жизни он наградит его вечным блаженством. Так сошел в могилу сей знаменитый человек! Да возгордится каждый русский, что он был его соотечественником и да будет он примером всему своему потомству — внукам и правнукам!

Комментарии

H. H. Мордвинова

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АДМИРАЛЕ НИКОЛАЕ СЕМЕНОВИЧЕ МОРДВИНОВЕ И О СЕМЕЙСТВЕ ЕГО

Текст «Записок» печатается по изданию: Воспоминания об адмирале графе Николае Семеновиче Мордвинове и о семействе его. Записки дочери его H. H. Мордвиновой. СПб., 1873.

{1} При царе и великом князе Василии Ивановиче. — Василий III Иванович (1479–1533), велики «князь московский с 1505 г., ратовал за централизацию государства, завершил воссоединение русских земель вокруг Москвы.

{2} …в аманаты. — Аманат (араб.) — заложник.

{3} Иван Андреевич служил против поляков и татар. — За возврат Смоленской, Черниговской земель и Белоруссии происходили русско-польские войны в 1632–1634 и в 1654–1667 гг; в 1637 г. донские казаки захватили у турок крепость Азов, в 1641 г. казаки выдержали осаду, а летом 1642 г., разрушив укрепления, оставили Азов.

{4} Тимофей Иванович был во всех крымских походах и против поляков, и во время стрелецких бунтов. — Походы русских войск против Крымского ханства под начальством князя В. В. Голицына в 1687 и 1689 гг. окончились неудачей. Тимофей Иванович получил в сражении 1687 г. рану, от которой через несколько дней скончался. Весной 1682 г. стрелецкое войско, притесняемое своими начальниками, восстало. Стрельцы изрубили бояр: А. С. Матвеева, М. Ю. и Ю. А. Долгоруких, трех братьев царицы Наталии Кирилловны Нарышкиной и провозгласили правительницей России царевну Софию Алексеевну, которая добивалась власти. В августе 1682 г., спасаясь от посягательств стрельцов на их жизнь, Иван и Петр Алексеевичи переехали из Москвы в село Коломенское. Для охраны их прибыл отряд служилых людей (и один из первых — Тимофей Иванович Мордвинов) н сопровождал государей в Троице-Сергиев монастырь. За эту услугу Т. И. Мордвинову были пожалованы земли в Новгородском уезде.

{5} …был в разных походах… — Речь идет об Азовских походах 1695–1696 гг. армии и флота во главе с Петром I во время русско-турецкой войны 1686–1700 гг., в результате которых был взят Азов в 1696 г.

{6} …пошел против шведов — Летом 1700 года Петр I объявил Швеции войну и двинул войска к Нарве с целью возвращения России исконных русских земель, захваченных шведами в XVII веке., и выхода к Балтийскому морю. Эта война впоследствии получила название Северной и закончилась в 1721 г. выгодным для России Ништадтским мирным договором. Но первый поход новых плохо вооруженных регулярных полков потерпел поражение в конце ноября 1700 г.

{7} …Авдотья Степановна… — Евдокия (Авдотья) Степановна Ушакова (1677–1752), дочь Степана Осиповича Ушакова.

{8} Семён Иванович… — Мордвинов С. И. (1701–1777), отец Николая Семеновича Мордвинова, адмирал, был советником Адмиралтейской коллегии и управлял Кронштадтской конторой, с 1765 г. командовал эскадрой, предназначенной для обучения офицеров и гардемаринов. Его труды: 1) Книга полного собрания об эволюции и экзерциции флота. СПб.; 1733. 2) Каталог для мореплавателей, содержащий в себе изъяснение о движении солнца, луны и звезд, также о полном в знатных местах, заливах и реках наводнения, соч. по С.-Петербургскому меридиану. СПб.; 1744 (2 изд. — 1762 г.) 3) Книга полного собрания о навигации: В 3 ч. СПб.; 1748. 4) Толкование о геометрии. СПб.; 1753.

{9} …царями Иоанном и Петром Алексеевичами… — Иван V Алексеевич (1666–1696), русский царь с 1682 г:, сын царя Алексея Михайловича (1629–1676). Он был провозглашен царем вместе с младшим братом Петром; из-за болезненности от рождения Иван был неспособен управлять государством. До 1689 г. за них правила сестра София (1657–1704), а после ее свержения и заключения в Новодевичий монастырь стал править Петр I (1672–1725).

{10} Ревель — ныне Таллин.

{11} Наталия Ивановна Еремеева (1733–1795), дочь Ивана Александровича Еремеева.

{12} Александр Семенович Мордвинов (1733—?) с 1766 г. принят в службу гардемарином, а в 1779 г. произведен в капитаны 1-го ранга, был полномочным министром (посланником 2-го ранга) русского правительства в Генуе (1781–1785) и Венеции (1785–1790).

{13} Петр Семенович Мордвинов (р. 1758).

{14} Сломил — ныне районный центр Гродненской обл.

{15} Сергей Семенович (младший) (1761–1780).

{16} Евграф Семенович Мордвинов (1768–1781).

{17} …в Коломне, недалеко от Калинкина моста… — в первой половине XVI11 века обширная часть Петербурга, ограниченная Невой, Мойкой, Крюковым каналом, Английским (ныне Маклина) проспектом, Екатерининским (ныне Грибоедова) каналом и Фонтанкой, стала называться Малой Коломной. Местность эта была лесистой и болотистой; Калинкин мост (позднее Старо — Калинкинский) трехпролетный с четырьмя гранитными башнями и цепями через Фонтанку по проспекту Газа (бывший Старо-Петергофский пр.) был построен между 1784 и 1787 гг. С. И. Мордвинов в „Записках“ (с. 30) писал: „В 1759 г… в феврале в Малой Коломне начал на отведенном вновь месте строить: наперве заложил флигели и прочие службы, а 25 августа на свой двор в построенные флигели перешли“.

{18} …рядом с дачею княгини Дашковой. — См. примеч. 13 к „Запискам“ Е. Р. Дашковой.

{19} собственноручный журнал. — Записки адмирала Семена Ивановича Мордвинова, писанные собственною его рукою. Публ. и примеч. С. Елагина. СПб.: Тип. Морского министерства, 1868.

{20} Елагин Сергей Иванович (ум. 1868) — морской историограф, принимал участие в составлении новых Морского устава и регламента, изучал архивы черноморских портов, Лондона, Гааги, Амстердама, Стокгольма и др. Его книги: „Материалы для истории русского флота“, „История русского флота. Период Азовский“ и др.

{21} Орден иезутов — „общество Иисуса“, духовный орден римско-католической церкви, основанный в 1534 г. в Париже Игнатием Лойолой. Иезуиты участвовали в деятельности инквизиции, вмешивались в политическую жизнь государств Европы и Азии и ради „вящей славы божьей“ считали допустимым любое преступление. В XX в. иезуиты — самая активная сила реакционного политического направления — клерикализма, их задача — борьба с атеизмом. Для ордена характерны жесткая дисциплина, беспрекословное повиновение генералу ордена, подчинение папе римскому; ношение монастырской одежды необязательно.

{22} Николай Петрович Румянцев (1754–1826), сын фельдмаршала Петра Александровича Румянцева-Задунайского; дипломат с 1782 г.; член Государственного совета с 1801 г.; в 1807–1814 гг. управляющий министерством иностранных дел; в 1810–1812 гг. председатель Государственного совета; с 1809 г. канцлер (пожизненно); собиратель древних рукописей и старопечатных книг, картин русских художников, восточной скульптуры, драгоценных камней, медалей и монет. Коллекция Н. П. Румянцева размещалась в его доме на Английской наб. (ныне наб. Красного флота, д. 44,— Музей истории Ленинграда); после его смерти брат С. П. Румянцев в 1831 г. открыл „Румянцевский музе ум“. В 1861 г. музей был переведен в Москву в дом Пашкова (архитектор В. И. Баженов), где библиотека музея (около 30 тыс. изданий) стала основой крупнейшего книжного собрания нашей страны — Государственной библиотеки СССР им. В. И Ленина. П. А. Румянцев объединил русских историков, лингвистов, библиографов, востоковедов, географов, которые в России и за границей выявляли рукописи и книги, занимались их изучением и описанием; при Архиве Министерства иностранных дел он создал Комиссию печатания государственных грамот, издавшую свыше 50 памятников русской истории и культуры.

{23} Никита Иванович Панин… — См. примеч. 52 к „Запискам“ Е. Р. Дашковой.

{24} …Нвульсу… — Ноульс (Knowles) Чарльз (1697–1777), адмирал английского флота с 1760 г., принят на русскую службу в 1770 г. тем же чином, в 1771 г. генерал-интендант флота, с 10 февраля п» 2 августа 1772 г. был командирован на Дунай для ремонта захваченных у неприятеля судов.

{25} …в генеральс-адъютанты… — Адъютант — офицер, состоящий при начальнике для особых поручений. Адъютанты при Петре I разделялись на три разряда: генерал-адъютанты, генеральс-адъютанты и флигель-адъютанты. Звание генеральс-адъютант в конце царствования Екатерины II было заменено на просто адъютант.

{26} Анна Семеновна Мордвинова (1765–1849), сестра Н. С. Мордвинова, крестница Екатерины II.

{27} Гомер — легендарный древнегреческий слепой поэт, которому приписывается авторство поэм «Илиада» и «Одиссея». Поэмы посвящены событиям, связанным с походом греков-ахейцев против троян, жителей малоазиатского города Трои, или Илиона.

{28} …3 Ливорно. — Н. С. Мордвинов в 1782–1784 гг. был командиром корабля «Царь Константин» в эскадре вице-адмирала П. В. Чичагова и плавал от Кронштадта до Ливорно (главный порт в Тоскане) и обратно.

{29} Генриетта Александровна Коблей (СоЫеу), (1764–1843), дочь английского консула в Ливорно.

{30} Лафатер (Lavater) Иоганн Каспар (1741–1801), швейцарский писатель, автор романов религиозного характера и популярного в конце XVIII — начале XIX вв. трактата «Физиогномические фрагменты…» (1775–1778) об искусстве определять характер и душевные качества человека по особенностям его физиономии и чертам лица.

