Азим Ажар

Экспонента. Как быстрое развитие технологий меняет бизнес, политику и общество

Эту книгу хорошо дополняют:

Стратегии перемен

Джон Коттер

Больше чем руководитель

Скотт Джеффри Миллер

Пять пороков команды

Патрик Ленсиони

От хорошего к великому

Джим Коллинз

Информация от издательства

Научный редактор Евгений Поникаров

На русском языке публикуется впервые

Благодарим за помощь в подготовке издания Станислава Павлова

Ажар, Азим

Экспонента. Как быстрое развитие технологий меняет бизнес, политику и общество / Азим Ажар; пер. с англ. Н. Брагиной, Н. Рудницкой; науч. ред. Е. Поникаров. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Библиотека лидера).

ISBN 978-5-00195-259-6

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © Azeem Azhar 2021

This edition published by arrangement with The Science Factory, Louisa Pritchard Associates and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

Посвящается Салману, Софи и Жасмин, а также всему сообществу Exponential View

Введение. Великий переход

Дом, в котором я живу, расположен между Голдерс-Грин и Криклвудом на северо-западе Лондона. Это самый обычный таунхаус на две семьи на самой обычной пригородной улице, каких множество по всей Европе и в США. Наш квартал — относительно недавнее дополнение к ландшафту. Если вы посмотрите на карту этого района от 1920 года, то увидите, что раньше на этом месте были фермы. Мой дом стоит как раз посреди бывшего поля. Там, где сейчас у нас подъездная дорога, проходила тропа, по которой гнали скот, а то, что стало нашим жилым кварталом, обозначено живыми изгородями с воротами и перелазами. В паре сотен метров к северу — кузница.

Прошло несколько лет, и все вокруг изменилось. Возьмите карту тех же мест от 1936 года, и вы увидите, что поля превратились в улицы, по которым я теперь хожу каждый день. Кузницы не стало, вместо нее появилась авторемонтная мастерская. Выросли кирпичные дома межвоенной эпохи; они стоят на этих участках и сейчас — разве что без странных стеклянных пристроек. Поразительная метаморфоза, отразившая рождение знакомого всем современного образа жизни.

В конце 1880-х годов жизнь в Лондоне мало чем отличалась от жизни в предыдущие времена: все так же по брусчатке стучали копыта лошадей, украшавших улицы навозными кучами, все домашние дела в основном делались вручную, большая часть населения теснилась в облупленных зданиях многовековой давности. Но, начиная с 1890-х годов и во многом окончательно оформившись к 1920-м годам, появились и стали завоевывать позиции основные технологии XX века. На фото центральных лондонских улиц, сделанных в 1925 году, мы уже не видим лошадей: их заменили автомобили и автобусы. Паутина проводов доставляла электричество от угольных электростанций к конторам и жилищам. Ко многим зданиям протянулись телефонные линии, позволявшие общаться с находившимися где-то вдалеке друзьями и родными.

Эти перемены, в свою очередь, вели к социальным сдвигам. По мере развития современных систем производства появились трудовые договоры о полной занятости со знакомыми всем нам преимуществами; новые виды транспорта позволили искать работу необязательно рядом с домом; электрификация фабрик привела к возникновению больших компаний с узнаваемыми и сегодня названиями. Если бы кто-нибудь из живших в 1980-х перенесся на машине времени примерно на сто лет назад, ему мало что показалось бы хорошо знакомым. Но если бы он перенесся в 1930-е годы, то знакомого и понятного оказалось бы гораздо больше.

Эта случившаяся за два десятилетия трансформация отражает внезапные и радикальные перемены, которые способны принести технологии. Люди, обзаведясь каменными топорами и палками-копалками, начали пользоваться самыми первыми, примитивными технологиями. Мы все время стремимся облегчить себе жизнь и ради этого создаем инструменты — технологии. Они издавна служили людям для преображения окружающего их мира. Они позволили нам обрабатывать землю и строить жилища, путешествовать сначала по земле, затем по воздуху, а потом и в космосе, перейти от кочевой жизни к жизни в поселениях, а затем в больших городах.

Однако создаваемые нами технологии могут подталкивать развитие общества в неожиданных направлениях. В этом на собственном опыте убедились те, кто жили задолго до меня в местах, которые сейчас являются северо-западными районами Большого Лондона. Когда в игру вступают технологии, последствия могут быть громадными, охватывающими все стороны жизни человека: как мы работаем, с чем боремся, как взаимодействуем с социумом и даже наши личные привычки. Говоря языком экономики, технологии не «экзогенны» по отношению к другим факторам, определяющим нашу жизнь, — они становятся неотъемлемой частью политической, культурной и социальной систем и влияют на них зачастую самым драматичным и непредвиденным образом.

Именно непредсказуемость сочетания технологий и других влиятельных сил — иногда медленного, иногда вызывающего быстрые и резкие перемены — и делает попытки анализа столь трудными. Появившаяся относительно недавно теория сложных систем пытается описать, как взаимодействуют разные элементы сложных систем, например как соотносятся при создании экосистемы различные виды. Человеческое общество — самая сложная из «сложных систем». Она состоит из бесчисленных, постоянно взаимодействующих составляющих: личностей, семей, правительств, компаний, убеждений и технологий.

Согласно теории сложных систем, существование взаимосвязей между различными элементами означает, что даже мелкие изменения в одной части системы могут отразиться на всей системе в целом. И эти изменения могут быть хаотичными, внезапными и весьма значительными[1]. Даже если мы обладаем достаточными знаниями о том, из каких частей состоит система, вряд ли возможно точно предсказать, в каком месте эта рябь затихнет[2]. Возможно, новые технологии поначалу вызовут лишь незначительные социальные трансформации, но затем спираль раскрутится и приведет к серьезным последствиям для всего общества.

Когда эта рябь, эти возмущения — или, говоря языком теории сложных систем, «контуры обратной связи» — только начинают распространяться, они вызывают дискомфорт. Достаточно лишь заглянуть в газеты начала XX века, чтобы понять, какую тревогу вызывали внезапные перемены. Обзор статей в газете New York Times вековой давности говорит о том, как американцы относились к лифтам, телефону, телевизору и другим технологическим новшествам[3].

Конечно, дело было не в волнении обывателей из-за поездки на лифте. Скорее недоверие людей к инновациям свидетельствовало об их страхе перед скоростью происходящих перемен. Мы интуитивно понимаем, что технологические изменения часто не ограничиваются той сферой, в которой они возникли. Изобретение лифта позволило возводить все более и более высокие здания, что произвело революцию в градостроительной политике и в экономике городского хозяйства. Появление телефона решительным образом изменило то, как люди взаимодействовали с коллегами и друзьями. Эффект от возникновения новой технологии ощущается везде.

Сегодня мы переживаем еще один период грандиозных трансформаций. Самый верный признак — то, что люди обсуждают технологии. Известная американская консалтинговая компания Edelman проводит ежегодный опрос на тему доверия в обществе. Один из ключевых вопросов — его предлагают тридцати тысячам респондентов из двадцати стран, — как люди воспринимают скорость развития технологий. В 2020 году более 60% респондентов считали, что «темпы перемен слишком быстрые», что на одну пятую больше по сравнению с показателями пятилетней давности[4].

Большое искушение — заявить, будто люди всегда считали, что технологические и общественные изменения происходят слишком быстро. Они думали так сто лет назад, думают так сегодня. Но цель этой книги — показать, что мы действительно живем во времена необычно быстрых общественных перемен и что они вызваны стремительными технологическими прорывами. В начале XXI века определяющие технологии индустриальной эры претерпевают метаморфозы. Сейчас наше общество стремительно продвигается вперед благодаря нескольким инновациям — компьютеризации и искусственному интеллекту, возобновляемым запасам электроэнергии, новым прорывам в биологии и производстве.

Мы еще не до конца понимаем, что принесли с собой эти инновации. А уникальны они тем, каким образом развиваются — экспоненциальными темпами, месяц от месяца все быстрее. И, как и в предыдущие периоды быстрых технологических трансформаций, они оказывают влияние на все общество и ведут не только к появлению новых услуг и продуктов, но и к изменению отношений между старыми и новыми компаниями, работодателями и сотрудниками, городами и странами, потребителями и рынком.

Ученые, изучающие свойства сложных систем, называют моменты радикальных изменений в системе «фазовым переходом»[5]. Когда вода превращается в пар, ее химический состав остается прежним, но кардинально меняется ее поведение. Общества тоже могут претерпевать фазовые переходы. Некоторые из них кажутся резкими, прорывными, меняющими мир. Вспомните об открытии Колумбом Америки или о падении Берлинской стены.

Динамичная реорганизация современного общества — именно такой фазовый переход. Переломный момент достигнут, и наша система трансформируется буквально на глазах. Вода превращается в пар.

* * *

Тема этой книги — стремительная трансформация общества в начале XXI столетия. Эта книга о том, что новые технологии развиваются все быстрее, и о том, как это влияет на политику, экономику и общество в целом.

Однако в этой книге нет места пессимизму. В технологиях, о которых я буду писать, нет ничего неизбежно вредного. Наиболее важные для нас составляющие общества — наши компании, культурные системы, законы — появились в ответ на изменения, которые претерпевали прежние технологии. Одним из важнейших качеств человека, определивших ход человеческой истории, стала наша способность приспосабливаться. Перед лицом быстрых технологических перемен мы поначалу впадаем в панику, затем адаптируемся, а потом постепенно учимся извлекать максимум пользы для себя.

Я решил написать эту книгу, потому что сегодня, когда речь заходит о технологиях, мы словно говорим на разных языках. Когда вы смотрите новости или читаете блоги авторов из Кремниевой долины — нашей уже признанной технической столицы, — становится очевидным, что публичный дискурс по поводу технологий весьма ограничен. На наших глазах новые технологии меняют мир, и все же повсюду царит непонимание, что они собой представляют, почему важны и как на них реагировать.

На мой взгляд, в наших дискуссиях о технологиях существуют две основные проблемы, и я рассчитываю, что в этой книге мы их обсудим. Первая — неверное понимание отношения людей к технологиям. Мы зачастую воспринимаем их как нечто отдельное от человеческой природы, как будто это что-то, само собой возникшее и не отражающее склонностей и расстановки сил среди его создателей. При таком представлении технологии сами по себе свободны от ценностей; они нейтральны, а уже потребители определяют, как их использовать — во благо или во зло.

Именно такой взгляд характерен для Кремниевой долины. В 2013 году исполнительный директор Google Эрик Шмидт писал: «Главная истина технологической индустрии — технологии, в отличие от людей, нейтральны — будет периодически теряться среди этого шума»[6]. Инженер, врач, а также основатель Университета сингулярности[7] Питер Диамандис писал, что, хотя компьютер «совершенно очевидно, величайший из доселе имевшихся инструментов самореализации, это всего лишь инструмент, и, подобно всем инструментам, он по сути своей нейтрален»[8].

Это весьма удобная точка зрения для тех, кто создает технологии. Если технологии нейтральны, изобретатели могут сосредоточиться на разработке своих штуковин. И если они начинают оказывать нежелательное воздействие, виновато общество, а не изобретатели. Но если технологии не нейтральны, то есть если в них закодирована какая-то форма идеологии или система власти, это может означать, что их создателям следует быть более осторожными. Мы даже можем пожелать управлять создателями или ввести законы, регулирующие их творчество и творения. А такое регулирование грозит обернуться весьма хлопотным делом.

К несчастью для таких специалистов, их взгляд на технологии ложен. Технологии вовсе не нейтральные инструменты, всего лишь кем-то используемые (или неправильно используемые). Это продукт деятельности людей. А эти люди создают и направляют свои изобретения в соответствии с собственными предпочтениями. Подобно тому как в некоторых религиозных текстах говорится, что люди созданы по образу и подобию Господа, так и инструменты созданы по образу и подобию тех людей, которые их изобрели. А это означает, что наши технологии часто воспроизводят и поддерживают ту расстановку сил, которая существует в обществе в целом. Наши телефоны спроектированы так, что мужской рукой их держать удобнее, чем женской. Многие лекарства менее эффективны для чернокожих и азиатов, потому что фармацевтическая индустрия часто разрабатывает их в расчете на белого потребителя. Внедряя новые технологии, мы, сами того не осознавая, можем укреплять сложившуюся общественную систему, так как технологии становятся частью инфраструктуры, с которой сложно что-то поделать.

Я не рассматриваю технологии как некую абстрактную силу, отдельную от остального общества. Здесь они исследуются как нечто, созданное людьми и отражающее человеческие стремления, даже если они способны радикально и неожиданным образом менять это самое общество. Эта книга в равной степени о том, как технологии взаимодействуют с нашими формами социальной, политической и экономической организации, и о самих технологиях как таковых.

Вторая проблема всех наших дискуссий о технологиях еще коварнее. Многие из тех, кто не связан с технологическим миром, даже и не пытаются понять его или выработать правильную реакцию на него. Политики часто демонстрируют полное невежество по части даже базовых принципов действия наиболее распространенных технологий[9]. Этим они похожи на людей, которые пытаются заправить автомобиль, набив багажник сеном. Соглашение об условиях выхода Великобритании из Евросоюза, подписанное в декабре 2020 года, именует Netscape Communicator «современным пакетом программного обеспечения для электронной почты». Однако Netscape Communicator появился еще в 1997 году, а его последняя версия — в 2002-м.

Несомненно, понимание сути новой технологии — дело непростое. Оно требует новых знаний в самых разных областях, а также представлений о существующих в социуме правилах, нормах, общественных институтах и договоренностях. Другими словами, для эффективного анализа новых технологий нужно уметь пребывать одновременно в двух мирах, что заставляет вспомнить о знаменитой лекции британского ученого и романиста Ч. П. Сноу[10], прочитанной им в 1959 году. Эти «две культуры» никак не пересекались, и те, кто разбирались в одной, редко когда понимали что-то в другой: «пропасть взаимонепонимания» была порождена «обращенной в прошлое интеллигенцией», состоящей из претендующих на понимание и любовь к искусству оксфордских и кембриджских выпускников, которые свысока взирали на технический и научный прогресс. Это, как считал Сноу, вело к катастрофическим последствиям: «Пока эта пропасть существует, общество не в состоянии мыслить здраво»[11].

В настоящее время пропасть между двумя культурами еще шире. Только сегодня на одной стороне стоят технари: программисты, разработчики, управленцы Кремниевой долины, а на другой — все остальные. Культура технологий постоянно развивается в новых, подчас опасных и неожиданных направлениях. Другая культура — культура гуманитарных и общественных наук, в которой обитают большинство комментаторов и политических деятелей, — не в состоянии идти в ногу с происходящим. При отсутствии диалога между двумя культурами ведущие мыслители с обеих сторон будут сражаться друг с другом в поисках верных решений.

* * *

Эта книга — моя попытка свести два мира. С одной стороны, я постараюсь помочь технарям посмотреть на их действия в более широком общественном контексте. С другой — попробую помочь гуманитариям лучше понять технологии, лежащие в основе этого периода быстрых социальных изменений.

Такое сочетание дисциплин как раз по мне. Я ребенок микрочипа, родившийся через год после выпуска первого коммерческого компьютера; молодой адепт интернета, студентом открывший для себя Сеть; профессионал технологической индустрии, поскольку запустил свой первый сайт для британской газеты Guardian в 1995 году. С 1998 года я основал четыре технологические компании и инвестировал в тридцать с лишним стартапов. Я пережил «пузырь доткомов» на рубеже тысячелетий. Позже я руководил группой инноваций в компании Reuters, где наши команды выпускали неожиданные, иногда абсолютно невероятные продукты и для менеджеров хедж-фондов, и для фермеров в Индии. Несколько лет я работал с венчурными капиталистами в Европе, поддерживая самых амбициозных создателей технологий, которых мы только могли отыскать, и до сих пор активно инвестирую в технологические стартапы. В качестве инвестора я разговаривал с сотнями основателей технологий в таких разных областях, как искусственный интеллект, передовая биология, устойчивое развитие, квантовые вычисления, электромобили и космические полеты.

Однако мое образование связано с социальными науками. В университете я сосредоточивался на политике, философии и экономике, хотя (и это необычно) посещал также курс программирования вместе с группой физиков, которые были куда умнее меня. И мне всегда было интересно то, как технологии преобразуют бизнес и общество. Я работал журналистом сначала в газете Guardian, затем в журнале Economist, и мне приходилось объяснять широкой аудитории сложные темы из мира программной инженерии. Особенно меня интересовали политические последствия внедрения новых технологий. Некоторое время я был членом Ofcom — агентства, которое регулирует работу теле- и радиокомпаний, интернета и медиаиндустрии в Великобритании. В 2018 году я стал членом совета директоров Института Ады Лавлейс[12], который изучает этические последствия использования цифровой информации и искусственного интеллекта в обществе.

В последние нескольких лет я пытаюсь говорить об этих двух культурах в Exponential View — информационном бюллетене и подкасте, где исследую влияние новых технологий на общество. Я создал его после того, как мой третий стартап, PeerIndex, был приобретен гораздо более крупной технологической фирмой. PeerIndex применял методы машинного обучения (о которых я подробнее расскажу позже) к большим объемам открытых данных о том, чем люди занимаются онлайн. Мы столкнулись с множеством этических дилемм относительно того, что можно и что нельзя делать с этими данными. После продажи компании у меня появилось пространство и время для исследования этих вопросов в моем информационном бюллетене.

Материалы платформы Exponential View нашли отклик у людей. На момент написания этой книги у меня насчитывалось около двухсот тысяч подписчиков по всему миру, среди них — известные создатели компаний и инвесторы, политики и ученые из ста с лишним стран. Это позволило мне углубиться в наиболее сложные вопросы, вызванные новыми технологиями. При подготовке подкастов я взял более ста интервью у инженеров, предпринимателей, политиков, историков, ученых и руководителей компаний. За шесть с лишним лет в рамках своего исследования я прочитал множество книг, газетных и журнальных статей, блогов и научных статей. Недавно я подсчитал, что, пытаясь понять происходящее, за последние пять лет я прочитал более двадцати миллионов слов. (К счастью, в этой книге слов поменьше.)

Вывод, к которому я пришел в результате всех этих исследований, обманчиво прост. В основе аргументации в этой книге лежат два ключевых утверждения. Первое: новые технологии возникают и масштабируются все более быстрыми темпами, но при этом их стоимость стремительно снижается. Если построить график развития этих технологий, то у нас получится экспоненциально растущая кривая.

Второе: наши институты — от политических норм до систем экономической организации и способов выстраивания социальных отношений — меняются медленнее. На диаграмме адаптация этих институтов выглядела бы как постепенно возрастающая прямая.

В результате возникает то, что я называю экспоненциальным разрывом: пропасть между новыми формами технологий — вкупе с порождаемыми ими новыми подходами к бизнесу, работе, политике и гражданскому обществу — и корпорациями, работниками, политиками и социальными нормами вообще, которые значительно от этих технологий отстают.

Естественно, это порождает еще больше вопросов. Какое воздействие оказывают экспоненциальные технологии на разные сферы — от работы до конфликтов и политики? Как долго будут продолжаться эти экспоненциальные изменения и прекратятся ли они вообще? И что мы — политики, лидеры бизнеса и обычные граждане — можем сделать, чтобы этот экспоненциальный разрыв не разрушил наше общество?

Я попытался структурировать материал книги так, чтобы мои ответы были максимально понятными. Сначала я объясняю, что такое экспоненциальные технологии и почему они возникли. Я считаю, что наша эпоха определяется появлением нескольких новых многоцелевых технологий, каждая из которых совершенствуется со все возрастающей скоростью. Это история, которая начинается с компьютеризации, но также охватывает энергетику, биологию и производство. Размах этих изменений означает, что мы вступили в совершенно новую эпоху человеческой истории и экономической организации, именно ее я и называю экспоненциальной эпохой.

Далее я перехожу к последствиям этого для человеческого общества в целом — к возникновению экспоненциального разрыва. Существует множество причин, по которым созданные человеком институты адаптируются медленно, — от психологических трудностей понимания экспоненциальных изменений до неизбежных проблем, вызванных преобразованиями большой системы. Все это увеличивает пропасть между технологиями и нашими общественными институтами.

Но каковы последствия экспоненциального разрыва на практике? И что мы можем с этим сделать? Вот те вопросы, о которых я пишу далее. Я буду говорить с вами об экономике и работе, о геополитике в торговых отношениях и конфликтах и о взаимоотношениях между гражданами и обществом в более широком смысле.

Во-первых, мы посмотрим, как экспоненциальные технологии влияют на бизнес. В экспоненциальную эпоху технологические корпорации становятся все более влиятельными — подобное могущество раньше и представить было невозможно, — в то время как традиционные компании остаются позади. Это приводит к появлению рынков, на которых победитель получает все. На них господствуют несколько компаний-суперзвезд, а их конкуренты стремительно уходят в никуда. Возникает экспоненциальный разрыв между существующими правилами, регулирующими положение на рынках, монополию, конкуренцию и налоги, и новыми огромными корпорациями, которые на этих рынках доминируют.

Я также покажу, как благодаря появлению этих компаний меняется жизнь сотрудников. Отношения между сотрудниками и работодателями всегда были переменчивы, но сейчас они меняются гораздо быстрее, чем прежде. Компании-суперзвезды предпочитают новые форматы работы — через гиг-платформы[13], что создает проблемы для работников. Существующие законы и практика трудоустройства едва справляются с изменениями в сути труда.

Во-вторых, мы рассмотрим, как экспоненциальные технологии влияют на политическую экономию, то есть на взаимодействие экономики и политики. Здесь в настоящее время происходят два больших сдвига. Первый — это возвращение к местному продукту. Инновации в способах получения сырьевых ресурсов, производства продукции и выработки энергии означают, что мы все чаще сможем производить все три компонента в пределах собственных регионов. В то же время из-за растущей сложности наших экономик большие города становятся важнее, чем прежде, что создает напряженность между местными и национальными властями. Если история промышленной эпохи связана с глобализацией, то история экспоненциальной эпохи — с антиглобализацией. И по мере того как мир будет «возвращаться к местному», в процессе релокализации изменятся и модели глобальных конфликтов. Государства и другие субъекты смогут использовать новые тактики противостояния — от киберугроз до дронов и информационной войны. Инициировать конфликты станет значительно проще и дешевле, поэтому их станет больше. Возникнет разрыв между новыми, высокотехнологичными формами нападения и способностью обществ защищаться.

В-третьих, мы поразмышляем о том, как экспоненциальная эпоха перестраивает отношения между гражданином и обществом. Компании, которые по масштабу и размерам уже напоминают отдельные государства, находятся на подъеме и бросают вызов нашим базовым представлениям о роли частных корпораций. Рынки все больше проникают в пространство общественной сферы и в нашу частную жизнь. Наши общенациональные дискуссии все чаще ведутся на частных платформах. Благодаря появлению экономики данных интимные подробности наших потаенных «я» покупаются и продаются в интернете. В товар превратилось даже то, как мы общаемся с друзьями и формируем сообщества. Но поскольку мы по-прежнему придерживаемся концепции роли рынков, принятой в индустриальную эпоху, у нас еще нет инструментария, способного предотвратить изменения, которые разрушают самые дорогие нам ценности.

Иными словами, экспоненциальный разрыв бросает вызов многим нашим самым важным ценностям. Но это то, на что мы можем направить свои усилия. И поэтому в конце книги я расскажу об общих принципах, необходимых, чтобы обеспечить наше процветание в эпоху экспоненциальных изменений, — от того, как сделать наши институты более жизнеспособными и мобильными в условиях быстрых преобразований, до повышения мощи коллективной собственности и коллективного принятия решений. Я надеюсь, что в результате книга станет комплексным пособием для понимания того, как технологии меняют наше общество и что нам предстоит с этим делать.

Пока я писал книгу, мир кардинально изменился. Когда я только начинал исследования, такого понятия, как COVID-19, не существовало, а локдауны были уделом фильмов о зомби-апокалипсисе. На полпути к завершению чернового варианта страны начали закрывать границы и издавать предписания о самоизоляции — все для того, чтобы предотвратить разрушение вирусом системы здравоохранения и экономики.

С одной стороны, пандемия представлялась явно низкотехнологичной. На протяжении тысячелетий локдауны служили средством предотвращения эпидемий. В карантинах нет ничего нового: это слово восходит к временам чумы, «черной смерти», когда морякам, прежде чем сойти на берег, приходилось сорок дней проводить в изоляции. И тот факт, что глобальную экономику подорвал вирус, напоминает, сколь много стародавних проблем технологии так еще и не смогли решить.

При этом пандемия также подтвердила некоторые из ключевых тезисов этой книги. Распространение вируса продемонстрировало, что экспоненциальный рост контролировать трудно. Он подкрадывается незаметно, а затем происходит взрыв: сегодня кажется, что все в порядке, а уже через мгновение служба здравоохранения оказывается на грани краха из-за перегрузки в связи с новым заболеванием. Людям трудно осознать скорость этих изменений, о чем свидетельствует апатичная и нерезультативная реакция многих правительств на распространение COVID-19, особенно в Европе и США.

В то же время пандемия открыла нам всю мощь последних изобретений. В большинстве развитых стран локдауны оказались возможны только благодаря широкому доступу к быстрому интернету. Большую часть пандемии мы провели дома, уткнувшись в свои телефоны. И что самое поразительное, в течение года ученые разработали десятки новых вакцин, что, как мы увидим, стало возможным благодаря таким инновациям, как машинное обучение. В некотором смысле с помощью COVID-19 экспоненциальные технологии доказали свою силу.

Прежде всего, пандемия продемонстрировала, что технологии экспоненциального века — будь то видеоконференции или социальные сети — внедрены теперь во все сферы нашей жизни. Дальше эта тенденция только усилится. По мере ускорения темпов изменений взаимодействие технологий и других сфер нашей жизни — от демографии до государственного управления и экономической политики — будет становиться все плотнее. Четкие различия между областью технологий и областью, скажем, политики сотрутся. Технология переделывает политику, а политика формирует технологию. Конструктивный анализ любой из этих сфер требует анализа обеих. А теперь подставьте вместо политики экономику, культуру или бизнес-стратегии.

Из-за непрерывного контура обратной связи между технологиями, экономикой, политикой и социологией делать стабильные прогнозы очень трудно. Даже когда я писал эту книгу, в ней постоянно приходилось что-то менять: не успевал я закончить одну главу, как ее нужно было обновлять с учетом нового развития событий. Таковы трудности описания действительности в эпоху экспоненциальных изменений.

Тем не менее я надеюсь, что эта книга останется полезным введением в тему развития технологий и вектора их движения. Мы живем в эпоху, когда технологии становятся лучше, быстрее и разнообразнее с невиданной прежде скоростью. Этот процесс подрывает стабильность многих норм и институтов, определяющих нашу жизнь. И на данный момент у нас нет дорожной карты, которая привела бы нас в такое будущее, которого мы хотим.

Эта книга сама по себе вряд ли сможет стать идеальной картой. Но она поможет нам исследовать местность и найти правильное направление.

Азим Ажар. Лондон, апрель 2021 года

Глава 1. Предвестник

Я увидел компьютер до того, как узнал, что такое Кремниевая долина. Это был декабрь 1979 года, наш сосед принес домой набор для самостоятельной сборки компьютера. Я помню, как он собирал устройство на полу в гостиной и подключал его к черно-белому телевизору. После того как сосед сосредоточенно ввел несколько команд, экран превратился в гобелен из пикселей.

Для меня, семилетнего мальчишки, эта машина была настоящим чудом. До этого я видел компьютеры только по телевизору и в кино. Теперь же я мог его потрогать. Но как мне сейчас представляется, еще большим чудом было то, что в 1970-х годах такое устройство добралось до скромного пригорода Лусаки в Замбии. Глобальная цепочка поставок была примитивной, системы удаленных покупок практически не существовало, и все же первые признаки цифровой революции уже были налицо.

Этот набор для сборки вызвал у меня огромный интерес. Через два года я получил свой первый компьютер — Sinclair ZX81[14]. Случилось это осенью 1981 года, спустя год после того, как мы переехали в городок неподалеку от Лондона. ZX81 до сих пор стоит у меня на книжной полке. Он был размером с обложку семидюймовой пластинки, а высотой — в два пальца, указательный и средний. По сравнению с другими электронными приметами гостиных начала 1980-х годов — телевизором с кинескопом или большим кассетным магнитофоном, — ZX81 был компактным и легким. Его можно было удержать, зажав большим и указательным пальцами. На встроенной клавиатуре, тугой и ошибок не прощающей, печатать было практически невозможно. Она реагировала только на жесткие акцентированные удары, которыми можно было делать внушение другу. Но из этой коробочки можно было извлечь много чего интересного. Я помню, как выполнял на нем простые вычисления, рисовал незатейливые фигуры и играл в примитивные игры.

Это устройство, которое рекламировали в газетах по всей Великобритании, было настоящим прорывом. За 69 фунтов стерлингов (около 145 долларов в то время) вы получали компьютер с полной функциональностью. Его простой язык программирования в принципе позволял решить любую вычислительную задачу, какой бы сложной она ни была (хотя это могло занять много времени)[15]. Но век ZX81 был кратким. Технологии быстро развивались. Уже через несколько лет мой компьютер с его ступенчатой черно-белой графикой, неуклюжей клавиатурой и медленной обработкой данных устарел. Через шесть лет моя семья перешла на более современную ЭВМ от британской компании Acorn Computers. Acorn BBC Master был впечатляющей зверюгой с полноразмерной клавиатурой и цифровой панелью. Ряд клавиш оранжевого цвета со специальными функциями вполне уместно смотрелся бы в какой-нибудь космической одиссее 1980-х годов.

Внешне компьютер отличался от ZX81, и его «железо» претерпело полную трансформацию. Производительность BBC Master была в несколько раз выше: у него было в 128 раз больше памяти. Он мог использовать шестнадцать различных цветов, хотя одновременно отображал только восемь. Его крошечный динамик мог издавать до четырех разных тонов, чего было достаточно для простого воспроизведения музыки: помню, как он пикал, исполняя «Токкату и фугу ре минор» Баха. Относительная сложность внутреннего устройства BBC Master позволяла использовать мощные приложения, включая электронные таблицы (которыми я никогда не пользовался) и игры (это да).

Еще через шесть лет, в начале 1990-х годов, у меня снова случился апгрейд. К тому времени в компьютерной индустрии произошла консолидация. За успех на рынке боролись такие устройства, как TRS-80, Amiga 500, Atari ST, Osborne 1 и Sharp MZ-80. Некоторые небольшие фирмы добились кратковременного успеха, но в итоге проиграли нескольким набиравшим силу новым технологическим компаниям.

Победителями из смертельной эволюционной схватки 1980-х годов вышли Microsoft и Intel: они оказались самыми приспособленными представителями двух соответствующих видов — операционной системы и центрального процессора. Следующие несколько десятилетий они провели в симбиозе: Intel предоставляла все больше вычислительных мощностей, а Microsoft использовала их для создания лучшего программного обеспечения. Каждое поколение ПО нагружало компьютеры все больше, заставляя Intel совершенствовать свои процессоры. «Что Энди дает, то Билл забирает», — шутили в IT-мире (Энди Гроув — на тот момент CEO Intel, а Билл Гейтс — основатель Microsoft).

Но в 19 лет меня мало интересовала динамика развития IT-индустрии. Я знал только, что компьютеры становятся все быстрее и лучше, и мечтал себе позволить один из них. Студенты, как правило, покупали так называемые PC-клоны — дешевые псевдофирменные ящики, копировавшие персональный компьютер IBM. Это были компьютеры, собранные из различных компонентов, соответствующих стандарту PC, то есть были оснащены новейшей операционной системой Microsoft — программным обеспечением, которое позволяло пользователям (и программистам) управлять «хардом» («железом»).

Мой клон, кубовидный уродец, был оснащен новейшим процессором Intel 80486. Он мог обрабатывать одиннадцать миллионов команд в секунду, что было в четыре-пять раз больше, чем у моего предыдущего компьютера. Кнопка на корпусе с надписью Turbo могла заставить процессор работать процентов на двадцать быстрее. Однако, как в автомобиле, водитель которого слишком часто давит на педаль газа, дополнительная скорость часто приводила к катастрофам.

Этот компьютер поставлялся с четырьмя мегабайтами памяти (или ОЗУ), то есть в четыре тысячи раз больше, чем у ZX81. Графика была потрясающей, хотя и не самой передовой. Я мог выводить на экран 32 768 оттенков цветов, пользуясь не самым современным графическим адаптером, который я подключил к машине. Эта палитра впечатляла, но была не совсем реалистичной: например, плохо отображались оттенки синего цвета. Если бы мой бюджет был на 50 фунтов стерлингов (около 85 долларов в то время) больше, я мог бы купить видеокарту с шестнадцатью миллионами оттенков цветов — так много, что человеческий глаз вряд ли различает некоторые из них.

Десятилетний путь от ZX81 до моего клона PC отражал период экспоненциальных технологических изменений. Процессор клона PC был в тысячи раз мощнее, чем у ZX81, а сам компьютер 1991 года — в миллионы раз эффективнее своего собрата из 1981 года. Эта трансформация стала результатом быстрого прогресса в развивающейся вычислительной индустрии, что выразилось в удвоении скорости компьютеров примерно каждые два года.

Чтобы понять эту трансформацию, необходимо изучить принцип работы компьютеров. В XIX веке английский математик и философ Джордж Буль попытался представить логику с помощью операций, включающих два состояния — ложь и истину. В принципе любую систему с двумя состояниями можно изобразить с помощью чего угодно. Например, вы можете механически представить ее двумя положениями рычага: вверх или вниз. Вы можете теоретически представить ее в виде конфеток M&M’s двух цветов — синих и красных (это, безусловно, вкусно, но непрактично). В итоге ученые решили, что лучше всего эту систему изображать цифрами 0 и 1 (такой двоичный разряд еще называют битом).

На заре вычислительной техники пользоваться Булевой логикой было сложно и громоздко. Именно поэтому компьютеру — а попросту любому устройству, которое могло выполнять операции, используя эту логику, — требовались десятки неуклюжих механических составляющих. Но в 1938 году произошел настоящий переворот: Клод Шеннон, тогда аспирант Массачусетского технологического института, понял, что можно построить электронные схемы с применением Булевой логики, а именно представить включенное состояние как 1, а выключенное — как 0. Это было революционное открытие, давшее толчок созданию компьютеров с использованием электронных компонентов. Первый программируемый электронный цифровой компьютер известен тем, что во время Второй мировой войны им пользовались шифровальщики, в том числе Алан Тьюринг[16].

Через два года после окончания войны ученые из Bell Labs разработали транзистор — полупроводниковое устройство, способное управлять электрическим током. Транзисторы могли выполнять функцию переключателей, и их можно было использовать для создания логических вентилей — элементов, способных выполнять элементарные логические вычисления. Если собрать несколько таких логических вентилей вместе, можно было получить работающее вычислительное устройство.

Звучит очень «технически», но смысл простой: новые транзисторы были меньше и надежнее, чем электронные лампы, которые использовались в первых компонентах электронных схем, и они проложили путь к созданию более сложных компьютеров. Созданный в декабре 1947 года первый транзистор был громоздким, собранным из множества деталей, в том числе скрепки для бумаг. Но он работал! С годами транзисторы превратились из такой импровизации в сложные стандартные устройства.

С конца 1940-х годов целью стало уменьшение размеров транзисторов. В 1960 году Роберт Нойс из компании Fairchild Semiconductor разработал первую в мире интегральную схему, которая объединила несколько транзисторов в одном устройстве. Эти транзисторы были крошечными, и по отдельности их невозможно было обработать ни вручную, ни машиной. Их изготавливали с помощью сложного процесса, немного схожего с химической фотографией, — фотолитографии. Специалисты направляли ультрафиолетовый свет через пленку с шаблоном — изображением схемы (похоже на детский трафарет). Схема отпечатывалась на кремниевой пластине; процесс можно было повторять на одной и той же пластине несколько раз, пока определенное количество транзисторов не накладывалось друг на друга. Каждая пластина могла содержать несколько идентичных копий схем, уложенных в сеть. Отрежьте одну копию — и получите кремниевый «чип».

Одним из первых силу этой технологии оценил Гордон Мур — исследователь, работавший на Нойса. Через пять лет после изобретения босса Мур понял, что физическая площадь интегральных схем ежегодно уменьшается примерно на 50%, при этом количество транзисторов меньше не становится. Пленки (или «маски»), используемые в фотолитографии, становились все более детальными, транзисторы и соединения — все меньше, а сами компоненты — более замысловатыми. Это снижало стоимость и повышало производительность. Новые, более плотно упакованные чипы из меньших компонентов были быстрее старых.

Изучив такой прогресс, Мур в 1965 году выдвинул гипотезу. Он предположил, что эти разработки позволят удвоить эффективную скорость чипа при той же стоимости в течение определенного периода времени. В итоге он остановился на оценке, что каждые два года (в среднем от 18 до 24 месяцев) чипы, не меняясь в стоимости, будут становиться вдвое мощнее[17]. Мур стал соучредителем компании Intel, крупнейшего производителя чипов в XX веке. Но, вероятно, он более известен благодаря своей гипотезе, которая теперь называется законом Мура.

Этот закон легко трактовать неправильно: он не похож на законы физики. Законы физики, основанные на эмпирических наблюдениях, обладают предсказуемостью. Законы Ньютона не могут быть опровергнуты повседневным человеческим поведением. Ньютон утверждал, что сила равна массе, умноженной на ускорение, — и это почти всегда так[18]. Не имеет значения, что вы делаете или не делаете, какое сейчас время суток или какую прибыль вы намерены получить.

Напротив, закон Мура не предсказывает, это описательный закон. Как только Мур его изложил, компьютерная индустрия — от производителей чипов до обслуживающих их многочисленных поставщиков — начала рассматривать его как цель. Он стал социальным фактом — не чем-то присущим самой технологии, а тем, что существует благодаря пожеланиям компьютерной индустрии. Компании, поставляющие материалы, разработчики электроники, производители лазеров — все они хотели, чтобы закон Мура работал. И он работал[19].

Но это никак не ослабило закон. С тех пор как Мур его сформулировал, он был весьма удачным руководством по компьютерному прогрессу. В чипах действительно становилось больше транзисторов. И они следовали экспоненте, поначалу увеличиваясь в числе не очень заметно, но затем — почти непостижимо.

Посмотрим на следующие графики. На рис. 1 показан рост количества транзисторов на микрочип с 1971 по 2017 год. То, что этот график выглядит таким унылым до 2005 года, свидетельствует о мощности экспоненциального роста. На рис. 2 отражены те же данные, но по логарифмической шкале — шкале, где экспонента изображается прямой линией. Мы видим, что между 1971 и 2015 годами количество транзисторов на чипе увеличилось почти в десять миллионов раз.

Рис. 1. Число транзисторов на микропроцессор в млрд (линейная шкала)

Источник: Our World In Data[20]

Рис. 2. Число транзисторов на микропроцессор в млрд (логарифмическая шкала)

Источник: Our World In Data

Грандиозность этих изменений с трудом поддается осмыслению, но мы можем попытаться это сделать на примере стоимости одного транзистора. В 1958 году компания Fairchild Semiconductor продала компании IBM 100 транзисторов по 150 долларов за штуку[21]. К 1960-м годам цена упала примерно до 8 долларов за транзистор. К 1972 году (когда я родился) его средняя стоимость составляла 15 центов[22], а полупроводниковая промышленность выпускала от ста миллиардов до триллиона транзисторов в год. К 2014 году человечество производило 250 квинтиллионов (то есть миллиардов миллиардов) транзисторов в год — это во много раз больше, чем число звезд в нашей Галактике. Каждую секунду мировые «фабы» — специализированные фабрики по производству интегральных схем — выплевывали восемь триллионов транзисторов[23]. Стоимость одного транзистора упала до нескольких миллиардных долей доллара.

Почему это важно? Потому что в результате компьютеры стали совершенствоваться в невероятном темпе. Скорость, с которой компьютер может обрабатывать информацию, приблизительно пропорциональна количеству транзисторов в его процессоре. Чем больше в чипе становилось транзисторов, тем они становились быстрее. Намного быстрее. А сами чипы становились все дешевле.

Это необычайное падение цены и привело к компьютерной революции, случившейся, когда я был подростком, и по этой причине мой BBC Master был намного лучше моего ZX81. А потом из-за этого же вся наша жизнь снова изменилась. Когда вы берете в руки свой смартфон, вы держите устройство с несколькими чипами и миллиардами транзисторов. Компьютеры — когда-то бывшие сферой военных или научных исследований — стали обыденностью. Вспомните первый электронный компьютер, который Алан Тьюринг использовал для взлома кодов в Блетчли-парке в 1945 году. Десятилетие спустя в мире существовало всего 264 компьютера, месячная аренда которых стоила десятки тысяч долларов[24]. Прошло шесть десятилетий, и в мире насчитывается более пяти миллиардов компьютеров — в их число входят и смартфоны, наши карманные суперкомпьютеры. Наши кухонные шкафы, кладовки, чердаки завалены вычислительными устройствами, им всего по несколько лет, но они уже слишком устарели, и использовать их не имеет смысла.

Закон Мура — это самое известное выражение экспоненциального развития цифровых технологий в чистом виде. За последние полвека компьютеры неуклонно становились быстрее, что принесло с собой стремительные технологические, экономические и социальные преобразования. Цель этой главы — объяснить, как произошел этот сдвиг и почему в обозримом будущем он, похоже, будет продолжаться. Она также служит введением к определяющей силе нашего века — развитию экспоненциальных технологий.

* * *

Если выражаться простыми словами, то экспоненциальный рост — это возрастание величины со скоростью, пропорциональной самой этой величине. Линейный процесс — это то, что происходит, например, с нашим возрастом, который увеличивается ровно на один год с каждым оборотом Земли вокруг Солнца. Экспоненциальный процесс подобен сберегательному счету со сложными процентами. Сумма на счете увеличивается на фиксированный процент, скажем на 2% ежегодно. Но 2% в следующем году относятся не только к вашим первоначальным накоплениям, но и к накоплениям плюс проценты за прошлый год. Такой рост стартует медленно — это даже немного скучно. Но в какой-то момент кривая поворачивает вверх и взлетает. С этого момента сумма взлетает с головокружительной скоростью.

Многие природные процессы следуют экспоненциальной закономерности, например рост количества бактерий в чашке Петри или распространение вируса среди популяции. Однако одно из последних событий такого порядка — возникновение экспоненциальных технологий. Я называю экспоненциальной такую технологию, которая при приблизительно постоянных затратах обеспечивает увеличение более чем на 10% в год в течение нескольких десятилетий. Конечно, ревнитель строгости в математике может сказать, что даже увеличение на 1% в таких условиях тоже является экспоненциальным ростом. Строго говоря, так и есть. Но 1-процентного годового изменения мало для заметных подвижек. Чтобы удвоить число, увеличивающееся на 1% в год, потребуется семьдесят лет, то есть почти вся жизнь.

Вот почему так важно вести расчеты, отталкиваясь от 10% в год. Если ежегодный рост эффективности какой-нибудь технологии составляет 10% при фиксированной стоимости, то за каждые десять лет при тех же затратах технология будет становиться в 2,5 раза мощнее. Наоборот, если мы зафиксируем мощность технологии, то каждые десять лет ее стоимость будет падать на три пятых с лишним. Десять лет — это всего лишь два традиционных цикла бизнес-планирования, что вполне укладывается в пределы работы на одной должности или одного периода карьеры. Это два парламентских срока в Великобритании или Франции, три — в Австралии или два с половиной президентских срока в США.

Вторая часть моего определения также очень важна. Чтобы технология считалась экспоненциальной, это изменение должно охватывать десятилетия, а не просто представлять собой кратковременную тенденцию. Технология, которая прогрессирует более чем на 10% в течение нескольких лет, после чего ее прогресс останавливается, будет гораздо менее преобразующей, чем та, которая развивается постоянно. По этой причине дизельный двигатель — это не экспоненциальная технология. В первые годы своего существования дизельные двигатели быстро модернизировались. Но за двадцать лет это развитие сошло на нет. А вот бизнес компьютерных чипов — с его примерно 50-процентным ежегодным ростом в течение пяти десятилетий — определенно соответствует понятию.

Представьте, что вы каждые десять лет меняете свой автомобиль. И представьте, что основные его характеристики — скажем, максимальная скорость или топливная экономичность — становились бы лучше на 10% в год. В результате ваш новый автомобиль имел бы вдвое большую эффективность использования топлива или ездил бы в два раза быстрее. Как правило, с автомобилями такого не случается. Но со многими технологиями, о которых говорится в этой книге, происходит именно это. На самом деле есть несколько технологий, которые совершенствуются со скоростью от 20 до 50% (и выше) в год. Такие темпы инноваций означают, что за десятилетие мы получим 6–60-кратное увеличение возможностей за ту же цену.

У этого феномена есть две составляющие: снижение цены и увеличение потенциала. Когда цена на инновационную технологию падает, ее начинают использовать повсюду. Новые продукты на основе экспоненциальных технологий появляются в массовом сегменте рынка. Сначала чипы устанавливали только в специализированные устройства, предназначенные для военных целей и космических агентств. Затем — в мини-компьютеры, которые были доступны только крупнейшим компаниям. Десять лет спустя появились настольные компьютеры, а по мере удешевления и миниатюризации чипов их поместили в мобильные телефоны.

В то же время резко возросла мощность технологий. Возможности типичного смартфона — цветное видео в высоком разрешении, высококачественный звук, быстрые видеоигры, устройства, преобразующие речь в текст, — всего пару десятилетий назад не были доступны никому даже в самых богатых странах. Когда технологии развиваются экспоненциально, это приводит к постоянному удешевлению продуктов, обладающих совершенно новыми функциями.

Этот процесс подробно описывает в своих работах аналитик Хорас Дедью, соратник Клейтона Кристенсена, всемирно известного гарвардского ученого, который написал библию многих технологических компаний Кремниевой долины «Дилемма инноватора»[25]. Собственную репутацию Дедью заслужил благодаря своим исследованиям моделей инноваций. Чтобы понять, с какой скоростью технологии распространялись в американской экономике, за последние два десятилетия он проанализировал данные за двести с лишним лет[26]. Он частым бреднем прошелся по самым разным инновациям — от унитазов, электрификации печати и развития сети автомобильных дорог до пылесосов, дизельных локомотивов, усилителей руля в автомобилях, электродуговых печей, искусственного волокна, банкоматов, цифровых камер, социальных сетей и планшетных компьютеров, а также многого другого. Для каждой из них он установил, сколько времени потребовалось, чтобы достичь 75% проникновения на американский рынок, то есть сколько времени потребовалось, чтобы инновационная технология стала доступна трем четвертям взрослых американцев (или, в некоторых случаях, домохозяйств).

Хотя речь идет о совершенно разных продуктах, в них есть нечто общее, а именно то, как они распространяются. Для большинства технологий это происходит по логистической кривой, имеющей S-образную форму. Сначала распространение идет медленно. Тот, кто заинтересовался технологией первым, экспериментирует с ней, а в это время производители выясняют, как и что с ней делать, как устанавливать цену, и наращивают мощности. В какой-то момент происходит перелом и скорость распространения продукта резко возрастает. Таким образом, первые две части кривой выглядят как классическая экспоненциальная кривая: сначала медленно и скучно, затем стремительно и захватывающе. Однако, в отличие от чистой экспоненциальной кривой, логистическая кривая имеет предел. В конце концов, автомобилей или стиральных машин нужно столько, сколько нужно семье. По мере того как рынок насыщается, рост потребления идет на спад: семей, в которых еще нет цифровых камер или микроволновок, становится все меньше, как меньше становится и металлургов, которые не перешли на электродуговые печи. Крутой участок кривой начинается расти медленнее и все сильнее приближаться к горизонтальной прямой. Другими словами, картина освоения похожа на упрощенную букву S.

Порой точка насыщения рынка наступает позже предполагаемого. В 1974 году Билл Гейтс сказал, что предвидит «компьютер на каждом столе и в каждом доме». На тот момент в мире насчитывалось менее 500 тысяч компьютеров разных вариантов. На рубеже тысячелетий число компьютеров превышало 500 миллионов — все еще меньше одного устройства на один европейский или американский дом. Однако через пару десятилетий типичная западная семья имела в доме полдюжины компьютеров, включая смартфоны, семейный компьютер, современный телевизор и «умную колонку» вроде Amazon Alexa. В домохозяйстве, члены которого увлекаются всевозможными гаджетами, их количество легко может превысить даже двузначное число.

В целом модель S-образной кривой остается верной. Однако когда мы имеем дело с экспоненциальными технологиями, темп их подъема по S может быть поразительным. Процесс насыщения рынка ускорялся на протяжении десятилетий, и этот растущий темп изменений был заметен любому американцу, большая часть жизни которого прошла в XX веке. Родившийся в 1920 году и проживший чуть менее 55 лет человек мог застать высадку на Луну, но не падение Никсона. За некоторыми исключениями (атомная бомба, космические полеты), технологии, с которыми они сталкивались, оставались, в общем-то, неизменными: автомобили, телефоны, телевизоры, стиральные машины, электричество, унитазы[27]. Некоторые продукты были изобретены относительно давно: например, микроволновки начали продавать еще в 1946 году, но даже в 1970-х они оставались редкостью[28].

Для родившихся уже в эпоху закона Мура все выглядит иначе. Новые продукты появляются гораздо быстрее, а стремительнее всего развиваются технологии, основанные на цифровой инфраструктуре. Чтобы социальные сети охватили семерых из десяти американцев, потребовалось 11 лет, при этом средняя предполагаемая продолжительность жизни тех, кто жил в момент их появления, превысила 77 лет. Таким образом, социальным сетям, чтобы достичь насыщения, потребовалось 14% средней продолжительности жизни. Для сравнения: электричеству для этого понадобилось 62 года. Если считать относительно той же средней продолжительности жизни на момент внедрения, то смартфоны распространились в 12,5 раза быстрее, чем первые телефоны.

Это можно увидеть на рис. 3. Справа даны определяющие технологии начала XX века: телефон, электроэнергия и автомобиль. Каждая из них появилась в начале века, и на то, чтобы охватить три четверти американских домохозяйств, ушло более 30 лет, притом что средняя продолжительность жизни составляла около 50 лет. Слева указаны несколько первых экспоненциальных технологий нашего времени, все они основаны на растущих компьютерных мощностях. Каждая из них за 8–15 лет охватила три четверти американских домохозяйств, притом что средняя предполагаемая продолжительность жизни в это время превышала 75 лет. И дело не только в том, что технологии настоящего развиваются быстрее, чем технологии прошлого, — постоянно растет темп их развития.

Рис. 3. Число лет, потребовавшихся для распространения от уровня в 10% до уровня в 75%

Источник: Хорас Дедью, исследование для Exponential View

Другими словами, технологии — и особенно цифровые — распространяются быстрее, чем что-либо прежде. И этот процесс постоянно ускоряется. Жизнь в эпоху закона Мура определяется экспоненциальным распространением технологий.

Это ускорение происходило в течение полувека, но только в последние десять-двадцать лет оно стало очевидным. Возьмем для примера соцсети. Первой в мире социальной сетью на базе интернета была SixDegrees. Я присоединился к ней через пару дней после запуска в 1997 году. И оказался в числе первых тысяч участников Friendster и LinkedIn, возникших в 2003 году; позже в тот же год появился MySpace. Он рос быстро и стал титаном этой зарождающейся индустрии: на пике развития у него было 115 миллионов пользователей. Но именно Facebook[29] продемонстрировал огромную скорость развития цифровых технологий. Эта социальная сеть была запущена в феврале 2004 года и стала одним из самых быстрорастущих продуктов в истории, набрав первый миллион пользователей всего за пятнадцать месяцев. Основатель соцсети Марк Цукерберг сегодня владеет самым популярным продуктом на планете: к концу 2019 года у него было 2,5 миллиарда пользователей.

Однако сегодня скорость роста Facebook выглядит однозначно устаревшей. Предлагаю посмотреть на компанию Lime. Основанная в Сан-Франциско в январе 2017 года, она предлагает прокат легко узнаваемых зеленых электрических скутеров и велосипедов. Нажмите кнопку на своем смартфоне, и за минуту вы сможете воспользоваться одним из них. Хотя бизнес у Lime намного сложнее, чем у Facebook, — ему необходимы велосипеды, оснащенные GPS- и GSM-навигаторами, зарядка, техническое обслуживание и система отслеживания, — компании потребовалось всего шесть месяцев, чтобы обслужить миллион поездок, и еще семь месяцев, чтобы довести количество поездок до десяти миллионов[30]. Все это стало возможным благодаря революции в компьютерных технологиях: цены упали настолько, что компания Lime смогла установить небольшой компьютер и GSM-связь в каждый из сотен тысяч своих велосипедов[31].

Ускоряющийся рост цифровых технологий не ограничивается США. KakaoTalk — ведущая корейская социальная сеть, эквивалент WeChat или WhatsApp. В январе 2016 года компания решила создать банк. За две недели два миллиона корейцев — около 4% населения страны — открыли в нем счета. К лету 2019 года это сделали более 20% корейцев[32]. Стоит нам разобраться в одном быстро развивающемся продукте экспоненциального века, как уже появляется другой. Возьмите TikTok, социальную сеть для забавных видео. За несколько месяцев она прошла путь от никому не известного сервиса до самого скачиваемого приложения в мире. С этим ростом пришел беспрецедентный поток продаж. ByteDance, материнская компания TikTok, в 2018 году сообщала о продажах на сумму семь миллиардов долларов, а два года спустя ее доходы увеличились более чем в пять раз[33]. Сравните: за пять лет до этого Facebook перешел тот же рубеж в семь миллиардов долларов, но за следующие два года его доходы выросли лишь в три раза. Настоящая эпидемия ускорения.

Таково истинное наследие закона Мура. Аппаратное обеспечение цифровых технологий постоянно наращивает мощности, и с тем же постоянством снижается его цена. Поскольку чипы развиваются с экспоненциальной скоростью, возрастая на 50% и более в год в течение многих лет, они за пустяковые деньги предоставляют доступ к невообразимой вычислительной мощности. Эта гипердефляция создает все более широкие возможности — новые продукты, которые, в свою очередь, могут распространяться в нашей экономике все быстрее. Весь этот процесс представляет собой постоянное ускорение.

* * *

К началу XXI века некоторые специалисты начали обращать внимание на замедление действия закона Мура. Удивляться этому не стоит. Технологии не могут бесконечно развиваться экспоненциально. Сегодняшние автомобили ездят ненамного быстрее, чем в конце Второй мировой войны. Современные пассажирские самолеты летают со скоростью примерно 500 миль в час — немногим более, чем 468 миль в час, которые выдавали первые пассажирские реактивные самолеты в 1950-х годах.

Есть веские основания полагать, что наш нынешний подход к проектированию микросхем близок к границам возможного. Ученые придумывают все более сложные процессы, чтобы соответствовать предсказаниям Мура. Поскольку транзисторы становятся все меньше, для их создания требуется все более точное оборудование: сегодняшние фабрики по производству полупроводников используют невероятно сложную лазерную технологию, а самые современные лазеры стоят по сто миллионов долларов и более. При этом любое, даже крошечное, изменение атмосферных условий на фабриках представляет смертельную угрозу для микроскопических транзисторов: испортить кремниевые пластины может одна пылинка. По этой причине сегодня помещения, в которых производятся чипы, — самые неподвижные в мире: они покоятся на огромном количестве амортизаторов. Они также и самые чистые. Воздух в этих помещениях, площадь которых иногда достигает почти двадцать тысяч квадратных метров, часто фильтруется около шестисот раз в час. (Для сравнения: в больничной операционной воздух необходимо очищать всего лишь пятнадцать раз в час.)

Именно это мы и имеем в виду, когда говорим, что закон Мура — это социальный факт, а не жесткое правило: полупроводниковая промышленность была чрезвычайно заинтересована в том, чтобы ему соответствовать. По оценкам некоторых экономистов, объем исследований, направленных на поддержание закона Мура, с 1971 по 2018 год увеличился в восемнадцать раз. Стоимость строительства полупроводниковых фабрик росла примерно на 13% в год — самые современные стоят пятнадцать миллиардов долларов и более[34].

Несмотря на все усилия, в конце 2010-х годов рост числа транзисторов на единицу площади начал замедляться. Подобно притиснутым друг к другу и изнывающим от пота пассажирам в жаркий день, эти микроскопические схемы стали раздражать друг друга. Каждый миниатюрный транзистор выделяет тепло, которое может воздействовать на соседние схемы и ухудшать их надежность, и с этой проблемой инженерам все сложнее бороться. Более того, современные транзисторы настолько малы — всего несколько атомов в ширину, — что вскоре на них могут начать действовать причудливые законы квантовой физики. При таких масштабах частицы настолько малы, что ведут себя как волны, то есть способны проходить через физические барьеры и проникать туда, где им не место. Закон Мура перестает выполняться из-за квантовых эффектов, влияющих на электроны.

Однако это не означает, что рост компьютерной мощности замедлится. Компьютерная революция не демонстрирует никаких признаков замедления. Рэй Курцвейл, один из ведущих мировых аналитиков технологий, выдвигает теорию технологического развития, которая пытается объяснить почему. Он считает, что технологии имеют тенденцию развиваться ускоренными темпами — в соответствии с тем, что он называет законом ускоряющейся отдачи. В основе модели Курцвейла лежит положительная обратная связь. Хорошие компьютерные чипы позволяют нам обрабатывать больше данных, что помогает нам узнать, как делать компьютерные чипы лучше. После чего мы можем использовать эти новые чипы, чтобы создавать еще лучшие чипы, и так далее. По Курцвейлу, этот процесс постоянно ускоряется: отдача от каждого нового поколения технологий наслаивается на отдачу предыдущего, и они даже подпитывают друг друга[35].

Однако важнейшая часть теории Курцвейла не относится к какой-либо определенной технологии вроде автомобиля или микрочипа. Он сосредоточивается на взаимодействии различных технологий. Главная идея Курцвейла состоит в том, что экспоненциальное развитие технологий — это не продвижение отдельных изобретений или даже отдельных секторов экономики. На самом деле иллюзия непрерывного экспоненциального технологического развития обусловлена десятками соединенных в ряд развивающихся различных технологий, которые постоянно взаимодействуют.

Вспомните S-образные кривые в данных Хораса Дедью. Когда технология только создается, ее развитие и распространение идет по пологому градиенту. Это говорит о медленном, но значимом прогрессе. Однако в какой-то момент развитие технологии набирает темп. Происходит быстрый рост, пока на определенном этапе прогресс не сходит на нет. Наш прежде почти вертикальный график становится горизонтальным.

Однако, по мнению Курцвейла, в любой момент времени S-образной кривой следует множество технологий. Когда одна S-кривая достигает своего наивысшего градиента, стартует другая кривая. Как только наша первая кривая начинает приближаться к горизонтали, более молодая технология подходит к взрывной фазе своего ускорения и принимает эстафету быстрого роста. Что самое важное, эти разные технологии подпитывают друг друга: инновации в одном секторе вдохновляют развитие в другом. Когда одна технология достигает предела своего потенциала, новая технологическая парадигма уже ждет своего часа и подхватывает инициативу. В результате — даже если развитие отдельных технологий последовательно замедляется — темп технологического прогресса в обществе все равно ускоряется[36].

Эта теория имеет глубокие последствия для будущего компьютеризации. Хотя парадигма, которую описывает закон Мура, имеет свои пределы, в целом мы не подходим к пределам развития вычислительной мощности. Мы всегда найдем какой-нибудь новый подход, который поможет удовлетворить растущие потребности пользователей. Просто в будущем увеличение вычислительной мощности необязательно будет основываться на втискивании еще большего числа транзисторов на чип.

Пока что теория Курцвейла представляется верной. В первые годы нового тысячелетия, примерно когда мы приблизились к тому, что многие инженеры сочли физическими пределами закона Мура, мы достигли переломного момента. Появилось достаточно данных и достаточно вычислительных мощностей, которые позволили разработать новую техническую парадигму — искусственный интеллект (ИИ). Это послужило катализатором совершенно нового взгляда на вычислительную мощность — вышедшего за пределы нашего прежнего подхода к проектированию микросхем.

Люди с самых давних времен размышляли о возможности создания искусственного интеллекта. По словам Стюарта Рассела, одного из ведущих мировых ученых в области искусственного интеллекта, компьютер можно считать разумным, если он способен предпринимать действия, позволяющие достичь поставленных целей[37]. Что особенно важно, программное обеспечение для ИИ должно быть в состоянии принимать некоторые решения, а не просто слепо следовать каждому шагу программного кода.

После того как в 1955 году ученый Джон Маккарти ввел термин «искусственный интеллект», исследователи приступили к созданию именно таких «интеллектуальных» машин. В следующие шестьдесят лет исследования в области ИИ продвигались медленно. Было много фальстартов — казавшиеся существенными прорывы вели к завышенным ожиданиям, что, в свою очередь, приводило к неудачам и унынию. Проблема состояла в недостатке данных и нехватке вычислительной мощности. В течение десятилетий многие ученые верили, что любой крупный прорыв в области ИИ, вероятно, произойдет благодаря так называемому машинному обучению. Этот метод предполагает сбор огромного количества информации о проблеме и использование алгоритмов для выявления повторяющихся моделей. Например, можно научить ИИ различать кошку и собаку, показав десять миллионов фотографий кошек и собак и недвусмысленно объяснив машине, кто — кошки, а кто — собаки. В итоге «модель» научится отличать фотографии кошек от фотографий собак. Но до сравнительно недавнего времени нам не хватало данных и вычислительных мощностей, чтобы реализовать потенциал машинного обучения. Из-за большого объема громоздких числовых задач такой подход требует большого количества информации и дорогостоящих вычислений. А таких объемов информации и таких вычислительных мощностей просто не было.

Однако к началу 2010-х годов ситуация стала меняться. Внезапно появилось колоссальное количество данных, созданных обычными людьми, которые выкладывали фотографии своей жизни в интернет. Сначала эти данные не были особенно полезны для исследователей ИИ — пока за дело не взялась профессор Стэнфордского университета Фэй-Фэй Ли. Ли — ученый-информатик, она специализируется на пересечении нейробиологии и информатики, особенно интересуясь тем, как люди воспринимают объекты. В 2009 году, вдохновленная мыслью, что цифровое отображение как можно большего количества объектов реального мира позволит улучшить ИИ, Ли создала ImageNet — проект, который за пять лет сам по себе привел к взрывному развитию полезного ИИ. Сайт превратился в подробнейшую коллекцию, содержащую 14 197 122 изображения, вручную размеченных тегами типа «овощ», «музыкальный инструмент», «спорт» и — совершенно верно! — «собака» и «кошка». Этот набор данных использовался как основа для ежегодного конкурса на поиск алгоритма, который смог бы наиболее логично и точно идентифицировать объекты. Благодаря ImageNet внезапно и в большом количестве появились качественные размеченные данные.

Одновременно с обильным потоком данных произошел взрыв вычислительной мощности. К 2010 году закон Мура привел к появлению мощности, достаточной для нового вида машинного обучения — «глубокого обучения», которое состоит в создании слоев искусственных нейронов по образцу клеток, лежащих в основе человеческого мозга. Эти нейронные сети уже давно провозглашались следующей важной составляющей искусственного интеллекта. Однако их разработка тормозилась недостатком вычислительной мощности. Теперь все изменилось. В 2012 году группа ведущих исследователей ИИ — Алекс Крижевский, Илья Суцкевер и Джеффри Хинтон — разработала «глубокую свёрточную нейронную сеть», способную применить глубокое обучение к задачам классификации изображений, с которыми так долго не мог справиться ИИ. Это стало возможным благодаря необычайной вычислительной мощи. Нейронная сеть содержала 650 тысяч нейронов и 60 миллионов параметров, которые можно было использовать для настройки системы. Это изменило всю игру. До AlexNet, как назвали изобретение команды Крижевского, большинство ИИ, участвовавших в конкурсе ImageNet, все время спотыкались, и в течение многих лет результат составлял не более 74%. AlexNet добился 87%. Глубокое обучение работало.

Его триумф вызвал бешеный рост интереса к тому, чем занимать искусственный интеллект. Ученые бросились создавать системы ИИ, применяя глубокие нейронные сети и их производные для решения огромного количества задач — от поисков производственных дефектов до перевода с языка на язык, от распознавания голоса до выявления мошенничеств с кредитными картами, от создания новых лекарств до рекомендаций видеофильмов, отвечающих вкусам конкретного зрителя. Инвесторы охотно открывали карманы для поддержки этих изобретателей. В кратчайшие сроки глубокое обучение проникло повсюду. В результате нейронные сети требовали все большего объема данных и все большей вычислительной мощности. В 2020 году нейронная сеть GPT-3, которая использовалась для генерирования текста, порой неотличимого от созданного человеком, использовала 175 миллиардов параметров — примерно в три тысячи раз больше, чем у AlexNet.

Однако если новый подход к вычислениям — искусственный интеллект, то каковы необходимые ему мощности? С 2012 по 2018 год компьютерная мощность, используемая для обучения крупнейших моделей ИИ, росла примерно в шесть раз быстрее, чем темпы, о которых говорилось в законе Мура. На графике ниже показан рост вычислительных операций, используемых в современных системах ИИ, на фоне экспоненциальной кривой закона Мура за тот же период. Если бы использование вычислительных мощностей ИИ следовало кривой закона Мура, то за шесть лет оно бы выросло примерно в семь раз. На деле же оно увеличилось в триста тысяч раз[38].

Рис. 4. Относительная вычислительная мощность, используемая ИИ, по сравнению с прогнозами закона Мура

Источник: Open AI, анализ для Exponential View

Ошеломляющая статистика. Ее можно объяснить именно тем процессом, который Рэй Курцвейл определил десятилетиями ранее. В тот самый момент, когда мы подбирались к пределам старого метода (размещения большего числа транзисторов на чип), ученые, опираясь на несколько иной подход, предложили новое решение.

Ответ кроется в типе используемых чипов. Исследователи ИИ, такие как Алекс Крижевский, заменили традиционные компьютерные чипы теми, что были разработаны для высококачественной графики для видеоигр. Использовать такие чипы для повседневных вычислений смысла не имеет, но они оказались удивительно пригодными для ИИ. В частности, они хороши в математике. Вычисления, необходимые для создания реалистичных сцен в видеоиграх, требовали множества умножений. Чтобы заставить сложную нейронную сеть работать, нужно было выполнить миллионы, а иногда и миллиарды таких умножений, и графические чипы справлялись с этой задачей.

Когда стало понятно, что рынок таких чипов расширяется, компьютерная индустрия приняла вызов. Разработчикам искусственного интеллекта требовалось больше мощности, и специализированные чипы позволяли этого добиваться. Калифорнийская компания Cerebras и британская Graphcore начали производить чипы, предназначенные для одной-единственной задачи — запускать нейронные сети на высоких скоростях.

Результатом стал продолжающийся экспоненциальный рост вычислительной мощности, только уже без оков закона Мура. Этот закон обусловлен миниатюризацией — как разместить все больше транзисторов на все меньшем пространстве. Но современные чипы ИИ не зависят от борьбы за нанометры. На самом деле некоторые из них состоят из гораздо более крупных компонентов. В традиционном процессоре типа того, который стоит в вашем ноутбуке, компоненты расположены на расстоянии около семи нанометров друг от друга, то есть примерно три тысячи таких компонентов можно разместить на площади среза, равной толщине человеческого волоса. Специализированные чипы ИИ от Graphcore размещены на расстоянии шестнадцати нанометров — около 1300 на аналогичную площадь.

Это означает, что в обозримом будущем вычислительная мощность, похоже, будет расти экспоненциально. А если вдруг наши новые виды чипов в итоге окажутся непригодными для удовлетворения растущих потребностей общества в вычислительной мощности, на очереди совершенно новый подход — «квантовые вычисления»[39]. В классических вычислениях основной единицей информации является бит, двоичная цифра. В квантовых вычислениях такая элементарная единица — квантовый бит (кубит). Квантовые биты используются в математике, лежащей в основе квантовой физики. В отличие от двоичной природы битов, которые должны быть либо 0, либо 1, квантовые биты могут представлять все значения между 0 и 1 одновременно.

Как и специализированные чипы ИИ, квантовые компьютеры не подходят для большинства видов вычислений, но они могут решать жизненно важные проблемы. Например, ученые надеются, что квантовые компьютеры позволят нам создавать азотные удобрения без выброса в атмосферу огромного количества углекислого газа. Все дело в моделировании новых видов молекул, используемых в качестве катализаторов в процессе производства удобрений. Классическим компьютерам для моделирования таких молекул потребовались бы сотни тысяч лет, а квантовый компьютер затратит на это не более одного дня[40].

В одном из экспериментов, о котором сообщалось в октябре 2019 года, прототип квантового компьютера от Google выполнил вычислительный тест за двести секунд. Современный классический суперкомпьютер трудился бы над этим тестом примерно десять тысяч лет. Этот пока еще первобытный квантовый компьютер оказался более чем в миллиард раз быстрее своего классического конкурента.

Другими словами, пока что предсказание Курцвейла сбывается. Даже когда одна технологическая парадигма исчерпывает себя, возникают новые альтернативы, так что, когда мы приближаемся к границам одного подхода, появляется другой. Всякий раз, когда кажется, что какая-то технология достигает предела, изобретатели, чтобы решить проблему, будут использовать новые методы, возможно из смежных отраслей и дисциплин.

Если эта теория верна в целом, она особенно подходит для вычислительной техники. За последние полвека компьютеры — от ZX81 до прототипов квантовых компьютеров Google — становились экспоненциально быстрее. И эта экспоненциальная зависимость не проявляет признаков замедления: пока будут ускоряться компьютеры, будут развиваться новые технологические парадигмы. Как только один подход полностью исчерпывает свой потенциал, другой уже ждет, чтобы подхватить эстафету.

В этом смысле вычислительная техника стала предвестницей экспоненциальной эпохи — первой технологией, продемонстрировавшей такую поразительную скорость изменений. Она показала нам, что происходит, когда технологии ускоряются, становятся лучше и дешевле, создавая целые отрасли промышленности.

Однако компьютеры не единственная экспоненциальная технология. Во многих отраслях технологии совершенствуются со все большей скоростью, принося с собой масштабные изменения. Эклектичное сочетание социальных, экономических и политических сил способствует ускорению развития этих технологий. Далее мы обратимся именно к этому более широкому процессу ускорения и его причинам.

Глава 2. Экспоненциальная эпоха

Я знаю, что окажусь в меньшинстве, если признаюсь, что «Человек с золотым пистолетом» — один из моих любимых фильмов о Бонде[41]. Картонность персонажей фильма может посоперничать только с картонностью его декораций. Но в этом есть своеобразная прелесть. Джеймс Бонд, сыгранный Роджером Муром с характерным для него чувством комического, преследует наемного убийцу Франциско Скарамангу среди прекрасных тропических пейзажей от Макао до Таиланда. Скараманга украл солекс, устройство, способное преобразовывать энергию Солнца в электрическую. Бонду поручено его вернуть. Весь фильм — упражнение в «технофетишизме», символ которого — футуристическая солнечная электростанция на собственном острове Скараманги, где они с Бондом в конце концов разбираются один на один.

Фильм вышел в 1974 году, и в нем отражены тревоги мира, который в тот момент пребывал в беспрецедентном нефтяном кризисе. В октябре 1973 года группа стран — экспортеров нефти Ближнего Востока объявила эмбарго, отказавшись поставлять нефть США и ряду их союзников из-за поддержки ими Израиля в арабо-израильском военном конфликте, получившем название Война Судного дня. За последующие полгода цены на нефть взлетели в три раза. Из-за этого воображение общественности захватили альтернативные формы энергии. Отсюда и солекс.

К сожалению, несмотря на все усилия Бонда, крушившего злодеев и обольщавшего красоток по всему Азиатско-Тихоокеанскому региону, солнечная энергия не могла разрешить нефтяной кризис. Подобно продюсерам фильма, японское и американское правительства, реагируя на растущие цены на нефть и нехватку топлива, усилили исследования в области солнечной энергии. Но в те времена получение любого полезного количества электроэнергии из солнечных лучей было просто слишком дорогим.

В 1975 году кремниевый фотоэлектрический модуль — блестящая отражающая подложка, которая сегодня красуется на солнечных электростанциях по всему миру, — стоил около ста долларов за ватт производимой энергии. При такой цене Солнце оставалось источником энергии для низкоэнергетических забав и правительственных гаджетов и мало еще на что годилось. Спутники оборудовались солнечными батареями, которые были легче химических, с 1958 года[42]. Некоторые наручные часы и калькуляторы были оснащены ими к концу 1970-х. Что же касается более широкого использования — забудьте: солнечная энергия была непомерно дорогой.

Сейчас все изменилось. За время между 1975 и 2019 годами стоимость фотоэлектрической энергии упала примерно в пятьсот раз — до 23 центов за ватт энергии[43]. Большая часть этих изменений пришлась на последнее десятилетие. Еще в 2010 году производство электроэнергии с помощью солнечных батарей стоило от 30 до 40 центов (примерно от 20 до 30 пенсов) за киловатт-час, что в 10–20 раз дороже, чем ископаемое топливо[44]. Но стоимость солнечной энергии снижается экспоненциальными темпами — примерно на 40% в год для крупных коммерческих контрактов. К октябрю 2020 года стоимость производства энергии с помощью больших солнечных электростанций, а также ветряков упала ниже стоимости энергии, получаемой в комбинированном газовом цикле, — самой дешевой энергии от ископаемого топлива[45]. За десятилетие, предшествовавшее 2019 году, цена на электроэнергию, вырабатываемую солнечной энергетикой, снизилась на 89%.

С ней не может конкурировать никакая другая форма производства электроэнергии. Из занимательной утопии времен Скараманги солнечная энергетика, все еще оставаясь принципиально неэкономичной в начале XXI века, превратилась в самый дешевый источник электроэнергии в двух третях мира[46]. Сейчас солнечные панели стоят на домах по всему миру, как в богатых, так и в бедных странах, — на севере, на юге, в странах жарких и холодных. Дешевое солнечное электричество изменило жизнь даже опиумных фермеров в Афганистане: оно питает ирригационные системы, позволяющие выращивать больше мака, а также привело к диверсификации производства других культур[47].

История солнечной энергетики с 1970-х годов показывает, что экспоненциальность не ограничивается компьютерами. Да, компьютерная индустрия заложила основу для новой эры ускоряющихся технологий, но этот феномен не ограничивается транзисторами и искусственным интеллектом. Экспоненциальность широко распространена в четырех ключевых технологических областях, которые в совокупности образуют основу глобальной экономики. Вычислительная техника, конечно, одна из них, но сюда входят также энергетика, биология и производство. Все они претерпевают впечатляющую, захватывающую трансформацию. Стоимость основных технологий в каждой области падает — в эквивалентном коэффициенте в шесть и более раз каждое десятилетие. В предыдущей главе мы увидели, что такое экспоненциальность в первой из этих областей. В этой главе мы обсудим остальные три.

Площадь, которую охватывают эти четыре направления, настолько велика, что нам, чтобы рассматривать экспоненциальные изменения, необходимо вооружиться широкоугольной оптикой. Чтобы понять суть экспоненциальных изменений за пределами мира компьютеров, мы должны рассматривать их как результат взаимодействия широкого спектра технологических, экономических и политических сил. Цель данной главы — толкование этих сил.

Во-первых, мы рассмотрим, почему новые технологии в каждой из этих областей оказывают такое преобразующее воздействие на огромные секторы общества. Во-вторых, мы проанализируем причины их возникновения. Как мы увидим, растущий спрос привел к снижению цен на технологии. И каждая инновация взаимодействует и сочетается с другими, создавая новые технологические возможности. А растущие информационные и торговые сети все активнее распространяют эти новые технологии, размах которых становится все масштабнее.

Между этими четырьмя ключевыми областями — вычислительной техникой, энергетикой, биологией и производством — все явственнее проступают контуры совершенно новой эпохи человеческого общества. Речь идет не о разрозненных ускоряющихся технологиях в нескольких отдельных областях. Экспоненциальность заложена в саму логику технологий и во многие секторы экономики. Другими словами, мы живем в экспоненциальную эпоху.

* * *

Давайте последовательно рассмотрим три оставшиеся области, в которых технологическое развитие происходит экспоненциально. Первая — энергетика. Солнечная энергетика не единственная из тех, что развиваются по экспоненциальной траектории. Массивные ветряные турбины все чаще строятся на ветреных участках мелководья, открытых ветрам равнинах и горных вершинах по вполне экономическим причинам. Неожиданно энергия ветра стала дешевой — и становится все дешевле. За десять лет — до 2019 года — стоимость выработки электроэнергии с помощью ветряных турбин снизилась на 70%, или примерно на 13% в год. Это снижение помогает вытеснить другие формы производства энергии по всему миру. Из-за экспоненциального снижения цен на возобновляемые источники энергии электростанции, работающие на ископаемом топливе, закрываются.

Конечно, только ветряная и солнечная энергетика не могут удовлетворить все наши потребности. Ограничения заложены в их непостоянстве: они производят энергию, но не предлагают очевидного способа ее хранения. Одна из отличительных особенностей ископаемого топлива заключается в том, что оно само по себе является еще и хранилищем энергии: кусок угля подобен физическому блоку тепла, его можно перевозить куда угодно и сжигать, когда это понадобится его владельцу. Большая проблема возобновляемых источников энергии — что делать по ночам или в безветренные дни. Но аккумуляторы тоже находятся на экспоненциальной траектории. Стоимость литийионных аккумуляторов начиная с 2010 года снижается на 19% в год[48]. В 2021 году крупномасштабные аккумуляторные системы достаточно дешевы, чтобы конкурировать с угольными и газовыми электростанциями. Есть все основания ожидать, что с 2020 по 2030 год цена на электроэнергию, произведенную с помощью солнечной или ветровой энергетики, снизится еще в несколько раз, а стоимость аккумуляторных систем будет падать с той же скоростью.