{31} …во дворце Питти. — Палаццо семейства Питти расположено на левом берегу реки Арно во Флоренции, возведено в XV в. архитектором Ф. Брунеллески; в XVI в., когда оно перешло во владение герцогов Медичи, было перестроено архитектором Б. Амманати. Главную часть помещений дворца занимает картинная галерея, основу которой составляет коллекция рода Медичи — шедевры живописцев эпохи Возрождения. Дворец стал государственным в 1911 г., в нем размещены также Музей серебра и галерея современного искусства, где имеются картины и русских художников (Карла Брюллова, Ореста Кипренского и др.).

{32} Сассаферато. — Сальви Джованни Баттиста (1605–1685), прозванный по городку своего рождения — Сассоферрато, итальянский художник, работал в Риме, писал картины на религиозные сюжеты и изредка портреты. В Эрмитаже (Ленинград) имеются 4 картины: «Мадонна с младенцем, забавляющимся птичкой», «Святое семейство», «Мадонна с младенцем на руках», «Молящаяся богоматерь».

{33} …меньшие сестры… — Екатерина Семеновна (р. 1762) и Анна Семеновна; старшая — Елизавета Семеновна (1760–1842), ее мужья: 1) бригадир Дмитрий Рогозинский; 2) Николай Афанасьевич Перский.

{34} …когда стал возникать на Черном море наш флот и было учреждено в Херсоне Адмиралтейское правление… — Официальная дата создания Черноморского флота — 2 мая 1783 г. До этого времени русские военные корабли плавали и вели бои с неприятелем на Черном море, но постоянно на его берегах не базировались. В мае в Ахтиарскую (впоследствии Севастопольская) бухту прибыл отряд из 11 судов Азовской флотилии, а позднее 17 судов Днепровской флотилия. С 1785 г. был утвержден первый штат Черноморского флота (12 линейных кораблей, 20 фрегатов, 5 шхун, 23 транспортных судна; личный состав 13,5 тыс. человек). Для управления флотом в Херсоне было создано Черноморское адмиралтейское управление, ст. членом которого был назначен Н. С. Мордвинов, а в 1786 г. его поставили во главе управления.

{35} Потемкин Григорий Александрович (1739–1791), государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал (1784); с 1776 г. генерал-губернатор Новороссийской, Азовской и Астраханской губерний; способствовал освоению Северного Причерноморья, руководил строительством Черноморского флота; был главнокомандующим русской армией в русско-турецкой войне 1787–1791 гг.

{36} Когда императрица Екатерина Вторая путешествовала… — Речь идет о путешествии в 1787 г. Екатерины II в Крым и Новороссию в сопровождении австрийского, английского и французского послов и громадной свиты.

{37} Усов Степан Михайлович (1796–1859), писатель, профессор, с 1834 по 1853 гг. редактировал «Земледельческую газету», в 1836 г. был преподавателем сельского хозяйства и лесоводства, напечатал «Курс земледелия» (1837; 2-е изд. — 1848); с 1841 по 1856 г. издавал газету «Посредник», посвященную вопросам сельского хозяйства и промышленности; читал лекции в Вольном экономическом обществе и был знаком с Н. С. Мордвиновым, напечатал «Воспоминания о гр. Н. С. Мордвинове» (СПб., 1845).

{38} Марков Федор Иванович (ум. 1818), генерал.

{39} Корсаков Николай Иванович (1749–1788), инженер водных путей, бригадир, участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг., один из лучших военных инженеров русской армии; строил набережную реки Фонтанки в Петербурге, проводил дороги и выбирал места для заложения городов в Крыму.

Его сын Семен Николаевич (1787–1853), участник Отечественной войны 1812 г., — заграничных походов 1813–1814 гг.; чиновник Министерства юстиции, Министерства внутренних дел, член Русского географического общества.

{40} Пред войною с турками… — Русско-турецкая война 1787–1791 гг. была начата Турцией с целью возвращения Крыма, Кубани и др. территорий. Корабли гребной флотилии под командованием Н. С. Мордвинова, а затем О. М. Дерибаса, Ф. Ф. Ушакова поддерживали войска А. В. Суворова под Кинбурном, Очаковым, Измаилом и др. городами. Турецкая армия потерпела поражение, и был подписан Ясский мирный договор 1791 г.

{41} …Рибаса… — Рибас (Ribas) Xoce де (Дерибас Осип Михайлович) (1749–1800), испанец, родом из Неаполя, в 1772 г. перешел на русскую службу и был прислан гр. А. Г. Орловым из Ливорно в Петербург с извещением о захвате княжны Таракановой; участвовал в русско-турецкой войне 1787–1791 гг. и отличился в штурме Измаила, в 1793 г. руководил строительством Одесского порта, а в 1794–1797 гг. участвовал в строительстве Одессы, поэтому в честь его одна из улиц города названа Дерибасовской; с 1797 г. член Адмиралтейской коллегии, с 1798 г. генерал-кригс-комиссар; с 1799 г. адмирал и управляющий лесным департаментом, в 1800 г. был уволен за злоупотребления в лесных доходах. Рибас был очень завистливым и коварным человеком.

{42} Надежда Николаевна Мордвинова (1789–1882), незамужняя, автор «Воспоминаний» об отце, погребена в Александро-Невской лавре в С.-Петербурге.

{43} Говард Джон (1725–1790), купеческого происхождения, от отца получил значительное состояние, которое тратил на улучшение тюремного и больничного быта в странах Европы, в 1789 г. приехал в Россию для изучения содержания солдат и их смертности, в Херсоне заразился тифом и умер.

{44} Вера Николаевна Мордвинова (1790–1834).

{45} Попов Василий Степанович (1745–1822), правитель канцелярии у кн. Г. А. Потемкина, с 1787 г. статс-секретарь Екатерины II, в 1797 г. президент камер-коллегии и сенатор, с 1819 г. председатель департамента гражданских и духовных дел Государственного совета. Его переписка с царями и сановниками хранится в Государственной публичной библиотеке им. M. E. С.-Щедрина (Ленинград).

{46} Сюллй (Sully) Максимилиан де Бетюн, барон Рони (Rosny) (1560–1641), герцог (с 1606 г.), знаменитый французский государственный деятель (1560–1651), гугенот, один из ближайших советников Генриха Наваррского (Генриха IV), в 1599–1611 гг. был сюр-интендантом (министром) финансов, укрепил финансовое положение государства и ликвидировал часть государственного долга. После убийства Генриха IV он вынужден был удалиться в отставку, но иногда давал советы министрам Людовика XIII; в 1634 г. был произведен в маршалы. Его мемуары («Memoires des sages et royales cconomies d'etat, domestiques, politiques et militaires de Henri le Grand» — («Списки о мудрых королевских государственных устройствах, внутренних, политических и военных, великого Генриха») изданы в Амстердаме в 1634 г. «Записки…» Сюлли напечатаны на русском языке в переводе М. И. Веревкина, в 10 т. (М, 1770–1776).

{47} Китайских записок — «Memoires. concernant 1'histoire, lessciences, les arts, les mocurs, les usages etc. des Chinois par les mission-naires de Pekin» («Записки, касающиеся истории, наук, искусств, нравов, обычаев и так далее китайцев, составленные французскими миссионерами из Пекина»). В 16 т. Париж, 1776–1814.

{48} Боле — жена Боде Карла-Августа-Людвига (1741–1797), французского полковника, бежавшего во время Французской революции 1789 г. в Россию. Он принял русское подданство под именем Карла Илларионовича и получил поместье в России; их сын Лев Карлович (1787–1859), участник Отечественной войны 1812 г.

{49} Остерман-Толстой Александр Иванович (1770–1857), граф, генерал от инфантерии, участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг. (штурмовал Измаил) и Отечественной войны 1812 г., особенно отличился в сражении под Кульмом (в Чехии) в 1813 г., где лишился левой руки; с 1814 г. в отставке. В его петербургском доме на Английской наб. (ныне наб. Красного флота, д. 10) собирались будущие декабристы, его племянники А. М. Голицын (1798–1858) и В. М. Голицын (1803–1859), С. И. Муравьев-Апостол (1795–1826), М. И. Муравьев-Апостол (1793–1886) и др. Некоторое время у него жил Д. И. Завалишин (1804–1892), который встречался здесь с К. Ф. Рылеевым и его друзьями. А. И. Остерман-Толстой был человеком очень богатым и жестоким крепостником, но не терпел Николая I и старался смягчить участь своих племянников-декабристов. Александра Голицына освободили, а Валериана отправили рядовым на Кавказ. В знак протеста А. И. Остерман-Толстой уехал из России за границу. В 1848 г. во время революционных событий он возводил баррикады в Париже. Умер в Женеве.

{50} Гейден Логин Петрович (1772–1850), граф, принят в 1795 г. на русскую службу в Черноморский флот из Вестфалии, в 1813 успешно действовал против французов, в 1816–1822 гг. гл. командир Свеаборгского порта, в 1827 г. под началом адмирала Д. Н. Сенявина участвовал в Наваринском морском сражении, в 1828–1829 гг. в русско-турецкой войне, в 1833 г. адмирал, в 1838–1850 гг. главный командир и военный губернатор Ревельского (ныне Таллинского) порта.

{51} Гамильтон Джемс (Егор Андреевич) (ум. 1841), в 1791 г. принят из английской службы в чине капитан-лейтенанта в Черноморский флот; в 1806–1807 г. в Петербургском порту, в 1817 г. плавал из Ревеля в Кадикс, в 1829 г. вице-адмирал.

{52} …Прошка. — Прохор Иванович Дубасов (1743–1823), крепостной камердинер А. В. Суворова, которому он верно служил, за что полководец завещал после своей смерти отпустить его на свободу. С помощью петербургского военного губернатора М. И. Кутузова 17 ноября 1802 г. по указу Сената Прохору Дубасову «дана от рабства на вечные времена свобода и 5000 серебром и уплатою оных в пять лет и о даче тому Дубасову о свободе его с женою и детьми надлежащего вида».

{53} Шлафор и шлафрок (нем.) — домашний халат.

{54} Бахчисарайский дворец — ханский дворец (XVI–XVIII вв.) в столице Крымского ханства — Бахчисарае до 1783 г.

{55} Ассигнации — бумажные деньги, введенные в России Екатериной II в 1769 г. В 1843 г. были заменены кредитными билетами (денежными знаками, обращающимися наравне с металлическими деньгами).

{56} Людовик XVIII (1755–1824), французский король в 1814–1815-х и 1815–1824 гг; в 1791 г. бежал за границу и жил в разных странах Европы, руководил французской контрреволюционной эмиграцией, после падения Наполеона I 3 мая 1814 г. занял французский престол.