Аналогичный процесс происходит и в другой ключевой области — биологии. По сравнению с технологическим прогрессом в сфере биоматерии революция в энергетике выглядит очень медлительной. На протяжении многих поколений биология казалась сложной и запутанной наукой, не особенно склонной к технологическим преобразованиям. Если химики уже давно могли разделять элементарные химические вещества по пробиркам, а физики — раскладывать Вселенную в соответствии с ее основными законами, то биология выглядела куда замысловатее и туманнее: ее интересовала ужасно сложная внутренняя деятельность живых организмов.

Рассмотрим процесс чтения человеческого генома — генетического кода, который лежит в основе каждого из нас. Задача сложная. Геном человека — это длинная цепочка бинарной информации длиной около трех миллиардов букв. Для обозначения его химических оснований — гуанина, тимина, цитозина и аденина — мы пользуемся буквами Г, Т, Ц и А. Чтобы прочитать такой геном, его необходимо разбить на миллионы маленьких кусочков, которые считываются с помощью электрохимических методов. Затем все результаты собираются воедино.

Первое полное секвенирование генома человека было проведено в период с апреля 1999 года по июнь 2000 года. Стоил этот первый набросок нашего генетического сценария около 300 миллионов долларов. Его последующая доработка обошлась еще в 150 миллионов долларов. Таким образом, расшифровка первого генома стоила по меньшей мере 500 миллионов долларов.

Но эта ситуация быстро изменилась. В сентябре 2001 года Национальный институт исследования генома человека (входит в систему Национальных институтов здравоохранения США) подсчитал стоимость секвенирования полного генома человека — на тот момент она составляла 95 263 702 доллара. К августу 2019 года эта цифра упала до 942 долларов, то есть стала в сто тысяч раз меньше[49]. За этим стояла американская компания Illumina: благодаря ее платформе для секвенирования ДНК HiSeq X стоимость этой процедуры в 2014 году упала ниже психологически важной отметки в тысячу долларов.

Затем, после нескольких лет доминирования Illumina, в марте 2020 года компания BGI из китайского Шэньчжэня объявила о том, что стоимость секвенирования полного генома составляет всего 100 долларов: менее чем за двадцать лет произошло удешевление, то есть усовершенствование процесса в миллион раз[50]. Это означает снижение цены вдвое каждый год в течение двух десятилетий — закону Мура впору сгореть со стыда. Если бы падение цены секвенирования генома следовало той же кривой, что предложил Мур для микрочипов, то на момент написания этой книги мы могли бы рассчитывать на цену более 100 тысяч долларов за последовательность. На самом деле стоимость секвенирования генома снизилась в тысячу раз сильнее, чем предсказывал закон Мура.

И как обычно, понижение цены означает более широкое применение. В 1998 году мы невероятными усилиями секвенировали один геном. К 2015 году человечество обрабатывало уже более двухсот тысяч геномов в год[51]. По оценкам одной исследовательской группы, к 2025 году эта величина достигнет двух миллиардов[52].

Существует ряд факторов, влияющих на снижение стоимости кодирования генома, к ним относится и рост вычислительных мощностей. Геномные последовательности представляют собой огромные цепочки букв. Кодирование одного человеческого генома требует около 100 гигабайт памяти (этого достаточно для хранения примерно двадцати пяти фильмов в высоком разрешении) — такой уровень сейчас гораздо доступнее, чем два десятилетия назад. Но закон Мура — это далеко не единственная причина снижения цен. Произошли изменения в способах производства реагентов и «усилителей», необходимых для превращения образца ДНК в нечто читаемое. С годами эти химические вещества также становились все дешевле и дешевле. Между тем достижения в области электроники позволили ученым создавать более дешевые датчики, а разработки в области робототехники — еще больше автоматизировать ручные части этого сложного процесса[53].

Генетическое кодирование — лишь один из аспектов революции в биотехнологиях. Еще одна область — синтетическая биология, объединяющая несколько дисциплин, включая информатику, биологию, электротехнику и биофизику; ее цель — создавать новые биологические компоненты и системы. Она также находится на экспоненциальном марше; благодаря ей мы наблюдаем прорывы в сельском хозяйстве, фармацевтике, производстве материалов и здравоохранении. Сегодня мы можем составлять последовательности и манипулировать микроорганизмами. Мы можем превратить их в маленькие природные фабрики по производству необходимых нам химических веществ и материалов, что было немыслимо еще десять лет назад. Последствия этого повлияют на все. По некоторым оценкам, к 2040 году 60% физических «производственных факторов» в мировой экономике можно будет производить биологически[54]. Подобное покорение природы позволит нам создавать совершенно новые материалы — биополимеры, которые не станут вредить океанам, и электронные компоненты, которые будут потреблять меньше энергии.

И наконец, последняя область, которую экспоненциальное развитие технологий переосмысливает заново, — производство. Возможно, впервые за миллионы лет фундаментальным образом меняется то, как мы делаем вещи.

Современный человек взаимодействует с объектами физического мира — материей — примерно так же, как во времена появления Homo sapiens. Самые древние из известных каменных орудий были созданы в Олдувайском ущелье на территории современной Танзании около 1,7 миллиона лет назад. Производственные процессы индустриальной эпохи имеют много общего с процессами наших далеких предков. Мы тоже в основном пользуемся субтрактивным методом — отсекаем от куска материала все ненужное. Именно так гоминиды поступали с кремнем. Так каменщики фараонов работали с блоками пирамид. И так же творил Микеланджело, когда с помощью зубила высекал из глыбы мрамора своего Давида.

Сегодня мы можем делать все это в больших масштабах и с большей точностью, но процесс, по сути, тот же. Даже когда компьютерная эра возвестила о появлении точной компьютеризированной обработки, это все равно был субтрактивный процесс: на смену ударам кремня по камню пришел управляемый компьютером алмазный резец. Конечно, существуют и другие методы изготовления вещей, например использование форм для литья металлов или пластика. Их преимущество перед долблением/вырубанием в том, что они не предусматривают отходов. Но есть и большой недостаток: с помощью отливок и форм создаются только копии. Хотите новый продукт — нужна новая форма.

Аддитивное производство, или 3D-печать (я буду использовать эти термины как синонимы), — это экспоненциальная технология, которая обеспечивает индивидуальную детализацию субтрактивного производства, но без отходов. Предметы в этом случае создаются с помощью компьютеризированного проектирования. Это процесс создания нового объекта с нуля путем соединения слоев расплавленного материала посредством лазера или устройства, немного похожего на струйный принтер. Материал может быть самым разным — от стекла до пластика или шоколада. Это знаменует кардинально новый подход по сравнению с тысячелетиями субтрактивного производства и тысячелетиями литья и формовки.

С тех пор как в середине 1980-х годов Чарльз Халл[55] разработал первые 3D-принтеры, аддитивное производство значительно улучшилось. Процесс стал быстрее, точнее и универсальнее: сегодня 3D-принтеры могут работать с такими материалами, как сталь, керамика и даже человеческие белки. В 1999 году Институт регенеративной медицины Уэйк Форест вырастил первый 3D-печатный орган для трансплантации. А в 2019 году в Дубае мой друг Ной Рафорд[56] создал самый большой на тот момент 3D-печатный объект — одноэтажное здание площадью 230 квадратных метров[57]. Оно было напечатано из бетона за 17 дней, и Ной несколько месяцев использовал его как офис. В здании, построенном с невиданной точностью, было использовано на 75% меньше бетона, чем при обычном строительстве.

Аддитивное производство — это все еще бизнес малых форм. Его можно встретить при изготовлении престижных изделий и в узкоспециализированных секторах экономики — это легкие детали для истребителей или медицинские имплантаты. Но технологии, лежащие в его основе, развиваются по экспоненте. По оценкам исследователей, темпы развития большинства методов аддитивного производства составляют от 16,7 до 37,6% в год, при этом средний показатель оказался свыше 30%[58]. В последующие десять лет мы увидим рост производительности в 14 раз. И конечно, соответственно снизится стоимость. Аналитик сектора аддитивного производства Терри Уолерс сказал мне, что за десять лет до 2019 года рынок 3D-печати вырос в 11 раз, то есть он рос на 27% в год[59].

Почему перемены в этих четырех областях имеют такое значение? В конце концов, новые технологии появляются постоянно. Исследователи разрабатывают новые способы решения проблем, инженеры совершенствуют уже имеющиеся методы, время от времени случаются настоящие прорывы. Вы можете полагать, что, даже если темпы изменений растут, в самом фундаментальном процессе нет ничего нового.

Но технологии в этих четырех областях — вычислительной технике, биологии, энергетике и производстве — особенные. Чтобы понять почему, мы должны признать основополагающую истину относительно инноваций: не все технологии равны.

Область применения большинства технологий довольно узкая: подумайте о стременах или электрических лампочках. Это не означает, что их влияние невелико. Скромное стремя, которое было пригодно только для наездника, помогло Чингисхану пронестись через всю Азию и создать самую большую в мире сухопутную империю. Лампочка освободила нас от оков темноты. Общество смогло функционировать — на работе и дома — и после захода солнца. Узкие технологии могут иметь широкое поле воздействия. Однако их применение остается относительно ограниченным.

При этом некоторые инновации получают гораздо более масштабное применение. Колесо может производить энергию, став частью водяной турбины, служить деталью шкива или перемещать транспортное средство. Фермеры, пожарные, финансисты — у всех найдется повод прибегнуть к помощи колеса. Его можно использовать в любой сфере деятельности. Такие изобретения известны как «технологии широкого применения». Они могут вытеснять другие технологии и создавать возможности для огромного спектра дополнительных продуктов — товаров и услуг, которые существуют только благодаря этому изобретению.

На протяжении всей истории технологии широкого применения (ТШП) меняли общество до неузнаваемости. Электричество радикально преобразовало способ работы заводов и произвело революцию в нашем быту. Печатный станок, сыгравший ключевую роль в европейской Реформации и научной революции, — это намного больше, чем набор печатных форм и литой металлический шрифт. ТШП переворачивают обширные области экономики и общества, порождая изменения далеко за пределами тех секторов, в которых они родились[60]. По словам экономистов Ричарда Липси, Кеннета Карлоу и Клиффорда Бекара, ТШП «меняют в обществе почти все… задавая вектор развития для создания новых продуктов, новых процессов и новых организационных форм»[61].

Причина, по которой ТШП являются настолько преобразующими, заключается отчасти в том, что их влияние выходит за рамки одного сектора. Рассмотрим одну из ключевых технологий широкого применения начала XX века — автомобиль. Чтобы реализовать свой потенциал, автомобили нуждались в подходящих дорогах — физической инфраструктуре, охватывающей целые страны. Но они также нуждались в топливе и запчастях, а водители — в питании, что создавало спрос на заправочные станции и придорожные кафе. Автомобили вносили изменения в городскую среду, поэтому города начали меняться, отдавая предпочтение механическим транспортным средствам. Со временем стали развиваться пригороды, а вместе с ними происходила постепенная перестройка потребительской практики: популярность стали набирать бюджетные гостиницы для путешествующих и крупные розничные магазины. Со временем сформировались новые правила, в том числе свод правил безопасности для водителей. Иными словами, ТШП изменили все.

Это указывает на то, почему экспоненциальная революция в перечисленных четырех ключевых секторах так важна. Мы свидетели появления новой трансформирующей волны ТШП. Не одной отдельно взятой ТШП, как во времена печатного станка. И даже не трех ТШП, как в начале XX века, когда появились телефон, автомобиль и электричество. В экспоненциальную эпоху мы наблюдаем множество прорывных технологий в четырех обширных областях: вычислительной технике, энергетике, биологии и производстве.

На нынешнем раннем этапе еще трудно предсказать, какими будут ТШП в этих областях. Мы знаем только, что новые технологии в каждой сфере используются огромным количеством способов. Как мы видели в предыдущей главе, растущая вычислительная мощность имеет, похоже, бесконечное множество применений. Генную инженерию можно использовать для вмешательства в микроорганизмы и их изменения, производства новых экранов для смартфонов и разработки лекарств узконаправленного действия. Многие элементы — от деталей автомобилей до новых органов тела — можно создавать на 3D-принтерах.

Быстрое развитие этих технологий не означает мгновенных перемен. Революционный эффект технологий широкого применения может занять время. Возьмем, к примеру, электричество. Ведущий историк экономики Джеймс Бессен писал: «Первые электростанции открылись в 1881 году, но до 1920-х годов электрификация не оказывала значительного влияния на экономическую производительность»[62]. Чтобы оказать значимое воздействие, ТШП требуется время: создается новая инфраструктура, меняются методы работы, компании обучают своих сотрудников новым подходам в работе.

ТШП интегрируются в экономику в несколько этапов, которые лучше всего описала экономист Карлота Перес[63],[64]. Сначала идет этап установки, когда создается базовая инфраструктура, лежащая в основе развития ТШП. Это трудоемкий процесс: чтобы создать электрическую сеть, нужно построить производящие электроэнергию системы, линии электропередачи и сети. На этом этапе навыки ограничены, а ноу-хау скудны. Требуется время, чтобы развить знания, необходимые для масштабного применения ТШП. Этот первый этап может быть ориентирован на открытия, а не на продуктивность. Существующие зрелые технологии более эффективны и распространены, чем новые изобретения, — в некоторых случаях использование новых технологий может оказаться делом весьма проблематичным.

Настоящая революция происходит на следующем этапе — этапе развертывания. После трудоемкой фазы установки экономика достаточно разобралась в новых технологиях, чтобы делать с их помощью что-то полезное. Компании определились с их назначением. Менеджеры и рабочие накопили необходимые знания и опыт для использования этих технологий — это критически важно. Созданы дополнительные службы, такие как ремонтные мастерские и системы снабжения. На этапе развертывания общество может пользоваться всеми благами ТШП — это, как говорит Перес, ее «золотой век». Но на все требуется время.

Однако, как мы видели в предыдущей главе, современные технологии — широкого применения или иные — распространяются гораздо быстрее, чем какие-либо прежние. Большая часть инфраструктуры — облачные вычисления и смартфоны — уже развернута. А это значит, что трансформация, о которой говорит Перес, может произойти быстрее, чем в любую предшествующую эпоху. Наш век определяется каскадным развитием технологий: одна новая технология быстро приводит к следующей и к следующей за ней.

Рассмотрим широкомасштабное влияние вычислительной техники, которое выходит далеко за рамки традиционных параметров ИТ. Как отмечает Перес, компьютерная революция значительно упростила создание и обработку информации. Одним из следствий стало появление продуктов, ориентированных на все более мелкие ниши, от кетчупа со множеством вкусов до невероятного разнообразия одежды, — и все это благодаря нашей возросшей способности собирать и обрабатывать данные. Другим фактором стала трансформация корпоративной организации: компании изменили методы своей деятельности и разработали различные стратегические цели по причинам, о которых мы поговорим в главе 4.

Появление компьютеров было лишь первым шагом. Распространение ПК заложило основу для быстрого распространения интернета. В 1984 году к интернету были подключены 1024 компьютера. К 1994 году их число выросло более чем в три тысячи раз. По одной из оценок, в 1995 году число пользователей интернета составляло 16 миллионов человек, а к концу 2020 года к Сети подключилось более 5 миллиардов человек (в триста раз больше)[65].

Распространению интернета способствовало — и в свою очередь ускорило его — появление смартфонов. Хотя первые смартфоны появились в 1990-х годах, они просто не справлялись с поставленной задачей. Батарейки быстро садились, экраны были маленькими, программное обеспечение — ограниченным. Удалось продать всего 50 тысяч экземпляров телефона Simon от IBM, выпущенного в 1992 году[66]. Но с выпуском iPhone от Apple в 2007 году, первого прорывного смартфона, все изменилось. За пять лет это универсальное устройство появилось у миллиарда человек. К концу 2020 года число владельцев смартфонов достигло 3,5 миллиарда человек.

Взаимодействуя, эти инновации трансформируют множество сфер экономики. Смартфон заменил многие другие потребительские устройства: плееры, калькуляторы, ежедневники, часы и навигаторы. После появления в телефонах камер рухнули продажи фотоаппаратов. Изменился и шопинг. В 2020 году американские потребители потратили на покупки через свои мобильные телефоны 284 миллиарда долларов[67]. В ноябре 2019 года во время ежегодной акции под названием «День холостяков» китайские покупатели разместили через свои смартфоны заказы на сайте Alibaba на общую сумму в 39 миллиардов долларов. Годом позже объем продаж в рамках той же акции составил 74 миллиарда. Ретейлеры, вложившиеся в витрины дорогих магазинов в престижных районах, обнаружили, что покупателям приятнее лежать в постели, уткнувшись в экран, чем посещать реальные магазины.

В этом и заключается сила ТШП. Их влияние неумолимо распространяется по всем областям жизни, затрагивая все аспекты нашего повседневного существования. И ТШП экспоненциальной эпохи только начинают появляться. Мы уже стали свидетелями распространения персональных компьютеров, интернета и смартфонов, но мы еще не ощутили на себе влияние беспрецедентно дешевой электроэнергии, биоинженерии, 3D-печати и многих других технологий. Они только зарождаются, и их распространение трудно предсказать.

* * *

До сих пор мы говорили о том, из чего состоит новое поколение экспоненциальных технологий. Мы уже выяснили, почему эти инновации — многие из которых имеют признаки ТШП — окажут такое преобразующее воздействие. Но все это поднимает новый, еще более важный вопрос: а почему именно сейчас? Другими словами, что движет экспоненциальной революцией?

Ответ кроется в трех движущих силах, о которых мы будем говорить далее в этой главе. Первая из них укладывается в простой принцип — «обучение на практике».

Чтобы объяснить эту первую причину, нам нужно вернуться к закону Мура и понять его ограничения. В этой теории меня всегда беспокоила одна вещь: ее взаимоотношения со временем. Как подчеркивал сам Гордон Мур, время — ключевой фактор: каждые два года или около того вы можете иметь вдвое больше транзисторов на кремниевой пластине того же размера за ту же цену. Когда я в середине 1980-х годов впервые столкнулся с законом Мура, я принял его за чистую монету, как и любой подросток. Это было заманчиво и легко запоминалось. Но вхождение в мир технологий в качестве профессионала заставило меня задуматься критически. Что такого было в течении времени, что на кремний, как по волшебству, стало помещаться все больше полупроводников? Все-таки люди как-то должны были влиять на этот процесс. Возьмем, к примеру, забастовку. Что, если сотрудники откажутся работать, закроют производство и будут бастовать в течение двух лет? Стали бы транзисторы за это время меньше? Конечно нет.

Как мы видели в предыдущей главе, закон Мура — это социальный факт, созданный промышленностью. А это означает, что поведение людей является ключевым: если мы перестанем пытаться сделать закон Мура истинным, он перестанет таковым быть. Таким образом, хотя он и является адекватным описанием технологических изменений — по крайней мере, на данный момент, — он все же не годится для объяснения причин совершенствования технологий.

Лучше было бы сформулировать закон технологического изменения, основанный не на времени, а на том, что реально происходит в секторе. Такая модель способна учитывать изменения в нашем поведении: если мы перестанем производить микрочипы, взаимосвязи не сразу потеряют свою объяснительную силу. А в идеале мы бы хотели, чтобы такой прогноз был применим к целым семействам различных технологий, а не только к одной отрасли.

К счастью, у нас есть именно такой принцип, и он был теоретически обоснован за два десятилетия до изобретения кремниевого чипа. Закон Райта был разработан Теодором Райтом, инженером-авиаконструктором, который решил понять, сколько стоит производство самолетов и почему. Он изучил стоимость производства самолетов в 1920-х и 1930-х годах и заметил, что себестоимость строительства снижается по определенной модели. Чем больше было построено самолетов, тем больше их корпусов инженеры, механики и конструкторы должны были собрать и тем дешевле становился каждый отдельный самолет[68].

Его теория заключалась в том, что при каждом удвоении количества единиц произведенной продукции затраты снижаются на постоянный процент. Точный размер снижения зависит от конкретной продукции. В случае с воздушными судами, которые изучал Райт, это было снижение затрат на 15% на каждый удвоенный объем производства. Такая 15-процентная оптимизация известна как «скорость обучения».

По Райту все было просто. Когда инженеры создают продукт, они понимают, что нужно для того, чтобы сделать его лучше. Они придумывают более элегантный способ соединения двух компонентов или объединения различных элементов в один компонент. Работники находят короткие пути сделать свою работу эффективнее. Другими словами, они учатся на практике. По мере того как инженеры оттачивают процесс, одна небольшая инновация здесь, а другая там приводят к быстрому росту эффективности.

По этой причине ключом к продолжению действия закона Райта становится увеличение объема производства. Рост спроса способствует совершенствованию процесса, что, в свою очередь, снижает затраты, что, уже в свою очередь, способствует увеличению спроса и так далее. Эта концепция отличается от такого понятия, как экономия на масштабе, когда эффективность достигается за счет расширения производства или получения лучших цен от поставщиков. Скорее Райт подчеркивает взаимосвязь между спросом и мастерством. Когда спрос на продукт растет, производители должны делать его больше. А это означает больше возможностей для обучения на практике. По мере того как они применяют на практике полученные знания, затраты снижаются все значительнее.

Это означает, что закон Райта имеет преимущество перед законом Мура. Оба закона предполагают экспоненциальное снижение стоимости технологии, но закон Мура просто описывает улучшение производительности с течением времени. Существует множество сценариев, которые он не способен учесть, например забастовку работников фабрики по производству микрочипов. А закон Райта связывает прогресс с количеством производимой продукции. Предположим, при каждом удвоении производимого количества затраты на производство одного экземпляра какого-нибудь гаджета снижаются на 20%. Если производство удваивается каждые два года, затраты будут снижаться на 20% каждые два года. Если производство удваивается каждый год, затраты будут уменьшаться на 20% ежегодно. Закон Райта верен даже во время той придуманной забастовки: если производство останавливается, снижение затрат прекращается.

Со времен Райта исследователи обнаружили, что его закон применим к десяткам технологий — от продукции химической промышленности до ветряных турбин и транзисторов. Удвоение объема производства действительно приводит к относительно постоянному снижению цены за единицу продукции. Это справедливо и для знаковых технологий эпохи экспоненциального роста. С помощью закона Райта было успешно предсказано снижение стоимости литий-ионных аккумуляторов. В период с 2010 по 2020 год продажи электромобилей выросли в 140 раз, и каждому нужен такой аккумулятор. За тот же период спрос на них вырос в 665 раз (аккумуляторы каждый год становились все более емкими). Увеличение объемов привело к снижению цены за единицу продукции: с 2010 по 2020 год стоимость средней батареи аккумуляторов снизилась почти на 90%. Но дело не только в аккумуляторах. Как оказалось, закон Райта более точно, чем закон Мура, описывает то, что произошло с ценами на кремниевые чипы[69].

Этот закон был с нами еще задолго до эпохи экспоненциального роста. Но сегодня имеется одно существенное отличие. Исторически закон Райта имел четкие границы. Вспомните об S-образной кривой, по которой происходит появление продукта на рынке. Сначала он распространяется экспоненциально, но по мере насыщения рынка потребление падает. Предполагалось, что это справедливо и для закона Райта: в конце концов, рынок насыщается и снижение цен замедляется. Райт, который умер в 1970 году, возможно, был бы разочарован, узнав, что в конечном счете произошло с ценами на самолеты, которые подтолкнули его к формулировке закона. Оригинальный Boeing 737, который был сконструирован в 1967 году, в 2020 году стоил 27 миллионов долларов. Последний вариант, 737 MAX, впервые поднявшийся в воздух в 2016 году, стоит 135 миллионов долларов — почти в пять раз больше. Такое вот «снижение» цен.

Однако поразительная особенность нашего времени в том, что жесткие пределы закона Райта отодвигаются, а в некоторых случаях их может и не быть. Сегодня цены на новые технологии, кажется, могут падать бесконечно. Мы уже несколько раз наблюдали этот процесс, поэтому давайте остановимся лишь на одном, особенно ярком, примере. Многие из нас знакомы с USB-накопителями, или флешками, которые используются для переноса компьютерных файлов. Впервые они появились в 2000 году, и за 50 долларов можно было купить 8 мегабайт памяти[70]. Двадцать лет спустя за 50 долларов можно было купить качественную флешку на 2 терабайта (на ней хранится в 250 тысяч раз больше информации, чем в вашей собственной памяти). Это означает ежегодный рост на 85%. Для продукта индустриальной эпохи — скажем, стиральной машины — на каком-то этапе этого процесса закон Райта должен был замедлиться и сойти на нет. В случае с USB-накопителями такого замедления не наблюдается.

Почему же в современной экономике пределы закона Райта кажутся гораздо более отдаленными? В какой-то степени это связано с физической природой, лежащей в основе технологий, которая принципиально отличается от прежних изобретений. Кремниевые чипы по мере уменьшения размеров их компонентов становятся быстрее. Поскольку чипы размещаются на квадратных пластинах, то каждый раз, когда вы уменьшаете размер компонента, эффективность увеличивается по квадратичному закону. Если у вас есть пластина площадью в 100 квадратных миллиметров и на каждом миллиметре можно разместить один компонент, то на одной пластине поместится 10 тысяч компонентов (100 × 100). Если уменьшить компоненты на 50%, чтобы на каждом миллиметре помещалось по два, то на одной полупроводниковой пластине можно разместить 40 тысяч компонентов (200 × 200).

Это характерно для многих экспоненциальных технологий. Даже могучие ветряные турбины подвержены такому эффекту. Генерирующая мощность ветряной турбины пропорциональна площади лопастей. Эта площадь увеличивается пропорционально квадрату длины лопастей, поэтому, если вы сможете изготовить лопасть вдвое длиннее, вы получите вчетверо большую отдачу[71]. В 1990 году типичная крупная ветряная турбина имела три лопасти, обеспечивавшие диаметр 40 метров, и могла производить 0,5 мегаватта энергии[72]. К 2020 году General Electric производила ветряные турбины в 24 раза большей мощности с диаметром в 220 метров[73].

Более серьезная причина того, что закон Райта вновь обретает силу, кроется в экономике. Раньше по мере насыщения рынка S-образная кривая спроса затухала. Сегодня эта точка насыщения отстоит намного дальше, потому что глобальные рынки стали намного больше. А это значит, что процесс, объясняемый законом Райта, тоже может длиться гораздо дольше, а экспоненциальный рост — увеличиваться.

Как мы не раз увидим в этой книге, рост глобального рынка товаров — одно из громаднейших изменений последних пятидесяти лет. Объем мировой торговли вырос в 60 раз — с 318 миллиардов долларов до 19 468 миллиардов долларов в 2020 году. И это еще отчетливее демонстрирует справедливость закона Райта. Большие рынки означают больший спрос; больший спрос означает более эффективное производство; более эффективное производство означает более дешевые товары; более дешевые товары означают большие рынки. В этом цикле заложена внутренняя экспоненциальная логика. Закон Райта описывает, как технический прогресс приобретает собственную динамику: чем больше мы производим чего-либо, тем выше спрос, а значит, тем больше мы производим.

Именно поэтому закон Райта, по сути, ведет нас в экспоненциальное будущее. Мы учимся на практике. И в последние годы мы стали делать больше. В результате этот процесс и привел нас в экспоненциальную эпоху.

* * *

Вторая движущая сила экспоненциальности еще проще — сочетание, комбинирование. Технологии широкого пользования экспоненциального века не только совершенствуются экспоненциальными темпами, но и сочетаются новыми и мощными способами. Сегодняшние ТШП накладываются друг на друга в непредсказуемых, постоянно меняющихся схемах. По мере появления этих новых видов использования технологий они помогают развиваться в новых направлениях другим технологиям.

Один хороший пример силы комбинаторного изобретения я узнал от моего друга Билла Гросса[74]. Он стремится помочь обезуглеродить экономику за счет создания новых систем хранения энергии: пытается решить проблемы хранения энергии, стоящие перед возобновляемыми источниками (о них мы говорили ранее). Его компания Energy Vault строит грандиозную систему хранения электроэнергии — колоссальные насекомоподобные краны с шестью стрелами, исходящими из центральной башни, и гигантские блоки из строительного мусора. Краны, питающиеся от солнечных батарей, поднимают эти блоки в воздух и укладывают друг на друга. Потраченная на подъем тяжестей электроэнергия переходит в гравитационную потенциальную энергию уложенных блоков.

После укладки получается аккумулятор, за счет гравитационного потенциала хранящий эквивалент 35 мегаватт-часов электроэнергии — этого достаточно для полной зарядки тысячи компактных электромобилей или питания обычного американского дома в течение девяти с лишним лет. Когда электроэнергия требуется ночью, потому что темно и солнечные панели неактивны, краны могут опускать блоки. Это преобразует гравитационную потенциальную энергию в кинетическую, которая, в свою очередь, приводит в действие электрические генераторы, подающие столь необходимый ток в электросеть.

Какое отношение это имеет к комбинированию? Такое возможно только благодаря взаимодействию нескольких разных технологий. Этот гигантский аккумулятор опирается на определенное сочетание четырех хорошо известных технологий — кранов, строительных блоков, генератора, который преобразует опускание блоков в энергию, и систем транспортировки, которые позволяют перемещать все это. Но есть и пятая, более неожиданная технология — автоматизированная «система компьютерного зрения», использующая глубокое обучение. На каждом кране установлены камеры, данные с которых автоматически обрабатываются компьютером. Компьютер управляет кранами — подъемом и установкой блоков. Это позволяет обойтись без человека-оператора, и именно его отсутствие позволяет Energy Vault устанавливать конкурентоспособные цены.

Конечно, технологии комбинировались всегда. В средневековой Европе для создания водяных насосов совместили маховики и кривошипы. Лампочка — это электричество, стеклянная колба и использование инертных газов. Для технологий широкого применения это еще более верно. Производственная система Генри Форда стала возможной благодаря появлению одной ТШП (электричества), которая позволила ему создать другую ТШП (автомобиль). Изобретения немного похожи на генеалогическое древо. Новые открытия рождаются из аспектов технологий, которые были созданы ранее[75].

Однако никогда раньше комбинирование не происходило в таких масштабах, как сегодня. Современные технологии более склонны к этому, чем технологии начала и середины XX века, по нескольким причинам. Один из факторов — стандартизация. Сегодня стандартные компоненты могут использоваться в различных составных продуктах. Вспомните батарейку АА: ее можно вставить в пульт дистанционного управления, электрическую зубную щетку, фонарик или игрушечную машинку. Это облегчает и удешевляет создание более сложных продуктов. Производителю зубной щетки не нужно быть экспертом в области батареек — он может просто купить технологию. Таким образом, стандартизация увеличивает скорость выхода продукта на рынок и его масштабирование.

Стандартизация — это в какой-то мере продолжение старой идеи сменных частей, военной инновации XVIII века. Она дала возможность солдатам носить с собой запасные части для ремонта любых мушкетов — до этого для каждого ружья требовались специальные компоненты. Но сегодня стандартизация стала более простой и распространенной, чем мог себе представить мушкетер. В последние десятилетия международные органы по стандартизации, такие как Международный союз электросвязи и Международная организация по стандартизации, подняли логику заменяемых деталей на новую высоту. Эти группы достигают консенсуса в отношении простых вещей (например, компонентов) и сложных (вроде производственных процессов). Наличие стандарта устраняет головную боль. Для электрических розеток не существует какого-то международного стандарта. Именно поэтому мы путешествуем с переходниками, и часто имеющиеся у нас вилки в розетки попросту не втыкаются.

Однако самые важные стандарты экспоненциальной эпохи вовсе не были спущены международными организациями. Скорее они были разработаны на низовом уровне, часто теми самыми людьми, которые создают новые технологии. На созданных таким образом стандартах построен интернет: они разработаны учеными, которые присматривали за Сетью до начала 1990-х годов. Протокол электронной почты — набор правил, определяющих, что такое электронное письмо и как компьютеры отправителя и получателя должны его обрабатывать, — описан в двух документах: RFC[76] 821[77] и RFC 822[78]. Оба документа датируются 1982 годом и были написаны покойным Джоном Постелом из Университета Южной Калифорнии и Дэвидом Крокером, работавшим тогда в Делавэрском университете. Веб-протокол фактически стал стандартом в течение нескольких лет с момента его разработки Тимом Бернерсом-Ли в 1989 году. Эти (и многие другие) интернет-стандарты означают, что мы можем отправлять друг другу электронные письма, не беспокоясь о совместимости наших почтовых систем. Иными словами, они взаимодействуют. И мы все получаем огромную пользу от этой совместимости.

Стандартизация такого рода делает мир более продуктивным и позволяет сочетать разные инновации. Когда технологии придерживаются стандартных форм, их можно применять в большем количестве отраслей. Стандартные технологии становятся похожими на блоки лего — из них можно собрать разнообразный набор услуг. Такое сочетание и рекомбинация стимулируют дальнейшие инновации.

Я на собственном опыте убедился в преобразующем воздействии новой эры стандартизации. В 2006 году я руководил группой инноваций в информационной компании Reuters. Тогдашний генеральный директор Том Глосер всегда стремился к новым рубежам. Он поручил мне реализовать его последнюю идею: получать регулярные спутниковые фотографии крупных портов — Сингапура, Шанхая, Пусана, Роттердама — и использовать их для разработки экономических прогнозов для наших клиентов. Оживление в портах предвещало бурный рост экономики; если же в морских узлах наблюдалось меньше танкеров, а грузовые суда загружены не полностью, значит, намечается спад.

Идея блестящая, но ее трудно реализовать. Было непонятно, к кому обращаться с подобной просьбой. Я принялся звонить на коммутатор в НАСА и Европейское космическое агентство. Сейчас, после исследований, проведенных для этой книги, я знаю, что тогда на орбите находилось всего несколько коммерческих спутников наблюдения Земли, в основном с датчиками не того типа, который был нужен нам. Но, увы, этого я в то время не знал. И подвел Тома.

Однако сегодня предоставлять Тому точные, актуальные фотографии практически любой части планеты было бы делом обычным и дешевым — несколько десятков долларов. Такие изображения используют хедж-фонды и сырьевые трейдеры, причем именно так, как предполагал мой босс. Например, чтобы понять покупательский спрос и в результате оценить, насколько хорошо идут дела в секторе розничной торговли, такие компании подсчитывают количество автомобилей на парковках торговых центров. Или анализируют тени, отбрасываемые нефтяными танкерами, чтобы оценить их загрузку и, следовательно, мировой спрос на нефть. Американская страховая компания Lemonade, прежде чем предложить полисы страхования жилья, по спутниковым снимкам оценивает риск лесных пожаров[79].

К концу 2018 года вокруг Земли вращалось около 2000 действующих спутников. По данным Союза обеспокоенных ученых, в 1991–2000 годах было запущено 118 спутников, около десяти в год — четыре пятых из них были коммерческими, в основном для связи (остальные правительственные или военные)[80]. В 2018 году было запущено 372 спутника, более чем в двадцать раз больше, чем в начале века.

Рост количества спутников нового поколения, как вы уже догадались, произошел благодаря стандартизации. Стандартные компоненты сделали спутники дешевле, а космос — доступнее. Они позволяют создавать спутники стандартных размеров, например маленькие низкоорбитальные, известные как CubeSats. Затем ракеты поднимают спутники стандартных размеров, что значительно снижает затраты на выход из атмосферы Земли[81].

В программном обеспечении стандартизация тоже стала обычным делом. Она привела к распространению компонентизации: многие стандартные задачи, которые мы ставим перед ПО, теперь доступны в виде готовых блоков кода. Современный разработчик программного обеспечения может потратить столько же времени на соединение таких предподготовленных компонентов, сколько и на написание чего-то нового. Новое мобильное приложение может включать десятки тысяч или больше строк кода, но разработчикам, пишущим приложения, нет нужды набирать эти строчки самим. Скорее они найдут стандартизированные компоненты, разработанные другими. Такая унификация означает, что компании могут использовать опыт разных отраслей: некто, разрабатывающий приложение, предназначенное для путешественников и помогающее им бронировать жилье, может воспользоваться компонентом календаря, изначально разработанным для приложения, планирующего деловые встречи.

Все это говорит об изменении характера технологического развития. Современные технологии чаще комбинируются и рекомбинируются. И этот процесс приводит к появлению очередных инноваций.

* * *

Лаура О’Салливан училась в выпускном классе колледжа Маунт-Мерси в Корке (Ирландия), когда решила разработать автоматизированную систему, способную выявлять аномалии в мазках из шейки матки. Годом раньше произошел скандал: результат такого теста у двухсот ирландок был отрицательным, а потом у них все-таки обнаружили рак. Лауре было всего 16 лет, когда она поставила перед собой цель решить эту проблему. Она знала о недавнем прорыве в области машинного зрения — способности компьютеров идентифицировать объекты или узоры на изображениях, о которой мы говорили в главе 1. Лаура подумала, что эту технологию можно использовать для выявления злокачественных образований на снимках мазков.

У Лауры был лишь начальный опыт программирования — пару каникул она провела в лагерях для программистов — и никакой формальной подготовки. «Я прошла несколько онлайн-курсов по машинному обучению и глубокому обучению на сайтах Coursera и Стэнфордского университета. Мне необходимо было понять основы», — рассказывала она мне. Лаура начала свой проект во время летних каникул, изучая, как строить и настраивать свёрточные нейронные сети, как находить и очищать данные. К счастью, датская больница Herlev выложила в открытый доступ данные мазков, которые девушка могла использовать.

Это было непросто. Набор данных был, говоря языком специалистов по обработке и анализу данных, несбалансированным. В нем было слишком много, предположительно, аномальных, потенциально раковых изображений и недостаточно здоровых. В реальном мире все было бы наоборот: у большинства женщин мазки показали бы, что женщины здоровы, и лишь у немногих, что женщины больны. Такая несбалансированность данных могла вызвать проблемы в системе Лауры.

Она нашла способ искусственно создать больше данных, представляющих здоровые образцы. Так получился бы надежный набор, который позволил бы алгоритмам эффективно обучаться. Техника, которую она использовала (генеративно-состязательные сети, или GAN), была весьма актуальной. Первые результаты с помощью GAN исследователь из Калифорнии Ян Гудфеллоу получил всего четыре года назад[82]. Лаура смогла бесплатно загрузить код для работы GAN с сайта GitHub, на котором разработчики программного обеспечения сотрудничают и свободно делятся своими наработками. Все вычисления проводились на домашнем компьютере отца Лауры. У него было дополнение, которое Лауре очень нравилось, — два экрана: на одном она могла просматривать свой код, а на другом — руководства по вычислениям.

К декабрю 2018 года Лаура доработала свои результаты. Я встретился с ней в январе 2019 года во время финального этапа конкурса молодых ученых Ирландии — ее новая программа определяла аномалии на изображениях лучше любого врача. Неудивительно, что она получила приз.

Опыт Лауры — прекрасный пример третьей движущей силы экспоненциальных технологий: изобилия сетей. За последние пятьдесят лет появилось множество информационных и торговых сетей. Никогда еще не было так просто переслать денежные средства из одной части мира в другую. Никогда еще не было так просто переправить мем из Сантьяго в Сидней[83]. Никогда еще не было так просто перевезти часть электронного оборудования из Шэньчжэня в Стокгольм. И если уж на то пошло, никогда еще не было так просто за считаные недели распространить вирус из какого-то удаленного места в огромной стране по сотне других государств.

Сети изменили характер торговли, изобретений, науки, взаимоотношений, болезней, финансов, информации, угроз и многого другого. И что очень важно, эти потоки информации приводят к экспоненциальному развитию и распространению технологий.

Можно выделить несколько форм сетей, особенно важных для активизации экспоненциальных технологий, прежде всего информационные сети. Они развивались на протяжении десятилетий. В 1970-х годах, когда компьютеры стали более распространенными в академических кругах, их начали использовать для обмена результатами исследований. Примерно в то же время началось развитие интернета. К 1990 году к нему были подключены 300 тысяч компьютеров более чем в двенадцати странах, по большей части в университетах. Ученые вдруг смогли запросто пересылать друг другу работы по электронной почте. И они пересылали.

Оставался лишь шаг к созданию больших бесплатных академических баз данных. Молодой физик Пол Гинспарг сражался с потоком пересылаемых по электронной почте статей. Он придумал централизованную систему, в которую можно было бы загружать все препринты. Когда я впервые обратился к этой системе в середине 1992 года, она была размещена в Лос-Аламосской национальной лаборатории. Исследователи получали доступ к ней через программу Gopher — предшественницу WWW — по заманчивому интернет-адресу xxx.lanl.gov. Сегодня творение Гинспарга известно как arXiv (произносится «архив»; буква Х — это греческая «хи»). Оно произвело революцию в распространении научных знаний.

На arXiv стали доступными тысячи качественных научных работ, хотя и нерецензированных. Гинспарг и его сотрудники положили начало движению открытого доступа, цель которого — расширить доступ к научной мысли. Сегодня arXiv, начав свою деятельность в области физики высоких энергий, распространился на такие дисциплины, как астрофизика, компьютерные науки и математика. К 1994 году в arXiv было более 10 тысяч работ; в декабре 2019 года — 23 миллиона исследований по всем дисциплинам[84]. Поскольку каждая из этих работ всегда была доступна на arXiv, прежде чем попасть в печатный журнал с его строгой экспертной оценкой, его прозвали «сервером препринтов».

Этот феномен не ограничивается физикой — преимущества препринтов оценили и в других областях. В 2003 году для биологов был запущен BioRxiv, а PsyArXiv для психологов и SocArXiv для социальных наук появились в 2016 году. В настоящее время над ускорением распространения академических знаний работают около пятидесяти сервисов препринтов[85].

Серверы препринтов обладают такой мощностью, потому что стирают границы между академическими исследованиями. Они позволяют обычным людям бесплатно получать доступ к передовым идеям. А это расширяет круг тех, кто может участвовать в научном процессе. Правильность такого подхода стала особенно очевидна в пандемию коронавируса. Первая научная статья о вирусе была опубликована на сервере препринтов 24 января 2020 года. К ноябрю 2020 года на этих серверах и в других источниках с открытым доступом было выложено более 84 тысяч статей о COVID-19, при этом в различных дисциплинах[86]. И Лаура О’Салливан — еще один пример того, как сервер препринтов ускоряет распространение новых идей. Удивительно, что такая мощная концепция, как генеративно-состязательные сети, смогла менее чем за пять лет пройти путь от нерецензированного предварительного документа до школьного проекта на другом континенте.

Серверы препринтов — лишь один из примеров того, как новые информационные сети становятся инструментами быстро развивающегося сотрудничества. Интернет открывает возможность сотрудничества через тысячи, миллионы других сетей. GitHub позволяет 56 миллионам разработчиков программного обеспечения сотрудничать в рамках 60 миллионов различных программных проектов[87]; Behance помогает дизайнерам работать над творческими проектами; блоги дают людям шанс писать об идеях и комментировать их; через Wikipedia любой может получить доступ к огромным массивам специализированной информации и внести в нее свой вклад. Социальные сети выполняют ту же функцию, что и частные чат-группы.

Эти информационные сети становятся катализаторами возникновения экспоненциальных технологий. Они продвигают ноу-хау, которые делают возможными прорывные технологии. Интернет распространяет идеи по всему миру среди миллионов пользователей, интересующихся теми или иными явлениями.

В то время как информационные сети помогают идеям распространяться по всему миру, транспортные контейнеры делают то же самое для физических товаров. В 1950-х годах такие продукты, как нефть и зерно, обычно перевозили в танкерах или сухогрузах; другие товары доставлялись в ящиках разного размера или в свободном состоянии. Погрузочно-разгрузочные работы выполнялись вручную. Это был трудоемкий, медленный и дорогостоящий процесс. Перемещение товаров из США в Европу или наоборот могло занимать три месяца, а стоимость транспортировки достигала 20% стоимости груза.

Использование контейнеров изменило все. Первые морские контейнеры прибыли в порт Хьюстона на судне Ideal-X в апреле 1956 года. Длина их составляла 35 футов (10,668 м), ширина — 8 футов (около 2,5 м), высота — 8 футов. Здесь тоже сыграла свою роль стандартизация: к 1965 году Международная организация по стандартизации согласовала спецификацию для морских контейнеров (8 футов в ширину, 8,5 фута в высоту и 10, 20 или 40 футов в длину[88]). Контейнеры стало возможным выгружать в портах по всему миру и закатывать прямо на грузовики с плоской платформой. И первые суда с такими контейнерами отправились из США в марте 1966 года[89].

На самом первом судне было 226 контейнеров. Через год по морскому пути между Оклендом на западном побережье США и заливом Камрань во Вьетнаме, где располагалась американская военная база, начал курсировать контейнеровоз, вмещающий 609 контейнеров. Такие суда становятся все больше и больше. Спущенный на воду в 2020 году крупнейший в мире контейнеровоз HMM Algeciras уже смог вместить 23 964 контейнера[90].

Последствия были потрясающими. С 1980 по 2015 год общая вместимость контейнеровозов во всем мире выросла в 25 раз. Это было частью долгосрочной тенденции — снижения стоимости ведения бизнеса в глобальном масштабе. В период с конца Второй мировой войны по 1980 год, когда контейнеровозы составляли менее десятой части тоннажа мирового грузового флота, стоимость морских перевозок снизилась в 2,5 раза. В последующие тридцать лет они составят три пятых от гораздо большего мирового грузового флота — и цены снова наполовину снизятся. С падением цен резко возросли объемы. С 2000 по 2018 год объем перевозок через контейнерные порты вырос более чем в 3 раза[91].

Эти новые технологии морских перевозок в сочетании с интернетом, электронной коммерцией и компьютеризированными системами заказов делают логистику все более эффективной. Цепочка поставок «точно в срок» означает, что многое из того, что мы, возможно, купим через неделю, сейчас находится где-то в океане на грузовом судне. Такие огромные компании, как Apple, держат товары — или «товарно-материальные запасы в наличии» — на складе на срок до десяти дней. Компания знает, что через две недели продаст продукцию на миллионы долларов, но эта продукция еще не произведена. Компания может положиться на цифровую сеть интернета, чтобы принять заказ и скоординировать его, и на физическую сеть грузовиков и кораблей, чтобы удовлетворить весь прогнозируемый спрос.

Такие торговые сети способствуют непрестанному развитию и распространению новых технологий. Они позволяют товарам проникать на отдаленные рынки быстрее, чем когда-либо прежде. Новые продукты — новейшие модели телефонов и ноутбуков — могут появиться на всех мировых рынках в один и тот же день. Когда 29 июня 2007 года компания Apple представила свой первый iPhone, устройство продавалось в единственном магазине в Сан-Франциско. К моменту запуска одиннадцатой версии телефона 20 сентября 2019 года он был доставлен жаждущим покупателям в сотни разных городов более чем в тридцати странах мира.

Таким образом, эти сети и есть третий двигатель эпохи экспоненциального роста. По мере того как мир становится все более взаимосвязанным — информацией и транспортными путями, — технологиям все легче распространяться по нему со стремительной скоростью.

* * *

Сейчас мы уже можем понять, где находятся истоки новой волны экспоненциальных технологий. Ими движут три взаимно усиливающих друг друга фактора: преобразующая сила обучения на практике, растущее сочетание новых технологий и возникновение новых сетей информации и торговли.

Однако картина не будет полной, если мы не разберемся в экономическом и политическом контексте. Как вы могли заметить, ни одну из этих движущих сил нельзя объяснить без обращения к более широкому набору сдвигов в политике и экономике. В частности, к процессу глобализации. Наша непрекращающаяся способность учиться на практике основана на постоянно растущем международном спросе на товары. Стандартизация деталей, программного обеспечения и технологических протоколов отчасти обусловлена появлением глобальных институтов по стандартизации. Рост торговых сетей связан как с развитием новых рынков, так и с появлением новых технологий. Технологии, политика и экономика взаимосвязаны. Фактически мы можем проследить взаимное усиление экспоненциальных технологий и глобализации. Закон Мура был сформулирован в 1965 году, а первый международный контейнеровоз отплыл из Нью-Джерси в марте 1966 года.

Следовательно, чтобы понять истоки экспоненциальных изменений, нам необходимо заглянуть за пределы технологий. Когда ставшие отличительной чертой экспоненциальной эпохи технологии еще только зарождались и не успели по-настоящему заявить о себе, новая политическая ортодоксия входила в пору своего становления. По мнению историка экономики Биньямина Аппельбаума, именно в конце 1960-х — начале 1970-х годов экономисты в США начали «играть главную роль в формировании государственной политики»[92]. До этого экономисты существовали на академической периферии и в недрах центральных банков. Но в 1970-х все изменилось.

Это хорошо известная история. Богатые страны подверглись токсичному сочетанию низкого экономического роста и высокой инфляции, известному как «стагфляция». Волны забастовок и топливных кризисов разъедали доверие к западным правительствам. Когда вера в правительство пробила новый минимум, избиратели и политики бросились искать другой способ ведения дел. Все было готово к возникновению новой экономической школы, знаменосцем которой стал профессор Чикагского университета Милтон Фридман.

Фридман верил, что рынки будут работать лучше, если государство перестанет стоять у них на пути. После окончания Второй мировой войны правительства западных стран приняли довольно интервенционистский подход к своей экономике. До 1979 года верхняя ставка подоходного налога, выплачиваемого на доходы от инвестиций, составляла 98% в Великобритании и 70% в США. В Великобритании во второй половине 1970-х годов базовая ставка налога составляла 33%. А с высокими налогами пришло и ручное управление: национализация отраслей, жесткое регулирование и интервенционистская промышленная политика. Но сторонники Фридмана выступали за другой подход. Ослабив регулирование и снизив налоги, правительства могли высвободить силу рынка и вернуть высокий экономический рост и управляемую инфляцию. Эта дружественная рынку идеология нашла свое отражение в знаменитой доктрине Фридмана, согласно которой социальная ответственность корпораций и делового сектора заключается в увеличении прибыли, и не более того[93].

Последствия потрясли все и вся. В 1976 году, когда Фридман получил Нобелевскую премию по экономике, Чикагский университет был, пожалуй, самым важным экономическим институтом в мире. Происходило массовое принятие власти рынков. После избрания Рональда Рейгана в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании эти идеи нашли свое отражение в правительстве. Неожиданно акцент сместился с государства на рынок. В 1981 году сам Рейган произнес знаменитую фразу о том, что, по его мнению, «правительство — это проблема», а не решение. Обе администрации раздули костер либерализации рынка, устраняя предполагаемые препятствия для успеха бизнеса. Попутно они вызвали волну предпринимательской активности по обе стороны Атлантики, в результате чего появились новые рынки — от банковского дела до гостиничного бизнеса и технологий.

Большинство читателей уже знакомы с этой трансформацией. Многие пережили ее. Но мы редко останавливаемся на ее связи с технологиями, особенно с экспоненциальными, о которых шла речь в этой главе. Экономика свободного рынка способствовала глобализации. А глобализация помогла раскрутить экспоненциальную эпоху. Все это означает, что мы можем проследить начало эры экспоненциальных технологий не только до открытия закона Мура или создания основополагающего процессора Intel 4004 в 1971 году. Не менее важным оказалось появление новой политической ортодоксии. Свободный рыночный капитализм высвободил силу экспоненциальности в конце 1970-х.

Именно тогда были заложены основы перехода к экспоненциальной эпохе. Но для того чтобы она приобрела очертания, потребовалось время. Назвать реальную дату начала экспоненциальной эпохи сложно. Она не похожа на эпоху полетов (начало которой положили Орвилл и Уилбер Райт в Китти-Хок в 1903 году), или атомную эпоху (первый атомный реактор «Чикагская поленница — 1»[94], 1942 год), или космическую (вывод на орбиту первого спутника Земли в 1957 году). Экспоненциальное изменение — это непрерывная плавная кривая, в ней нет резких скачков или не связанных друг с другом моментов. И как мы видели в главе 1, сначала изменения едва заметны, потом скорость увеличивается обманчиво медленно, и только затем все взлетает. В точке А на рис. 5 мир выглядит статичным. В точке Б все происходит обескураживающе быстро.

Рис. 5. Экспоненциальная эпоха. Мы находимся в точке А или в точке В?

Я считаю, что точка А на этом графике находится где-то между 1969 и 1971 годами, в период разработки интернета и микропроцессора. Даже тридцать лет спустя экспоненциальная технология все еще развивалась неспешно. Когда я в середине 1990-х годов создавал интернет-сервисы, офлайновые продукты оставались гораздо более важными, чем онлайновые. Конечно, некоторые гуру из Кремниевой долины уже рассмотрели потенциал. Но остальной мир его еще не видел: технологические изменения только зарождались, они еще не перевернули «реальный мир» с ног на голову. Сайт, который я создал для журнала Economist в 1996 году, привлекал лишь малую часть читательской аудитории печатного издания.

И вот в какой-то момент после 1990-х годов мы достигли точки Б. К 2020 году печатная версия журнала Economist насчитывала 900 тысяч читателей, а в Twitter у него было более 25 миллионов подписчиков[95]. На мой взгляд, переломный момент, когда экспоненциальные технологии начали действительно преобразовывать все вокруг, наступил во втором десятилетии XXI века. В 2010 году было продано 300 миллионов смартфонов, а к 2015-му их ежегодные продажи достигли 1,5 миллиарда. В 2014–2015 годах средняя мировая стоимость солнечной фотоэлектрической энергии опустилась ниже стоимости энергии, вырабатываемой при сжигании угля. Что касается бизнеса, то 2011 год стал первым за последние десятилетия, когда крупнейшей компанией мира оказалась не нефтяная компания: Apple опережала ExxonMobil в течение нескольких недель. Если не произойдет резкого изменения, то Exxon в последний раз считалась самой дорогой компанией в мире в 2013 году. К началу 2016-го в десятку крупнейших на планете входили шесть компаний, основанных на экспоненциально развивающихся цифровых технологиях, — Apple, Tencent, Alphabet, Microsoft, Amazon и Facebook.

Именно это я и называю экспоненциальной эпохой. Мы живем не просто во времена экспоненциальных технологий, а в период, когда эти технологии и их влияние стали определяющей силой в нашем обществе. Социальные преобразования происходили благодаря возможностям новых технологий и в предыдущие эпохи. Но в последние годы эти технологии развиваются беспрецедентными темпами — более чем на 10% в год. По мере совершенствования они комбинируются и рекомбинируются, создавая все новые и новые возможности. Они проникают во все сферы нашей жизни, перестраивая наш подход к бизнесу, работе, политике и меняя даже наше представление о себе.

Однако революционная сила экспоненциальной эпохи состоит не только в самих изменениях. Она заключается в том, как люди реагируют на них. Именно об этой реакции человека на экспоненциальную эпоху мы далее и поговорим.

Глава 3. Экспоненциальный разрыв

В 2020 году Amazon исполнилось 26 лет. За предыдущую четверть века компания преобразовала сам процесс совершения покупок. Ее доход от розничных продаж превысил 213 миллиардов долларов, она стала богаче немецкой Schwarz Gruppe, американской Costco и любой из британских розничных сетей. Больше была только американская Walmart с объемом продаж более полутриллиона долларов. Но в онлайн-торговле Amazon к тому времени уже стала мировым лидером. Размеры ее онлайн-продаж превосходили Walmart в восемь раз. Однако Amazon — это не просто интернет-магазин. Ее огромные операции в таких областях, как облачные вычисления, логистика, медиа и «хард», добавили к объему продаж еще 172 миллиарда долларов.

В основе успеха Amazon лежит ежегодный бюджет, выделяемый на исследования и разработки (R&D[96]): в 2019 году он достиг ошеломляющей суммы в 36 миллиардов долларов. Эти средства предназначены для самых разных проектов — от роботов до интеллектуальных домашних помощников. Такой бюджет заставляет другие компании и даже многие правительства плестись позади[97]. Он ненамного меньше годового бюджета, который выделяет на R&D правительство Великобритании. Весь федеральный бюджет правительства США на эти цели составил в 2018 году всего лишь 134 миллиарда долларов[98].

В 2018 году Amazon потратила на R&D больше, чем Национальные институты здравоохранения США. Roche, глобальная фармацевтическая компания, известная своими инвестициями в исследования, потратила в том же году на R&D всего 12 миллиардов долларов[99]. Между тем Tesco, крупнейшая розничная сеть Великобритании с годовым объемом продаж более 50 миллиардов фунтов стерлингов (около 70 миллиардов долларов), имеет исследовательскую лабораторию, бюджет которой в 2016 году составлял «шестизначную сумму»[100].

Возможно, более примечательна скорость, с которой Amazon наращивала этот бюджет. За десять лет до этого он составлял 1,2 миллиарда долларов. Но в течение следующего десятилетия компания ежегодно увеличивала его примерно на 44%. В 2010-х годах Amazon удвоила свои инвестиции в исследования. По словам Вернера Фогельса, директора по технологиям компании, если бы они перестали внедрять инновации, то «вылетели бы из бизнеса через 10–15 лет».

В ходе этого процесса Amazon создала разрыв между старым миром и новым. Подход традиционного бизнеса — полагаться на модели, которые привели к успеху вчера. Такой подход основывался на стратегии, согласно которой завтрашний день, может, и будет отличаться, но не сильно[101].

Подобное линейное мышление, основанное на предположении, что на изменения уходят десятилетия, а не месяцы, возможно, работало в прошлом, но не теперь. Amazon понимала природу экспоненциальной эпохи. Темпы изменений ускоряются; компании, которые смогут использовать технологии новой эры, взлетят. А те, которые окажутся не способны идти в ногу со временем, будут уничтожены с поразительной скоростью.

Это расхождение между старым и новым — один из примеров того, что я называю «экспоненциальным разрывом». С одной стороны, имеются технологии, которые развиваются с экспоненциальной скоростью, и компании, институты и сообщества, которые адаптируются к ним или используют их. С другой — существуют идеи и нормы старого мира; компании, институты и сообщества, которые могут адаптироваться лишь постепенно. Они остаются позади — и быстро.

Возникновение этого разрыва — следствие экспоненциальных технологий. До начала 2010-х годов большинство компаний полагало, что стоимость их производственных ресурсов будет годами оставаться примерно одинаковой — ну, может, придется учитывать ежегодную инфляцию. Цены на сырье на товарных рынках могли колебаться, однако процессы планирования, закрепленные в ортодоксальном менеджменте, могли управлять такими колебаниями. Во времена экспоненциального роста один из основных факторов производства — способность компании обрабатывать информацию. А одна из главных затрат на обработку данных — вычислительный процесс[102]. Но затраты на вычисления не росли каждый год — наоборот, они быстро снижались. Изменилась основополагающая динамика работы компаний.

В главе 1 мы подробно поговорили о законе Мура: о том, что, согласно этому закону, базовая стоимость вычислений каждые два года снижается вдвое. Это означает, что каждые десять лет затраты на обработку данных, которую выполняет компьютер, будут снижаться в сто раз. Последствия этого процесса выходят далеко за рамки нашего личного взаимодействия с собственными ноутбуками и за рамки интересов отдельно взятого их производителя.

Иными словами, если организации нужно сделать какие-то вычисления, но для нее это сегодня слишком накладно, то через пару лет такая задача, скорее всего, не покажется такой уж дорогой. Осознание этого имеет для компаний огромное значение. Те из них, которые сообразили, что реальная цена вычислений снижается (притом что условная стоимость того, что они покупают, остается прежней или даже растет), могли планировать, производить и экспериментировать с учетом ближайшего будущего. Даже если сегодня эти футуристические мероприятия стоят дорого, вскоре они все равно станут доступными. Организации, которые поняли эту дефляцию и спланировали ее, оказались в выгодном положении, поскольку воспользовались преимуществами экспоненциальной эпохи.

То, что Amazon загодя смогла уловить эту тенденцию, помогло ей превратиться в одну из самых дорогих компаний в истории, но она была не одинока. По схожему пути пошли многие из новых цифровых гигантов — от Uber до Alibaba, от Spotify до TikTok. Следом шли компании, понимающие, как эти процессы применяются в других отраслях. Руководство Tesla осознало, что цены на электромобили будут снижаться по экспоненциальной кривой, и запустило революцию электромобилей. Основатели компании Impossible Foods поняли, почему дорогостоящий процесс прецизионной ферментации (в котором участвуют генетически модифицированные микроорганизмы) будет становиться все дешевле и дешевле. Руководители космических компаний Spire и Planet Labs понимали, что этот процесс приведет к снижению стоимости вывода спутников на орбиту. А вот у организаций, которые не приспособились к экспоненциальным технологическим сдвигам, как, например, у значительной части газетной печатной индустрии, шансов не было.

Мы можем представить себе этот разрыв, вернувшись к знакомой нам экспоненциальной кривой. Как мы уже видели, отдельные технологии развиваются в соответствии с S-образной кривой, которая вначале примерно повторяет экспоненциальную траекторию. И как мы уже наблюдали, вначале все кажется обычным и скучным. На первых порах экспоненциальные изменения выглядят крайне невыразительно, и большинство людей и организаций их не замечают. На этом этапе кривой отрасль, производящая экспоненциальную технологию, выглядит захватывающе только для тех, кто в ней работает, остальным она кажется «задворками». Однако в какой-то момент наблюдается перелом, экспонента устремляется вверх, обгоняя любую прямую линейных изменений. Этот незаметно подступивший перелом трудно осознать.

Причина в том, что при всей очевидности экспоненциальных изменений большинство институтов, из которых состоит наше общество, движется по линейной траектории. Прописанные законы и неписаные социальные нормы, традиционные компании и неправительственные организации, политические системы и международные органы — все они привыкли приспосабливаться очень и очень постепенно. Стабильность — важная сила в институтах. Фактически она в них встроена.

Этот разрыв между способностью наших институтов к изменениям и растущей скоростью новых технологий — определяющее следствие перехода в экспоненциальную эпоху. С одной стороны, у нас есть новые модели поведения, взаимоотношений и структур, которые становятся возможными благодаря экспоненциально улучшающимся технологиям, а также продукты и услуги, созданные на их основе. С другой — нормы, которые развивались или были разработаны для удовлетворения потребностей прежних технологий. Этот разрыв приводит к чрезвычайному напряжению. В экспоненциальную эпоху это расхождение происходит повсюду.

Давайте посмотрим на экономику. Когда компания экспоненциального века вырастает до беспрецедентных масштабов и концентрирует огромную рыночную власть, она может фундаментально подорвать динамику рынка. Тем не менее правила монополии индустриальной эпохи могут не расценить такое поведение как опасное. Это пример экспоненциального разрыва.

Рис. 6. Экспоненциальный разрыв. Линейные институты, экспоненциальные технологии и экспоненциальный разрыв

Или возьмем природу труда. Когда новые технологии позволяют организациям и работникам, используя гиг-платформы, предлагать краткосрочные задания и соревноваться за них, это создает оживленный рынок небольших работ, но, вероятно, за счет более надежной, стабильной занятости. Когда специалисты через мобильные приложения конкурируют за работу на подобных платформах, каков их статус занятости? Какие у них права? Расширяет ли это их возможности или обесчеловечивает их? Никто точно не знает: наш подход к работе был сформирован в XIX и XX веках. Что он может сказать нам о полуавтоматизированной гиг-работе? Это тоже экспоненциальный разрыв.

Посмотрите на отношения между рынками и гражданами. По мере того как компании разрабатывают новые услуги с использованием революционных технологий, все больше аспектов нашей жизни будут отданы на откуп частным организациям. То, что мы когда-то считали своим личным делом, все чаще будет покупаться и продаваться компаниями экспоненциальной эпохи. Это создает диссонанс: системы, которые мы создали для защиты нашей частной жизни, вдруг оказываются неподходящими, и мы пытаемся придумать новый, более современный набор правил. Это тоже экспоненциальный разрыв.

Вот те области, которые определяют наше повседневное существование — как потребителей и граждан, работников и начальников. Потенциал новых технологий бросил вызов нормам нашего общества во всех сферах. Последствиям этого расхождения будет посвящена большая часть книги. Пока же мы сосредоточимся на причинах возникновения экспоненциального разрыва.

* * *

Основная причина экспоненциального разрыва проста: мы плохо соображаем в математике.

Давайте на мгновение задумаемся, каково это — жить в эпоху экспоненциального роста, и ответ, как многие читатели уже знают, будет обескураживающим. Такие, как я, родившиеся в начале 1970-х годов, переживали инновации волну за волной. От стационарного до сотового телефона, от модемов до мобильного интернета, от виниловых пластинок до компакт-дисков, от MP3 до потокового вещания. «Лихорадка субботнего вечера» группы Bee Gees была у меня по крайней мере в пяти различных форматах: на виниле, кассете, сиди, MP3, а теперь в потоковом доступе.

Человеческий когнитивный механизм не способен естественным образом обрабатывать такие быстрые изменения. Вычисления нас сбивают с толку. Возьмем, к примеру, необычный лондонский ливень. Стадион «Уэмбли» — главный футбольный стадион Англии. Он находится примерно в пяти милях к северо-западу от моего дома, и когда я приезжаю в гости к родственникам жены, то вижу его из окна. Его стальная арка, раскинувшаяся на 315 метров и в высшей точке достигающая 133 метров, возвышается над серебристо-серой крышей. Это огромное сооружение, вмещающее около 90 тысяч человек.

И вот представьте, что вы сидите в самом верхнем ряду третьего уровня, на самом большом расстоянии от поля, в сорока метрах или около того над землей. Начинается дождь, но вы защищены частью крыши. Однако это не просто дождь. Это экспоненциальный дождь. Капли дождя падают все чаще, с каждой минутой их становится вдвое больше. Одна капля, через минуту две капли, еще через минуту — четыре. На четвертой минуте — восемь капель. Если на то, чтобы с вашего места покинуть стадион, требуется тридцать минут, когда вы должны собраться уходить, чтобы не промокнуть?

Для гарантии: вы должны встать со своего места не позднее 17-й минуты. К 47-й минуте экспоненциальный дождь будет падать со скоростью 141 триллион капель в минуту[103]. Если предположить, что размер капли дождя — около четырех кубических миллиметров, то на 47-й минуте сверху выльется примерно 600 миллионов литров воды. Конечно, дождь на 48-й минуте будет еще в два раза сильнее, поэтому вы, скорее всего, промокнете на парковке. А если успеете добежать до машины, то потоп на 50-й минуте будет составлять 5 миллиардов литров воды весом в 5 миллиардов килограмм. Честно говоря, если прогнозируется экспоненциальный дождь, лучше остаться дома.

Экспоненциальные процессы противоречат нашей интуиции. Нам трудно их понять. Томас Мальтус, политический экономист XVIII века, хорошо сформулировал эту проблему. Согласно Мальтусу, человеческая популяция имеет тенденцию к экспоненциальному росту, но мы не осознаем его силу до тех пор, пока не станет слишком поздно. В конце концов потребности людей превысят нашу способность производить пищу, что приведет к голоду и моровой язве. Страшные предсказания Мальтуса не сбылись благодаря необычайному росту производительности труда, вызванному промышленной революцией. Но его основная мысль, что мы постоянно недооцениваем экспоненциальные процессы, остается актуальной.

Когда в конце 1960-х годов начало развиваться современное экологическое движение, его пророки вспомнили некоторые из предупреждений Мальтуса. Альберт Бартлетт, физик из Университета Колорадо, в сентябре 1969 года начал читать лекции о пределах численности населения и энергопотребления. Он заметил, что «величайшим недостатком человечества является наша неспособность понять экспоненциальную функцию»[104]. Он стремился донести эту идею до всех. В последующие 36 лет он прочитал свою лекцию 1742 раза.

Через три года после того, как Бартлетт начал читать свои лекции, вышел революционный труд «Пределы роста»[105], в котором утверждалось, что экспоненциальные шаблоны в темпах использования ресурсов станут принципиально неустойчивыми[106]. Книга вызвала движение, в основу которого легли опасения, что растущее потребление ресурсов разрушит нашу биосферу. Гораздо менее известно то, что книга также вызвала бурную дискуссию о том, способны ли люди вообще предсказать ускоряющиеся (или нелинейные) изменения, которые порождает наша экономическая деятельность[107].

С тех пор ученые из таких разных областей, как финансы и психология, обнаружили множество доказательств того, что мы безнадежны в понимании экспоненциального роста. Психологи, изучающие, как люди откладывают деньги, выявили «предвзятое отношение к экспоненциальному росту», которое заставляет нас недооценивать размер того, что растет с нарастающей скоростью[108]. Исследования в этой области показывают, что людей постоянно сбивает с толку сложный рост сбережений, кредитов и пенсионных планов. Если вы начали инвестировать в свою пенсию поздновато, вы, как и многие из нас, пострадаете от этого предвзятого отношения к экспоненциальному росту[109].

Существует исследование, насколько хорошо взрослые жители Швеции понимают процессы экспоненциального роста. Ученые задали, казалось бы, довольно простой вопрос: если вы положите 100 шведских крон на банковский счет, доходность которого 7% в год, сколько у вас будет денег через тридцать лет? Даже такой простой показатель роста озадачил респондентов. Большинство отвечавших сошлись на сумме в 410 крон. Правильный ответ — 761 крона, что почти в два раза больше. Более 60% респондентов недооценили свой потенциальный доход.

Это при годовом росте в 7%. А теперь представьте себе наши прогнозы развития экспоненциальной технологии, показатели которой повышаются на 10% (и более) в год. За три десятилетия 7-процентного роста мы получим рост в 7,61 раза. При темпах роста около 40% — что соответствует закону Мура — за это время произойдет увеличение примерно в 32 тысячи раз. В одном научном обзоре, вышедшем в 1975 году, проблема резюмируется следующим образом: недооценка экспоненциального роста — это «общий эффект, который не становится слабее даже благодаря ежедневному столкновению с процессами роста»[110].

У этого «слепого пятна» есть близкий родственник — эффект привязки. Лауреаты Нобелевской премии экономисты и психологи Даниэль Канеман и Амос Тверски исследовали, как люди принимают решения в условиях неопределенности. Они обнаружили, что при возникновении числовой проблемы люди склонны фиксироваться на каком-то легкодоступном числе и строить свои ответы вокруг него. Это уловка продавцов: начав с определенной цены, они закрепляют наши ожидания относительно реальной стоимости чего-либо. Но этот прием не срабатывает при столкновении с экспоненциальным ростом. Когда кривая роста взлетает, ожидания людей остаются привязанными к небольшим цифрам из самого начала процесса.

Почему люди постоянно недооценивают силу экспоненциальных изменений? Самый короткий ответ, возможно, окажется самым верным. Большинство процессов, через которые мы проходим, — взросление с одного года до двух-трех лет, перемещение по ветке метро — протекают по линейной шкале. За этой линейной ментальностью кроется эволюционная выгода. Наш разум развивался для мира, который в целом еще не познал силу быстрых изменений. Ритмы жизни охотников-собирателей были медленными, мы приспособились к жизни, которая в значительной степени была основана на повторяющихся в течение года закономерностях. Этот неторопливый шаг определял наше существование до недавнего времени.

Историки, изучающие доиндустриальный мир, часто указывают на медленный, почти незаметный темп, в котором менялись общества. Французский историк Фернан Бродель написал книгу о жизни средневековой Франции, первая часть которой посвящена «истории, ход которой почти незаметен, истории отношений человека с окружающей средой, истории, в которой все изменения происходят медленно, истории постоянного повторения, неизменно повторяющихся циклов»: рождений, свадеб, урожаев, смертей[111]. Такой неспешный ритм жизни определял наше существование на протяжении почти всей истории человечества — даже в самых индустриально развитых странах, таких как Великобритания и США, число горожан перевалило за половину всего населения только лишь в 1920-х годах. Стоит ли удивляться, что мы с трудом приспосабливаемся к более быстрому темпу жизни?

Конечно, всегда существовали исключения. Распространение вируса H1N1, вызвавшего пандемию испанки, в фазе роста следует экспоненциальной кривой; то же происходит с деньгами в периоды гиперинфляции, как это было в Веймарской Германии в 1920-х годах или недавно в Зимбабве и Венесуэле. Однако если не считать этих специфических примеров, людям нечасто приходилось иметь дело с драматическими непрерывными изменениями на протяжении своей жизни.

Эволюция приспособила нас к линейному миру. Но если линейный мир создает один набор переживаний, то экспоненциальная эпоха — совершенно другой. По словам эволюционных психологов Паскаля Бойера и Майкла Бэнга Петерсена, человеческий разум «развивался, скорее всего, для решения первого, а не второго типа адаптивных проблем»[112].

* * *

Что происходит, когда мы пытаемся в действительности — а не в экспериментах психологов — делать прогнозы относительно экспоненциальных изменений в реальном мире? Я на собственном опыте убедился, насколько это проблематично. За годы своей работы я не раз становился свидетелем того, как хорошо информированные люди высмеивали мобильные телефоны, интернет, социальные сети, интернет-магазины и электромобили как нишевые игрушки, обреченные на забвение. На протяжении двух десятилетий я наблюдал, как руководители в устоявшихся отраслях регулярно, возможно даже намеренно, отвергали новые продукты или услуги. Часто это происходило потому, что конкретные цифры были небольшими, несмотря на признаки эффекта хоккейной клюшки[113]. Подобно зрителям на стадионе «Уэмбли» во время экспоненциального дождя, они не покидали своих мест, пока не становилось слишком поздно.

Например, в начале 1980-х годов компании начали предоставлять первые услуги сотовой связи. В то время трубки были громоздкими, в разговорах было полно помех, услуги передачи данных не существовало, а зоны покрытия напоминали лоскутное одеяло. И все же становилось понятно, что у мобильной телефонии имеются очевидные преимущества. Гигантская американская телефонная компания AT&T попросила ведущую мировую консалтинговую фирму McKinsey оценить возможный размер рынка этого продукта. McKinsey составила прогноз: через двадцать лет, к 2000 году, рынок сотовых телефонов в США достигнет 900 тысяч абонентов[114].

Все оказалось не совсем так. Первый телефон, Motorola DynaTAC размером с кирпич, стоил в 1984 году 3995 долларов. Но основные компоненты с каждым годом удешевлялись, и телефоны следовали этой тенденции — становились лучше, меньше и дешевле. К 2000 году новый сотовый телефон можно было купить за пару сотен долларов. Возможности сетей тоже росли. В 1991 году сотовые сети только начинали внедрять услуги передачи данных — до этого времени телефоны использовались почти исключительно для голосовых контактов. В те дни, купив устройство для подключения компьютера к сотовой сети, вы могли передавать данные со скоростью 9600 бит (или около тысячи слов) в секунду. Если бы в то время были широко распространены цифровые фотоаппараты (а это было не так), отправка одной фотографии заняла бы несколько минут. К 2020 году обычные телефонные сети 4G смогли передавать на телефоны 30 миллионов бит в секунду или даже больше.

С ростом скорости сетей рухнули и тарифы на мобильную связь. С 2005 по 2014 год средняя стоимость передачи мегабайта данных (это примерно 150 тысяч слов) снизилась с 8 долларов до нескольких центов[115]. Иными словами, эксперты McKinsey просчитались. В 2000 году сотовые телефоны имелись более чем у 100 миллионов американцев. Самые известные в мире консультанты по менеджменту ошиблись в сто раз. Предсказать будущее трудно, а предсказать его по экспоненциальной кривой еще труднее.

Это проблема не только частного сектора. Международное энергетическое агентство — это межправительственная организация, созданная в 1974 году после разразившегося годом ранее мирового нефтяного кризиса. В ежегодном отчете МЭА «Перспективы мировой энергетики» уже давно прогнозируется количество электроэнергии, вырабатываемой солнечными электростанциями. В прогнозе, сделанном в 2009 году, МЭА предсказывало, что к 2015 году в мире будет производиться 5 гигаватт солнечной энергии. Агентство ошибалось. Фактическая цифра в 2009 году — да, именно в том году, когда был сделан этот прогноз, — составила 8 гигаватт. В 2010 году агентство повысило прогноз на 2015 год до 8 гигаватт. В 2011 году оно снова повысило его до 11 гигаватт. В 2012 году прогнозировались 24 гигаватта. В 2014 году агентство предсказало, что через год солнечных мощностей будет 35 гигаватт. Реальная емкость на 2015 год — 56 гигаватт! Группа экспертов со всего мира систематически ошибалась шесть лет подряд. Но этим дело не кончилось. После шести лет безнадежных прогнозов они продолжали это занятие еще несколько лет. В 2018 году, по оценкам МЭА, мировые солнечные мощности составили 90 гигаватт. Агентство решило, что в следующем, 2019 году цифры не изменятся — те же 90 гигаватт. В действительности же в 2019 году объем производства солнечной энергии превысил 105 гигаватт. К этому году прогнозируемый ими ежегодный рост был занижен на 100% — или на бесконечность, в зависимости от того, как считать. В течение этого десятилетия мы смотрели на то, как экспоненциальная технология падала в цене и росла в масштабах, и систематически ошибались[116].

Однако проблема не только в том, что мы недооцениваем экспоненциальный рост. Эксперты, которые помнят о силе экспоненциальности, также бывают склонны ее переоценивать. В книге The Age of Spiritual Machines («Эпоха духовных машин»), написанной в 1999 году, Рэй Курцвейл предсказал, что к 2019 году компьютер за 1000 долларов будет «примерно равен аналитическим способностям человеческого мозга»[117]. Этот прогноз оказался оптимистичным. Когда пытаешься соотнести быстрый, экспоненциальный рост с чрезвычайно сложной проблемой, небольшая ошибка в основных предположениях может свести на нет весь прогноз. А когда речь идет о такой сложной нейронной сети, как человеческий мозг, сделать правильные предположения практически невозможно. Согласно сегодняшним данным, в человеческом мозге около 100 миллиардов нейронов[118]. Каждый нейрон связан в среднем с тысячей других, что позволяет ученым предположить, что в нашем мозге 100 триллионов связей[119]. Если эти оценки окажутся верными и если мы правильно понимаем функции нейронов, то машину, имитирующую сложность мозга, можно будет создать в течение нескольких десятилетий. Но эти «если» слишком большие. Когда наше научное понимание предмета еще только формируется, прогнозы оборачиваются всего лишь догадками[120].