{57} Вероятно, Фалеев Михаил Леонтьевич (ум. 1792), из купцов, был поставщиком армии и флота, один из деятельных сотрудников Г. А. Потемкина по освоению Сев. Причерноморья. Строил Херсонское адмиралтейство, во время русско-турецкой войны 1787–1791 гг. руководил постройкой гребных судов и верфи в Николаеве. Нажил огромное состояние, получил чин бригадира и дворянство, был в дружеских отношениях с А. В. Суворовым.

{58} В «Истории Малороссии»… — Маркевич Н. История Малороссии: В 3 т. М., 1842.

{59} В январе 1797 г. Мордвинов был вызван в Петербург где он содержался под домашним арестом у своей двоюродной сестры Александры Васильевны Разумовской (1760–1829), которая была замужем за полковником Алексеем Михайловичем Деденевым.

{60} …назначена комиссия его судить. — По доносу Рибаса Н. С. Мордвинов был уволен со службы 26 ноября 1799 г. «по случаю подорвания на Глубокой пристани бомбенного погреба» (Архив графов Мордвиновых. Предисл. и примеч. В. А. Бильбасова, 1901. Т. 1. С. XXVII).

{61} Кушелев Григорий Григорьевич (1754–1833) был воспитателем Павла I, начальник (в чине полковника) Гатчинской флотилии, с 1796 г. генерал-адъютант. По вступлении на престол Павел I произвел его в адмиралы и назначил вице-президентом Адмиралтейств-коллегий. С 1799 г. граф; при Александре I с 1801 г. в отставке занимался сельским хозяйством в своем имении.

{62} Куракин Алексей Борисович (1759–1829), князь, генерал-прокурор (с 1796 по 1798 г.), генерал-губернатор Малороссии (1802–1807), министр внутренних дел (1807–1811).

{63} Мордвинов Александр Николаевич (1799–1858), камергер, художник-пейзажист (любитель), с 1831 г. почетный вольный общник Академии художеств. Его картины: «Вид большого канала в Венеции» (Эрмитаж), «Неаполитанский вид» (Музей Академии художеств) и др.

{64} Каховский Михаил Васильевич (1734–1800), граф, генерал от инфантерии, участник Семилетней войны, русско-турецкой войны 1768–1774 г., с 1779 г. член Военной коллегии, президентом которой был Г. А. Потемкин, в 1791–1792 гг. стоял во главе украинской армии, с 1792 г. генерал-губернатор Пензенский и Нижегородский, в 1794 г. управлял войсками в Крыму, 17 февраля 1800 г. его уволили в отставку, и вскоре он умер в своем имении в Поречье, Смоленской губ.

{65} Паллас Петр Симон (1741–1811), русский естествоиспытатель, географ, академик Петербургской Академии с 1767 г., возглавлял научные экспедиции в 1768–1774 гг., автор книг «Путешествие по различным провинциям Российского государства» (1773–1788), «Флора России» (1784–1788); трудов по зоологии, палеонтологии, этнографии, географии и др.

{66} …молодому царю. — Александр I (1777–1825) старший сын Павла Петровича и Марии Федоровны, император России с 12 марта 1801 г. Александр I возвестил о намерении править «по законам и сердцу» своей бабки Екатерины II и вскоре отменил запреты и нововведения Павла I, вернул из ссылки всех дворян, сосланных его отцом, провел умереннолиберальные реформы, разработанные Негласным комитетом и M. M. Сперанским. Н. С. Мордвинов в сентябре 1801 г. представил проект «трудопоощрительного банка для развития промышленных сил страны и обеспечения производительного труда». Либерально настроенные дворяне ожидали изменения формы правления и положения крестьян, но этого не произошло.

{67} Вяземский Андрей Иванович (1750–1807), князь, генерал-поручик, участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг., при Екатерине II был наместником Нижегородским и Пензенским, при Павле I — сенатором в Москве. В молодости А. И. Вяземский объехал всю Европу, был образованным человеком, имел многотомную библиотеку; в доме его в Москве, у Колымажного двора, собиралось просвещенное общество: Н. М. Карамзин, Н. С. Мордвинов, И. И. Дмитриев, Ю. А. Нелединский-Мелецкий, П. В. Мятлев, А. Р. Воронцов, Я. И. Лобанов-Ростовский, ученые, художники, музыканты, иностранные путешественники. Его жена ирландка Евгения Ивановна О'Рейли, их сын Петр Андреевич Вяземский, поэт, друг А. С. Пушкина, академик.

{68} …был назначен вице-президентом Адмиралтейской коллегии. — 10 августа 1801 г. и членом совета, учрежденного при Александре I— 15 сентября 1801 г.

{69} Чичагов Павел Васильевич (1767–1849), сын адмирала Василия Яковлевича Чичагова (1726–1809), русский военачальник, адмирал (1807), участник русско-шведской войны 1788–1790 гг., учился в Англии в 1792–1793 гг., где стал женихом дочери капитана Ч. Проби. В 1799 г., будучи в России, подал прошение Павлу I об увольнении с целью поездки за границу для женитьбы. За симпатию к англичанам Павел I заключил его 21 VI 1799 г. в Петропавловскую крепость с резолюцией: «В России настолько достаточно девиц, что нет надобности ехать искать их в Англии», но в то же лето освободил его, произвел в контр-адмиралы, назначил командовать эскадрой и разрешил жениться. С декабря 1802 по 1811 г. министр морских сил, в 1805–1809 и 1811–1834 гг. член Государственного совета. В Отечественную войну 1812 г. командовал армией, действовавшей при окружении южного фланга наполеоновских войск на реке Березине, но из-за ошибки упустил остатки армии противника. В 1813 г. уволен в отпуск во Францию, где жил до самой смерти. В 1834 г. он был исключен с русской службы, лишен звания члена Государственного совета, а имущество его было конфисковано за невозвращение из-за границы. Жена Елизавета умерла в 1811 г. в Петербурге.

{70} …объявлена война. — Русско-французскую войну 1805 г. Россия вела в составе 3-й антифранцузской коалиции (Россия, Австрия, Великобритания) на территории Австрии. После поражения в Аустерлицком сражении 1805 г. Австрия вышла из войны, а войска под командованием М. И. Кутузова были отведены в Россию.

{71} Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813), светлейший князь Смоленский (1812), генерал-фельдмаршал, участник русско-турецкой войны 1768–1774 (в 1774 г. был тяжело ранен в голову, из-за чего не видел правым глазом); русско-турецкой войны 1787–1791 гг. под командованием А. В. Суворова, где в 1790 г. отличился при взятии Измаила; в русско-турецкую войну 1806–1812 командовал Молдавской армией (1811–1812)и после победных сражений заключил Бухарестский мирный договор 16 (28) мая 1812 г., ратифицированный Александром I 11 (23) июня, за день до вторжения Наполеона I в Россию. Во время Отечественной войны 1812 года, после того как М. Б. Барклай-де-Толли и П. И. Багратион соединили свои армии, Кутузов в августе 1812 г. был назначен главнокомандующим русской армией, успешно провел сражения у Бородино и Малоярославца и начал преследование отступавших наполеоновских войск; к концу ноября 1812 г. огромная армия Наполеона почти вся была уничтожена. Кутузов умер 16 апреля 1813 г. в силезском городе Бунцлау (ныне Болеславец, Польша). Его прах был перевезен в Петербург и торжественно захоронен 13 июня в Казанском соборе. В честь 25-й годовщины разгрома Наполеона 25 декабря 1837 г. (6 января 1838 г. по н. ст.) перед Казанским собором были поставлены памятники (скульпторы Б. И. Орловский и С. И. Гальберг) выдающимся героям войны 1812 г., генерал-фельдмаршалам М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю-де-Толли.

Жена М. И. Кутузова — Екатерина Ильинична, урожд. Бибикова (ум. 1824), ее дом был одним из первых артистических и литературных салонов Петербурга.

{72} Четьи-Минеи — церковные сборники, содержащие жизнеописание святых по дням празднования их памяти, богослужебные песни, поучения, молитвы на каждый день месяца и на весь год на церковно-славянском языке. Наиболее популярными были Минеи-четьи, составленные Дмитрием Ростовским (ок. 1700 г.).

{73} Маврокордато Александр Иванович (1745–1819), князь, сын молдавского господаря Иоанна, в 1785–1786 гг. был господарем Молдавии — Александр 11 Маврокордато Фирарис; турецкое правительство сместило его, и он вынужден был бежать в Россию, где принял русское подданство; славился как обладатель большой библиотеки. Его жена Александра Львовна Санти, племянница Е. Р. Дашковой.

{74} …дворянское собрание. — Орган дворянского сословного самоуправления в России в 1785–1917 гг. Губернские и уездные дворянские собрания собирались один раз в 3 года для избрания предводителей дворянства, решения общеместных дел и др.

{75} …по случаю объявления о наборе милиции… — Речь идет о выборе предводителя земского ополчения (милиции) Московской губернии в 1806 г. Были выдвинуты два кандидата — адмирал Н. С. Мордвинов и Павел Михайлович Дашков (1763–1807), генерал-лейтенант, с 1801 гг. предводитель дворянства Московской губернии, сын Е. Р. Дашковой. Большая часть дворян избрала Н. С. Мордвинова (Иконников В. С. Граф Н. С. Мордвинов СПб., 1873. С. 76; Глинка С. Н. Записки // Русский Вестник, 1865. Июль. С. 216.).

{76} …заключения мира с Наполеоном. — После победы войск Наполеона I в Русско-прусско-французской войне 1806–1807 гг. в результате личных переговоров Александра I с Наполеоном I были заключены в 1807 г. 25 июня (7 июля по н. ст.) Тильзитские договоры (г. Тильзит — современный Советск, Калининградской обл.) между Францией и Россией и 9 июля 1807 г. — между Францией и Пруссией.

{77} Полторацкий Александр Маркович (1766–1839), помощник директора Александровского пушечного завода в Петрозаводске, а с 1808 г. управляющий Монетным двором. Его жены: 1) англичанка Мария Карловна Гасконь, 2) Татьяна Михайловна, урожд. Бакунина; его сестра Елизавета Марковна Полторацкая (1768–1843) была замужем за членом Государственного совета, директором Публичной библиотеки Алексеем Николаевичем Олениным (1764–1843); его брат Петр Маркович был отцом Анны Петровны Керн (1800–1879).