Аналогичная, хотя и не столь острая головная боль — беспилотные автомобили. В 2019 году Илон Маск заявил, что к концу 2020 года автомобильная компания Tesla выпустит на дороги миллион самоуправляемых такси, которые он назвал «роботакси»[121]. На самом деле их число — ноль. И Tesla не одинока. Ни одна компания по производству самоуправляемых автомобилей не достигла своих целей. Оказалось, что с технической точки зрения проблема гораздо сложнее, чем готовы были признать создатели этой технологии. Когда вы садитесь в автомобиль, чтобы сгонять в бакалейную лавку, вам приходится на каждую преодоленную милю принимать примерно 160 решений. Это вроде и не так уж много, но когда решения основаны на почти безграничном количестве переменных, то масштаб проблемы становится куда серьезнее[122].

Проблемы недооценки и переоценки осложняются третьим моментом — непредвиденными последствиями, которые вообще не фигурируют в прогнозах. А у экспоненциальности неожиданные последствия возникают часто. Возьмем жевательную резинку. За десять лет, начиная с 2007 года, ее продажи в Америке упали на 15% — как раз в то время, когда 220 миллионов взрослых американцев приобрели свой первый смартфон. И это не просто совпадение. Когда люди стояли в очереди к кассе продуктового магазина, они убивали время, рассматривая лежащие на прилавке перед кассой товары, и жвачка была очевидной спонтанной покупкой. Теперь же все погружены в свои телефоны. Именно поэтому продажи жевательной резинки упали[123]. Никто этого предвидеть не мог. Чтобы предсказать влияние iPhone на продажи жвачки в продуктовых магазинах, понадобился бы современный Нострадамус.

Наша неспособность делать аккуратные прогнозы относительно экспоненциального роста достигла пика в 2020 году. Когда началась пандемия COVID-19, большинство из нас постоянно недооценивали, насколько быстро она будет распространяться. На ранних стадиях развития болезни число новых случаев заражения может быть незначительным. Но если темпы роста неумолимо увеличиваются, вскоре вы столкнетесь с проблемой. За две недели, начиная с 15 февраля 2020 года, в США было выявлено всего 60 новых случаев заболевания COVID-19. В следующие две недели было обнаружено 3753 новых случая, в последующие две недели — 109 995. К середине ноября добавлялось по 150 000 случаев в день.

В первые дни общественность и политики, по крайней мере в Америке и Европе, не могли охватить умом этот экспоненциальный рост. Политики, от Дональда Трампа до Бориса Джонсона, постоянно преуменьшали связанный с ним риск. Исследования, опубликованные в первый год пандемии, продемонстрировали то самое предвзятое отношение к экспоненциальному росту. На всех этапах пандемии люди недооценивали будущий ход распространения болезни. Участникам исследований, у которых были данные о росте числа зараженных за три недели, было предложено предсказать уровень заражения через неделю и две недели. Несмотря на наличие информации, люди очень плохо угадывали будущую траекторию развития болезни[124]. В среднем они недооценили первую неделю на 46%, вторую — на 66%. Делать прогнозы в эпоху экспоненциального роста трудно, и мы часто совершаем ошибки.

* * *

Если главная причина экспоненциального разрыва — наша неспособность предсказать темп экспоненциальных изменений, то вторая по значимости причина — наша неспособность адаптироваться к ним. Скорость изменений растет, а общество перестраивается гораздо медленнее. В наши институты встроена склонность к инкрементализму[125].

В том, что быстрые технологии опережают наши медленные институты, нет ничего нового. Это, наверное, одно из основных и неизбежных последствий инноваций. В XIX веке прорыв в области промышленных механизмов превратил британскую экономику в ведущую в мире. Но тут возникла заминка. В течение пятидесяти лет ВВП Великобритании быстро рос, но зарплата рабочих оставалась прежней; историк экономики Роберт Аллен называет это «паузой Энгельса»[126]. Те, у кого был капитал для инвестиций в новое оборудование, преуспели, потому что именно технологии были движущей силой роста. Но чтобы заработная плата рабочих наверстала разрыв, потребовались десятилетия[127].

Проблема была не только в заработной плате. Промышленная революция действительно означала рост благосостояния, увеличение продолжительности жизни и улучшение ее качества для всех. Но для большинства рабочих первым эффектом индустриализации стало изменение условий труда — часто нежелательное. Начиная с конца XVIII века технологии переместили миллионы людей с полей, ферм и мастерских на фабрики. В 1760-х годах, до начала промышленной революции, британский рабочий трудился в среднем 41,5 часа в неделю. К 1830 году этот показатель вырос до 53,6 часа — продолжительность рабочего дня увеличилась на 1,5 часа[128]. К 1870-м годам, когда викторианская экономика в основном завершила переход от сельского хозяйства к промышленности, рабочий трудился 57 часов в неделю. Требования начальной индустриализации затронули и другие страны современного развитого мира. К 1870 году средний американец работал 62 часа в неделю, а австралиец — всего на 6 часов меньше.

Чарльз Диккенс лучше других авторов показал XIX век как время эксплуатации, страданий и бедности. В романе «Тяжелые времена», опубликованном в 1854 году, Диккенс описывает ужасные условия жизни в промышленных городах на севере Англии, где копоть и пепел висят в воздухе, рабочие почти ничего не получают и при этом постоянно работают. Но условия труда нового времени были печально известны еще до Диккенса. В 1814 году английский поэт Роберт Саути, прикинувшись испанским дворянином[129], так описывал жизнь рабочих в Бирмингеме:

У меня до сих пор кружится голова от стука прессов, грохота моторов и вращения колес; моя голова болит от множества адских звуков, а глаза — от света адских огней, и я могу добавить, что мое сердце тоже болит при виде стольких людей, занятых адским трудом и выглядящих так, словно им и не суждена была лучшая участь… Шум Бирмингема не поддается описанию; молотки, кажется, никогда не утихают. Грязь ужасающая. Какими бы грязными ни были некоторые из наших старых городов, их грязь не оскорбительна, она лежит себе кучами, которые не раздражают никого, кроме тех, кто находится в пределах небольшой досягаемости выделяемой ею вони. Здесь же она активна и подвижна, это живое воплощение зла, наполняющее всю атмосферу и повсюду проникающее[130].

В написанном тридцать лет спустя фундаментальном исследовании «Положение рабочего класса в Англии» Фридрих Энгельс говорит об условиях жизни в городах как о «скопище крайней нужды, которой мы должны стыдиться»[131].

Один из способов осмысления социальных проблем, вызванных индустриализацией, — восприятие их как разрыва между скоростью технологических и социальных изменений и скоростью институциональной и политической адаптации. Неспособность государства регулировать рабочие процедуры и правила во времена промышленного переворота отражала предубеждения аграрной и аристократической элиты: у Великобритании была современная экономика, но явно досовременный политический порядок. Как сказал мне бывший премьер-министр Великобритании Тони Блэр: «Существовал временной разрыв между изменениями и политиками, которые должны были на них реагировать»[132]. Работа на фабриках начала должным образом регулироваться только с принятием Фабричного законодательства и Акта от 1833 года[133]; возникновение рабочего движения и системы социального обеспечения для защиты интересов городского рабочего класса заняло гораздо больше времени.

Современные институты, подобно их викторианским предшественникам, также сталкиваются с проблемой соответствия быстро меняющимся технологиям. Но теперь разрыв будет расти куда быстрее. В экспоненциальную эпоху на радикальные изменения уходят не десятилетия, а годы, а иногда и месяцы.

Именно поэтому стоит задуматься о том, что же на самом деле представляют собой эти институты. Само слово вызывает ощущение солидности: внушительное здание полиции, большая церковь, вздымающаяся вверх штаб-квартира ООН в Нью-Йорке. Однако институты — это не здания. Это нечто большее. Это системы, управляющие нашей повседневной жизнью, нашими действиями, как публичными, так и частными, а также нашими отношениями друг с другом.

Социологи называют институтами все устойчивые нормы, которые определяют то, как мы живем. Для простоты я рассматриваю институт как любое общественное соглашение между группами субъектов, которое помогает им взаимодействовать. Именно эти институты придают стабильность событиям, из которых складывается наша жизнь. По словам социолога Энтони Гидденса[134], «институты по определению представляют собой наиболее устойчивые черты общественной жизни»[135]. Если бы это было не так, они не были бы институтами — это были бы всплески моды, однодневки, поветрия.

Под раскидистым зонтиком этого понятия приютились институты самых разных видов. Некоторые из них по своей природе более институциональны: бизнес как соглашение между работниками, руководством и владельцами; государство как соглашение между гражданами и государственным аппаратом. Ветви власти — это формальные институты. Таковы же религиозные объединения: церкви, мечети, храмы или синагоги. Таковы же межнациональные организации: Европейский союз, Всемирный банк, Всемирная организация здравоохранения или Международное энергетическое агентство (ответственное за те самые неудачные прогнозы относительно солнечной энергии). Многие такие институты имеют «зримое воплощение»: мы можем представить себе людей, которые их составляют, и здания, в которых они расположены.

Другие институты, такие как понятие верховенства права, суть международных соглашений и внутренних законодательств или право интеллектуальной собственности, не являются группами людей, но тем не менее институциональны. Некоторые из них могут больше походить на набор формальных правил, чем на организацию. Законы и правовые системы, в которых они существуют, часто прописаны — это один из основных институтов, управляющих нашей жизнью.

Тем не менее не все институты формальны. Существуют привычки и правила, которые определяют наше поведение. Такие неписаные нормы могут иметь столь же высокий, а возможно, и более высокий уровень соблюдения, чем письменно закрепленные. Так, в Великобритании принято «моргать» фарами в знак благодарности водителю, уступившему дорогу, хотя официальными правилами дорожного движения это не регламентируется. Экономист Ричард Нельсон[136] приводит такой пример: у пекарей существует общепринятая практика приготовления пирога, хотя детали могут различаться[137]. Такие нормы — тоже один из видов институтов. Они обеспечивают стабильность, определяющую наше коллективное поведение.

У всех этих институтов есть нечто общее. Они не приспособлены для развития в экспоненциальном темпе или к быстрым изменениям в обществе. В самых крайних случаях они вообще не адаптируются к переменам.

Возьмем один из самых институциональных институтов в истории — католическую церковь. Церкви почти две тысячи лет, это одна из самых давних организаций. В 1633 году она вступила в спор с астрономом Галилео Галилеем и его выводами о строении нашей Солнечной системы. Астроном был приговорен к пожизненному домашнему аресту. В 1979 году, через 346 лет после вынесения приговора и через 22 года после выхода на орбиту первого спутника, папа Иоанн Павел II приказал папской комиссии пересмотреть приговор Галилею[138]. Тринадцать лет спустя комиссия и папа отменили выводы инквизиции XVII века, осудившей «крамольные» идеи Галилея[139].

Это, конечно, крайнее проявление. Но даже если институтов, адаптирующихся так же медленно, как католическая церковь, и немного, остальные все равно не отличаются особой скоростью. Это еще одна сторона трудности прогнозирования экспоненциальных изменений: даже когда прогнозы верны, наши институциональные реакции все равно остаются вялыми. Возьмем компанию Kodak. В 1975 году инженер компании Стив Сассон создал устройство размером с тостер, которое могло сохранять изображения в электронном виде. За 23 секунды изображение переносилось на кассету, после чего его можно было просмотреть на экране телевизора. В то время это казалось чем-то невероятным: персональные компьютеры еще не существовали как категория, да и видеомагнитофоны были в американских домах редкостью. Через несколько лет Сассон получил патент США № 4131919A на цифровой фотоаппарат[140]. Опираясь на закон Мура, он просчитал, что, для того чтобы цифровые камеры начали конкурировать с пленочными, потребуется от 15 до 20 лет. Его оценка оказалась верной. Но компания Kodak, даже имея преимущество в два десятилетия, не ухватилась за эту возможность. В то время она продавала 90% фотопленки в США и 85% фотоаппаратов — у нее не было необходимости полностью менять свою бизнес-стратегию. «Когда вы описываете перспективы развития бизнеса через 18–20 лет руководителям, которые к тому моменту явно уже уйдут на покой, эти перспективы мало кому интересны», — вспоминал Сассон[141].

Kodak действительно разработала ряд цифровых камер — фактически компания была одной из первых на рынке. Она даже признала силу интернета, купив в 2001 году, за девять лет до основания Instagram[142], сайт по обмену фотографиями Ofoto. Но институциональный опыт — устоявшееся в компании мнение о том, в чем заключался ее бизнес, — не позволил Ofoto достичь популярности Instagram, ставшего самым успешным фотопроектом в мире. Руководители Kodak рассматривали Ofoto как возможность продавать больше физических фотографий (их старый бизнес), а не как шанс объединить людей с помощью фотографий, создавая тем самым их совместный опыт (то, что мог предложить интернет). На самом деле решение ограничить Ofoto, связав сайт с традиционным бизнесом Kodak по производству пленок и печати фотографий, было таким же ошибочным, как и решение, принятое компанией двумя десятилетиями ранее в отношении цифровой камеры. Рынок пленочных фотоаппаратов достиг пика в конце 1990-х: мир двигался вперед, подгоняемый технологиями, Kodak же оставалась на месте — институциональная память была слишком сильна. В конце концов компания пошла ко дну и в 2012 году прекратила свою деятельность. В процессе банкротства Kodak продала Ofoto[143].

От такой медлительности не застрахованы и более технологически мыслящие организации. Microsoft — одна из самых выдающихся и динамичных компаний в истории, но и она не ухватила темп перемен. В середине 1990-х годов Microsoft поздно обратила внимание на интернет как технологический фактор подрыва. Только 26 мая 1995 года Билл Гейтс, на тот момент глава компании, написал знаменитый ныне меморандум, в котором утверждал: «Интернет — это приливная волна. Он меняет правила. Это и невероятная возможность, и вызов»[144].

К сожалению, было уже слишком поздно. Пару десятилетий Microsoft будет оставаться мелким игроком в интернет-сфере, по крайней мере по сравнению с доминирующим положением компании в области программного обеспечения. Microsoft уступил другим компаниям ключевые направления интернет-бизнеса, такие как электронная коммерция, интернет-поиск и обмен сообщениями. Когда в 2007 году появился iPhone, корпорация снова оплошала. Стив Балмер, CEO Microsoft, раскритиковал новый гаджет Apple, заявив: «У него нет шансов завоевать значительную долю рынка»[145]. Конечно, iPhone стал доминирующим мобильным устройством в Соединенных Штатах, а амбиции Microsoft в этой области были разбиты в пух и прах. Компания запустила свое первое программное обеспечение Windows для мобильных телефонов в 2000 году только для того, чтобы законсервировать этот проект пятнадцать лет спустя, когда рынок был полностью поделен между iOS от Apple и Android от Google.

Балмер объясняет свою ошибку тем, что он применил свое глубокое понимание предыдущей парадигмы — индустрии PC — к новой отрасли смартфонов. В некотором смысле он попал в экспоненциальный разрыв. Он ушел со своего поста в 2014 году, после того как стало ясно, что Microsoft неверно оценила перспективы iPhone от Apple[146]. (В третий раз они уже не промахнулись. Сатья Наделла, сменивший Балмера на посту CEO, успешно развернул стратегию, чтобы воспользоваться еще одним технологическим сдвигом 2010-х — ростом облачных вычислений для бизнеса — и помочь Microsoft вернуть позицию одной из самых дорогих и инновационных компаний в мире.)

Конечно, не только компании сталкиваются с неудачами, вызванными неспособностью приспосабливаться к быстрым изменениям. Наши правовые и политические институты тоже могут оказаться несостоятельными. Социолог Уильям Огборн[147] в 1922 году описывал «культурное отставание», возникшее после появления новых технологий, таких как промышленное оборудование и автомобиль. Его концепция культуры была похожа на мое описание институтов — это обширная категория, которая охватывает широкий спектр привычек и норм. В одном из своих исследований он изучал темпы роста несчастных случаев на производстве и сравнивал их с темпами, с которыми различные американские штаты разрабатывали законы о компенсации и ответственности. Первый из этих законов был принят в 1910 году, но еще двенадцать лет на национальном уровне он не применялся. Огборн считал, что уже за сорок лет до принятия первого закона об ответственности работодателя несчастные случаи на производстве были заметной проблемой: «Вряд ли в 1870 году было слишком рано разрабатывать законы о компенсации рабочим. Если бы они действовали в Соединенных Штатах с 1870 года, очень многие несчастные случаи были бы предотвращены и оказались бы гораздо меньшим бременем для работника»[148].

Рост новых технологий бросил вызов давним культурным традициям нашей повседневной жизни. Уместно ли пользоваться смартфоном во время семейного ужина? Подростки, возможно, считают, что да, но их родители могут с ними не согласиться. Смартфон — преобразующая культурная сила. Это не просто атрибут подросткового возраста — он устанавливает совершенно новый набор моделей поведения и ценностей, к которым многие группы адаптируются с трудом. То же касается видеоигр. Игры, особенно онлайн-игры, становятся все более важным элементом дружбы и социализации среди мальчиков-подростков[149]. Но наши культурные нормы с трудом поспевают за этими новыми тенденциями. Через полтора десятилетия после появления смартфона и через два с половиной десятилетия после первой приставки PlayStation четких правил все еще не существует.

Почему институты — будь то расплывчатые социальные нормы или ведущие компании — так медленно меняются? Многие исследования на эту тему указывают на «зависимость от первоначально избранного пути» — идею о том, что практика и обычаи определяются ранней стадией любого процесса[150]. Социологи отмечают, что начало пути, по которому далее движется институт, имеет долгосрочные последствия: мы становимся «обреченными» на определенный курс действий. Давайте вернемся к проблеме смартфонов за ужином. Норма совместных семейных ужинов в Америке сложилась в XVIII веке в богатых семьях, у которых были средства, чтобы выделить для этого отдельное помещение — со столом в центре[151]. Со временем культурное значение столовой развивалось, что привело к установлению определенного времени приема пищи и моральному осуждению семей, которые не садились за стол вместе. Между этими обычаями XVIII века и сегодняшней популярной родительской мудростью о важности семейных ужинов лежит прямой путь — и с самого начала этот культурный путь был задан.

У этого явления имеются обширные последствия для всех видов институтов — от бизнеса до правительства и социальных норм. Даже когда мы пытаемся изменить институт, корнями он все равно — прямо или косвенно — остается в прошлом.

Ведущий теоретик институциональных изменений Кэтлин Телен выделила ряд основных способов, с помощью которых институты адаптируются на практике. К ним относятся наслоение (когда новые нормы накладываются на старые), дрейф (когда институт сохраняет свою политику, несмотря на меняющийся контекст) и преобразование (когда институт берет старый способ ведения дел и перемещает его в другой контекст). Но все они намекают на то, что институты зацикливаются на устаревших способах решения новых проблем[152].

Хороший пример наслоения — Национальная служба здравоохранения Великобритании (НСЗ), которая до 2020 года для обмена сообщениями все еще использовала пейджеры. НСЗ начала пользоваться ими в 1980-х годах, еще до эпохи дешевых мобильных телефонов. Чем больше их использовали, тем глубже они внедрялись в системы НСЗ. И чем глубже они внедрялись, тем больше практик и норм строилось на их основе — даже задолго до того времени, когда появились более совершенные средства. Новые институты, построенные на основе ранее существовавших. Наслоение в действии. Что касается институционального дрейфа, то я столкнулся с ним, когда помогал британской вещательной компании BBC запустить в конце 1990-х годов несколько ее первых сайтов. Телевизионные руководители, получившие задание, взяли свои наработки с телевидения — шоу имели даты выхода в эфир и циклы выпуска сериальных эпизодов (например, раз в неделю) — и перенесли их в мир публикаций в реальном времени в интернете. Это было нелепое сочетание, и оно не соответствовало ожиданиям пользователей интернета.

Конечно, у институциональной медлительности имеются исключения. Иногда институты могут поддаваться очень быстрым изменениям. Этому способствуют войны и революции. Когда в июле 1944 года на Бреттон-Вудской конференции было предложено создать Международный валютный фонд, на реализацию этого предложения ушло менее года. Шок от Второй мировой войны и необходимость найти прочную основу для международного сотрудничества послужили толчком для создания многих институтов, таких как Организация Объединенных Наций и Генеральное соглашение по тарифам и торговле.

Это, говоря языком институциональной теории, моменты «прерывистого равновесия»[153]. Но это пояснение лишь подчеркивает масштаб катастрофы, необходимой, чтобы заставить институты меняться быстро. При отсутствии же страшных бедствий они, как правило, развиваются скорее по образу и подобию католической церкви — в противовес быстрому созданию ООН.

* * *

Соедините эти две силы (сложность прогнозирования в экспоненциальную эпоху и медлительность институциональных изменений) — и вы получите все составляющие экспоненциального разрыва. В то время как технологии развиваются, наш бизнес, правительство и социальные нормы остаются почти неизменными. Наше общество не может идти в ногу со временем.

В начале XXI века этот экспоненциальный разрыв был относительно незначительным. Крах Kodak или неспособность Microsoft оценить потенциал раннего интернета были не из тех проблем, что угрожают обществу. В первые годы своего развития компьютерные технологии были изолированной, нишевой индустрией. В те ранние времена, если компания не могла адаптироваться к новой тенденции, последствия были довольно мягкими. Фирмы могли разориться, оставив клиентов с неработающими продуктами, а бывших сотрудников — с приятными (или не очень) воспоминаниями. Но это был не конец света.

Однако, после того как мы вступили в экспоненциальную эпоху, разрыв стал более существенной проблемой. В начале 2020-х годов экспоненциальные технологии приобрели системное значение. Любая услуга, к которой мы обращаемся, будь то в самой богатой или самой бедной стране, скорее всего, будет оказываться через смартфон. Каждое взаимодействие с компанией или государством осуществляется (или вскоре будет осуществляться) с помощью программного обеспечения, работающего на основе алгоритма машинного обучения. Услуги образования и здравоохранения все чаще обеспечиваются технологиями с использованием искусственного интеллекта. Промышленные товары, будь то бытовая техника или дома, вскоре будут производиться с помощью 3D-принтеров. Экспоненциальные технологии становятся инструментом, посредством которого мы взаимодействуем друг с другом, государством и экономикой.

Для людей и компаний, которые понимают этот сдвиг, экспоненциальный разрыв создает огромные возможности. Те, кто используют силу экспоненциальности, добьются гораздо больших успехов, чем те, кто этого не сделают. Речь идет не только о личном обогащении. Общественные правила и нормы формируются технологиями времени, и те, кто разрабатывают важнейшие из них, получают шанс определить, как мы все будем жить. Таких людей меньшинство. Мы являемся свидетелями возникновения двухуровневого общества — тех, кто использовал возможности новых технологий, и тех, кто этого не сделал.

Что же следует делать? Если вернуться к нашему графику экспоненциального разрыва (см. рис. 5), станет ясно, что существуют два потенциальных способа остановить отставание социальных институтов.

С одной стороны, мы можем сократить разрыв, замедлив рост верхней линии. Но это нелегко. Более того, ускорение уже заложено в структуру экономики. Как мы видели в главе 2, процесс совершенствования и ускорения технологий нельзя контролировать сверху. Он возникает из потребностей отдельных компаний и удовлетворяется коалицией игроков в масштабах всей экономики. Вирусолог выигрывает от более быстрого геномного анализа, поэтому ищет более совершенную электрохимию, более скоростные процессоры и более доступные хранилища для геномных данных. Домовладельцу нужны более эффективные солнечные батареи, фермеру — улучшенные методы удобрения. Экспоненциальная эпоха — почти неизбежное следствие человеческих амбиций.

Даже если бы мы могли замедлить темпы экспоненциальных изменений, вряд ли это было бы желательно. Многие из наиболее актуальных проблем нашего времени могут быть решены только с помощью экспоненциальных технологий. Например, для решения проблемы изменения климата нужны более, а не менее совершенные технологии. Чтобы обезуглеродить экономику, потребуется быстро перейти на возобновляемые источники энергии, разработать альтернативы животным белкам для питания и создать намного больше строительных материалов с нулевым углеродным следом. Более того, обеспечение качественным здравоохранением, образованием, санитарией и энергоснабжением миллиардов беднейших жителей планеты — еще одна проблема, которую могут решить технологические инновации. Дорогостоящий (и ресурсоемкий) способ, которым развитые страны достигали результатов в прошлом, не подходит для бедных стран в период экологического кризиса.

Именно поэтому торможение развития технологий трудно оправдать. Более предпочтительный вариант — лучше подготовиться к периоду ускоренного развития технологий. Мы можем сократить разрыв, если заставим нижнюю линию подниматься быстрее. Это означает, что социальные институты — правительства, компании и культурные нормы — должны адаптироваться к темпам развития. Мы можем попытаться помочь институтам лучше подготовиться к быстрым изменениям, чтобы они не ломались на ухабах на пути экспоненциальных технологий. Мы даже можем разработать новые способы организации общества, которые обеспечат равномерное распределение выгод от экспоненциальных технологий.

Такие меры позволят использовать силу экспоненциальности, а также придающие ей форму правила и нормы для нужд общества. Именно за это я буду выступать на следующих страницах.

Это насущная необходимость. В экспоненциальную эпоху институты, сегодня управляющие экономикой, перестанут соответствовать своему назначению. В следующих пяти главах мы поговорим об экспоненциальном разрыве в самых разных сферах — от бизнеса, рабочих мест, торговли и геополитики до отношений между гражданами и рынком. В каждой из них новые технологии вступают в конфликт с существующими ожиданиями, правилами и системами. И в каждой из них потребуется радикальное переосмысление, чтобы предотвратить разрушение ткани нашего общества экспоненциальным разрывом.

Глава 4. Компания с неограниченной ответственностью

В течение первых трех десятилетий моей жизни существовал набор четких правил о том, как работает бизнес. В экономике доминировали десятки очень крупных компаний, и у каждой была своя специализация. Exxon и BP инвестировали в нефтяные вышки и добывали из недр нефть, затем продавали ее по рыночной цене, которая была выше цены добычи. General Motors и Ford соединяли сырье и компоненты и продавали с прибылью то, что получалось. Успешные компании росли за счет улучшения качества продукции или умного ценообразования. Они могли пользоваться эффектом масштаба: когда они становились больше, их издержки снижались.

Но эти компании сталкивались с силами, которые сдерживали их развитие. Увеличиваясь, они становились слишком сложными для управления. Потоки информации между начальством, менеджерами и работниками переплетались и путались. Штаб-квартира теряла представление о том, что делают рядовые сотрудники. Если вы когда-нибудь работали в очень крупной компании, то знаете не понаслышке, как бюрократия пропитывает все на свете и замедляет работу. Экономист Рональд Коуз[154] хорошо описал это противоречие: по мере увеличения размеров компании организационные расходы растут и становятся той силой, которая замедляет ее расширение и съедает преимущества масштаба[155].

По мере роста и усложнения компаний управление ими становилось похожим на разборку запутавшихся проводов: слишком много противоречий приводило к все более медленному принятию решений. Чтобы избежать этой проблемы, предприятия могли бы развивать узкую специализацию. Сосредоточившись на чем-то одном, компания могла получить конкурентное преимущество, но при этом становилась менее инициативной и менее способной использовать новые возможности в смежных отраслях. Организационные мускулы и институциональная гибкость, которые они тренировали, делали акцент на исполнительности и эффективности, а не на поиске и маневренности. Согласно исследователю сложных систем Джеффри Уэсту, компании по мере роста становились все более усложненными. Большие и старые предприятия превращались в «недальновидные, консервативные и ограниченные»[156].

Это привело к парадоксу: чем больше разрастались устоявшиеся компании, тем дороже им это обходилось. Размер говорил как о силе, так и о слабости, и конкуренты грозили лидерам рынка. Доминировать в XX веке было очень непросто.

Чувствовалось, как масштаб тянет назад во многих отраслях. Это привело к явлению, которое назвали законом убывающей доходности, то есть к снижению прибыли на каждый вложенный доллар. Обычно компании достигают определенной доли рынка, и не больше: не превосходя примерно двух пятых. В фармацевтической промышленности ведущие предприятия могут владеть 40-процентной долей[157]. Tesco, ведущая компания розничной торговли продуктами питания Великобритании, в 2019 году имела примерно 25-процентную долю соответствующего рынка. В традиционной автомобильной промышленности рынок был чрезвычайно фрагментирован: в Великобритании в 2020 году ни один производитель не имел доли более 12%[158]. В производстве телевизоров Samsung лидировал на мировом рынке с 18%[159]. Даже гигантская Coca-Cola, чья доля рынка в США превышала 40%, не так уж значительно опережала своего ближайшего конкурента PepsiCo.

Такой уровень конкуренции был нужен для того, чтобы эти компании оставались добросовестными. Если они пытались поднять цены, вмешивался конкурент. В тех редких случаях, когда одна компания занимала существенную долю рынка — 50–60% или более, — всем становилось понятно, что есть проблема. Можно было обнаружить недостойное поведение, например игры с ценами ради того, чтобы выдавить конкурентов, после чего — как только позиция компании была защищена — неизменно следовало повышение цен.

Такое господство на рынке может даже навлечь гнев государства. Хрестоматийный пример — история со Standard Oil. В какой-то момент компания Джона Рокфеллера контролировала 90% перерабатываемой нефти в США. Она стала настолько доминирующей, что Верховный суд США признал ее незаконной монополией, и в 1911 году компания была разделена на 34 не таких уж мелких кусочка[160].

Однако когда мы обращаемся к корпоративным титанам эпохи экспоненциального роста, то видим совсем другую картину. Доля Google на рынке поисковых запросов составляет почти 80% в США, 85% в Великобритании и почти 95% в Бразилии. На рынке смартфонов Android установлен на четырех из пяти телефонов в мире, а iOS от Apple используется на подавляющем большинстве остальных. Других операционных систем фактически нет. Это доминирование еще сильнее выражено среди определенных демографических и возрастных групп. В США более 85% подростков владеют iPhone[161]. В сфере онлайн-рекламы на долю Facebook и Google приходится более%0 % всех мировых затрат[162].

Такая же модель наблюдается и на более традиционных рынках. В сфере такси компания Uber в 2020 году контролировала 71% рынка США[163]. Похожая картина наблюдается и в розничной торговле, исторически жестком и высококонкурентном рынке. В 2017 году ведущая американская розничная компания Walmart занимала чуть более четверти рынка офлайновой розничной торговли в США. Однако на рынке онлайн-торговли доля Amazon, похоже, намеревается намного превысить даже сегодняшний уровень, составляющий около 40%, что уже на две трети больше, чем доля Walmart в офлайне.

Экспоненциальные технологии, похоже, наделяют компании силой, которая позволяет им бросить вызов силе тяжести, сдерживавшей организации прежних поколений. Экономисты называют этот новый тип компаниями-суперзвездами. Компания-суперзвезда поднимается стремительно: на нее, кажется, не действуют силы, ограничивающие традиционные предприятия. Она кажется более производительной, более агрессивной, более инновационной и способной расти быстрее. Она доминирует на уже существующих рынках и создает новые, которых раньше не было. Компании-суперзвезды становятся все крупнее и крупнее, господствуя сначала на одном рынке, а затем на следующем[164]. Их имена у всех на слуху: Apple, Google, Uber, Facebook. Они преобразуют рынки, превращая их в плодородную почву для себя и безводную пустыню для конкурентов.

«Суперзвездность» становится обычным явлением во всем мире: в Китае, США, Европе — повсюду. В 2018 году консалтинговая компания McKinsey отмечала, что суперзвезды «появляются во всех регионах и секторах»[165]. В 2015 году на пятьдесят крупнейших организаций мира приходилось почти 50% продаж компаний, входивших в топ-500. В 1975 году эта доля составляла лишь около 42%[166]. Около 10% публичных мировых корпораций получают четыре пятых всей прибыли всех компаний[167]. Чем больше явлений диджитализации в отрасли — другими словами, чем увереннее она следует логике закона Мура, — тем больше в ней возникает суперзвезд. В 2015 году 25% лучших IT-компаний были в четыре раза производительнее, чем 25% таких же компаний, находящихся на низших строках списка. А в обувной и цементной промышленности этот разрыв составлял всего 1,5 раза[168].

Компании-суперзвезды нарушили корпоративную культуру традиционных рынков. Крупные предприятия прошлого — вроде Toyota, Walmart, Santander — боролись за каждый пункт рыночной доли. Их менеджеры радовались небольшим достижениям. Завоевание половины процента рынка могло означать огромную зарплату для руководителей, добившихся такого результата. Теперь это не так. В экспоненциальной экономике победитель получает все. Хотя компании, работавшие лучше других, существовали всегда, разница между лучшими и худшими сейчас внушительнее, чем когда-либо.

В этой главе мы рассмотрим, почему крупнейшие современные компании стремятся стать суперзвездами. Все из-за технологий — из-за того, что экспоненциальные ведут себя иначе, чем технологии индустриальной эпохи. Быстро снижающаяся стоимость экспоненциальных технологий — лишь часть причины. Другая часть, как мы скоро узнаем, — положительная обратная связь, которая превращает лидеров рынка в своего рода вечный двигатель. Как следствие, компании экспоненциальной эпохи достигают доминирования почти исключительно из-за того, что просто работают на конкретном рынке. Им не нужно прибегать к тактике ведущих корпораций прошлых лет — монополизации рынка и повышению цен. Огромные масштабы возникают естественным образом.

И хотя статус суперзвезды может быть выгоден акционерам этих компаний, совсем необязательно, что он полезен для экономики или общества. Мы давно знаем, что при всей своей производительной силе капитализм может пробудить в людях некоторые худшие черты. Именно поэтому у нас есть корпоративное право, которое регулирует порядок работы компаний и определяет обязанности управляющих ими директоров. Именно поэтому многие продукты, такие как кредиты и кредитные карты, предлагаемые банками, или лекарства, которые выпускает фарма, тщательно регулируются. Именно поэтому существует исчерпывающий набор правил, определяющий, как компании должны отчитываться о своей деятельности и в конечном счете платить налоги.

В эпоху компаний-суперзвезд эта система разрушается. Существует экспоненциальный разрыв — несоответствие между тем, как действуют компании-суперзвезды, и нормами, договоренностями и правилами, которые контролируют их работу. Рост этих компаний поднимает целый ряд вопросов, из-за которых существующие нормы и правила кажутся устаревшими, — от надлежащего реагирования на неконкурентоспособные рынки до того, как облагать налогом беспрецедентно крупные и глобальные корпорации. Экспоненциальный разрыв захватывает наши компании, а вслед за ними и всю нашу экономику.

* * *

Почему возникает этот разрыв между компаниями-суперзвездами и остальными? В новом экономическом ландшафте любое, даже малое преимущество можно превратить в большое, а затем, возможно, и в долгосрочное. С другой стороны, любой небольшой промах способен привести к тому, что организация отстанет от жизни. Но почему?

Можно выделить три причины появления компаний-суперзвезд, каждая из причин стимулирует и усиливает две другие. Первая заключается в одной из движущих сил экспоненциальности, с которой мы познакомились в главе 2, — возникновении новых сетей. Как мы уже видели, все экспоненциальные технологии — результат действия целого ряда новых сил, появившихся в мировой экономике примерно после 1970 года. Однако преимущества этих сил — в данном случае новых глобальных сетей информации и торговли — распределялись неравномерно. Они способствовали росту компаний-суперзвезд из-за феномена, известного как «сетевой эффект».

Я помню, как в 1986 году — дело было во время моих летних каникул — родители, у которых тогда была небольшая бухгалтерская фирма в лондонском Ист-Энде, приобрели свой первый факсимильный аппарат. Как и большинство офисных технологий того времени, он был бежевого цвета, шумный и дорогой. Несколько месяцев им мало кто пользовался, но к 1987 году он уже грохотал вовсю, с каждым днем поглощая все больше термочувствительной бумаги. Все больше родительских клиентов приобретали такие устройства, и все чаще они отправляли информацию о своих счетах по факсу, а не по почте. Каждый дополнительный клиент был еще одним, кому родители могли отправлять документы в электронном виде. И каждый месяц еще один-другой клиент покупал факсимильный аппарат: они отправляли факсы не только моим родителям, но и поставщикам и собственным клиентам, которые сами покупали эти устройства. С каждым новым получателем наш факс становился все полезнее. Когда факсимильный аппарат есть только у кого-то одного, он фактически бесполезен, но, когда он есть у тысяч, без него уже невозможно обойтись.

Другими словами, преимущества, которые приносил факс в 1988 году (когда мои родители уже знали о сотнях других компаний с факсимильными аппаратами), существенно превышали его плюсы двумя годами ранее. Экономисты называют такое дополнительное преимущество внешним эффектом, то есть результатом, внешним и для покупателя, и для продавца, но при этом влияющим на более широкую группу людей, непосредственно в сделке не участвующих.

Первыми написали о внешних эффектах экономист конца XIX века Альфред Маршалл и его ученик Артур Сесил Пигу. Они отмечали, что внешние эффекты могут быть положительными или отрицательными. Пигу говорил, что загрязнение воздуха в результате деятельности покупателя и продавца автомобиля влияет на всех, следовательно, это отрицательный внешний эффект. В примере с факсом моих родителей мы столкнулись с положительным внешним эффектом — так называемым сетевым внешним эффектом. Другими словами, преимущества устройства выходили далеко за пределы офиса моих родителей в восточном Лондоне, повышая полезность факсимильных аппаратов всех остальных участников сети.

Этот сетевой эффект, когда каждый новый участник повышает ценность сети для всех, — явление не новое. Именно поэтому с древности люди собирались на рынках: вы действительно выигрываете, потому что находитесь там, где присутствуют все покупатели и все продавцы. Каждый новый покупатель делает рынок более привлекательным и для покупателя, и для продавца, по крайней мере теоретически.

Такие сетевые эффекты — одна из причин, почему многие компании экспоненциального века, такие как Facebook, PayPal, Microsoft, Google и eBay, настолько грандиозны и успешны. Как мы уже видели, они возникли благодаря экспоненциально растущей мощности вычислительной техники. Но сетевой эффект заставляет их добиваться все больших успехов. Большинство людей в потребительской социальной сети используют Facebook, потому что именно там находятся все остальные. Предприятия принимают Visa или Mastercard, потому что на этих платформах больше всего покупателей. Этот цикл положительной обратной связи делает бизнес лучше и сильнее по мере его роста.

Возьмем, к примеру, рост Microsoft. Эта компания доминировала на рынке операционных систем для персональных компьютеров с самого начала истории вычислительной техники. Начиная с 1980-х годов Microsoft медленно, но верно завоевывала все большую долю рынка, даже несмотря на то, что в 1990-х годах такие хорошо финансируемые соперники, как IBM и Novell, выпускали конкурирующие продукты, которые могли быть технически даже более совершенными. К началу 2000-х годов доля Microsoft на рынке персональных компьютеров составляла 90%. Даже в последние годы она никогда не опускалась ниже 75%.

Почему Microsoft добилась такого успеха? Благодаря сетевому эффекту. Людям, разрабатывающим ПО, без которого компьютеры бесполезны, нужно было решить, какую операционную систему поддерживать. Каждая ОС требовала отдельных (и дорогостоящих) усилий по программированию. В 1990-х годах существовал целый ряд операционных систем, конкурирующих с DOS от Microsoft (которая впоследствии стала Windows), но разработчики стремились выйти на самый большой рынок. И небольшие преимущества имели огромное значение. Какая бы ОС ни вырвалась вперед на крошечную долю рынка, она стала бы среди программистов приоритетной. И как только Microsoft заняла выигрышное положение, ее операционная система стала главным выбором разработчиков. Это означало, что программного обеспечения под DOS (а затем под Windows) появилось больше, чем под конкурирующие системы. В свою очередь, это сделало ОС Microsoft более привлекательной для пользователей — выбор программного и аппаратного обеспечения стал более широким. Это дало Microsoft большую базу пользователей, а это снова сделало ее более привлекательной для разработчиков, и все пошло по новому кругу.

Такие сетевые эффекты затрудняют, хотя и не исключают, проникновение на рынок конкурентов. В 1980-х и 1990-х годах Microsoft выиграла не только войну операционных систем, но и войну программного обеспечения для повышения производительности. Она конкурировала с несколькими компаниями, производящими повседневные офисные инструменты, и обошла их. Компания Lotus Development Corporation была основана в 1982 году Митчем Кейпором, тем самым, который за три года до этого изобрел первую электронную таблицу VisiCalc. Lotus производила больше приложений для работы с электронными таблицами, например 1–2–3, которая была доминирующим офисным инструментом на протяжении 1980-х и большей части 1990-х годов. Она также создала экзотическую программу для работы с электронными таблицами Improv, к которой я был неравнодушен, а также Ami Pro — текстовый редактор, на котором я напечатал свою дипломную работу о Карибском кризисе. И Lotus была не единственной такой компанией. Программные средства обработки текстов создавали также такие фирмы, как WordPerfect и WordStar.

Некоторые из этих компаний занимали доминирующее положение довольно долго: WordPerfect была лидером среди текстовых редакторов в 1995 году с долей рынка в 50%. Но когда Microsoft установила свое господство, ей стало все труднее противостоять. Возник мощный сетевой эффект: как только многие люди стали использовать Windows и обмениваться документами в Word и таблицами в Excel, всем остальным стало намного проще пользоваться только ими. Сетевой эффект, определяющий успех Microsoft, позволил ей неумолимо захватывать один за другим секторы рынка — сначала операционные системы, затем текстовые редакторы, потом и электронные таблицы.

Сетевые эффекты присущи не только компаниям, стремящимся к прибыли. Wikipedia, свободная онлайн-энциклопедия, которой управляет фонд, также выигрывает от сетевых внешних эффектов. Конкурента Wikipedia может создать любой, и существует множество нишевых сайтов (например, Wookieepedia, посвященная вселенной «Звездных войн»). Но Wikipedia — это место, где собирается основная масса участников, чтобы поделиться своей мудростью и покритиковать друг друга, поэтому именно сюда приходят читатели. А поскольку читатели обитают именно здесь, Wikipedia становится местом, куда хотят писать участники. Это положительный внешний эффект: каждый новый участник привлекает больше читателей, которые, в свою очередь, привлекают больше участников.

Фактически Всемирная паутина сама выиграла от сетевого эффекта. В 1989 году, когда Тим Бернерс-Ли разработал World Wide Web, уже существовало несколько претендентов на способы хранения информации в интернете, такие как Gopher и WAIS. Были и коммерческие продукты — GEnie, CompuServe и Delphi. В 1994 году Microsoft тоже нацелилась на этот рынок со своим предложением Microsoft Network. Но сеть Бернерса-Ли стала не просто доминирующей, а единственной жизнеспособной информационной сетью в интернете из-за внешних сетевых эффектов: как только там появилось много людей, все остальные тоже вынуждены были к ним присоединиться.

Как только возникает сетевой эффект, появляется и вероятность того, что победитель получит все. Стоит компании утвердиться в лидерах рынка, бросить ей вызов уже очень сложно. И этот эффект стимулируется самими потребителями. В их интересах — присоединиться к самой большой сети, ведь именно там они получат максимальную экономическую отдачу.

* * *

Почему же сетевые эффекты стали более выраженными в экспоненциальную эпоху? Ведь они были присущи и доэкспоненциальному миру. Их хорошо понимал Теодор Вейл, президент Bell Telephone Company (предшественницы AT&T), который писал в 1908 году: «Ценность телефона зависит от соединения с другим телефоном и увеличивается с ростом числа соединений»[169].

Однако у цифровых технологий XXI века возможностей для использования сетевых эффектов больше. Почему? Потому что если раньше компаниям приходилось проходить через утомительный процесс обеспечения каждого нового клиента телефоном, или факсом, или каким-либо другим устройством, то современные цифровые гиганты могут рассчитывать на то, что их клиенты уже имеют доступ к коммуникационной сети — интернету. Связи, поддерживающие сетевой эффект, уже существуют. Когда в 2000 году я основал онлайн-агентство недвижимости во Франции, мы обнаружили, что нам не только пришлось покупать интернет-подключения для риелторов, но и во многих случаях снабжать их персональными компьютерами. Сегодня любой — риелтор, онлайн-сваха, бизнес по аренде жилья — считает само собой разумеющимся, что большинство потенциальных потребителей подключены к интернету через смартфон.

Это создало новый тип бизнеса. Вместо того чтобы быть поставщиками товаров, компании могут считать себя «платформами», то есть соединять производителей с потребителями, сами почти ничего не производя (и не потребляя).

Масштаб этого сдвига демонстрирует гигант индустриального мира Ford. Компания организовала себя в соответствии со своими внутренними процессами. Поступавшее сырье обрабатывалось в несколько последовательных этапов, пока не получался готовый продукт — автомобиль. После чего продукт передавался в отдел маркетинга и продаж, который доводил его до покупателей — с помощью рекламы, хорошо организованных автосалонов и т. д. Этот пошаговый процесс был известен как «линейная цепочка создания стоимости»[170]. Организационная структура такой компании — от поступления сырья до производства, упаковки, распределения, маркетинга и продаж — отражала ее внутреннюю цепочку создания стоимости, построенную на серии последовательных шагов.

Теперь сравните это с eBay. Вместо того чтобы строиться на производственной линии — линейной цепочке создания стоимости, — компания представляет собой платформу. Такие компании приобретают, подбирают и соединяют клиентов друг с другом[171]. И поэтому eBay — это не магазин. Это пространство, где продавцы могут встретиться с покупателями, чтобы продать свои товары, при этом сам eBay ничего не производит и не продает. С Facebook дело обстоит аналогичным образом. Что эта соцсеть на самом деле предлагает потребителю? Возможность общаться с другими людьми.

Этот тип предложения — сервис, который объединяет различные группы людей, — на самом деле не так уж нов. В конце концов, именно этим занимается рынок. Рынки сводят вместе покупателей и продавцов, чтобы заставить их совершать сделки. Но физические рынки всегда сталкивались с ограничениями. Они могут стать слишком большими или слишком людными, о чем вам расскажет любой, кто бродил по лабиринту Гранд-базара в Стамбуле, обливался потом в душных переходах рынка Анаркали в Лахоре или еле передвигал ноги после посещения одного из кондиционированных австралийских мегамоллов Westfield.

Именно поэтому цифровые технологии привели к появлению новых, беспрецедентно огромных платформ. Все они в большей или меньшей степени обладают качеством рынка, объединяющего различные группы и ожидающего, когда произойдет магия. Но реальность не ограничивает их масштабы. Возникновение одной из первых технологий широкого применения экспоненциальной эпохи — интернета — позволило соединить гораздо большее число покупателей и продавцов, при этом ни одно из существующих в реальности пространств не стало невыносимо людным и ни у кого не устали ноги. Эта спущенная с цепи мощь платформ — второй ключевой фактор роста компаний-суперзвезд.

Не обремененные потной, тесной, шумной атмосферой больших физических рынков, эти компании могут расти до невероятных размеров: eBay объединяет 185 миллионов активных покупателей в год[172], Alibaba — 779 миллионов пользователей[173]. К лету 2020 года 50 миллионов американцев ежедневно искали на видеосервисе TikTok очередное забавное видео[174]. И возможности выбора на платформах куда больше, чем на любом физическом рынке. Возьмем GOAT, специализированный рынок кроссовок. На момент написания книги он предлагает мне 7434 пары подержанных дизайнерских кроссовок размера 9. Самые дорогие из них — Air Jordan 3/8 Retro Pack Kobe Bryant за абсурдные 30 тысяч долларов. На другом конце спектра — пара старых добрых Vans за тысячную долю этой цены. Здесь есть из чего выбирать, и поэтому я, скорее всего, буду посещать GOAT и далее. А теперь представьте, каким большим и «благоухающим» должен быть физический базар, предлагающий семь тысяч пар ношеных кроссовок!

Потенциал роста этих компаний становится все больше благодаря еще одному фактору: платформы невероятно эффективны по части капитала. Они способствуют обмену без необходимости тратить деньги (или много денег). У крупнейшей в мире компании такси Uber нет ни одного собственного автомобиля, и водителей она не нанимает. У Airbnb больше гостей, чем у любой гостиничной сети, но при этом у нее нет ни одного отеля. Alibaba — крупнейшая в мире онлайн-площадка, однако платформа не владеет акциями ни одного из представленных на ней бизнесов.

Рынок берет на себя большую часть логистических процессов бизнеса. В прошлом руководителю приходилось беспокоиться о том, где найти продукцию, когда арендовать склады для ее хранения и как обеспечить своевременную доставку, а современный лидер платформы поступает умнее: полагается на тех, кто ее использует, а уж они сами обеспечивают и запасы, и хранение, и логистику. Вопрос о том, кто за все это платит, решается в пользу платформы. О том, где взять клиентов, хватит ли транспортных средств, достаточно ли запасов, беспокоиться приходится не операторам платформы, а более широкой «экосистеме»[175].

Это означает, что бизнес-модель платформы становится все более распространенной. Платформы экспоненциальной эпохи способны проникнуть в любую точку планеты и любую отрасль — Gojek в Индонезии и Jio в Индии, а также на Jumia в Нигерии и Bol.com в Нидерландах. И мы бы ошиблись, связывая платформенные модели только с видами деятельности, не приносящими высоких доходов, такими как координация доставки или поездок на такси. В 2014 году появился бизнес по предоставлению медицинских онлайн-консультаций Ping An Good Doctor — как услуга хорошо известного китайского страхового конгломерата Ping An Insurance. Для развития своей платформы цифровой медицины они наняли тысячу врачей, которые помогали обучать алгоритмы искусственного интеллекта. По мере совершенствования алгоритмов сервис расширялся, позволяя ИИ отвечать на 75% из 670 тысяч запросов в день. Более сложные темы с помощью цифровых технологий обрабатывает команда из пяти тысяч врачей. Никто из них не работает в штате Ping An — они подключаются к сервису по мере необходимости, подобно тому как водитель Uber подключается, чтобы найти клиента. Это лишь несколько примеров. В эпоху экспоненциального развития платформы существуют повсюду.

* * *

За этой будоражащей воображение комбинацией сетевых эффектов и платформ можно различить контуры экспоненциальных корпораций. Взаимодействие этих двух сил приводит к тому, что одни компании быстро становятся доминирующими, а другие, более мелкие и, возможно, более традиционные, остаются позади. Однако есть и третья сила, которая делает компании, основанные на платформах и движимые сетями, еще более неуязвимыми — «экономика нематериальных активов».

В экономике машинного века преобладали вещи, о которые можно было споткнуться. Автомобили, стиральные машины, телефоны, железнодорожные линии — на протяжении веков самые важные продукты создавались в физическом мире. Компании, поставлявшие эти продукты, были корпоративными титанами своего времени. Вы можете определить стоимость компании, обозрев территорию, которой она владеет, здания, на ней расположенные, машины на заводах и запасы продукции, ожидающей продажи. Эти физические вещи известны как «материальные активы» компании.

В эпоху экспоненциального роста понятие стоимости более расплывчато. Экономическая ценность многих современных компаний определяется не физическими продуктами. Это не означает, что предприятия перестанут создавать физические вещи. Огромные дорогостоящие специализированные заводы по производству полупроводников группируются в высокотехнологичных районах; в мелких морях со стабильным и сильным ветром появляются сети гигантских ветряных мельниц. Но истинный источник прибыли этих компаний более эфемерен. Программное обеспечение, на котором работает поисковая система Google, данные сети друзей в Facebook, дизайн и фирменный стиль Apple, алгоритмы, которые рекомендуют вам, что посмотреть вечером на Netflix, — вот где их истинная ценность. Экономисты называют эти нефизические активы «нематериальными»[176].

Скорость сдвига к нематериальным активам была поразительной. В 1975 году около 83% рыночной стоимости компаний, входящих в индекс фондового рынка Standard and Poor 500, составляли материальные активы. Нематериальные активы занимали оставшиеся 17%. К 2015 году эта пропорция изменилась на прямо противоположную. Только 16% стоимости S&P 500 приходилось на материальные активы, а 84% — на нематериальные[177]. Это соотношение смещается еще больше, если посмотреть на крупнейшие компании мира — экспоненциальных суперзвезд. В 2019 году балансовая стоимость пяти крупнейших компаний экспоненциального века — Apple, Google, Microsoft, Amazon и Tencent — составила около 172 миллиардов долларов. Этот показатель говорит только о материальных активах. Чтобы определить истинную балансовую стоимость компании, нужно подсчитать ее денежные средства, задолженности клиентов, физические активы, а затем вычесть ее обязательства. На тот момент фондовый рынок оценивал эти компании в 3,5 триллиона долларов. Другими словами, традиционные активы составляли лишь 6% того, что, по мнению рынка, стоили эти компании, остальное — их нематериальные активы[178].

Изменение соотношения между материальными и нематериальными активами можно увидеть во всем, что нас окружает. Сегодня стоимость продукта, как правило, зависит от ранних стадий его создания (исследования и разработка) и от стадий более поздних (брендинг и обслуживание). Фактический процесс производства становится все менее важным. Это наиболее заметно на примере высокотехнологичных товаров. Чем был бы ваш iPhone без App Store и миллионов разработчиков, создающих программное обеспечение для него? Но этот переход к нематериальным активам также заметен и по вашему утреннему кофе. Стоимость зерен все меньше влияет на стоимость чашки кофе, особенно если вы пьете капсульный или покупаете напиток в фирменной кофейне[179].

Чем вызван этот переход? Наиболее очевидный фактор — растущая сложность продукции. Для производства сложных продуктов требуются не столько материалы, сколько ноу-хау. Смартфон легкий и состоит из небольшого количества кремния (в виде стекла и чипов внутри), небольшого количества лития (в аккумуляторе) и алюминия (в корпусе). Ну, плюс некоторые другие элементы. Да, чтобы смартфон получился, требуется сырье. Но именно ноу-хау как часть производственного процесса — превращение песка в чип, а затем правильное соединение этого чипа с тысячами других компонентов — делает смартфон настолько ценным. Не менее важный фактор — рост объемов глобальных рынков. Нематериальные знания дорого стоят на начальном этапе — подумайте о стоимости разработки продукта или о рукописи книги. Но копировать их очень дешево. Это означает, что нематериальные товары на крупных рынках имеют больший коммерческий вес: большим числом покупателей вы компенсируете высокие первоначальные затраты.

Какова бы ни была причина этого явления, главный результат нашей новой нематериальной экономики — дальнейшее развитие рынков в стиле «победитель получает все» или «победитель получает больше всех». В нематериальной экономике компании могут разрастаться беспрецедентными темпами и до беспрецедентных размеров. Сравните платформу такси Uber с таксопарком, владеющим собственными автомобилями. Алгоритм Uber — его основной нематериальный актив — легко растет в масштабах, в то время как традиционной таксомоторной компании, чтобы расти, необходимо приобретать новые машины.

В бизнесе, связанном с программным обеспечением, действует тот же принцип. Первоначальная стоимость первой копии ПО огромна. Однако каждая последующая, по сути, производится бесплатно. Если сетевой эффект и платформа представляют собой основу экспоненциальной компании, то нематериальные активы — это кирпичики, из которых она строится.

Тенденция, при которой нематериальные активы помогают компаниям расширяться, выражается наиболее ярко, если бизнес опирается на искусственный интеллект. ИИ — это конечный нематериальный актив, поскольку он приобретает свойства вечного двигателя: алгоритмы приносят все больше и больше ценности, не требуя особых усилий. Цикл выглядит следующим образом. Вы передаете данные в ИИ, и он становится все более эффективным, подбирая продукт в соответствии с вашими потребностями: возможно, рекомендуя новые книги, которые вы хотели бы прочитать, или песни, которые хотели бы послушать. Этот улучшенный сервис становится все более желанным, и поэтому тех, кто им пользуется, — все больше. А чем больше людей пользуются услугой, тем больше накапливается данных об их вкусах и предпочтениях. ИИ их обрабатывает, и продукт совершенствуется[180]. Это еще один тип сетевого эффекта — эффект сети данных, который, как кто-то сказал, означает, что «продукт, работающий на основе машинного обучения, становится умнее по мере получения данных от пользователей»[181].

Возьмем Google. Возникает вопрос: почему эта поисковая система занимает доминирующее положение? Она была не первой на рынке — эта честь скорее принадлежит WebCrawler, поисковому индексу, основанному в 1994 году[182]. Но Google была первой поисковой системой, удачно использовавшей эффект сети данных.

Google использует данные о том, на какие ссылки вы нажимаете (а на какие нет), чтобы улучшить качество своих иерархий. Каждый раз, когда пользователь заходит на сайт и остается там, ИИ Google узнает, что ссылка полезна; каждый раз, когда пользователь игнорирует ссылку или переходит по ней, а затем быстро кликает «Назад», Google узнает, что это неудачное предложение. Таким образом, в алгоритм попадает каждый клик.

В 2008 году Тим О’Рейли, один из самых проницательных обозревателей Google, писал, что «Google — самый совершенный механизм сетевых эффектов»[183]. Но сетевые эффекты данных работают не только для Google. Они характерны для компаний эпохи экспоненциального роста. Когда Netflix рекомендует вам, какое телешоу посмотреть, эта рекомендация возникает в результате сравнения ваших предпочтений с тем, что смотрят другие. Выбор, который вы делаете, позволяет системам Netflix совершенствовать предложения, которые направляются вам.

Эффекты сети данных — своего рода вечный двигатель для нематериальных активов. Чем больше эти эффекты работают, тем больше они дают. Компании, освоившие этот цикл, используют нематериальные активы, чтобы их позиции стали поистине неприступными. На 2020 год Google оставался абсолютно доминирующей компанией в сфере онлайн-поиска, несмотря на попытки крупных конкурентов, таких как Bing от Microsoft, прорваться на рынок. Это наглядный пример того, как организации могут достичь немыслимых масштабов при нематериальной экономике. Когда компания торгует нематериальными активами, ей не нужно беспокоиться о строительстве новых заводов или расширении цепочек поставок. В некоторых случаях достаточно просто вводить все больше и больше данных в собственную систему, а дальше все будет расти само по себе.

* * *

Итак, какие отличительные черты экспоненциальной экономики мы уже видим? Это мир, в котором сетевые эффекты играют ключевую роль: как только компания набирает клиентов, она растет по экспоненте, обгоняя всех своих конкурентов. Такая безжалостная динамика обусловлена появлением новой волны платформ, в которых сетевые эффекты необычайно сильны. При этом ее стимулирует экономический сдвиг в сторону нематериальных активов, которые могут возрастать быстрее и легче, чем их предшественники в физическом мире.

Появление суперзвезд экспоненциальной эпохи в корне перестроило логику глобальной экономики. Как мы видели в начале этой главы, в XX веке компании в конце концов достигали предела своего роста и становились крупными, зрелыми «голубыми фишками». Когда в 2010 году исследователи изучили почти 29 тысяч компаний, они обнаружили, что «все крупные, зрелые компании перестали расти»[184]. Однако среди компаний-суперзвезд эта врожденная тенденция к стагнации больше не проявляется. Тормоза, замедлявшие рост, были сорваны.

Все самые дорогие компании в мире (Apple, Google, Microsoft, Facebook, Tencent, Alibaba и Amazon) — это компании экспоненциального века. На момент написания этой книги лишь одна из крупнейших в мире организаций представляет «традиционный» бизнес — это государственный нефтяной гигант Саудовской Аравии Aramco. И несмотря на размер, доходы цифровых гигантов по-прежнему растут с такой скоростью, которая обычно свойственна гораздо более мелким и молодым фирмам. Возьмем один достаточно показательный годовой период с 2018 по 2019 год. Китайский технологический гигант Tencent увеличил свои доходы на%8 %, Amazon — на%0 %, Facebook —%а 27 %. Все это гораздо быстрее, чем темпы роста мировой экономики. В следующем году эти компании выросли на 28, 3%и 21 % соответственно.

Эти корпорации перевернули с ног на голову один из основных законов бизнеса — убывающую отдачу от масштаба. Они научились преодолевать закон гравитации, который когда-то ограничивал размер компании. У компаний-суперзвезд отдача от инвестиций растет по мере их роста. Наша эпоха — первая в истории эпоха возрастающей отдачи от масштаба.

Давайте рассмотрим наглядный пример из технологического сектора США. Salesforce — компания, производящая программное обеспечение для сектора продаж. Ее основал Марк Бениофф, харизматичный софтверный руководитель в период «заморозков» после лопнувшего пузыря доткомов. Бениофф понял, что растущая мощь интернета позволяет ему выбросить на рынок приложение для отслеживания продаж через веб-браузер. При этом клиенты смогут арендовать программное обеспечение, а не заранее его приобретать.

Сегодня это кажется очевидным, но в 1999 году это была радикальная идея. В те времена корпорации покупали ПО, устанавливали его на центральных серверах, а затем отправляли IT-специалистов устанавливать приложение на каждый отдельный настольный компьютер. Это было мучением. Бениофф стал пионером идеи «программного обеспечения как услуги», работающей через веб-браузер, и преобразовал индустрию ПО.

За двадцать лет компания Salesforce выросла из горстки основателей в бизнес стоимостью 200 миллиардов долларов, где работало почти 50 тысяч сотрудников. По мере роста компания поняла, как сделать каждого работника более продуктивным и как получить больше денег от своих клиентов. В 2005 году каждый из 767 сотрудников Salesforce приносил доход в размере 23 тысяч долларов. В 2020 году каждый из 49 тысяч сотрудников обеспечивал доход почти в 35 тысяч долларов. Клиенты, похоже, тоже полюбили Salesforce. В 2010 году средний клиент платил Salesforce 18 тысяч долларов. К 2020 году эта цифра выросла в шесть раз. Клиенты не только платили в шесть раз больше, но и были весьма довольны сотрудничеством. В 2010 году 81% клиентов продлевали отношения с компанией. В 2020 году — более 90%[185].

Это и есть расчет на силы, о которых мы писали выше. Экспоненциальная логика сетевых эффектов означает, что любая платформа продаж, находящаяся впереди, становится полностью доминирующей, если руководители не отвлекаются от работы. Легко масштабируемая природа нематериальных активов означает, что Salesforce может расти и расти, не слишком раздувая штат и не становясь громоздкой.

Netflix развивалась по аналогичной схеме. В 2010 году объем продаж компании составлял 2,1 миллиарда долларов со штатом сотрудников в 2100 человек. Каждый приносил чуть менее миллиона долларов дохода. Спустя десять лет компания выросла более чем на порядок, а ее доходы приблизились к 25 миллиардам долларов — почти по 2,7 миллиона долларов на каждого из теперь уже 9400 сотрудников. Динамика роста доходов отражается и на контенте Netflix. В 2011 году компания, которая к тому моменту существовала уже четырнадцать лет, не имела еще ни одного своего оригинального шоу или фильма. В 2012 году Netflix запустила одно шоу. К 2019 году она выпустила больше оригинальных сериалов и фильмов, чем выпускала вся телевизионная индустрия (по данным до 2016 года)[186]. В 2021 году Netflix получила 37 номинаций на премию «Оскар» и приблизилась к тому, чтобы побить рекорд 1940 года — сорок номинаций для одной студии. Это говорит о том, что растущая отдача от масштаба меняет не только бизнес, но и культуру и общество в целом.

* * *

Компании экспоненциальной эпохи хорошо осознают динамику этой новой экономики. Они вступили в зрелый возраст в особой среде: в каждом секторе одна компания доминирует, а все остальные остаются позади. В результате у этих компаний сформировался менталитет победителя — отражение рынка, на котором победитель получает все.

Давайте посмотрим на структуру управления многих новых компаний-суперзвезд. Экономист Уильям Брайан Артур был одним из первых, кто заметил, что в организационной структуре происходят изменения. В 1996 году, изучая успех Microsoft и ее платформы операционных систем, он понял, что бизнес, основанный на сетевых эффектах, работает иначе, чем традиционные компании. Вместо того чтобы гнаться за несколькими пунктами роста каждый год, они будут преследовать огромные вознаграждения. Для таких компаний, писал он, «управление превращается в серию поисков следующего технологического победителя… Следующего Серьезного Дела»[187]. В то же время менеджеры этих компаний стали одержимыми ростом. Они знали, что если перестанут расти, то вскоре отстанут от жизни — в экспоненциальной экономике победителем может быть только одна компания в каждом секторе.

Этот упор на рост сформировал новый жаргон Кремниевой долины. Рид Хоффман, соучредитель PayPal и LinkedIn, свободно владеет этим языком. Как-то раз в 2016 году, попивая минеральную воду в своем офисе в Саннивейле, штат Калифорния, он подарил мне словечко, описывающее стремительный рост технологических стартапов, — «блицскейлинг». Предприниматели, которые понимают, что такое блицскейлинг, сказал он, подходят к своим компаниям совсем не так, как старые титаны индустрии. Компании, применяющие блицскейлинг, делают акцент на росте, а не на эффективности. На практике это означает отказ от традиционного свода правил менеджера по оптимизации расходов. Вместо этого необходимо стремиться к росту, даже если это требует больших затрат. Питер Тиль, еще один из соучредителей PayPal, также придерживается идеологии роста. По мнению Тиля, «конкуренция — это для неудачников»[188]. Он рекомендует основателям компаний определить рынки, на которых они могут значительно превосходить всех конкурентов, чтобы захватить такую долю, которая была немыслимой всего несколько десятилетий назад.

Тиль и Хоффман, каждый по-своему, понимают, что компании-суперзвезды эпохи экспоненциального роста не просто стремятся стать крупными и доминирующими. У них нет выбора: второе место очень, очень далеко отстоит от первого.

На практике одержимость таких компаний постоянным ростом проявляется тремя способами. Первый — горизонтальная экспансия, когда компании переползают с одного рынка на соседний. В качестве примера можно привести историю Alibaba, китайской торговой площадки для розничной торговли, которая постоянно совершает экспансии в новые области. С 2004 года она управляет бизнесом онлайн-платежей под названием Alipay, который к 2013 году стал крупнейшим в мире сервисом мобильных платежей, и материнская компания выделила его в Ant Financial. Это был первый шаг в горизонтальной экспансии — предоставление новой финансовой компании автономии. Ant Financial использовала огромные объемы данных о транзакциях, которые собирала Alibaba, направив силу науки о данных через то, что на склонном к гиперболам маркетинговом языке называлось «мозгом Ant» (Ant Brain), и на то, чтобы стать еще более доминирующей силой. Это классический пример мощи сетевых эффектов: чем больше данных было у Alibaba, тем сильнее и эффективнее она становилась; чем сильнее и эффективнее она становилась, тем больше у нее появлялось клиентов и тем больше у нее становилось данных.

Логика сетевых эффектов и возрастающей отдачи заставила Ant Financial расширяться на все более отдаленные части рынка. Например, изучив данные о покупках, Ant Brain обнаружил, что женщины, покупающие зауженные джинсы, чаще тратят деньги на ремонт смартфонов. Руководители компании предположили, что телефоны выскальзывают из тесных задних карманов и разбиваются. Они быстро запустили продукт — защиту для экранов, ориентированную на молодых женщин, предпочитающих модные зауженные штаны[189].

В результате такого расширения Ant Financial в своей экономической жизни стала пользоваться множеством различных компонентов услуг компании. Она включила в себя пять направлений деятельности: платежи, управление капиталом, рейтинг кредитоспособности, кредитование и страхование. Она убедила 40% клиентов использовать все пять продуктов, а 80% пользуются тремя или более.

Такая горизонтальная экспансия — отнюдь не уникальный китайский опыт. Компания Apple, которая начинала с производства компьютеров, теперь выпускает телефоны, планшеты и часы. У компании есть бизнес по подписке на СМИ и магазин App Store. Ее продукты предоставляют информацию о здоровье. А компания Amazon, занимающаяся розничной торговлей, перешла от продажи книг к продаже практически всего что угодно. У нее есть логистическое крыло, крупнейший в мире бизнес облачных вычислений и, как и у Apple, медиабизнес.

Однако горизонтальная экспансия не единственное следствие экспоненциальной логики. Второй вид роста суперзвезды — вертикальная экспансия, когда компания берет на себя деятельность части своей цепочки поставок. Вертикальная интеграция, конечно, не уникальна для экспоненциального века. В 1800-х годах Эндрю Карнеги стал вторым по богатству человеком в США, когда расширил свою сталелитейную компанию так, что она захватила все этапы цепочки поставок: взяла под контроль железные рудники, угольные шахты, железные дороги и металлургические заводы — и все это для достижения беспрецедентной эффективности в сталелитейной промышленности. Однако к концу XX века вертикальная экспансия вышла из моды. Управленческая ортодоксия настаивала на том, что компаниям следует придерживаться своих «основных компетенций»[190].

Сегодня снова все изменилось. Когда мы вступили в экспоненциальную эпоху, дух вертикальной интеграции вернулся. Рекламный бизнес Google, отвечающий практически за весь доход и прибыль компании, представляет собой вертикально интегрированную систему. Рекламу в интернете делают возможной несколько различных механизмов: адресный маркетинг, продажа с аукциона рекламного пространства, размещение рекламы, отслеживание вовлеченности. Когда-то за каждым из этих процессов следили разные компании. К 2020 году рекламодатель, желающий разместить рекламу для определенной группы пользователей, получил возможность делать это исключительно с помощью продуктов Google. Этому способствовало приобретение компанией в 2006 году YouTube, что значительно усилило ее доминирующее положение в рекламной экосистеме, а также запуск Maps, который помог рекламодателям получить еще больше информации о том, где потребители занимаются своим бизнесом. Эта вертикальная интеграция пока и не думает убывать. В 2010 году Google приобрела сорок компаний — диверсифицированный набор организаций, специализирующихся на социальных играх, редактировании фотографий, компьютерных программах, сенсорном наборе текста, распознавании голоса, путешествиях и музыкальном стриминге. Все эти приобретения позволили Google получить еще больший контроль над собственной цепочкой поставок.

Подобная вертикальная интеграция может включать в себя даже выход из эфемерного цифрового мира в создание оборудования. Возьмем производство микросхем. На протяжении большей части истории существования персонального компьютера чипы производились одной специализированной компанией, компьютер — другой, а его операционная система — третьей. Однако сегодня крупные компьютерные компании сами производят чипы. С 2010 года Apple начала делать чипы для своих мобильных телефонов, а в 2019 году — для своих компьютеров. В 2018 году Google стала производить собственные специализированные чипы, чтобы ускорить работу искусственного интеллекта. Даже автомобильная компания Tesla в 2016 году отказалась от коммерчески доступных чипов в пользу собственных разработок.

Наконец, эти компании-суперзвезды могут не только осуществлять экспансию на уже существующие рынки, но и имеют возможность создавать с нуля новые секторы экономики. Одно из преимуществ увеличения отдачи от масштаба — то, что у экспоненциальных компаний есть значительные средства для инвестиций в исследования и разработки, что мы видели на примере описанного в главе 3 невероятного бюджета Amazon. Фактически рост расходов на R&D у крупнейших компаний экспоненциального века идет быстрее, чем рост их доходов. Цель — совершить технологический прорыв, который позволит им создать совершенно новые отрасли, в которых они затем снова смогут доминировать.

В случае Alphabet, которой принадлежит Google, подавляющая часть ее доходов поступает от рекламы в поисковых системах. Однако исследователи Alphabet активно работают в областях, находящихся на расстоянии световых лет от поисковых систем. В компании работает группа ученых, изучающих «холодный термоядерный синтез» — перспективу использования процессов ядерного синтеза, которые происходят в звездах, но только при комнатной температуре[191]. Если они разгадают холодный синтез, Alphabet сможет полностью изменить способ получения энергии. И здесь занимаются не только энергией. Подразделение Google по R&D под названием Х профинансировало эксперименты в самых разных областях: медико-биологические исследования, потребительский доступ в интернет, беспилотные автомобили, кибербезопасность, машинное обучение. Группа даже запустила новый бизнес под названием Malta, который хранит энергию в чистом виде, нагревая огромные чаны с солью до температуры выше точки плавления.

* * *

Все это лишь доказывает, что компании-суперзвезды не быстротечная тенденция, а совершенно новая экономическая парадигма. Корпоративные гиганты будущего будут занимать все более доминирующие позиции на рынке, как внутри его секторов, так и между ними. Но проблема ли это? Если взглянуть на недавнюю историю, то следует ответить «да». В XX веке доминирующее положение на рынке, как правило, приводило к возникновению монополий. А монополии были большой проблемой. При отсутствии конкурентов у компаний может возникнуть соблазн ставить клиентов в худшие условия. Традиционные монополисты часто задирали цены и не уделяли должного внимания совершенствованию товаров и услуг, они даже могли с помощью хитрых уловок не допускать конкурентов на рынок.

В эпоху экспоненциального роста вероятность появления проблемных доминирующих компаний высока как никогда, но сами проблемы существенно отличаются. Они требуют переосмысления наших представлений о монополистической практике. В 1970-х годах Роберт Борк, генеральный солиситор США[192] при президентах Ричарде Никсоне и Джеральде Форде, предложил то, что стало стандартным подходом к антитрестовскому законодательству — своду законов США, касающихся монополии. Борк уделял внимание не столько антиконкурентной практике или картельному поведению как таковому, сколько благосостоянию потребителей. В понимании Борка проблема заключалась в следующем: нанесет ли поведение организации ущерб карману покупателя? Размер компании или ее положение на рынке сами по себе не являлись проблемой — важны были последствия для потребителей.

Борк, чьи воззрения были влиятельны как в США, так и в Европе, возможно, не увидел бы проблемы в суперзвездах экспоненциального века. В технологическом секторе и в секторе интернета трудно разглядеть ущемление прав клиентов. Конечно, Google и Amazon имеют тенденцию к монополии в некоторых сферах, но потребителей не обкрадывают, по крайней мере на первый взгляд. Дар экспоненциального совершенствования означает, что технологические продукты улучшаются каждый год, а стоимость остается той же. Компьютер за 1000 долларов, который вы только что купили, лучше, чем тот, что вы купили за 1200 долларов три года назад. Поиск в интернете бесплатный; и сегодня он быстрее и эффективнее, чем раньше. Камеры в телефонах и простые в использовании приложения для обмена фотографиями принесли радость миллиардам людей практически даром. В каждой области цифровой экономики потребительский опыт, похоже, становится все дешевле и эффективнее. Вот вам и опасность монополии.

Однако есть одна загвоздка. Понимание монополии, предложенное Робертом Борком, не учитывает реальные проблемы, создаваемые монополистическими компаниями, по крайней мере в эпоху экспоненциального роста. Это пример экспоненциального разрыва. В монополиях новой эры есть проблемы, но проявляются они не в том виде, в котором их могут охватить существующие нормы и правила.

Первая проблема заключается в том, что вместо эксплуатации потребителей современные монополистические предприятия могут эксплуатировать более мелких производителей. Рассмотрим магазин App Store, через который многие из нас покупают интересные приложения для своих iPhone. Компания Apple, которая производит iPhone, также управляет App Store. И она взимает плату с разработчиков программного обеспечения за продажу своих продуктов в этом магазине. Для небольших разработчиков, чей доход составляет менее миллиона долларов в год, плата — 15% с каждой продажи. Для крупных — 30%. По состоянию на 2020 год на платформе размещено более 1,8 миллиона приложений, а валовой объем продаж превысит 50 миллиардов долларов в год[193]. Но справедливы ли эти 15 или 30%? Или это деньги (и довольно большие) за «крышу», которые приходится отдавать местному рэкетиру?

Apple, конечно же, что-то делает для своих разработчиков. Она предоставляет им доступ к миллиардам людей, пользующихся iPhone, обеспечивает безопасную и надежную среду для покупки приложений, что побуждает нас покупать, и упрощает процесс покупки, обрабатывая платежи и даже подписки. До появления App Store рынок мобильных приложений был похож на болото. Найти приложения было сложно, процесс оплаты был неуклюжим, и существовала высокая вероятность нарваться на небезопасное ПО. Apple создала пространство, которое сформировало рынок.

Но стоят ли усилия Apple 30% усилий разработчиков? Многие из них так не считают. Например, к ним относится компания Epic Games, разрабатывающая Fortnite — видеоигру, которую обожают подростки и ненавидят их родители[194]. После споров о тарифах Apple и попыток обойти 30-процентную долю Epic Games была удалена с платформы. (В конечном счете Apple все же пошла на попятную: через несколько недель после этой истории она вдвое снизила плату для некоторых разработчиков. Правда, только для тех, чей доход был намного меньше, чем у Epic Games.) Проблема в том, что без конкурентного рынка мы не можем знать, какая цена может считаться справедливой. Поскольку Apple владеет 80-процентной долей рынка среди молодых людей, на которых ориентируется Epic, невозможно просто обратиться к рынку, чтобы определить «истинную» стоимость. В некоторых сегментах экономики Apple и есть рынок.