{78} …с учреждением Государственного совета. — Государственный совет — высший законосовещательный орган Российской империи был образован 1 января 1810 г. и просуществовал до 1917 г. Совет рассматривал внесенные министрами законопроекты до их утверждения царем, сметы и штаты гос. учреждений, а также решал административные и судебные дела, превышающие компетенцию других гос. органов. Председатель и члены назначались царем.

{79} Мария Федоровна (1759–1828), урожд. принцесса Вюртембергская, София-Доротея, вторая жена (с1776 г.) Павла I.

{80} Каме — камея (фр. camaieu), картина, написанная одноцветной краской с двумя оттенками.

{81} Елизавета Алексеевна (1779–1826), урожд. принцесса Луиз Баденская, с 1793 г. супруга Александра I.

{82} Коленкур (Caulaincourt) Арман Огюстен Луи (1773–1827), маркиз, герцог, французский гос. деятель и дипломат. В 1807–1811 гг. был послом Франции в России, выступал за развитие франко-русских отношений; сопровождал Наполеона I в Россию в 1812 г. В ноябре 1813– апреле 1814 гг. и в период «Ста дней» Наполеона (1815) был министром иностранных дел Франции. Его «Мемуары» содержат большой фактический материал.

{83} Александра Федоровна (1798–1860), урожд. Фредерика— Луиза-Шарлотта, принцесса Прусская, дочь короля Вильгельма III, с 1817 г. жена вел. князя Николая Павловича, будущего императора Николая I.

{84} Аллонвиль Арман-Франсуа де (1764–1853), граф, после Французской революции в 1789 г. в составе армии, созданной из эмигрантов принцем Конде Людовиком-Жозефом Бурбоном (1736–1818), сражался в Швейцарии, а в 1797 г. вместе с отрядом был принят в России, а затем с воцарением Людовика XVIII вернулся во Францию. В 1838–1841 гг. Аллонвиль опубликовал в Париже «Memoires secrets de 1770 а 1830» («Тайные записки с 1770 по 1830 гг.») в 6 т. В 5 т. «Записок» (с. 225) он пишет, что через адмирала Мордвинова передал Александру I в 1810 г. свой проект заманивания Наполеона в снега Сибири, что проект был одобрен Александром I и Барклаем-де-Толли, который сделал его основой своего плана. По русским источникам (Портретная галерея русских деятелей. СПб., 1865. С. 39; Отечественная война 1812 г. и русское общество:

В 7 т. M., 1912. Т. 3. С. 89, 97; и др.) Михаил Богданович Барклай-де-Толли (1761–1818), будучи с 1810 г. военным министром, а в 1812 главнокомандующим западными армиями, предложил свой собственный план заманивания войск Наполеона I в глубь России и сбережения русской армии до решительной схватки. Но народ не понял отступления от Немана до Смоленска, приписывая Барклаю-де-Толли (шотландцу по происхождению) даже измену. Александр I передал командование русскими армиями генерал-фельдмаршалу Михаилу Илларионовичу Кутузову (1745–1813).

{85} Вигель Филипп Филиппович (1786–1856), русский писатель-мемуарист; был бессарабским вице-губернатором, градоначальником в Керчи; входил в литературный кружок «Арзамас», позднее стал крайним реакционером. В его «Записках» (опубликованы в 1864–1865 гг. и с доп. в 1891–1893 гг.) дана характеристика многих известных людей первой половины XIX века и показана жизнь того времени, но часто очень субъективно.

{86} Голицын Федор Сергеевич (1781–1826), губернатор Пензы в 1809–1814 гг., начальник егермейстерской конторы (1818–1825). Его жена кн. Анна Александровна, урожд. Прозоровская (1782–1863), дочь генерал-фельдмаршала Александра Александровича Прозоровского (1732–1809). Анне Александровне, как последней в роду, в 1852 г. было разрешено передать имя князей Прозоровских старшему сыну Алексею Федоровичу Голицыну (р. 1810). А. Ф. Голицын-Прозоровский, командир конногренадерского полка с 1843 г., генерал-лейтенант свиты е. имп. величества, 14 января 1848 г. женился в Москве на фрейлине Марии Александровне Львовой (р. 1826), внучке Н. С. Мордвинова.

{87} Евреинова Александра Алексеевна (р. 1777 г), урожд. Столыпина, сестра Елизаветы Алексеевны Арсеньевой, урожд. Столыпиной (р. 1773), бабушки М. Ю. Лермонтова. Муж А. А. Евреиновой — Александр Григорьевич Евреинов (ум. 1885), вице-губернатор, обер-прокурор и сенатор.

{88} Столыпин Аркадий Алексеевич (1778–1825) служил обер-прокурором Сената, писал рассказы, был другом гос. деятеля М. М. Сперанского, поэта-декабриста К. Ф. Рылеева, А. С. Грибоедова и др., был связан с движением декабристов и не был арестован, потому что умер 7 мая 1825 г. Он являлся братом А. А. Арсеньевой, бабушки М. Ю. Лермонтова (урожд. Столыпиной). Его жена — Вера Николаевна, урожд. Мордвинова (1790–1834), у них было семеро детей, из которых Алексей Аркадьевич Столыпин (1816–1858), прозванный в обществе «Монго», первый красавец Петербурга, был близким приятелем М. Ю. Лермонтова с детства и служил с ним в лейб-гвардии гусарском полку.

В стихотворении «Вере Николаевне Столыпиной» К. Ф. Рылеев писал о ее детях:

Пусть их сограждане увидят

Готовых пасть за край родной,

Пускай они возненавидят

Неправду пламенной душой;

Пусть в сонме юных исполинов

На ужас гордых их узрим

И смело скажем: знайте, им

Отец — Столыпин, дед — Мордвинов.

А. А. Столыпин и Н. С. Мордвинов во время ссылки M. M. Сперанского в 1812–1816 гг. вели с ним переписку, обменивались книгами и газетами, а дочь Сперанского Елизавета часто гостила у Столыпиных (Иконников В. С. Граф Н. С. Мордвинов. СПб., 1873. С. 136).

{89} Столыпин Николай Аркадьевич (1814–1884), тайный советник, был поверенным в делах в Карлсруэ (1854–1865), затем посланником в Вюртемберге (1865–1871) и в Нидерландах (1871–1884).

{90} …дом на Театральной площади. — Н. С. Мордвинов в 1820—е годы купил дом у генерал-интенданта И. Балле на углу Никольской улицы (ныне ул. Глинки) и Театральной площади (ныне Театральная площадь, д. 14) в Петербурге. Это был трехэтажный каменный дом с изысканными украшениями, построенный в духе русского классицизма (в настоящее время частично перестроен).

{91} Санти Джордж (Santi Giorgio) (1746–1822), итальянский медик и естествоиспытатель, профессор ботаники, натуральной истории и химии, директор Ботанического музея в Пизе.

{92} …герцогу… при тосканском дворе. — Великое герцогство Тосканское, государство в Центральной Италии XVI–XIX вв., великим герцогом Тосканским и эрцгерцогом Австрийским был в это время Иосиф-Иоанн-Батист Фердинанд III (1769–1824). В 1824 г. вел. герцогом Тосканы стал его сын Леопольд II (1797–1869).

{93} Михаил Павлович (1798–1849), четвертый сын Павла I, вел. князь, был членом следственной комиссии по делу о декабристах, в 1814 г. участвовал в военных действиях против Наполеона, в 1826–1828 гг. в русско-турецкой войне, в 1830–1831 гг. усмирял польское восстание, гл. начальник Пажеского и сухопутных кадетских корпусов с 1831 г. Его жена, вел. княгиня Елена Павловна (1806–1873) была очень образованной, любила общение с людьми науки и культуры.

{94} Джойя Мельхиор (Gioja, 1767–1829), итальянский экономист, по профессии — священник, автор сочинений по политической экономии и статистике, автор экономической энциклопедии 1815–1817 гг. Его «Философия статистики» (1826 г) выдержала 6 изданий. Джойя был первым директором первого статистического бюро в Италии, созданного в 1803 г.

{95} …статую св. Карла Баромея. — Борромео Карло (Borromeo) (1538–1584), доктор юридических наук (1559), благодаря покровительству дяди папы Пия IV быстро возвысился до архиепископа миланского, автор богословских сочинений, при папе Пие V старался поднять умственный и нравственный уровень духовенства. В 1616 г. Борромео причислили к лику святых и воздвигли ему статую на западном берегу озера Лаго-Маджиоре (Италия) в его родовом замке в Ароне.

{96} Бентам Иеремия (Bentham) (1748–1832), английский философ, социолог, юрист, родоначальник философии утилитаризма, идеалистического учения, согласно которому в основе человеческих поступков лежит личная польза и расчет. Н. С. Мордвинов вел переписку с Бентамом до смерти последнего 1 июня 1832 г.

{97} Долгоруков Сергей Николаевич (1770–1829), генерал от инфантерии, в 1798 г. был комендантом Петропавловской крепости и членом Военной коллегии, составил в 1799 г. «Хронику Российской имп. армии», был русским посланником в Голландии у короля Луи Бонапарта (1806–1810) и в Неаполе с 1811 г. у короля Иоахима Мюрата (1767–1815) — сподвижника Наполеона I и его зятя (с 1800 г). В 1816 г. оставил службу, собрал интересную коллекцию монет. Его жена — гр. Екатерина Алексеевна, урожд. Васильева.

{98} Сумароков Павел Иванович (1760–1846), писатель, племянник писателя А. П. Сумарокова и генерала от артиллерии С. Ф. Голицына; сенатор, в 1808–1812 гг. был витебским гражданским губернатором, служил в Министерстве юстиции.

{99} Щербатов Алексей Григорьевич (1777–1848), князь, генерал от инфантерии, участник Отечественной войны 1812 г., заграничных походов 1813–1814 гг., член Государственного совета с 1839 г., московский генерал-губернатор (1843–1848), президент Московского общества сельского хозяйства.

{100} Ришелье (Richelieu) Арман Эмманюэль дю Плесси (1766–1822), герцог, гос. деятель Франции и России. В 1792–1794 гг. участвовал в военных действиях против революционной Франции. Эмигрировал в Россию, где в 1803–1814 гг. стал градоначальником Одессы, а в 1805–1814 гг. — генерал-губернатором Новороссийского края и способствовал его развитию. В 1815 г. вернулся во Францию и стал премьер-министром правительства Людовика XVIII. В Одессе в 1828 г. Ришелье был воздвигнут памятник (работы И. П. Мартоса) и его именем названа улица.