Epic — огромная компания, и, возможно, не стоит горько по ней плакать: в конце концов, есть и другие игры, кроме Fortnite. Но это явление — олигополистическая практика, от которой страдают продавцы, а не потребители, — характерно для всех платформ, и не все жертвы столь могущественны. Рассмотрим вертикальную интеграцию рекламного бизнеса Google. Доминирование Google в индустрии онлайн-рекламы привело к сомнительной деловой практике. Компанию обвиняют в установлении низшего тарифа, который на самом деле заставляет рекламодателей платить больше, чем требуется, а также в сокрытии от рекламодателей важной информации. Европейская комиссия оштрафовала Google на 1,49 миллиарда евро (около 1,8 миллиарда долларов) за злоупотребление доминирующим положением на рынке рекламы, установив, в частности, что компания не позволяла своим конкурентам продавать рекламу в результатах поиска Google[195]. Британское управление по вопросам конкуренции и рынков также выразило обеспокоенность вертикальной интеграцией Google на рекламном рынке, отметив, что бизнес изобилует конфликтами интересов, а также серьезными рисками повышения комиссионных, если учесть отсутствие эффективной конкуренции[196]. Но снова, однако, проигрывает не рядовой пользователь Google, а малый бизнес, которому необходимо покупать рекламные возможности.

Что приводит ко второй проблеме нового века монополии. Экономика, в которой доминируют крупные компании, становится менее динамичной. Теория монополии Борка и здесь не выдерживает испытания. Его теория учитывает рост цен в конкретном секторе, но не общую потерю динамизма в экономике. А есть признаки того, что в эпоху экспоненциального роста происходит именно такая потеря скорости адаптации.

На первый взгляд эта мысль кажется абсурдной. В конце концов, многие победители экспоненциальной эпохи — молодые компании, которым зачастую менее двадцати лет. Если рынки становятся менее конкурентными, как эти компании смогли так быстро вырасти? И если на рынках доминируют цифровые левиафаны, почему создается больше стартапов, почему они получают больше финансирования, чем когда-либо прежде? В 2020 году во всем мире в стартапы инвестировано более 288 миллиардов долларов венчурного капитала — это ежегодный прирост на 15,4% в год с уровня 2001 года, когда такое инвестирование составляло 19 миллиардов долларов[197]. И создание стартапов все меньше и меньше концентрируется в США. В 1995 году практически весь венчурный капитал поступал в американские стартапы, но к 2020 году примерно половина всех инвестиций направлена в компании за пределами США. Венчурные капиталисты не дураки: если рынки настолько закрыты и неконкурентны, как это представляется в рамках концепции «победитель получает все», зачем бы они стали поддерживать создание новых компаний? Наша экономика выглядит как динамичная, живая — да будут прокляты суперзвезды.

Но нам следует быть более осторожными, ибо даже по мере появления новых компаний очень крупные корпорации все более искусно укрепляют свои позиции на рынке, покупая зарождающихся конкурентов, когда они молоды. Google купила YouTube в секторе видео, DoubleClick в рекламе и Android в индустрии мобильных телефонов. Facebook приобрела WhatsApp на рынке обмена сообщениями, Instagram в социальных медиа и Oculus в секторе виртуальной реальности.

У всего этого существуют долгосрочные последствия для инноваций. Исследования показывают, что прорывные изобретения чаще исходят от индивидуальных новаторов или небольших команд: группа ученых-исследователей проанализировала 65 миллионов статей, патентов и программных продуктов с 1954 по 2014 год и обнаружила, что «хотя большие команды действительно продвигают и развивают науку, небольшие группы имеют решающее значение для подрыва сложившихся представлений»[198]. И хотя, как мы видели, у нескольких корпораций имеются серьезные амбиции по части R&D — достаточно вспомнить Google, — есть также данные о том, что гиганты рынка могут сужать фокус исследований в тех областях, где они доминируют. Ученые, проанализировавшие 110 тысяч работ в области ИИ, пришли к выводу, что большая часть корпоративных исследований является очень узкой по сравнению с академической. Коммерческие разработки, которые, по-видимому, были сфокусированы на подходах, уже доказавших свою успешность, приводили к сокращению количества исследуемых путей[199].

В самых возмутительных случаях технологические компании даже отвлекают внимание ученых от масштабных научных исследований. В 2010-х годах навыки работы с ИИ стали настолько востребованы, что технологические гиганты стали переманивать университетских профессоров для помощи в решении корпоративных задач. Цель заключалась как в том, чтобы получить доступ к опыту университетов, так и в том, чтобы привлечь больше недавних выпускников, которые вслед за своими учителями перебрались бы из академических кругов в корпоративные лаборатории. С 2004 по 2018 год североамериканские университеты покинул 221 профессор, занятый в области искусственного интеллекта, — большинство из них продолжили карьеру в компьютерной индустрии или открыли собственный бизнес. За тот же период 160 преподавателей ИИ сменили университеты[200]. Эти цифры могут показаться незначительными, но, как сказал мне ведущий исследователь ИИ Стюарт Рассел, «у нас не так много профессоров ИИ, а на их подготовку уходит много времени»[201]. В период с 1997 по 2006 год вероятность перехода из академической среды в коммерческий сектор у ученых, занимающихся ИИ, была в сто раз выше, чем у ученых-биологов[202]. С утечкой мозгов из университетов в частный сектор исследования рискуют стать все более узкими — все больше ориентированными на коммерческие приоритеты крупных компаний[203].

Наконец, есть еще одна проблема, связанная с тенденцией к монополии. Борк особо на это не упирает, но дело в том, что компании важны не только для потребителей — они еще необходимы для функционирования общества в целом. Всем очевидно, что они должны платить налоги. В отношении первых гигантов экспоненциальной эпохи наши налоговые законы были щедрыми. Основная часть активов компаний экспоненциального века приходится на активы нематериальные, а нематериальные активы легко перемещаются через границы, и им легче проскользнуть мимо налогового инспектора. По данным журнала Economist, до 2020 года крупнейшие американские технологические компании платили налог в размере около 16% своей прибыли, что намного ниже тогдашней 35-процентной ставки корпоративного налога в США[204].

Их методы ухода от налогов весьма изобретательны. Одной из лазеек, давно полюбившейся американским технологическим гигантам, была «двойная ирландская» налоговая схема, когда крупные корпорации помещали свою нематериальную интеллектуальную собственность в зарегистрированную в Ирландии компанию, управляемую из какой-нибудь офшорной зоны, например с территории Бермуд. Для Ирландии эта компания офшорная, а для США — ирландская[205]. А прибыль? Прибыль остается необлагаемой. Эта практика начала выходить из моды, и, после того как Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) и администрация Дональда Трампа ввели ограничения на «двойную ирландскую» схему, по крайней мере одна технологическая компания прекратила в 2020 году эту деятельность[206].

В целом стремительный рост титанов экспоненциальной эпохи застиг правительства врасплох. Но несколько стран вроде Ирландии заметили этот сдвиг. Ирландцы быстро использовали сниженные налоговые ставки, чтобы привлечь суперзвезд новой экономики[207]. Многие государства ничего не предпринимали, в то время как их ведущие компании меняли адреса и начинали платить меньше налогов.

* * *

Однако при всей своей сложности проблемы, возникающие в связи с восхождением суперзвезд экспоненциального века, не стоит считать неразрешимыми. На самом деле у нас уже есть возможность ответить. Просто нужно изменить мышление. Прежде всего, необходимо выработать новый взгляд на монополию. В эпоху экспоненциального роста теория Борка рассыпается в прах: теперь не всегда можно заметить негативное влияние слишком крупных компаний на потребителей. К счастью, рыночное доминирование крупных технологических корпораций вдохнуло новую жизнь в некогда замшелую область антимонопольной науки и привело к появлению свежих интересных идей.

Например, в одной удивительно популярной работе ученого-юриста Лины Хан выдвигается альтернативная антимонопольная концепция, которая учитывает последствия доминирования Amazon в инфраструктуре и логистике[208]. Вместо того чтобы сосредоточиться на том, к каким последствиям приводят действия Amazon для потребителей, нам стоит обратить внимание на конфликты интересов, возникающие в результате огромных масштабов и инфраструктурной мощи. Рассмотрим пример компании Ecobee, которая производит устройства для управления домашним отоплением и продает их через платформу Amazon. Потребители могут подключить их к голосовому помощнику Alexa от Amazon. Wall Street Journal писала, что Amazon угрожала помешать Ecobee продавать товары, если компания не будет делиться с гигантом данными о потребителях. По мнению Хан, именно такое поведение, а не размер компании и есть ключевой показатель монополии. Предложения Хан — только первый этап, но они вполне разумны. Как только у нас появится новый свод правил для крупных компаний, станет проще предотвращать захват суперзвездами слишком большой власти.

Что делать, когда крупнейшие компании начинают стремиться к монополии? Прежде всего, антимонопольные органы должны более уверенно препятствовать приобретению крупными компаниями более мелких. Однако проблема в том, что любому регулятору трудно определить, что приобретение мелкой компании компанией доминирующей может через пять или десять лет привести к монополии. В 2005 году Google заплатила за мобильную систему Android сущие гроши. В то время на рынке телефонов шло сражение между BlackBerry и Nokia — какой вред могла нанести Google покупкой какого-то стартапа? Facebook купила Instagram, когда там насчитывалось с десяток сотрудников, за сумму, которую многие в то время считали абсурдно завышенной. Ни в том ни в другом случае антимонопольные органы США не подозревали, что через десять лет оба сервиса достигнут колоссального размаха.

Решение, возможно, заключается в том, чтобы регулирующие органы оставили за собой право утверждать любые приобретения крупнейших корпораций, даже если они покупают относительно небольших игроков на рынке. Их можно было бы наделить правом настаивать в будущем на продаже приобретения, если в результате него возникнут проблемы.

Такой подход предотвратил бы скупку платформами экспоненциального века целых секторов рынка. Но мы также могли бы попытаться остановить органический рост этих компаний. Здесь стоило бы задействовать «идею оперативной совместимости». Это знакомая уже концепция общего языка, позволяющая различным типам почтовых сервисов взаимодействовать, что на ранних этапах способствовало росту интернета. Сегодня совместимость платформ — большая редкость. Если вы работаете водителем в Uber и решили перейти в конкурирующий сервис, придется все начинать с нуля — без рейтингов и отзывов клиентов. Это как если бы вы купили новый факс и убеждали бы всех своих клиентов купить аппарат той же модели, чтобы вы могли взаимодействовать.

Настаивать на совместимости, особенно для организаций, достигших определенного размера, — это один из способов нарушить сетевые эффекты, которые позволяют компаниям постоянно укрупняться. Например, если я размещу свои товары на eBay, кто-то может найти их на конкурирующем сервисе и сделать ставку. Если я разместил короткое видео своей тренировки в Instagram, мои друзья на LinkedIn должны иметь возможность восхититься им и послать мне цифровые аплодисменты. Оперативная совместимость не помешает положительным свойствам сетевого эффекта: даже если я уйду из одной конкретной социальной сети или сервиса в другие, я все равно смогу получить доступ к пользователям предыдущего сервиса. Но это также означает, что сетевой эффект одного сервиса — неумолимо ведущий компанию к монополии — можно будет обуздать.

Нам уже знаком путь к созданию совместимых коммуникационных услуг. В начале 1990-х годов компании, предоставляющие услуги сотовой связи, действовали каждая сама по себе. Вы могли отправлять текстовые сообщения только абонентам той же сети. Если я пользовался Vodafone в Великобритании, а моя подруга предпочла Orange, отправить ей сообщение я не мог. Для такой несовместимости реальных технических причин не было, но были бизнес-причины: каждая сеть беспокоилась, что клиенты перейдут к конкурентам. В результате в 1999 году, до распространения совместимости, среднестатистический британский пользователь сотового телефона отправлял лишь пару текстовых сообщений в месяц. К 2004 году, через четыре года после того, как совместимость стала обычным явлением, средний британец отправлял в месяц 33 сообщения. К 2010 году он слал уже 141 сообщение в месяц[209]. Возможность свободного доступа к абонентам любой сети в сочетании со снижением цен привела к росту использования телефонов. И страх перед совместимостью оказался неуместным: компании стали сильнее, чем прежде, а активность их клиентов значительно увеличилась.

Сегодня мы предпринимаем шаги к тому, чтобы совместимыми стали целые секторы. С 2012 года Управление по финансовому регулированию и контролю Великобритании настаивает, чтобы розничные банки облегчали клиентам переход в другой банк. Недавно движение в сторону информационно прозрачного банковского обслуживания заставило банки делиться данными своих клиентов (разумеется, с разрешения клиента) с другими приложениями. Именно поэтому британец часто может перейти из одного розничного банка в другой относительно без хлопот — по сравнению с тем, что было двадцать лет назад, когда приходилось лично являться в офис с ксерокопиями документов, которые вы уже предоставляли кому-то другому. Европейская комиссия берет на себя инициативу в этой области: ее Закон о цифровых рынках, предложенный в декабре 2020 года, налагает новые обязательства на «платформы-привратники» — тип доминирующих сетевых платформ, которые мы обсуждали, — включая их обязательную совместимость[210].

Наконец, мы можем ограничить власть гигантских корпораций эпохи экспоненциального роста, если будем относиться к ним не как к обычным компаниям, а как к коммунальным службам — основным услугам, которыми мы не можем не пользоваться, вроде водопровода, электросети или канализации. Цифровые компании все больше соответствуют этой модели — они стали неотъемлемой частью нашей жизни. Попробуйте прожить день, не пользуясь сервисами Google, Apple, Amazon, Facebook, Microsoft или Netflix (или их местными аналогами — Tencent или Alibaba в Китае, «Яндекс» в России). Вы увидите, что это практически невозможно. Трудно участвовать в местной экономике, не говоря уже об экономике глобальной, без смартфона и доступа к магазину приложений. Ни домашние дела, ни учеба, ни работа невозможны без доступа к поисковым системам. Участвовать в жизни общества проще, если пользоваться социальными сетями. Но вместе с этой властью, нравится это компаниям или нет, приходит и ответственность.

Мы уже давно предъявляем жесткие требования к поставщикам коммунальных услуг. Регулирующие органы требуют от них все более высоких стандартов. Для телекоммуникационных компаний это означает, например, «обязательства по универсальному обслуживанию», то есть каждому жителю страны должны быть предоставлены приемлемые услуги телефонной связи. Другие компании рассматриваются как объекты первой необходимости и должны делиться своей инфраструктурой с конкурентами на справедливой основе. Хороший пример — телефонная компания Великобритании British Telecom (BT). Ее телефонная сеть представляет собой естественную монополию, что затрудняло конкуренцию. Дело в том, что конкуренты зависели от BT в плане доступа к проводам, идущим в дома клиентов. После долгих лет борьбы британский регулятор пришел к решению: объединяющая магистраль BT выделяется в отдельную компанию, которая по-прежнему принадлежит BT, но работает на рыночной основе. Эта компания, Openreach, должна будет инвестировать в сеть и продавать услуги и BT, и любой другой телефонной компании, желающей получить доступ, на равных условиях. Это устранило необходимость создания второй национальной сети, ведущей провода в дома (хотя и не удержало от этого некоторые компании)[211].

Европейская комиссия также играет ведущую роль в регулировании деятельности крупных технологических компаний. Согласно предложенному Закону о цифровых услугах, когда платформа становится очень большой — охватывает более 10% европейцев, — вступают в силу новые обязательства. Они включают в себя более строгие требования к отчетности и аудиту, а также обязанность делиться данными с исследователями и властями. Эти более обременительные требования не распространяются на мелкие компании, что позволяет надеяться, что они не приведут к тому, что более широкий рынок перестанет быть гибким[212]. Но если мы действительно хотим относиться к цифровым платформам как к коммунальным службам и попытаться разрушить их удушающий контроль, нам могут понадобиться подобные меры.

Все эта политика направлена на преодоление экспоненциального разрыва. Это почти евангельская истина, что рынки, как правило, остаются достаточно конкурентными. Однако в экспоненциальную эпоху это опасное допущение. Политики, бизнесмены и регулирующие органы еще не осознали, что мы вступаем в эпоху рынка, где победитель получает все. Они полагают, что если монополия и проявит себя, то это приведет к негативным последствиям для потребителей, но все уже не так.

Это наглядный урок медлительности институциональных изменений. Компании-суперзвезды появились на горизонте уже давно: как мы видели, еще в 1996 году Уильям Брайан Артур писал о проблемах доминирования платформ и увеличения отдачи от масштаба в мире технологий. Однако тогда это было всего лишь интересное наблюдение о нишевой отрасли. Сегодня она стала самой важной и крупнейшей в мире. Пытаясь регулировать ее, правительства применяют мышление индустриальной эпохи к проблемам эпохи экспоненциальной.

Мировоззрение XX века можно преодолеть. Государственные органы по своей природе будут работать медленнее, чем самые быстрорастущие компании. Эта проблема обсуждается в академических кругах, юристами, в аналитических центрах и на бизнес-форумах, хотя политику, которая позволит преодолеть экспоненциальный разрыв, мы можем вершить сами. В каждом секторе экономики люди все больше понимают, что эпоха установленных нами ранее правил закончилась. Правила должны измениться.

Глава 5. Бесплодные усилия труда

[213]

В какой-то момент в середине 2010-х годов средства массовой информации вдруг очень озаботились последствиями автоматизации. «Миллионы британских рабочих рискуют быть заменены роботами», — писала газета Guardian[214]. «Отнимут ли роботы рабочие места у наших детей?» — вопрошала New York Times в 2017 году[215]. В 2015 году бестселлером стала книга футуриста Мартина Форда с апокалиптическим названием «Роботы наступают»[216]. Ее основной посыл — автоматизация создаст «безработное будущее» для следующих поколений.

У подобных опасений длинная история. Со времен промышленной революции работодатели использовали технологии как способ выжать дополнительную производительность из заводов и работников. Это часто создавало напряженность между работодателями и персоналом. Машины выглядят привлекательно: владелец компании может заменить ими человека, которому нужно платить постоянно, а в случае машины требуется разовая покупка плюс небольшие эксплуатационные расходы. По мере того как восемнадцатый век уступал место девятнадцатому, гнев рабочих на машины, отнимающие у них работу, возрастал. В 1810-х годах в Англии луддиты — разношерстная группа обездоленных рабочих, получившая свое название от имени Неда Лудда[217], мифического персонажа, якобы объявившего войну машинам своего работодателя, — начали уничтожать автоматизированные ткацкие станки, которые отнимали у них средства к существованию. Подобные движения поднимались по всему миру: через 160 лет после луддитов рабочие General Motors в Лордстауне, штат Огайо, подожгли конвейерные пульты управления, что привело к остановке производства. Они протестовали против растущей автоматизации, которая, по их мнению, приводила к увольнениям и чрезмерной эксплуатации работников[218].

Иными словами, «наступление роботов» для нас не новость. Такие ситуации обычно возникают в периоды быстрых технологических изменений. И дело не только в самих работниках. Экономист Джон Мейнард Кейнс развивал идею «технологической безработицы» еще в 1928 году, когда писал: «Рост технической эффективности происходит быстрее, чем мы можем справиться с проблемой поглощения рабочей силы», то есть можем предоставить людям работу[219].

Вступив в эпоху экспоненциального роста, новые технологии снова бросают вызов raison d’être — смыслу существования работников. В частности, искусственный интеллект, похоже, влияет на трудовую жизнь все сильнее. И как мы выяснили в главе 1, подобные системы быстро совершенствуются. Если нужно узнать человека по фотографии, то лучше воспользоваться ИИ, чем сотрудником. Если вы хотите быстро выполнить перевод с одного языка на другой, ИИ сделает это лучше вас. Если нужно составить расписание смен для пятидесяти разных рабочих, алгоритм оптимизации камня на камне не оставит от любой попытки человека. С каждым годом эти алгоритмы все лучше справляются с задачами, которые мы привыкли считать вершиной человеческой деятельности.

Вопрос о том, что это на самом деле означает для работников, остается открытым. В нашем коллективном воображении угроза автоматизации стоит очень остро. Возникновение новых автоматизированных рабочих мест открывает перспективу массовых увольнений. Это настоящая угроза существованию, куда более мрачная, чем опасения Кейнса по поводу технологической безработицы. Скоро, говорят нам, мы достигнем того момента, когда автоматизированные системы сделают большинство из нас безработными — мы просто станем никому не нужны. Например, в 2016 году Джеффри Хинтон (один из пионеров ИИ, о котором уже шла речь в главе 1) во всеуслышание высказался о перспективах врачей-радиологов — специалистов, которые занимаются рентгеновскими снимками, компьютерной и магнитно-резонансной томографией. Хинтон заявил исследователям ИИ: «Радиологи подобны койоту, который уже стоит на краю обрыва, но еще не заглянул вниз и не знает, что под ним нет земли. Следует прекратить подготовку радиологов. Совершенно очевидно, что в течение пяти лет глубокое обучение будет работать лучше, чем радиологи… Возможно, пройдет десять лет, но у нас уже и так хватает радиологов»[220].

Прав ли Хинтон? С одной стороны, да. За пять лет, прошедших после его заявления, системы ИИ (в частности, связанные с машинным зрением — областью, наиболее актуальной для радиологии) улучшились, как он и предсказывал. Мой друг детства Раджеш Джена, который всегда был гораздо лучшим программистом, чем я, сейчас работает консультантом-нейроонкологом в Онкологическом центре Кембриджского университета. Вместе с исследователями из Microsoft он разработал инструмент, который обеспечивает точную 3D-визуализацию опухолей и органов. Это позволило сократить время, необходимое для диагностики нейробластомы, с нескольких часов до четырех минут, что дает специалисту больше времени для объяснения ситуации пациенту[221].

В то же время Хинтон сильно промахнулся. Посмотрим, что на самом деле произошло с радиологами. В 2010 году, до начала нынешней волны глубокого обучения, в США насчитывалось 27 986 радиологов. В 2015 году, за год до выступления Хинтона, их было 27 522. Но через три года, к 2019-му, число радиологов выросло до 28 025.

Можно возразить, что три года — слишком короткий срок, чтобы проследить влияние технологии. Однако Хинтон высказался однозначно: «Следует прекратить подготовку радиологов». Это было неразумно. Радиологи не лишились работы, они по-прежнему пользуются высоким спросом, и их не хватает. И это в высокоразвитой системе здравоохранения США. В большинстве других стран мира ощущается нехватка как радиологов, так и необходимых им аппаратов. На практике те инструменты, которые разработал Раджеш, скорее помогают перегруженным работой радиологам, чем лишают их этой самой работы.

Этот пример подводит нас к более сложному, имеющему множество нюансов видению будущего работы. Действительно, автоматизированные системы все чаще справляются с задачами, которые когда-то выполнялись людьми. Роботы — уборщики магазинов постепенно становятся все более распространенными в США, особенно с началом пандемии COVID-19[222]. В Китае системы машинного зрения сканируют фотографии поврежденных автомобилей, чтобы оценить вероятную стоимость ремонта; человеку не нужно проводить осмотр автомобиля[223]. Список можно продолжать.

Тем не менее представление о безработном будущем — «робопокалипсис», о котором пишут СМИ, — преувеличено. Этот страх может находить отклик и попадать в новости, но в то же время не совсем понятен. Да, так сложилось исторически, что наша экономика стала более автоматизированной. И опять же исторически уровень занятости имеет тенденцию к росту.

Как такое возможно? Дело в том, что автоматизация способна создать больше работы, чем уничтожить. Да, в краткосрочной перспективе может возникнуть безработица в некоторых отраслях. При этом автоматизация создает рабочие места, которые часто требуют новых и явно человеческих навыков — от программистов, разрабатывающих системы, до тех, кто эти системы эксплуатирует и обслуживает. Со временем автоматизация приведет к появлению совершенно новых секторов экономики — таких, о которых мы сейчас можем только мечтать.

Однако проблема с разговорами о «наступлении роботов» не только в том, что все это неверно. Это еще и отвлекающий маневр. Мы переживаем один из величайших переходов в истории труда. Технологии произведут революцию в том, как мы все работаем, и в отношениях между работодателями и работниками. И этот переход, при неправильном с ним обращении, может привести к новой эре эксплуатации.

Так что проблема заключается не в автоматизации как таковой. Экономика будет продолжать создавать новые виды занятости, и поэтому количество рабочих мест, скорее всего, останется высоким. Но качество работы — то, что должен выполнять человек, регулярность его доходов, возможности для развития навыков и выбора условий труда — может быстро снизиться.

Мы стали свидетелями возникновения экспоненциального разрыва между условиями труда, предлагаемыми быстро совершенствующимися технологиями, и устаревшими нормами, правилами и ожиданиями, регулирующими трудовую жизнь. Как мы увидим в этой главе, переход к платформенным моделям бизнеса создает новые способы организации труда для компаний: все большее внимание уделяется гиг-работе, а не трудовым соглашениям. Использование датчиков и аналитики позволяет работодателям внедрять автоматизированные системы управления, призванные повысить эффективность и производительность труда — зачастую в ущерб благополучию работников. И все это время доля стоимости, которая достается работникам, а не владельцам компаний, снижается.

Ни одна из этих трех сил не может быть проанализирована с помощью такой незатейливой идеи, как робопокалипсис. Но каждая из них вбивает клин между теми, кто сможет использовать мощь экспоненциального века, и теми, кто застрянет в прошлом.

* * *

Представление о массовой автоматизации и сокращении рабочих мест зависло над Кремниевой долиной подобно туману над Сан-Франциско. Хотя эта идея не нова, о ней вновь заговорили в начале XXI века, когда достижения в области искусственного интеллекта, о которых мы говорили в главе 1, начали реализовываться. Внезапно полки книжных магазинов наполнили книги с названиями типа «Второй машинный век» и «Выжить с ИИ» — все они в том или ином виде приводили дьявольски простой аргумент: ИИ меняет игру. У нас уже есть общая технология — ее можно использовать в самых разных ситуациях. И она адаптивна: она учится на опыте. В результате со временем она будет совершенствоваться и станет способна выполнять все больше задач, делая ненужной существенную часть рабочей силы.

В конце концов, прорывы ИИ происходят в некоторых из наиболее схожих с человеческими навыках: в восприятии, общении, планировании и манипулировании. Более того, исследователи с гордостью говорят о машинах, способных выполнять до сих пор неавтоматизированные задачи с большим мастерством, чем самый опытный человек. Несомненно, когда программное обеспечение и роботы заменят людей, это должно привести к потере рабочих мест.

В самом известном исследовании на эту тему два оксфордских ученых, Майкл Осборн и Карл Фрей, предсказали, что до 47% рабочей силы в США занимают рабочие места, которые рискуют стать ненужными из-за передовых компьютеризированных систем на основе машинного обучения[224]. Предсказатели и футуристы ухватились за эти и подобные выводы — исследование Осборна и Фрея цитировалось более семи тысяч раз за семь лет[225]. В 2017 году уважаемая компания Forrester, занимающаяся исследованием рынка, предсказала, что к 2027 году из-за автоматизации лишатся работы около 25 миллионов американских работников, при этом автоматизация создаст только 14 миллионов новых рабочих мест[226]. Служба Би-би-си заявила, что к 2030 году в мире будет потеряно 20 миллионов рабочих мест[227].

Во всем этом есть доля правды, и даже больше чем доля. В 2010-х годах многие действительно потеряли работу из-за автоматизации. В 2017 году один из руководителей Deutsche Bank говорил о том, что с помощью автоматизации можно избавиться от тысяч рабочих мест, особенно от людей, которые «большую часть времени проводят, по сути, в роли старинных счётов»[228]. Банковское дело — особенно несентиментальная отрасль, и Deutsche Bank был не одинок в желании автоматизировать офисные задачи. Компания за компанией выдвигала инициативы по ликвидации труда «белых воротничков». Спрос был настолько велик, что вызвал бум в сфере автоматизации офисов. Одним из стартапов, создавших программное обеспечение для автоматизации, стала румынская компания UiPath. В 2015 году это был еще крошечный бизнес, в котором работали менее двадцати человек. В следующие пять лет крупные организации по всему миру обращались к UiPath, и она разрослась до трех тысяч сотрудников. К 2020 году стоимость компании оценивалась более чем в 35 миллиардов долларов[229].

Поскольку автоматизация набирает обороты, аргумент о том, что ее последствия проявятся в статистике занятости, кажется неоспоримым. Если работодатель может повысить производительность труда с помощью новых технологий, в итоге он наймет меньше людей, не так ли? Долгосрочные данные, казалось бы, подтверждали это. Занятость в американском промышленном секторе достигла пика в середине 1979 года, когда в нем трудились 19,5 миллиона американцев[230]. Американские рабочие были самыми производительными в мире: в два раза производительнее британских и на одну пятую — немецких[231]. В течение следующих нескольких десятилетий объем промышленного производства продолжал расти, но занятость на заводах снижалась. Американские заводы выпускали больше продукции (если судить по стоимости), но для этого им требовалось гораздо меньше рабочих. По данным Брукингского института, «в 1980 году для производства продукции на миллион долларов в США требовалось двадцать пять рабочих мест». К 2016 году для выпуска готовых товаров на ту же сумму понадобилось всего пять рабочих[232].

Эта тенденция на первый взгляд кажется еще более выраженной среди современных технологических компаний. Рассмотрим численность персонала на некоторых исторически крупных предприятиях Америки. В 1980 году у General Motors была самая большая численность персонала — 900 тысяч человек. Компания продавала более 4 миллионов автомобилей в год, а ее доходы достигали 66,3 миллиарда долларов[233]. На каждого сотрудника приходилось около 74 тысяч долларов с продаж. Теперь рассмотрим крупнейшие компании эпохи экспоненциального роста. В компании Alphabet, которой принадлежит Google, в 2019 году работало около 120 тысяч человек, а доход составил 162 миллиарда долларов, что соответствует уровню продаж в 1,4 миллиона долларов на одного сотрудника[234]. Общая тенденция заключается в создании более ценных компаний с меньшим количеством сотрудников.

Однако есть одна загвоздка. Даже когда технологические гиганты росли, показатели численности сотрудников продолжали выглядеть радужно. Пока пандемия COVID-19 в 2020 году не заморозила экономику мира, во многих странах наблюдался рекордный уровень занятости. В ОЭСР, клубе из 37 богатых (в основном) стран, уровень занятости был рекордно высоким уже в 2019 году — выше, чем даже до мирового финансового кризиса 2007–2009 годов[235]. В глобальном масштабе картина выглядела аналогично. По оценкам Международной организации труда, в 2020 году уровень безработицы в мире был самым низким с 2009 года[236].

Робопокалипсис, похоже, отложили.

* * *

Итак, мы столкнулись с головоломкой. С одной стороны, кажется, что автоматизация угрожает значительной части рабочей силы. С другой — чем лучше становятся технологии, тем больше образуется рабочих мест. Что же происходит?

Есть несколько возможных объяснений. Первое заключается в том, что автоматизация — процесс, возможно, гораздо более сложный, чем кажется: при всех разговорах о скором наступлении мира роботов на самом деле мы находимся на довольно ранней стадии. Хотя технологии совершенствуются, многим из них нужно больше времени, чем предполагалось, чтобы превзойти человека. Как мы писали в главе 2, экспоненциальным процессам требуется время, чтобы созреть.

Эта медлительность связана с тем, что многие виды работ автоматизировать труднее, чем, возможно, представлялось. Трудно автоматизируемый характер многих видов работ отражен в принципе, известном как парадокс Моравека: его впервые сформулировал в 1980-х годах профессор Ханс Моравек, известный своими трудами по робототехнике и искусственному интеллекту в Университете Карнеги — Меллон. Он писал в 1988 году: «Компьютерам относительно легко достичь уровня взрослого человека в таких задачах, как тест на интеллект или игра в шашки, однако сложно или невозможно достичь навыков годовалого ребенка в задачах восприятия или мобильности»[237]. Прошло более трех десятилетий, а парадокс Моравека все еще остается в силе. Мы можем создавать компьютеры, способные играть в го — игру, в которой больше комбинаций ходов, чем атомов во Вселенной. Но есть ряд человеческих навыков, с которыми компьютеры не могут справиться.

Чтобы увидеть, как это работает на практике, стоит взглянуть на два сектора экономики: один обычно характеризуется, грубо говоря, как «высококвалифицированный», другой — как «низкоквалифицированный». Для начала вспомните трейдера с Уолл-стрит. И перед вами предстанет образ — теперь уже немного устаревший — мужчины в деловом костюме, что-то вопящего через торговый зал и окруженного нагромождением экранов. Его цель — покупать и продавать акции или другие финансовые инструменты от имени клиентов. Если вы смотрели фильм «Поменяться местами»[238], то, возможно, помните сцены неистовых, зверских сражений на товарной бирже.

Но эта работа — желанная для многих поколений выпускников финансовых вузов — легко автоматизируется. Сегодня, посетив торговый зал, вы увидите, что трейдеров в основном заменили компьютеры. Когда вы покупаете или продаете акции, скорее всего, они продаются с помощью алгоритма, который находит лучшую цену на рынке. Люди не нужны. Когда в 2006 году я руководил группой инноваций в компании Reuters, титане финансовой информации, алгоритмическая торговля только начинала развиваться. Около 30% всех акций торговались таким образом. Десять лет спустя автоматически торговались почти 70% акций[239]. Личная торговля основными финансовыми инструментами становится все более редкой.

Даже управление фондами, на первый взгляд более «человеческая» область индустрии финансовых услуг, не застрахована от автоматизации. На протяжении десятилетий управляющие фондами брали деньги людей и лично выбирали инвестиции, которые, по их мнению, могут принести хорошую прибыль. И на протяжении десятилетий это была сфера деятельности для хорошо подкованных выпускников факультетов международных финансов, обладающих способностями к экономическому анализу и налаживанию связей. В наши дни все не так просто. Управляющие фондами заменяются автоматизированными системами. Этот переход от управляемых людьми «активных» фондов к автоматизированным «пассивным» преодолел контрольную отметку в конце 2019 года, когда более половины всех глобальных активов, которыми управляли принимавшие инвестиционные решения люди, перешли в фонды, основанные на простых алгоритмах[240].

Все это стало возможным потому, что культура трейдерства — все эти крики, брюки на подтяжках, высокооктановый образ жизни — была всего лишь театром. Акция — это акция. Заявленная цена — это заявленная цена. Предложение — предложение. Покупка и продажа акций всегда была вопросом соответствия заявок и предложений. Оказалось, что компьютерные программы справляются со всеми этими активами — лоскутным одеялом из составляющих портфель акций — лучше, чем люди[241].

Однако большинство профессий не похожи на торговлю на Уолл-стрит. Они намного сложнее, чем слежение за фондовым индексом или покупка-продажа случайной акции. Они полны задач, которые мы не удосуживаемся записывать. Люди знают, как входить в контакт и общаться с другими людьми, — и эти человеческие отношения в значительной степени помогают компаниям функционировать. Многие аспекты взаимодействия на рабочем месте регулируются скрытыми кодами, которые возникают в ходе общения с коллегами.

Английский философ Майкл Полани[242] сказал, что «мы знаем больше, чем можем высказать»[243]. Это восхитительное человеческое свойство — обладание знаниями, которые мы не можем выразить словами. Это то, чему мы учимся, просто находясь рядом с коллегами, начальником, клиентами. Когда мы вживаемся в среду, мы получаем подсказки и ключи к тому, как все делается: что действительно важно, кто важен, каковы компромиссы, каков оптимальный кратчайший путь. Редко кто это записывает. Да даже если бы это было так, мы все равно бы лучше усваивали эти знания на опыте, чем в процессе обучения. В нашей жизни существует измерение, не выраженное никакими словами, — возможно, оно никогда и не будет записано в виде каких-то правил.

Может быть, это даже более верно в отношении якобы «низкоквалифицированной» работы, нежели «высококвалифицированной» — такой, как работа трейдера на Уолл-стрит. Антрополог Дэвид Грэбер[244] любил говорить, что многие виды работ, которые мы считаем повторяющимися, ориентированными на выполнение задач и, возможно, легко автоматизируемыми, на самом деле больше похожи на работу по уходу. Они основаны не столько на конкретных задачах, сколько на человеческом взаимодействии и эмоциональном труде. Вспомните работника лондонского метрополитена. На практике его работа заключается не столько в том, чтобы следить за турникетами, сколько в том, чтобы помогать людям: направлять растерянных туристов, следить за тем, чтобы потерявшиеся дети нашли родителей, объяснять рассерженным пассажирам, почему поезда задерживаются. Как сказал Грэбер, «это имеет больше общего с работой медсестры, чем с работой каменщика»[245].

Это означает, что на практике большая часть труда, который экономисты считают «неквалифицированным», вряд ли поддается автоматизации. Должностная инструкция обычно оказывается весьма приблизительным руководством — она не охватывает и половины того, что необходимо для успешной деятельности. А когда работа предполагает такие негласные знания, то создать способный выполнять ее искусственный интеллект очень сложно. Системе ИИ нужна четкая и однозначная цель, и современные системы должны обучаться на этих данных. Если ноу-хау о работе в значительной мере скрыты, системе обучения ИИ будет доступна лишь половина общей картины. Короче говоря, если среда создана для человека, она, скорее всего, будет слишком сложной для машин как сейчас, так и в ближайшем будущем.

В результате, когда автоматизация все же случается, она происходит медленно и постепенно. «Работу» приходится разделять на мелкие, более управляемые части. Потом отделяется простой кусок, возможно самый простой. Затем базовый робот или часть программного обеспечения выполняет этот элементарный участок работы. «Упрощение — вот как в основном происходит автоматизация, — считает экономист Карл Фрей, соавтор упомянутого выше пессимистического оксфордского исследования. — Даже самая современная робототехника не смогла бы повторить движения и процедуры, которые выполняли средневековые ремесленники. Производство стало автоматизируемым только потому, что ранее неструктурированные задачи были разделены и упрощены в заводских условиях»[246].

Это верно даже сейчас, когда ИИ стремительно набирает скорость. К концу 2020 года системы ИИ как в программном обеспечении, так и в роботах не внесли ни малейшего вклада в статистику занятости. Автоматизация по-прежнему применима только для относительно простых, как правило упрощенных, повседневных задач. Например, первые автопилотируемые автомобили ездили в очень размеренных условиях Финикса, штат Аризона, с его широкими, прямыми дорогами и идеальной погодой. Запруженные дождливые автобаны Германии еще некоторое время будут оставаться для них недоступными. Когда появятся самодвижущиеся грузовики, они смогут передвигаться только по прямым шоссе, а не маневрировать в узких улицах лондонского Сити. До полной автоматизации, похоже, еще далеко.

* * *

Однако было бы ошибкой считать, что автоматизация пребывает где-то на периферии экспоненциальной эпохи. Как убедились те же трейдеры с Уолл-стрит, она все-таки существует. Хотя на данный момент ее влияние ограничено конкретными задачами и секторами, у нас нет никаких гарантий, что в скором времени она не затронет более широкий спектр рабочих мест. Как мы видели в главе 3, точные прогнозы в эпоху экспоненциального роста — занятие неблагодарное.

И все же если автоматизация и посягнет на нашу работу, то вряд ли это произойдет так, как пишут в газетных заголовках. Автоматизация не приведет к массовой безработице во всех отраслях, а, напротив, станет инструментом, который компании смогут использовать для повышения конкурентоспособности. Те, кто сможет использовать автоматизацию в полную силу, выиграют за счет менее конкурентоспособных компаний.