{101} Бурбоны — королевская династия во Франции в 1589–1792, 1814–1815. 1815–1830 гг.

{102} Лоранси — Лоранти Пьер (Pierre Sebastien Laurentie)

(1793–1871) редактор клерикальной монархической газеты «Курьер Европы». Его сочинения: «Письма о воспитании», «О революции в Европе», «О публичном красноречии», «История Франции» в 8 т. (1841–1843) и др.

{103} Пике p (от фр. picoreur) — мародер, вор.

{104} Теплице — город в Чехословакии.

{105} Лупандин Ефим Максимович (ум. 1812), адмирал с 1799 г., в 1787 г. капитан Кронштадтского порта, в 1793 г. вице-адмирал с назначением генерал-казначеем, в 1800 г. уволен от службы.

Дача адмирала Лупандина перешла к наследникам; она была расположена в селе Мартышкино, недалеко от Ораниенбаума (ныне г. Ломоносова) на южном берегу Финского залива в районе современной улицы Дачной. Дача не сохранилась, а от дубовой приусадебной аллеи уцелело лишь несколько величавых вековых дубов. Местные жители до сих пор называют парк с оставшимися дубами «Мордвиновкой». Художник И. И. Шишкин (1832–1898), вдохновленный дубами, написал здесь картину «Мордвиновские дубы» (1891), которая хранится в Гос. Русском музее в Ленинграде.

{106} Грейги — династия известных русских адмиралов.

Грейг Самуил Карлович (1736–1788), уроженец Шотландии, был принят в русскую службу в 1764 г. капитаном 1-го ранга, в 1765 г. он командовал фрегатом в эскадре адмирала С. И. Мордвинова; отличился при сожжении турецкого флота в Чесменском бою (1770) и был произведен в контрадмиралы, в 1775 г. главный командор Кронштадтского порта и эскадры, в 1782 адмирал, 6 июля 1788 г. русская эскадра под командованием адмирала С. К. Грейга победила шведскую эскадру у острова Гогланд. С. К. Грейг скончался 15 октября 1788 г. на флагманском корабле «Ростислав» и был торжественно похоронен в Ревеле, в Домской церкви.

Грейг Алексей Самуилович (1775–1845), сын С. К. Грейга, командовал отрядом кораблей в экспедиции адмирала Д. Н. Сенявина против Франции в 1806–1812 гг; главный командир Черноморского флота и портов (1816–1833) и военный губернатор Николаева и Севастополя; участник русско-турецкой войны 1828–1829 гг; член Государственного совета с 1833 г.; вице-президент Вольного экономического общества (1838–1841). За заслуги по управлению Черноморским флотом ему был поставлен в 1873 г. памятник (по проекту М. О. Микешина) в Николаеве.

Грейг Самуил Алексеевич (1827–1887), внук С. К. Грейга, гос. деятель, генерал-адъютант, в 1854 г. участник обороны Севастополя, директор канцелярии департамента Морского министерства в 1860–1866 гг., министр финансов(1878–1880), член Государственного совета с 1880 г.

В 1780 г. Екатерина II подарила вице-адмиралу С. К. Грейгу летний дворец под названием «Сан-Эннуи» (от фр. sans ennui), или «Нескучное» (на четвертой версте, к западу от Большого дворца в Ораниенбауме на берегу Финского залива) «в вечное и потомственное владение». Этот дворец был построен в 1762 г. архитектором П. Ю. Патоном для вел. кн. Петра Федоровича и его жены Екатерины Алексеевны. Дом был одноэтажным с семью комнатами и тремя — в мезонине, которые были обставлены хорошей мебелью и украшены картинами. С. К. Грейг перестраивал этот дом в течение нескольких лет; потомки Грейгов владели летней дачей до 1941 г., во время Великой Отечественной войны она была уничтожена немецко-фашистскими захватчиками.

{107} Воронцов Роман Илларионович. — См. примеч. 7 к «Запискам» Е. Р. Дашковой.

Вольное экономическое общество было учреждено в 1765 г. в Петербурге по инициативе либерального дворянства, заинтересованного в развитии сельского хозяйства и промышленности, распространении среди народа полезных знаний для земледелия и домостроительства. Первоначально «Общество» собиралось в домах одних из его учредителей — Г. Г. Орлова и Р. И. Воронцова, а с 1779 г. в собственном здании на углу Невского проспекта и Адмиралтейской площади, вошедшее впоследствии в комплекс Главного штаба. Через 65 лет — в 1844 г. «Общество» перевели в особняк на углу Обуховского пр. и 4 роты (ныне Московский пр., д. 33/1).

«Общество» издавало «Труды» и другие издания, в его работе принимали участие в XVIII в. Л. Эйлер, президент его в 1797–1813 гг. А. А. Нартов (сын изобретателя А. К. Нартова), И. И. Лепехин, А. Т. Болотов и др.

{108} H. С. Мордвинов был президентом Вольного экономического общества с 1823 по 1840 г. Он составил новый устав «Общества», заботился о распространении в России сельскохозяйственных машин и сам конструировал их, о «поправлении земель», улучшении овцеводства, учредил бесплатные публичные лекции в доме «Общества»; создавал «Экономические общества» и публичные библиотеки для чтения в губерниях. За содействие сельскому хозяйству и развитие «Общества» ему был поставлен бюст в зале «Общества».

Вольное экономическое общество после Великой Октябрьской революции прекратило свое существование. Библиотека «Общества» была передана Государственной публичной библиотеке, а в доме находятся архив и библиотека Г. В. Плеханова.

{109} Строганова Софья Владимировна (1775–1845), дочь Владимира Борисовича Голицына (р. 1731) и Наталии Петровны Голицыной (1741–1837) (прототип старой графини в «Пиковой даме» А. С. Пушкина). Ее муж Строганов Павел Александрович (1772–1817), участник Отечественной войны 1812 г., дипломат, с 1802 г. товарищ министра внутренних дел, один из наиболее прогрессивных членов «Негласного комитета» при Александре I. Их светский салон в петербургском дворце на углу Невского пр. и Мойки (ныне Невский пр., 17) был открыт и для придворной знати, и для писателей и художников (здесь бывали Г. Р. Державин, И. А. Крылов, Н. И. Гнедич, В. Л. Боровиковский, И. П. Мартос, H. M. Карамзин, В. А. Жуковский и др.). После смерти мужа Софья Владимировна, высокообразованная женщина, занялась улучшением своих имений, стала членом Вольного экономического общества (1824–1845), создала в 1825 г. земледельческие школы в Петербурге и Новгородской губ., ассигновав для этого 1 300 000 руб. и была активным участником «Общества», за что, по предложению Н. С. Мордвинова, ей был поставлен в 1837 г. бюст в зале «Общества».

{110} Аристид (ок. 540 — ок. 467 до н. э.). афинский политический деятель, полководец, слыл очень справедливым и честным человеком.

{111} Львов Александр Николаевич (1790–1855), сын известного архитектора, поэта и общественного деятеля Николая Александровича Львова (1751–1803); камергер с 1831 г., тайный советник.

{112} Шербюлье (Cherbuliez) Антуан Элизе (1797–1869), швейцарский экономист, профессор юридических наук и политэкономии в Женеве, популяризировал учение Бентама; его родственник Шербюлье Андрэ (1795–1874), филолог, профессор еврейского языка и латинской литературы в Женевской высшей школе.

{113} По мнению некоторых исследователей, картина «Иоанн Креститель» была написана по рисунку Рафаэля одним из его учеников (см.: Вышеславцев А. В. Рафаэль. СПб., 1894, С. 613, 685).

{114} Леонардо да Винчи (1452–1519), великий итальянский художник эпохи Возрождения, ученый-исследователь и изобретатель, теоретик искусства. Сохранились до наших дней немногие его работы: в Италии «Тайная вечеря»

— роспись на стене Миланского монастыря Сайта Мариа делле Грацие, станковые произведения — в Уффици, Ватикане и Милане, во Франции в Лувре («Джиоконда», «Иоанн Креститель»), в Англии (Лондонская национальная галерея) — «Мадонна в скалах», в Польше в Краковском музее

— «Дама с горностаем» и в Эрмитаже — «Мадонна Бенуа» и «Мадонна Литта»; «Иродиада с главою Предтечи» (Венский музей).

С картины «Иродиада с главою Предтечи», хранившуюся у Н. С. Мордвинова, в 1827 г. гравер А. А. Збруев сделал гравюру и приподнес имп. Марии Федоровне, вдове Павла I.

{115} Романо Джулио, собств. Джулио Пиппи (1492–1546), итальянский архитектор и живописец, ученик Рафаэля, совместно с которым выполнил росписи «станц и лоджий» Ватикана, вилл «Фарнезина» и «Мадама» в Риме, построил палаццо дель Те (1525–1534) и палаццо Дукале в Мантуе. В Эрмитаже имеются его картины: «Мадонна с младенцем и Иоанном Крестителем», «Святое семейство» и др., в Государственном музее изобразительных искусств (Москва) «Форнарнна», в Лувре «Рождество», в Дрезденской галерее «Мадонна» и др.

{116} Микеланджело Буонарроти (1475–1564), великий итальянский скульптор, живописец, архитектор и поэт Высокого Возрождения. Его скульптурные произведения утверждают физическую и духовную красоту человека: «Давид», «Пьета», «Моисей», гробницы Лоренцо и Джулиано Медичи (Италия), «Скорчившийся мальчик» (Эрмитаж) и др. Росписи «Страшный суд», «Сотворение Адама» и др. в Сикстинской капелле Ватикана составили целую эпоху в живописи.

{117} Шедони (Шидони) (Schedoni) (ок. 1570–1615) Бартоломео, живописец и гравер, придворный художник герцога Пармского Оттавио Фарнезе (правил с 1558 г.), отличавшегося деспотическим управлением и покровительством развитию искусств.

{118} Милорадович Михаил Андреевич (1771–1825), граф, генерал от инфантерии, участник походов Суворова 1799 г., был командиром корпуса в войне с Турцией (1806–1812), в Отечественную войну 1812 г. находился во главе авангарда при преследовании наполеоновской армии. С 1818 — военный губернатор Петербурга. Смертельно ранен П. Г. Каховским во время восстания декабристов 14 декабря 1825 г.

{119} Николай I — третий сын Павла I, российский-император с 1825 г.; его правление отмечалось жестокостью, преследованием свободомыслия и революционных движений в России и Европе.

{120} Столыпин Григорий Данилович (ум. до 1831 г.), предводитель дворянства Пензенской губернии (1816–1821), кригс-цалмейс-тер, однофамилец своей жены Наталии Алексеевны Столыпиной (1786–1851), сестры Е. А. Арсеньевой, бабушки М. Ю. Лермонтова.

{121} Константин Павлович (1779–1831), вел. князь, второй сын Павла I, участник походов Суворова (1799–1800) и войн с Наполеоном (1805, 1807, 1812), с 1816 г. фактический наместник королевства Польского, в 1825 г. после смерти старшего брата, Александра 1, отказался от царствования.

{122} Этот день… известен всем. — Речь идет о восстании декабристов 14 декабря 1825 г. Дворянские революционеры решили произвести военный переворот силами армии, без участия народа. Их целью была отмена крепостного права, унитарная республика или конституционная монархия с федеративным устройством. Управление страной должно было взять на себя Временное правительство, куда декабристы намечали назначить гос. деятелей Н. С. Мордвинова, M. M. Сперанского, А. П. Ермолова, А. А. Столыпина и др. Восставшие располагали трехтысячным войском на Сенатскей площади, а вокруг стояло 12 тысяч солдат, присягнувших Николаю I. У царя была артиллерия и кавалерия, а у декабристов — ружья, пистолеты, сабли. К вечеру картечным огнем восставшие были рассеяны. В ту же ночь арестовали 579 человек. Николай I допрашивал декабристов сам, а затем лично расписал весь процесс казни 5 декабристов — руководителей восстания. 13 июля 1826 г. декабристы П. И. Пестель, С. И. Муравьев-Апостол, К. Ф. Рылеев, М. П. Бестужев-Рюмин и П. Г. Каховский были повешены, а более 120 активных участников сосланы на каторгу и на поселение в Сибирь. Свыше 1000 солдат и матросов прогнали сквозь строй. Николай I включил Н. С. Мордвинова в состав Верховного уголовного суда над декабристами, чтобы сделать его сторонником монархии. Мордвинов, однако, единственный из всех членов суда, отказался подписать смертный приговор декабристам.

{123} Тацит (Tacitus) (ок. 58-ок. 117) Публий Корнелий, римский историк. Основные труды его посвящены истории г. Рима и Римской империи в 14–68 гг. («Анналы») и в 69–96 гг. («История»).

{124} Регалии — знаки царской власти.

{125} Кушелев Григорий (Егор) Андреевич (1763–1826), генерал-лейтенант, с 1800 по 1803 г. генерал-кригс-комиссар, с 1820 г. назначен сенатором.

{126} Анастасия Алексеевна, урожд. Яковлева (ум. 1833), жена Александра Николаевича Мордвинова, их сын Николай Александрович (1830–1846).

{127} Шишков Александр Семенович (1754–1841), адмирал, писатель, гос. деятель, участник русско-шведской войны 1788–1790 гг.; с 1778 г. он преподает в Морском кадетском корпусе и занимается составлением «Триязычного морского словаря» (англо-французско-русский) в 2-х ч., который издал в 1795 г. избирается членом Российской Академии и становится одним из самых видных деятелей; в 1811–1816 гг. вместе с Г. Р. Державиным возглавляет литературное общество «Беседа любителей русского слова», на еженедельные собрания которого приглашались писатели, гос. деятели, молодые литераторы; назначенный в 1812 г. гос. секретарем, писал от имени Александра I манифесты, указы, обращения к русской армии; в 1813 г. избран президентом Российской Академии, по его предложению в 1829 г. Н. С. Мордвинов, а в 1833 г. А. С. Пушкин были избраны в Академию; с 1824 по 1828 г. министр народного просвещения.

{128} Аксаков Сергей Тимофеевич (1791–1859), писатель и переводчик; в 1808–1816 гг. переводчик петербургской комиссии по составлению законов, в доме А. С. Шишкова встречался с Н. С. Мордвиновым, Г. Р. Державиным, И. И. Дмитриевым, Н. И. Гнедичем, Н. М. Языковым и др.; в 1827–1832 гг. цензор московского цензурного комитета; в 1834–1839 гг. преподаватель в Межевом училище, в 1839 г. вышел в отставку и поселился в своей подмосковной усадьбе Абрамцево, отдавшись литературной деятельности.

В автобиографических повестях «Семейная хроника» (1856) и «Детские годы Багрова-внука» (1858) воссоздал помещичий быт XVIII в.

{129} Воейков Александр Федорович (1779–1839), поэт-сатирик, известен своей журналистской деятельностью в «Сыне Отечества» (1821–1822), в «Русском инвалиде» (1822–1838), «Славянине» (1827–1830). Его сатира «Дом сумасшедших» (1814) на многих своих современников принесла ему литературную известность. «Даже Аракчеев пожелал видеть в лицо Воейкова, которого и представил ему Мордвинов» (Колбасин Е. Литературные деятели прежнего времени. СПб., 1859. С. 260). Воейков имел репутацию остроумного и увлеченного литературой человека, но циничного, нечистого на руку в издательских делах, пьяницы, картежника и мота (об этом сообщает Н. И. Ильина о брате своего прадеда в автобиографической повести «Семейный альбом»). Его жена (с 1815 г.) Александра Андреевна Воейкова (1797–1829), урождённая Протасова, племянница поэта В. А. Жуковского, воспетая им в балладе «Светлана», славилась исключительным обаянием (ее прославляли Е. А. Баратынский, И. И. Козлов, H. M. Языков). В. А. Жуковский с 1822 по 1826 г. занимал квартиру в доме 64 (по нынешней нумерации) на Невском пр. со своей любимой замужней племянницей. У Жуковского-Воейковых часто собирались литераторы, художники, музыканты (там бывал и Н. С. Мордвинов).

{130} Грибоедов никогда не был даже представлен моему отцу. — Автор «Воспоминаний» и здесь ошибается. Грибоедов Александр Сергеевич (1795–1829), писатель и дипломат; с 1817 г. на службе в Коллегии иностранных дел, в 1826–1828 гг. во время русско-иранской (персидской) войны он выработал условия Туркманчайского мирного договора 1828 г., почетного для России. В 1826 г. находился под следствием по делу декабристов, но был освобожден. Грибоедов был в дружеских отношениях с К. Ф. Рылеевым, с А. А. Столыпиным, Н. С. Мордвиновым и др. В 1820-е г. он снимал квартиру вместе со своим родственником и близким другом поэтом А. И. Одоевским в доме № 5 на Торговой ул. (ныне ул. Союза Печатников) в Петербурге. В этом же доме на втором этаже жил зять Н. С. Мордвинова А. А. Столыпин, человек независимых убеждений. В нюне 1824 г. состоялось одно из первых после приезда Грибоедова в Петербург чтений его пьесы «Горя от ума». В июле 1824 г. он писал своему другу С. Н. Бегичеву (1785–1859), что читал «Горе от ума» «Крылову, Жандру, Хмельницкому, Шаховскому, Гречу и Булгарину, Колосовой, Каратыгину, дай счесть — 8 чтений. Нет, обчелся, — двенадцать; третьего дня обед был у Столыпина, и опять чтение, и еще слово дал на три в разных закоулках. Грому, шуму, восхищению, любопытству конца нет» (Письма Грибоедова к С. Н. Бегичеву / Под ред. М. Н. Лонгинова. М., 1860. С. 18).

Грибоедов, сблизившись с А. А. Столыпиным, собирался с ним ехать служить на Кавказ, но смерть Столыпина 7 мая 1825 г. разрушила это предприятие.

Недалеко от дома № 5 на Театральной площади, д. 14 жил Н. С. Мордвинов, в доме которого также бывал Грибоедов. В письме от 18 мая 1825 г. Грибоедов писал С. Н. Бегичеву: «Нынешний вечер играют в школе приватно, без дозволения цензуры, мою комедию. Я весь день, вероятно, проведу у Мордвиновых, а часов в девять явлюсь посмотреть на мое чудо, как его станут коверкать» (Иконников В. С. Граф Н. С. Мордвинов. СПб., 1873, С. 433).

{131} Рылеев Кондратий Федорович (1795–1826), поэт, один из руководителей восстания декабристов 14 декабря 1825 г.; с 1821 г. служил заседателем в Петербургской уголовной палате; вместе с А. А. Бестужевым (Марлинским) редактировал в 1823–1825 гг. альманах «Полярная Звезда». Н. С. Мордвинов сблизился с К Ф. Рылеевым после оды «Гражданское мужество» (1823), проникнутой уважением к государственной деятельности Мордвинова. Вскоре, в 1824 г. Рылеев поступил, по рекомендации Мордвинова, на службу в Российско-Американскую компанию правителем канцелярии и вошел в состав ее акционеров. Его образованность, знание иностранных языков позволило ему так умело вести дела компании, что через два года за отличное управление Рылеев получил от дирекции в подарок дорогую енотовую шубу, оцененную в то время в 700 рублей. Российско-Американская компания была создана в 1799 г. для освоения Аляски и развития торговли и промыслов на Дальнем Востоке (Аляска была открыта в 1741 г. русскими мореходами и принадлежала России); в 1867 г. царское правительство продало Аляску Соединенным Штатам Америки за смехотворную сумму — 7,2 млн. долларов (около 11 млн. рублей), после чего в 1868 г. компания была ликвидирована (Окунь С. Б. Российско-Американская компания. М.; Л., 1939, С. 250).

Компания занимала двухэтажный дом на Мойке, у Синего моста (ныне Мойка, д. 72), который купила в 1805 г. у наследников президента Коммерц — коллегии А. Р. Воронцова. Рылеев имел восьмикомнатную квартиру на 1 этаже этого дома, где часто собирались его друзья и члены тайного Северного общества декабристов на русские завтраки (одним из обязательных блюд была квашеная капуста с ржаным хлебом). Здесь встречались писатели А. С. Грибоедов, А. А. Дельвиг, поэт и переводчик «Илиады» Гомера Н. И. Гнедич и др. 13 декабря 1825 г. на квартире Рылеева произошло историческое заседание членов Северного общества, принято решение о восстании, а на другой день К. Рылеев вместе с И. Пущиным отправились на Сенатскую площадь.

Работа в Российско-Американской компании давала возможность Рылееву сблизиться со многими лицами, имевшими влияние на государственные дела. В постоянный совет, созданный в 1813 г. при Российско-Американской компании, входил директор канцелярии Министерства финансов Я. Дружинин, сенаторы И. А. Вейдемейер и П. С. Молчанов, позднее в совет вошли сенатор В. Г. Политковский, член Государственного совета Н. С. Мордвинов, адмиралы Г. А. Сарычев, В. М. Головкин, Ф. П. Врангель.

{132} Державин Гавриил Романович (1743–1816), поэт, представитель русского классицизма. С 1762 по 1771 г. был солдатом, потом офицером, в 1774 г. был переведен на штатскую службу, в 1784–1785 гг. был губернатором сначала в Петрозаводске, затем в Тамбове, с 1791 г. кабинет-секретарь Екатерины II, с 1793 г. сенатор, при Александре I министр юстиции (1802–1803), с начальством постоянно ссорился, поэтому вынуждел был выйти в отставку. В 1791 г. Державин купил дом у писателя и переводчика И. С. Захарова (ныне наб. р. Фонтанки, д. 118) и перестроил его. В этом доме по субботам с 1807 г. проводились литературные вечера, на которых присутствовали А. С. Шишков, Н. С. Мордвинов, Н. И. Гнедич, С. Т. Аксаков, А. С. Строганов, И. И. Дмитриев, А. Н. Оленин, С. А. Шихматов, М. М. Сперанский, Евг. Болховитинов, И. А. Крылов и др. Это литературное общество получило название в 1811 г. «Беседа любителей русского слова». Эти чтения продолжались не более трех часов и печатались особыми книжками — «Чтения в Беседе любителей русского слова» (Шишков А. С. Записки, мнения и переписка. Берлин, 1870 Т. 1. С. 115–117).

В 1798 г. Державин издал один том своих «Сочинений», в 1804 г. вышли его «Анакреонтические песни», в 1808–1816 гг. «Сочинения» в 5 т.

{133} Карамзин Николай Михайлович (1766–1826), известный писатель и историк, основатель русского сентиментализма («Письма русского путешественника». «Бедная Лиза», «Наталья, боярская дочь» и др.). В 1791–1792 гг. он издавал «Московский журнал», а в 1802–1803 гг. «Вестник Европы». Занимался изучением русской истории и получил в 1803 г. звание историографа; создал фундаментальный труд «История государства Российского» в 12 т. (1816–1817 гг. 1-е изд.; 1819–1829 гг. — 2-е изд.), в котором на основе архивных материалов изложил историю России от древнейших времен до начала XVII века. Карамзин начал писать «Историю государства Российского» в 1803 г. и продолжал ее до конца своей жизни, сначала в Петербурге, а с 1804 г. в Москве в Остафьево (в 34 км от Москвы по Московско-Курской дороге), имении князя Андрея Ивановича Вяземского, отца его жены Екатерины Андреевны (1780–1851). По свидетельству современников, в молодости она была необыкновенно красива, отличалась сердечностью, умом и деликатностью в обращении с людьми.

В 1810–1811 гг. Карамзин жил у Н. С. Мордвинова в его доме на Новой Басманной в Москве. В 1816 г. Карамзин переехал в Петербург.

{134} Жуковский Василий Андреевич (1783–1832), замечательный поэт и переводчик, знаток искусств, друг А. С. Пушкина. В 1808–1810 гг. он издавал журнал «Вестник Европы», в 1812 принимал участие в Отечественной войне, в 1817 г. преподавал русский язык императрице Александре Федоровне, а с 1826 по 1841 г. состоял наставником наследника престола (впоследствии царя Александра II). Жуковский — один из основоположников русского романтизма (поэмы «Людмила» (1808), «Кассандра» (1809), «Светлана» (1812) и др); перевел «Одиссею» Гомера, произведения Дж. Байрона, Ф. Шиллера и др.

{135} Сперанский Михаил Михайлович (1772–1839), граф, гос. деятель; был директором департамента Министерства внутренних дел (1803–1807), с 1808 г. советник Александра I, автор плана либеральных государственных преобразований; с 1809 г. Мордвинов был в числе ближайших советников Сперанского по составлению системы финансов. С 1810 г. он член Государственного совета; выступал за отмену крепостного права «сверху», считал необходимым установить ответственность министров перед Государственной думой. Даже эти ограниченные реформы вызвали резкий протест реакционного дворянства. В 1812 г. Сперанский был отстранен от государственной службы и сослан сначала в Нижний Новгород, а затем в Пермь. В знак протеста Мордвинов уволился со службы и уехал в Пензу. В 1816 г. Сперанского назначили пермским губернатором, с 1819 по 1821 г. он генерал-губернатор Сибири. В 1821 г. Сперанский был возвращен в Петербург, где снова работал вместе с Мордвиновым. Философ И. Бентам писал Мордвиному в 1824 г.: «Я рад слышать, что вы и Сперанский в хороших отношениях между собою, чего не бывает обыкновенно (как я читал это в какой-то книге) между товарищами в таких правлениях, как Ваше, не говоря о других правлениях» (И конников В. С. Граф Н. С. Мордвинов. СПб., 1873. С. 350). Под руководством Сперанского были подготовлены и напечатаны: «Полное собрание законов Российской империи» в 45 т. (1830), «Свод законов Российской империи» в 15 т. (1832–1837) и др.

{136} Гомеопатия — введенный в конце XVIII — начале XIX вв. доктором Ганеманом способ лечения средствами, вызывающими в организме человека симптомы болезни, которая подлежит излечению, при этом лекарства даются в весьма малых дозах (подобное лечится подобным).

{137} Турчанинова Анна Александровна (1774–1848) писательница разработала систему лечения людей магнетизмом (гипнозом).

{138} Столыпина Мария Аркадьевна, дочь Аркадия Алексеевича Столыпина и Веры Николаевны Мордвиновой, вышла замуж за камер-юнкера, поэта Ивана Александровича Бека (1807–1842). И. А. Бек в 1827 г. сблизился в Дрездене с А. И. Тургеневым, который считал его стихотворения талантливыми. Бек состоял переводчиком при русской дипломатической миссии в Голландии одновременно с князем Павлом Петровичем Вяземским, который после смерти поэта женился на его вдове Марии Аркадьевне.

Вяземский Павел Петрович (1820–1888), сын поэта и критика Петра Андреевича Вяземского (1792–1878); служил в ведомстве Министерства иностранных дел, затем министром внутренних дел, с 1881 по 1883 г. начальник Главного управления по делам печати, занимался историей и изданием рукописей и документов; страстный коллекционер, приобрел для имения в Остафьеве много картин, оружия, художественного стекла, староготической мебели и др.

Вяземские Петр Андреевич и Павел Петрович продолжали семейные традиции. В их доме в Москве, в Большом Чернышевском переулке (ныне ул. Станкевича, 9), и в имении в Остафьеве, под Москвой, бывали писатели, ученые и артисты XIX века. Здесь А. С. Пушкин в 1826–1832 гг. впервые читал многие свои новые произведения, главы из «Евгения Онегина», трагедию «Борис Годунов», а А. С. Грибоедов — свою еще не напечатанную комедию «Горе от ума».

{139} Толстой Петр Александрович (1761–1844), граф, генерал-лейтенант, участник русско-турецкой (1787–1791) и русско-французской (1799–1800) войн; в 1807–1808 гг. был чрезвычайным послом в Париже и предсказал вторжение Наполеона I в Россию; с 1823 г. член Государственного совета, в 1828 г. главнокомандующий в Петербурге и Кронштадте; в 1830–1831 гг. подавлял польское восстание. Его жена Мария Александровна, урожд. Голицына (1772–1826).

{140} Анна Александровна Мордвинова (р. 1841) вышла замуж за Александра Константиновича Имеретинского (1837–1894), св. князя, генерал-адъютанта, генерала от инфантерии, члена Государственного совета, служил в армии на Кавказе, в Варшаве, в Болгарии, с 1879 г. он начальник штаба Петербургского военного округа, в 1881–1891 гг. — начальник гл. военносудного управления и гл. военный прокурор.

{141} Кант Иммануил (1724–1804), немецкий философ, почетный член Петербургской Академии наук (1794); в 1747–1755 гг. разработал космогоническую гипотезу происхождения солнечной системы из первоначальной туманности; Кант выдвинул идеалистическое положение о том, что рассудок диктует законы природы.

{142} Доу Джордж (1781–1829), английский живописец, член Лондонской Королевской академии, был приглашен Александром I в Петербург для написания портретов русских генералов, отличившихся в Отечественной войне 1812 г. и в заграничных походах 1813–1814 гг. Доу с 1819 по 1828 г. работал в Зимнем дворце и создал около 150 портретов из 332-х, остальные исполнили его русские помощники Василий Александрович Голике (1802–:1848) и крепостной живописец Александр Васильевич Поляков (1801–1835). В числе написанных Доу были портреты А. Н. и Д. В. Голицыных, В. П. Кочубея, М. М. Сперанского, Н. С. Мордвинова, А. П. Ермолова, П. М. Волконского, М. С. Воронцова, М. Б. Барклая-де-Толли, М. И. Кутузова, Н. Н. Раевского и др. 25 декабря 1826 г. в день, который ежегодно отмечался как память «о поражении и изгнании неприятеля из пределов России», состоялось торжественное открытие «Военной галереи» — уникального исторического и художественного памятника.

А. С. Пушкин восславил эту галерею в стихотворении «Полководец» (1835); приведем одну строфу:

Толпою тесною художник поместил

Сюда начальников народных наших сил,

Покрытых славою чудесного похода

И вечной памятью двенадцатого года.

{143} Арендт Николай Федорович (1786–1859), известный хирург; в 1805 г. блестяще окончил Медико-хирургическую академию в Москве; в Отечественную войну 1812 г. проявил себя «искуснейшим оператором» и «удивительным диагностом», в 1821 г. ему присвоили ввание доктора медицины и хирургии без защиты диссертации. Оставив военную службу, Арендт в 1828 г. приобрел в Петербурге дом на Миллионной ул. (ныне ул. Халтурина, 26), построенный Луиджи Руска, и посвятил себя помощи больным. Николай I назначил его лейб-медиком (1829–1839), но Арендт одновременно консультировал во всех городских больницах и стал одним из учредителей Максимилиановской лечебницы для приходящих. Арендт был самым популярным врачом и в роскошных особняках, и в убогих лачугах.

Мордвинова Н. Н.

Воспоминания об адмирале Николае Семеновиче Мордвинове и о семействе его. Записки его дочери / Коммент. Г. Н. Моисеева // Записки русских женщин XVIII — первой половины XIX века.

~

ОДА ЕГО ВЫСОКОПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ

ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА ГОСПОДИНУ

ВИЦЕ-АДМИРАЛУ И ОРДЕНОВ СВ. АЛЕКСАНДРА НЕВСКОГО, СВ. КНЯЗЯ ВЛАДИМИРА ПЕРВОЙ СТЕПЕНИ

И СВ. АННЫ КАВАЛЕРУ НИКОЛАЮ СЕМЕНОВИЧУ МОРДВИНОВУ

Под небом дышим мы, чудясь его лазорю

И пестрости пресветлых звезд;

Мы ходим по земле и плаваем по морю,

Далече от природных гнезд;

Со слабым бренным телом,

Во духе гордо смелом

Пускаемся на вред

И ишем оком бед.

Среди огней и льдов, искатель тайн в натуре

Многоопасный правит путь.

Герой летит на брань, подобен шумной буре,

Под рок, под пушки ставит грудь;

Забыв о плоти тленной,

Противу стать вселенной,

Против тьмы тем врагов,

За отчество готов.

К отликам много стезь, и люди и стихии

На опыт души в нас зовут;

Россия, обща мать, для всех сынов России,

Святой, величественный труд.

То рвение любезно,

Что множеству полезно;

Такого сердца жар

Есть смертным с неба дар.

Что я вещаю, то поемлешь ты, Мордвинов!

То голос мой, а мысль твоя.

Дух делает, не плоть огромна, исполинов;

Довод ты истины сея.

Кто вступит в спор со мною,

Как солнцем, я тобою

Снищу победы честь;

Мне стоит перст возвесть.

Ты, крила распростря усердия широко,

Чтоб кинуть на множайших тень,

Паришь, куда тех душ не досягает око,

Одебелила кои лень.

Твой подвиг безотдышен;

Лишь шум полета слышен,

И гений меж стремнин

Сопутник твой един.

Любители доброт тебе под облаками

Соплещут с дола тьмами рук;

Лишь зависть, лютыми терзаема тосками,

Грызома целым адом мук,

Бросает остры стрелы

В подоблачны пределы

И сыплет клевету,

Сразити налету;

Сразить тебя, и в прах твои рассыпать кости.

Достоинств вечная судьба

Противу черныя и ядовитой злости,

Противу клеветы борьба.

Но любо, как с змиею,

Обвит безвредно ею,

Летит орел когтист,

Глуша крыл шумом свист!

Гнетома пальма вниз, сквозь тяже́сть крепня, спея,

Сильняе кверху восстает;

И благородный конь, препоной свирепея,

Порывней по́скоки дает.

Чем ветер стиснут у́же,

Тем дует, злясь, упруже.

Биенье из кремня

Рождает блеск огня.

Так бодрственный твой дух, препятством раздражаясь,

Встает превыше сам себя;

И зависти к тебе злой стрелы приражаясь,

Родят лишь искры вкруг тебя.

Как злато по горниле

Сияет в вящей силе —

Твоей добро́ты цвет

Ярчает от клевет.

Добра виновно зло! Но жало сколь ни больно,

Чем любит зависть лучших бость,

Великосердия в груди твоей довольно

Простить безропотно и злость.

Честного человека

Свет чтит красою века;

Завидливых число —

Необходимо зло.

Не нами начат свет, не нами и свершится.

Змий яд сосет, вран любит труп;

О счастье ближнего завистливый крушится,

К себе немилостив и груб.

О! как он милый сохнет!

Ах, сколько раз в день вздохнет!

Полн желчи, ей не рад;

Зрак мутен, в сердце ад.

Жалея о таком друзей несовершенстве

И заблуждении сердец,

Ты смертных друг, ты рад всех видеть в благоденстве;

Чужи успехи твой венец.

Усердьем многокрылен,

Талантами обилен,

Красой и блеском их

Любуешься в других.

И с тем тебе судьба власть многих поручила,

Чтобы пример твой им светил;

Чтоб без грозы твоя их бдительность учила

Трудиться, не жалея сил.

Чтобы на гордом флоте

Все двигались чел в поте,

Как бдящи муравьи

Иль шумны пчел рои.

Сколь звезды неба свод, пестрея, украшают,

Столь сине море корабли:

Они величие державы разглашают

И безопасье суть земли.

Пернаты исполины

Летают чрез пучины!

Пустясь Невы с брегов,

Во Чесме жгут врагов.

О, грозны по валам блудящие планеты,

Где скрыт огнь злобе роковой!

Сравнится в славе Буг с Невой.

Лишь змий на брань воспрянет,

С Евксина вдруг месть грянет;

Прольется в виде рек,

Он ляжет мертв навек.

Две сильные реки, со Бугом Днепр, без шуму,

Струи в то ж озеро неся,

И день и ночь ведут против дракона думу,

Героя в ону приглася;

И совещают трое

Против него стать в строе:

Герою предводить,

Рекам огнь с треском лить.

Он станет рек среди, и глас его, глас грома,

Раздастся вдоль морских зыбей;

Ударит та и та им в брань река ведома,

И заревет лиман огней.

По дыме, шуме, треске,

Герой явится в блеске:

Металл его копья

Во челюстях змия!

Так! так! он мужествен; он выдержит надежду;

Царицы оправдает суд;

И облечет друзей во радости одежду,

Себя во славу, зависть в студ.

Уж музами готовы

Венки ему Лавровы!

Пророчит так Парнас,

И сбывчив божий глас.

Но если змий, страшась готовых кар, утихнет

И станет про себя шипеть,

Герою должныя тем славы не улихнет;

И в мир под ним труд может спеть.

Как кормчий, долгу внемлющ,

Средь тишины не дремлющ,

Он будет запасать,

Чем бурь противу стать.

Во напряженьи мысль, на страже бдящи очи,

С стрелой натянут лук в руке,

Он будет назирать дракона дни и ночи,

Как Феб, стоящий вдалеке.

Сразить врага сил махом

Или сковати страхом,

Чтоб яду не рыгал,

Есть равных дело хвал,

Почтенно храбрым быть, и осторожным хвально,

И страхи отводить страша;

Мысль зорка козни зрит на расстоянье дально;

Успеха в деле ум душа.

Кого сие светило

Со неба посетило,

Всегда умреть решен;

Кто трус, не довершен.

Природный разум твой, твой нрав, твои науки,

Твоя к отечеству любовь,

Мордвинов! по тебе суть верные поруки,

Что вся твоя нам жертва кровь.

Героя дух прямаго

Есть о́бщественно благо;

Достоинства его

Честь племени всего.

Так в добродетели души твоей прекрасной

Есть часть, почтенный друг! и мне?

И мне не заперт ты, как образ тверди ясной

И неги, сродныя весне.

Не обща в море служба,

Но дар небесный, дружба,

Творит, что есть твое,

Как собственно мое.

Мое наследие — молва приятна она,

Котора о тебе, теча,

Распространяется и паче лирна звона

Пленяет сердце мне, звуча.

Мое наследье — всяки

Твоя отлика, знаки:

Красой твоих рамен

Красуюсь я надмен.

Твоя, о друг! еще во цвете раннем младость,

Обильный обещая плод,

Лила во мысли мне живу, предвестну радость:

Ты будешь отчества оплот.

Свершение надежды

Моими зря днесь вежды

И славу сбытая,

Не возыграю ль я?

Неси ко мне, весна, днесь розы и лилеи!

Есть смертный, нравом схож с тобой;

Невинной радости уважь, о Феб! затеи;

Приди, мой праздник скрась собой.

Приди венчать, в ком, муже,

Я вижу кротость ту же,

Что отрок он казал,

Что сердцем я лобзал.

Он отрок и теперь; он искренен, невинен;

Науки любит он, как ты.

Не бог, но краткий век умеет сделать длинен

Трудом и славой правоты.

Мудр, участью доволен;

К несчастным сердоболен,

И подавати скор

Им помощь и призор.

Полезным быть — его желания всечасны;

Сон малый, трезвенна глава;

Чело его и взгляд с душой его согласны,

С сердечным чувствием слова.

Во сердце одинаков,

В лице не носит знаков,

Какие кажет ложь, —

То зеркало всё то ж.

Катясь беседна речь лишь важному коснется,

В нем жарка закипит душа,

И просвещенна вмиг чувствительность проснется,

Наружу изнестись спеша.

Вмиг мысли благородны

Через уста свободны,

Сердечну жару вслед,

Польются, яко мед;

И слухи усладят; поставят дух в покое.

Не ищет истина прикрас,

Но слышится сильняй в устах вития вдвое,

Чей был не предустроен глас.

Он вдруг ее отрыгнул,

И слушающих двигнул

Единой простотой

И сердца теплотой.

Коль истинно когда друг друга смертны любят,

Душами сладкий нектар пьют,

И существо свое чрез дружество сугубят,

Из сердца в сердце чувства льют.

Расширь мне, Феб, дух тесный,

Прославить дар небесный;

Направь мою гортань

Воздати дружбе дань.

Так! дружба дар небес, мне тако Феб вещает,

Та грудь с биеньем жил мертва,

Которая в себе сих искр не ощущает:

Жизнь смертных дружбою жива.

Твой друг глас сердца внимет,

С природной лаской примет

Твоих сложенье строк

За дружества венок.

1796 год.

Н. Кунин.

Воспроизводится по изданию: Поэты XVIII века. В двух томах. Том первый. Л.: «Советский писатель», 1972. (Библиотека поэта; Большая серия; Второе издание)

Content

Юрий Зеленин
Адмирал Н. С. Мордвинов — первый морской министр

Николай Семенович Мордвинов

Карьера во флоте

Осада турецкой крепости Озю-Кале (Очаков)

Первый Морской Министр

Политик и философ

Николаевское царствование

Награды адмирала Н. С. Мордвинова

Воспоминания об адмирале графе Николае Семёновиче Мордвинове и о семействе его. Записки дочери

Комментарии

~