Пандемия COVID-19 дала некоторое представление о том, как это будет происходить. На ранних стадиях пандемии много говорили о том, что она станет катализатором перехода к цифровому миру. Люди перестали встречаться за чашечкой кофе, а перешли на Zoom, розничные магазины закрывались, а онлайн-покупки переживали период бума. Естественно, в выигрыше оказались цифровые гиганты — сайты, которые работали не во внезапно заблокированном физическом мире, а в Сети. Лидером, как всегда, оказалась Amazon. Онлайновые продажи калькуляторов, тренажеров, зарядных устройств для телефонов, бумаги для принтеров и многого другого бурно росли. В первые два квартала 2020 года продажи компании выросли на 40%.

Amazon — это агрессивно автоматизированная компания, и она легко может считаться самым технически развитым розничным продавцом в мире. С самого начала ее основатель Джефф Безос помнил о мощи автоматизации. Например, в 2002 году он направил в компанию новаторскую служебную записку, в которой настаивал на том, чтобы все системы компании были спроектированы таким образом, чтобы обеспечить автоматическую, а не «человеческую» координацию. Меморандум заканчивался на оптимистичной ноте: «Любой, кто этого не сделает, будет уволен»[247]. Этот указ заставил «амазоновцев», как называют здесь сотрудников, так спроектировать свои внутренние системы, чтобы облегчить создание автоматизированных связей между ними[248]. Это заложило основу для более масштабной автоматизации. К 2018 году компания Amazon смогла запустить физические магазины, в которых не было ни одного сотрудника. Покупатели заходят в магазины Amazon Go, выбирают то, что им нужно, и деньги за покупки автоматически снимаются с их счета в Amazon[249].

В последнее десятилетие Amazon также стала лидером в области робототехники. В 2012 году она за 775 миллионов долларов приобрела ведущую робототехническую компанию Kiva Systems. По состоянию на 2019 год в компании насчитывалось 200 тысяч роботов, которые неустанно трудились по всему миру, сортируя миллиарды посылок в год[250]. Amazon, возможно, одна из самых роботизированных крупных компаний в мире — на каждых четырех работников приходится один робот. Если вы один из 200 миллионов человек, которые пользуются услугой доставки Amazon Prime в течение одного дня, то благодарить вам следует одного из этих роботов.

Можно подумать, что триумф Amazon приведет к потере тысяч рабочих мест, ведь автоматизация, по всем предположениям, должна привести к массовой безработице! Однако когда в 2020 году разразился COVID-19, Amazon начала набирать сотрудников. И много. За полгода после того, как Всемирная организация здравоохранения объявила вспышку коронавируса пандемией, Amazon провела четыре волны найма, за год создав — и это невероятно! — 308 тысяч новых рабочих мест по всему миру[251].

Пример Amazon показывает, что в отдельных компаниях автоматизация может создать больше рабочих мест, чем уничтожить. И так обстоят дела не только там. Другие компании, сделавшие значительные инвестиции в автоматизацию и ИИ, также продолжают нанимать на работу людей. Netflix — лидер в области ИИ; в конце концов, именно в этом заключена функция Up Next: роль редакторов, определяющих, что вы захотите посмотреть, передана алгоритмам[252]. Но, несмотря на это, Netflix во время пандемии продолжила нанимать новых сотрудников: в 2020 году штат компании увеличился почти на 9,3%[253].

Почему же эти суперавтоматизированные организации продолжают увеличивать штат? В автоматизацию обычно вкладываются амбициозные, быстро растущие, хорошо управляемые компании. Когда компания быстро расширяется, ей требуется больше людей — и это неизменно, сколько бы вы ни инвестировали в автоматизацию. Если мы посмотрим шире, за рамки пандемии, то увидим, что автоматизация, рост компании и увеличение числа сотрудников идут рука об руку. Британская Ocado широко известна как одна из самых сложных розничных сетей по продаже продуктов питания в мире. Ей принадлежат огромные, полностью автоматизированные фабрики, где нет ни одного человека, зато повсюду снуют роботы-кубоиды, собирая упаковки листьев салата, кетчупа и шампуней. Однако с 2016 по 2020 год численность персонала Ocado выросла примерно на 43%. Китайский ретейлер JD.com также вкладывает значительные средства в автоматизацию складов. В 2018 году компания открыла склад, который всего при четырех сотрудниках мог обрабатывать 200 тысяч заказов в день[254]. Однако в следующем году JD.com увеличила штат на 48 тысяч человек.

Все это означает, что у нас складывается несколько иная картина якобы безработного будущего. Чем больше автоматизируются такие суперзвездные компании, как Amazon и Netflix, тем больше они растут; чем больше они растут, тем больше людей они нанимают. Здесь имеет место экспоненциальный процесс, но он не ведет нас к «безлюдным» корпорациям.

Если люди и теряют работу из-за автоматизации, то вовсе не потому, что их заменяет какое-то программное обеспечение. Часто это происходит потому, что компании, в которых эти люди работают, терпят крах. А терпят крах они потому, что их руководство или акционеры не хотят или не могут идти в ногу с новыми возможностями технологий. Эта неспособность часто подразумевает нежелание инвестировать в обучение сотрудников, необходимое для внедрения инноваций.

Другими словами, автоматизация похожа на историю о двух друзьях — назовем их Фред и Индрек, — отправившихся в поход по Западной Канаде. Они останавливаются на привал, снимают обувь, чтобы дать ногам подышать. И тут замечают медведя гризли. Фред молча принимается натягивать ботинки. «Ты же не сможешь обогнать этого медведя. Зачем надевать ботинки?» — спрашивает Индрек. «Видишь ли, — отвечает Фред, — мне не нужно обгонять медведя. Мне нужно обогнать только тебя». И убегает.

Если компания похожа на Фреда, то есть способна быстро адаптироваться к меняющемуся рынку, она может процветать и расти в эпоху автоматизации, нанимая при этом больше работников. Однако если организации неправильно поймут природу изменений экспоненциальной эпохи, их сотрудников съест медведь. Компания Blockbuster, предоставлявшая услуги по прокату видео, была вытеснена из бизнеса растущей компанией Netflix, изначально созданной для пересылки дивиди по почте. Последние 300 пунктов проката Blockbuster закрылись в 2013 году, и тысячи сотрудников потеряли работу, а Netflix стала доминирующим игроком в сфере видеопроката[255]. Но люди стали безработными не потому, что в Blockbuster создали какой-то удивительный автоматизированный сервис, изгнавший работников из девяти тысяч пунктов проката, которыми компания управляла на пике своей активности. А вот Netflix разработала бизнес-модель с использованием цифровых технологий, сначала предоставив клиентам возможность подписываться на дивиди через сайт, а затем предлагая им сериалы и фильмы онлайн. Люди предпочли предложение Netflix, в то время как Blockbuster адаптировалась слишком медленно и в итоге разорилась.

Недавнее исследование 587 французских производственных компаний подтверждает мнение о том, что реальная угроза от автоматизации — это на самом деле традиционная угроза конкуренции. Авторы исследования обнаружили, что «компании, внедряющие роботов… стали более прибыльными и производительными». Они также создали рабочие места, увеличив занятость на 10,9%. Увеличение общего числа рабочих, как правило, зависело от того, насколько быстро росли продажи компании. Но в большинстве случаев новые должности создавались и в других подразделениях, что приводило к общему росту занятости. Проблему создавали не столько передовые компании, сколько отстающие; 10-процентный рост внедрения роботов в компании приводил к 2,5-процентному снижению занятости у конкурентов[256]. К сокращению рабочих мест привела не автоматизация сама по себе, а трудности, с которыми столкнулись компании, ею пренебрегшие.

* * *

Конечно, то, что отдельные компании успешно справляются с автоматизацией, не означает, что этот процесс не повод для беспокойства. В масштабах всей экономики автоматизация все еще может привести к сокращению рабочих мест, хотя такие компании, как Amazon и Netflix, нанимают все больше сотрудников.

Более глубокое влияние автоматизации — это вопрос, по которому у экономистов никогда не было внятного ответа. Вышеупомянутое французское исследование предлагает нерадостную картину макроэкономического воздействия автоматизации: в целом автоматизация ведет к потере рабочих мест. Экономисты Дарон Асемоглу и Паскуаль Рестрепо, соавторы этой научной работы, провели множество очень интересных исследований. Они изучали влияние промышленных роботов на производство, в основном в автомобильном секторе, и обнаружили, что с 1990 по 2007 год роботы стали причиной потери более 650 тысяч рабочих мест в США. Каждый отдельный робот вытеснил 5,6 рабочего и снизил заработную плату на 0,5%. Не очень приятный факт[257].

Однако сегодня этот вывод вряд ли можно считать состоятельным. Европейское исследование промышленных роботов, опять же в основном в автомобильном секторе, показало, что каждый новый робот на тысячу работников увеличивает общую занятость на 1,3%[258]. Этот вывод как-то посимпатичнее. Многие другие исследования подтверждают, что автоматизация в итоге ведет к созданию рабочих мест. В 2018 году на Всемирном экономическом форуме было сказано, что автоматизация в течение следующих нескольких лет создаст 113 миллионов новых рабочих мест, — правда, при этом уничтожит 75 миллионов[259]. По словам Лесли Уиллокса из Лондонской школы экономики, «со временем цифры общей потери рабочих мест в результате автоматизации будут уменьшаться и станут ничтожными»[260].

Как такое может быть? Это же противоречит популярному в широких массах убеждению, что работы столько, сколько есть, и что нарушение равновесия — за счет увеличения доли труда женщин, или разрешения иммиграции, или использования роботов — приведет к сокращению доступных рабочих мест. Но такое убеждение — чепуха. Оно изображает ситуацию как игру с нулевой суммой[261]. Однако такое представление опровергается историческими фактами, и экономическая теория от него отказалась. Экономисты называют его «заблуждением о неизменном объеме работ».

На самом деле развитие новых технологий создает и новые потребности: по мере того как одна технология вытесняет другие, возникают новые секторы экономики. В них появляются потребности, которые должны удовлетворяться работниками соответствующей квалификации. Чтобы увидеть, как это работает на практике, я хочу познакомить вас с Сидом Карунаратне. В 2000-х годах я создавал компанию по анализу данных и прогнозированию, и мы наняли Сида — он только окончил университет. Вид у него был как у типичного айтишника: волосы, собранные в конский хвост. Когда он не занимался скалолазанием, то торчал на работе, присматривая за кластером серверов, которые управляли нашим бизнесом. Эти машины обладали той вычислительной мощностью, которая была нам нужна на тот момент.

В первые несколько месяцев присмотр за кучей мощных компьютеров занимал у него полный рабочий день. Ошибки в программном обеспечении могли привести к тому, что серверы рухнули бы. Несоответствия в данных были способны нарушить программирование, что повлекло бы обвал серверов. Объемы данных могли переполнить пространство для хранения, и серверы — вы угадали! — упали бы. Каждые несколько дней наши разработчики должны были обновлять основной код, исправляя ошибки, оптимизируя и добавляя новые функции. За все это отвечал Сид, что означало внесение сотен мелких исправлений в код и «проталкивание» его на мощные серверы, к которым обращались наши клиенты. А еще в его обязанности входило решение разных проблем по части безопасности, о которых нас предупреждали специалисты, — новые слабые места, обнаруженные в базе данных, которой мы пользовались, лазейки в операционной системе. Все эти дыры нужно было латать — загружать на наши серверы все больше кодов. Сид был занят с утра до ночи.

По мере роста компании и совершенствования наших продуктов вычислительные потребности росли в геометрической прогрессии. Наше хранилище основных данных, которое на момент прихода Сида содержало несколько миллионов записей, за пару лет выросло до десятков миллиардов. Нам приходилось не только иметь дело с тысячекратно большим объемом данных, но и предъявлять к ним более высокие требования. Теперь мы обновляли данные не по несколько раз в неделю, а миллионы раз в день, часто в течение миллисекунд после получения новой информации. Мы обрабатывали большие объемы данных, и во много раз быстрее. Это означало увеличение количества наших серверов: поначалу их было всего ничего, а потом, на определенном этапе, уже несколько тысяч.

Сида это не сломило. Это заставило его овладеть новыми навыками и создать новые инструменты. Он написал программное обеспечение, выполнявшее за него ключевые задачи. Вскоре его работа няньки при серверах занимала у него полдня в неделю. Сид понял, как автоматизировать свою работу. Но он не стал лишним для компании. Совсем наоборот. Мы были растущим бизнесом, чему способствовала эффективность Сида. Автоматизация создала больше возможностей не только для него самого, но и для остальных членов команды. Легкие задачи, прежде занимавшие большую часть его рабочего времени, теперь выполнялись кодом, что позволило Сиду перейти к более сложным и важным, многие из которых ранее оставались без внимания. А когда он обратился к этим задачам, они, в свою очередь, породили больше возможностей и больше работы.

История Сида не из тех, что попадают в газетные заголовки. Но аналогичный процесс мы наблюдаем во многих технологиях, и он происходит по всему миру. Мой друг Пол Доэрти написал целую книгу «Человек + машина»[262] о том, как компании, инвестирующие в искусственный интеллект, создают новые виды рабочих мест, причем не только в своей области, но и во всей экономике. Например, компания Aurora, разрабатывающая беспилотные грузовики, создает совершенно новые категории рабочих мест, которые, похоже, станут все более распространенными, — от людей, управляющих парками автомобилей, до удаленных операторов, которые помогают грузовикам решать проблемы, возникающие во время движения[263]. В конечном счете в масштабах всей экономики автоматизация ведет к росту количества рабочих мест, а не к его сокращению.

Важно отметить, что эта динамика проявляется только в долгосрочной перспективе. Об этом свидетельствует история. Технологии создали больше рабочих мест, чем уничтожили, но временный ущерб может быть значительным. Карл Фрей отмечает: «На протяжении всей истории долгосрочные выгоды от новых технологий для обычных людей были огромными и неоспоримыми. Но в краткосрочной перспективе новые технологии, как правило, лишают людей работы, а то, что экономисты считают краткосрочной перспективой, может растянуться на много лет»[264].

В целом, однако, долгосрочное воздействие автоматизации не заключается в потере рабочих мест. Если мы говорим о долгосрочных последствиях экспоненциальных технологий, то нас должно волновать не количество работы, которую предстоит выполнять людям. Нас должно волновать ее качество.

* * *

В конце 2018 года, когда компании Uber не исполнилось и десяти лет, она объявила, что каждый месяц по всему миру ее услугами для заказа такси или доставки пользуются более 91 миллиона человек. Это впечатляющее число. Но обращал на себя внимание и еще один показатель: компания насчитывала 3,9 миллиона водителей[265]. Ни один из них не работал в штате Uber. Они были гиг-работниками[266]: у них не было трудового договора с компанией, и они получали плату различными обходными путями за каждого клиента, то есть за каждый выполненный ими «гиг».

Uber демонстрирует, до какой степени неправильно мы понимаем работу в экспоненциальную эпоху. Несмотря на все разговоры о массовой автоматизации — эту тему Uber, до недавнего времени активно инвестировавшая в самодвижущиеся автомобили, увлеченно пропагандировала, — компания обеспечила работой миллионы водителей. Но в такой занятости много необычного. Uber — одна из крупнейших компаний, использующая в своей основной деятельности сеть фрилансеров, а не наемных работников. В самом штате этой отнюдь не мелкой компании работают более 20 тысяч человек, но никто из них не является водителем. При этом на каждого штатного сотрудника приходится около 200 водителей, работающих от нескольких часов в неделю до десяти и более часов в день. Uber показывает, что гиг-занятость на основе платформы может работать с огромным размахом. Именно эти новые формы работы, а не автоматизация поднимают самые сложные вопросы относительно трудоустройства в эпоху экспоненциального роста.

Хотя Uber, вероятно, самая успешная из компаний, в которой фрилансеры работают на базе платформы, она не была пионером этой концепции. Истоки гиг-экономики — когда краткосрочные фриланс-задания распределяются онлайн-сервисом — восходят к платформе Amazon Mechanical Turk. Она была запущена в 2005 году, за несколько лет до появления термина «гиг-работа». Сервис получил свое странное название от известного шахматного устройства конца XVIII века. В 1770-х годах Mechanical Turk («механический турок» — манекен, прикрепленный к шахматной доске, которая была установлена на деревянном ящике) поражал воображение, обыгрывая в шахматы королей, аристократов и государственных деятелей. Считалось, что его приводила в движение хитроумная машина внутри ящика. На самом деле «турком» управлял шахматный мастер, который сидел в ящике и вручную передвигал фигуры.

Как и оригинальный Mechanical Turk, версия Amazon предлагает, казалось бы, автоматический способ выполнения заданий. И как и в исходном варианте, в ее основе лежит скрытый человеческий труд. Интерфейс похож на предложения случайных заработков, которые можно найти на досках объявлений в обычных магазинах. Задания на MTurk, как правило, небольшие и четко определенные, однако современные системы искусственного интеллекта просто не в состоянии их обработать. Именно поэтому заниматься этим приходится людям. Типичная работа, которую называют Human Intelligence Task (HIT[267]), заключается в том, чтобы просмотреть список сайтов компаний, найти адреса их филиалов и скопировать в базу данных. Любой желающий может подать заявку на выполнение этой работы и получить небольшое вознаграждение за каждое выполненное задание. В течение нескольких лет после запуска сервиса на нем зарегистрировались более 100 тысяч «туркеров», как называют работников Mechanical Turk.

Поначалу работы на Mechanical Turk были сугубо техническими. Девятнадцать из двадцати задач были связаны с получением информации о цифровых изображениях или сбором информации с других веб-сайтов; за каждое задание «туркеру» платили от 20 до 30 центов[268]. Работники Mechanical Turk стали незаменимыми союзниками компаний, имеющих дело с большими объемами данных. Многие из удивительных систем машинного обучения появились в конце 2010-х годов благодаря изматывающему труду тысяч людей, вручную классифицировавших данные для алгоритмов.

Со временем этот вид деятельности получил новое название — краудсорсинг. Интернет смог соединить людей, которым нужно было выполнить какие-то задачи, с тысячами, возможно, миллионами тех, у кого было время и умение это сделать. По словам придумавшего этот термин профессора журналистики Джеффа Хау, краудсорсинг может высвободить «скрытый талант толпы»[269]. В те ранние дни понятие краудсорсинга носило утопический характер: миллионы людей, работающих вместе (возможно, добровольно) для создания невероятного инструмента (например, такого, как Wikipedia).

За несколько лет количество краудсорсинговых платформ значительно увеличилось. Для сложных задач, таких как программирование или копирайтинг, появились Elance и oDesk, а Fiverr и PeoplePerHour призваны решать задания менее сложные, чем программирование, но более сложные, чем Amazon HIT. И если интернет положил начало этой тенденции, то смартфон помог ей взлететь. Телефон стал вездесущим. Благодаря встроенному GPS телефоны всегда знали, где они находятся, что позволило краудсорсинговым платформам предлагать локальные, очень удобные услуги. Вскоре мы получили возможность заказывать такси, еду навынос и массаж, не вставая с дивана. TaskRabbit, который теперь принадлежит шведскому гиганту Ikea, сегодня пришлет кого-нибудь собрать вам новый книжный шкаф. Talkspace поможет найти психотерапевта. Wag! отыщет того, кто выгуляет вашу собаку. Со временем термин «краудсорсинг», который часто относился к неоплачиваемой, некоммерческой работе, уступил место новому термину — гиг-экономика.

Этот совершенно новый способ работы был подкреплен зарождающейся экспоненциальной экономикой. Краудсорсинг зависел от цифровых платформ. Как мы уже видели, эти платформы, благодаря сетевым эффектам и доступу к экспоненциально растущему объему вычислительных мощностей, могли масштабироваться. Задачи — просеивание данных, доработка идей — неизбежно связаны с созданием нематериальных активов. Всему этому способствовали две ключевые технологии нашей эпохи — интернет и смартфон.

Прошло десять лет, а платформы гиг-экономики продолжают расти в геометрической прогрессии. Они перевернули некогда стабильные рынки. К 2017 году, спустя всего шесть лет после появления Uber в Нью-Йорке, водители компании перевозили больше пассажиров, чем городские желтые такси[270]. В США Uber организует более миллиона поездок в день. Такие успехи обернулись доходом в 14 миллиардов долларов в 2019 году. И рост этой платформы означает увеличение числа гиг-работников. В том же году в Великобритании работниками платформ числились 2,8 миллиона человек — около 10% тех, кто считается занятыми[271]. К 2025 году на мировом рынке труда цифровые платформы смогут добавить 72 миллиона позиций с полной занятостью[272]. За два десятилетия после запуска Mechanical Turk цифровая сдельная работа увеличила межнациональную рабочую силу на целых 2%.

Все это указывает на истину, к которой шумиха вокруг робопокалипсиса не имеет никакого отношения. Гиг-работа — это в большей степени неизбежная и преобразующая сила, чем массовая автоматизация. Но что она на самом деле означает для работников? Евангелисты гиг-экономики — среди них, естественно, основатели ведущих гиг-компаний — утверждают, что их модель помогает людям двумя главными способами: она делает рынки более крупными и эффективными, создавая больше возможностей для работников, и улучшает качество их работы.

Многие рынки труда неэффективны. Спрос на определенный вид работы остается неудовлетворенным. Возможно, потому, что работодателям трудно найти работников, или наоборот. Или, возможно, существуют посредники, отхватывающие несправедливо большие куски пирога. Платформы для гиг-работы облегчают связь между покупателями и продавцами: их сводят базы данных и алгоритмы. Это может привести к расширению возможностей для работников. В странах с развитой экономикой во многих крупных городах машин Uber больше, чем такси, — это свидетельство того, что компания расширяет рынки. В развивающихся странах ситуация на рынке труда зачастую более сложная. Kobo360, своего рода Uber для грузоперевозок, помог нигерийским водителям получить работу на рынке, известном своей неэффективностью и погрязшем в коррупции и бюрократизме[273].

Один из основных способов, с помощью которого платформы повышают эффективность рынков, — упрощение поиска и подачи заявок на вакансии, находящиеся на другом конце света. Водитель, доставляющий товары, или массажист привязаны к месту проживания, но дизайнеры, программисты и копирайтеры могут работать везде, где есть подключение к интернету и где они говорят с клиентом на общем языке. Платформа UpWork — прекрасный пример того, как гиг-экономика помогает людям получить доступ к глобальной экономике, часто на неполный рабочий день. Я использовал эту платформу для найма разработчиков из Египта, Болгарии, Пакистана и Колумбии, звукового редактора из Хорватии и дизайнеров из Индии — и все это на неполный рабочий день. В 2011 году фрилансеры с сайта UpWork заработали около 200 миллионов долларов США. К 2020 году эта цифра возросла более чем в 12 раз[274].

Второе гипотетическое преимущество гиг-занятости в том, что она может качественно улучшить характер работы. В развитых странах ее сторонники обычно упирают на гибкость. Гиг-работник может выполнять задание тогда, когда хочет, а не подчиняясь трудовому соглашению. Водители Lyft и Uber демонстрируют высокий уровень удовлетворенности гибким режимом: 71% водителей хотят оставаться независимыми подрядчиками, хотя этот показатель и снизился с допандемийного 81%. Когда водителей спросили, что для них важнее всего, они назвали в качестве приоритетов оплату труда и свободный график[275]. По данным опроса, проведенного британским правительством в 2018 году, более половины гиг-работников также были довольны независимостью и гибкостью, которые дает такая работа[276].

Если в богатых странах гиг-работа, как правило, более гибкая и менее формальная, то в бедных зачастую наблюдается обратная картина. Там гиг-платформы могут предлагать больше безопасности, больше вариантов трудоустройства и больше свобод, чем случайный или поденный труд. Но в Индии, например, огромный объем неформального рынка труда препятствует государственным расходам на здравоохранение и образование. Поденные рабочие, которые получают наличные, редко платят подоходный налог. Их работодатели также не обременены налогом на зарплату. Меньшее участие в налогообложении означает меньше средств в государственной казне для финансирования социальных программ. Для рынков труда, где высока доля временной рабочей силы, гиг-экономика может стать дорогой к более формальному сектору с большей защищенностью работников и более надежной налоговой базой для государства[277].

Пока что никто не жалуется. Однако имеются признаки того, что для работников цифровых трудовых платформ не все так радужно, и как раз в странах с развитой экономикой. Оплата труда там зачастую ниже, чем на традиционной работе, а режим бывает сомнительным и не обеспечивает достаточной защиты в случае болезни. Сами платформы могут в одностороннем порядке менять порядок работы и оплату труда. Многие компании ведут внутреннюю оценку работников на своих платформах, что может повлиять на то, какую именно работу им предлагают. Кроме того, профсоюзы или другие коллективные организации — редкость среди независимых подрядчиков на гиг-платформах, что означает отсутствие коллективного мнения, которое могло бы выражать их интересы. Все это сводится к огромному дисбалансу переговорных сил между платформами и армиями занятых в них людей.

Одно из проявлений этого дисбаланса — низкая заработная плата. По результатам исследования, проведенного британским правительством в 2018 году, почти две пятых гиг-работников зарабатывают меньше 8,44 фунта стерлингов (11,75 доллара) в час, что лишь немного превышает минимальный размер оплаты труда в Великобритании[278]. Низкая оплата труда в гиг-экономике наблюдается и в ЕС. В Германии работники платформ зарабатывают на 29% меньше установленной законом минимальной оплаты труда, во Франции — на 54% меньше[279]. Поскольку работникам гиг-экономики часто приходится самостоятельно покрывать рабочие расходы — на ремонт, на топливо, даже униформу, — чистый заработок оказывается еще меньше. Исследователи из Массачусетского технологического института подсчитали, что водитель Uber получает в среднем 3,37 доллара в час. В 2019 году исследователи обнаружили, что американские работники службы доставки еды DoorDash зарабатывали 1,45 доллара в час после всех вычетов, или примерно пятую часть тогдашней минимальной федеральной заработной платы[280]. (Если вы пользуетесь услугами гиг-службы доставки, наверное, стоит давать больше чаевых.)

Появление в середине 2010-х годов компаний, чья деятельность основана на повсеместном распространении смартфонов, также привело к возникновению все более суровых и даже опасных условий труда. Новые технологические платформы прилагают максимум усилий, чтобы объяснить, что люди, выполняющие для них работу, — вовсе не их сотрудники. Задача платформы — просто свести вас с кем-то, кто отвезет вас на работу или доставит поздно вечером мороженое. Они лишь что-то вроде современного агентства по временному трудоустройству.

Такие различия имеют значение. Во многих странах, особенно развитых, отношение к наемным работникам заметно отличается от отношения к самозанятым. Работа по найму подразумевает четкую модель отношений. Сотрудник получает ряд преимуществ, таких как регулярная зарплата и стабильность трудоустройства, а также с таким трудом завоеванные права — на годовое жалованье, оплату больничных листов, отпуск по уходу за ребенком и справедливое увольнение. Взамен работодатель получает время и максимальные старания работника. Сделка — это стабильность в обмен на субординацию. Самозанятые же всегда были во власти рынка. Работа может быть нерегулярной, а болезнь означает не загруженные работой, но и неоплачиваемые дни.

Компании, использующие гиг-труд, крупнейшие из которых работают в заказах еды и такси через приложения, в целом неохотно усиливают защиту своих работников. В штате Калифорния в 2019 году был принят 5-й Законодательный акт, согласно которому фрилансеры считаются работниками по найму и имеют доступ к необходимым льготам. Uber, Lyft и DoorDash были не в восторге от этого. Благодаря самым дорогим лоббистским усилиям в истории Калифорнии они успешно добились принятия в штате 22-й поправки, которая предоставила им исключение — продолжать рассматривать своих водителей как независимых подрядчиков, хотя и с некоторыми защитными мерами по части заработной платы и охраны здоровья[281].

Аналогичная битва развернулась и по другую сторону Атлантики. В Лондоне водители Джеймс Фаррар и Ясин Аслам обратились в суд с иском против Uber, утверждая, что они не индивидуальные предприниматели, а должны, в соответствии с британским законодательством, считаться работниками. (Определение понятия «работник» в британском законодательстве весьма любопытно: оно не предполагает всех тех гарантий, которые есть у человека, работающего по найму, но их все-таки больше, чем у фрилансера.) Но на этот раз исход дела отличался. Uber воевала с Асламом и Фарраром пять лет, пока наконец Верховный суд Великобритании единогласно не отклонил аргументы платформы такси[282]. Приняв такое решение, судьи пришли к выводу, что водители ни в каком смысле не были индивидуальными предпринимателями. Uber контролировала все стороны их работы, включая количество поездок, стоимость услуг и даже качество общения между водителем и пассажиром. Лорд Леггатт, автор решения, вынесенного Верховным судом, написал: «Вопрос не в том, отвечает ли система контроля, которую применяет Uber, коммерческим интересам компании, а в том, ставит ли она водителей в подчиненное положение по отношению к Uber. Очевидно, что ставит»[283].

Отчасти эти наметившиеся проблемы связаны с экспоненциальным разрывом между новыми способами занятости, ставшими возможными благодаря экспоненциальным технологиям, и трудовым законодательством, разработанным в XX веке. Великие триумфы рабочего движения XX века касались обеспечения гуманных условий труда для наемных работников. Восьмичасовой рабочий день, больничные, пенсии, коллективные переговоры — все это распространялось на тех, кто формально работал в компании. Но в эпоху экспоненциального роста официальных сотрудников становится меньше. Технологии этой эпохи создают новые способы работы: смартфоны и алгоритмы подбора заданий позволяют компаниям полагаться на пулы внештатных талантов. А наше трудовое законодательство отстает от новой реальности. То, что работники вынуждены полагаться на судебные решения, а не на четкие правила, свидетельствует о том, что разрыв еще долго будет оставаться таковым.

Все это приводит к росту неравенства между гиг-работниками и официальными сотрудниками. Самозанятым всегда приходилось иметь дело с капризами клиентов. Но в экспоненциальную эпоху число самозанятых может достичь сотен миллионов. И лишь небольшая группа сохранит привилегии, за которые рабочие боролись на протяжении последних 150 лет.

* * *

Уиллард Легран Банди был изобретателем старой школы. С безупречными усами и всегда безукоризненно одетый, Банди обычно изображается гордо стоящим возле одного из своих многочисленных изобретений: календаря-часов, арифмометра, кассового аппарата и много чего еще. Но одно из его простейших устройств оказало на всех нас самое большое влияние. Это табельные часы, позволявшие работодателям отслеживать время прихода и ухода работников. Впервые табельные часы появились в 1880-х годах, а к началу века их было произведено около девяти тысяч. У работодателей наконец-то появился инструмент контроля за своими сотрудниками.

Изобретение Банди представляло собой первые шаги к более научной, регламентированной, эмпирической системе управления людьми. Со времен Банди — а он умер в 1907 году — способы управления работниками становились все более сложными. Методы, подобные тому, что придумал Банди, стали систематически применяться во всех отраслях.

Переломным моментом стало появление научной организации труда, пионером которой выступил Фредерик Уинслоу Тейлор. Как и Марк Цукерберг более века спустя, Тейлор учился в престижной школе-интернате Академии Филлипса в Эксетере, затем поступил в Гарвард и бросил его. В 19 лет начал работать на сталелитейном заводе. Там он обратил внимание на то, что рабочие ходят по цеху «вразвалочку» из-за «природной лени». Тщательно наблюдая за происходящим — впоследствии его наблюдения стали известны как «исследования времени и движений», — он принялся количественно оценивать поведение человека на работе и использовать свои наработки для создания основ оптимизации производства. Чтобы повысить производительность, проповедовал он, менеджеры должны все измерять, увязывать оплату труда и премии с результатами работы и разбивать сложные задачи на более простые[284].

В XX веке тейлоризм послужил основой для значительного роста производительности. Но в нем имелась и карательная составляющая, что привело к постоянному наблюдению за работниками, драконовским наказаниям для «отстающих» и общей тенденции относиться к людям как к машинам. Правило тейлоризма гласит, что работник, за которым не наблюдают, — неэффективный работник[285]. Со временем тейлоризм стал еще больше вмешиваться в жизнь работающих. В 1930-х годах психолог и инженер Лилиан Гилбрет разработала личностно-психологическое тестирование сотрудников для менеджеров по управлению персоналом (известных сегодня как HR-специалисты). Этот подход вскоре стал нормой в крупных организациях[286]. Как говорится в одном из современных отчетов о наблюдении на рабочих местах, «мало того что рабочие места… должны были быть спроектированы так, чтобы работники могли глубоко прочувствовать взгляд босса, добавление подобных методов тестирования сигнализировало о том, что босс действительно пытается проникнуть в голову сотрудника»[287]. Это была классическая сделка XX столетия: вы получаете высокооплачиваемую работу с высоким уровнем безопасности, но взамен отказываетесь от своей независимости.

Однако к началу нового тысячелетия некоторые нормы стали меняться. В технологических компаниях начали отказываться от тейлоризма, заменяя его большей свободой для сотрудников. Поначалу казалось, что экспоненциальная революция ускорит долгий переход к менее карательной культуре на рабочем месте. Как раз в преддверии бума доткомов компании начали заботиться о своих сотрудниках. Исчезли серые кабинки, торговые автоматы и флуоресцентные лампы. На смену им пришли кресла-мешки, бесплатные обеды и крафтовое пиво. Нормой стала возможность отвлечься — бильярдные столы, спальные капсулы, настольный футбол и еда по принципу «сколько хочешь и когда хочешь». В 2000 году я входил в совет директоров интернет-компании, в штаб-квартире которой на втором этаже бывшего склада в северном Лондоне имелось поле для гольфа.

Ко второму десятилетию XXI века этот подход стал нормой. Компания Asana, создавшая популярное приложение для управления командой, предоставляет своим сотрудникам органическую домашнюю еду, услуги коучинга и занятия йогой. Другая компания по разработке программного обеспечения, Twilio, предлагает неограниченное свободное время и бесплатный массаж на рабочем месте два раза в месяц. К 2017 году некоторые технологические организации стали оплачивать своим сотрудникам услугу замораживания яйцеклеток — процедуру, к которой могут прибегнуть молодые женщины, чтобы отложить рождение ребенка. Это предлагают не только технологические компании: Goldman Sachs выделяет своим сотрудникам, которые лечатся от бесплодия или замораживают яйцеклетки, до 20 тысяч долларов на человека.

Иногда казалось, что чем крупнее компания-суперзвезда, тем щедрее ее предложение. С 2009 года Netflix предоставляла своим сотрудникам столько времени на отпуск, сколько они пожелают, — при условии, что они выполняли свою работу. А Google стала пионером невероятно щедрых пособий по смерти: если сотрудник компании умирает, она в течение десяти лет выплачивает его оставшемуся в живых партнеру 50% его зарплаты, что необычно даже по стандартам экспоненциального века.

Еще до пандемии COVID-19 многие компании привыкли к тому, что сотрудники работают удаленно в удобные для них часы. В первой фирме, которую я основал в 1999 году, вайфай был еще редкостью, а общественного вайфая вообще не существовало. Большинство сотрудников работали в офисе, их компьютеры были привязаны к сетевой розетке; возможно, иногда они брали ноутбук домой, чтобы сделать какую-то рутинную работу. Десять лет спустя, когда я основал свой второй стартап, инструментарий цифровой работы стал намного разнообразнее и богаче. Вы уже познакомились с Сидом Карунаратне, который стремился автоматизировать свою работу. Инструменты, позволявшие Сиду и его команде работать из дома (или на пляже), были самыми разношерстными, и они ими вовсю пользовались. Этот вид нерегулируемого дистанционного менеджмента невероятно далек от тейлоризма. А во время коронавирусных локдаунов удаленная работа через интернет стала нормой для большинства «белых воротничков».

Но не все работают на компании, которые предоставляют свободу действий. И те же технологии, которые позволяют работать удаленно — на пляже, на вершине горы или у озера, — могут быть обращены против сотрудников.

Многие читатели знают, что такое паноптикум. Однако в конце XVIII века философ Иеремия Бентам назвал этим словом придуманную им тюрьму, в которой каждый заключенный постоянно был виден со сторожевой вышки в центре комплекса[288]. Заключенные никогда не знали, следят ли за ними, — они могли оказаться под наблюдением в любой момент. И поэтому, согласно теории Бентама, всегда вели себя хорошо.

Сегодняшняя организация рабочих мест несколько напоминает цифровой паноптикум. Поскольку каждое мгновенное сообщение, каждое электронное письмо и каждое обновление документа регистрируются, вы никогда не знаете, когда за вами наблюдают. И поэтому у вас нет другого выбора, кроме как вести себя хорошо.

Такие методы «слежки» становятся все более распространенными. Многие компании сегодня используют системы распознавания лиц и настроения или разрабатывают программное обеспечение, которое оценивает степень вовлеченности и удовлетворенности сотрудников. Эти устройства сканируют электронную почту, сообщения в Slack и даже выражения лица в поисках намеков на настроение работника. Японский технологический гигант Hitachi создал именные бейджи с датчиками, задача которых — измерять, с кем и как долго разговаривают сотрудники, отслеживать и замерять их перемещения, а также вводить эти данные в индекс «организационного счастья»[289]. В ноябре 2020 года компания Microsoft обновила свое программное обеспечение Office — самое распространенное в мире — и включила в него показатели «продуктивности рабочего места», которые мониторят, каким образом сотрудники используют повседневные приложения вроде Word[290].

По мере того как технологии становятся все более совершенными, они все больше посягают на внутреннюю жизнь работника. Некоторые фабрики в Китае попали в заголовки газет из-за шапочек с функцией считывания мозговых волн с целью отслеживания эмоций и оценки концентрации внимания работников, чтобы регулировать продолжительность перерывов для снижения усталости[291]. Все чаще автоматизированные системы мониторинга используются еще до того, как человека берут в компанию, — в процессе найма. Компания Unilever использовала ИИ, чтобы сэкономить «100 тысяч часов на собеседованиях и около миллиона долларов на подбор персонала в год»: она делегировала проведение собеседований с потенциальными сотрудниками программам видеоанализа[292].

Сегодня такими технологиями пользуются в основном самые технически продвинутые компании. Но, как это часто бывает в эпоху экспоненциального роста, разрыв между технологическим авангардом и остальными составляет всего несколько лет. Процесс идет быстрее, чем можно подумать. Отчет американской исследовательской и консалтинговой компании Gartner за 2018 год показал, что половина из 239 крупных корпораций отслеживают содержание электронной почты и аккаунтов в социальных сетях своих сотрудников.

Переход на удаленную работу во время COVID-19 только ускорил эту тенденцию, особенно в секторах, где «белые воротнички» сидели по офисам. В отчете британской кадровой организации CIPD говорится, что 45% работников уверены, что уже сейчас за ними ведется наблюдение на рабочих местах[293].

Проблема заключается не только в надзоре, но и в более широких формах автоматизированного менеджмента. Работники платформенных приложений все меньше влияют на то, как они работают. Когда в 2016 году десятки гиг-работников Uber Eats собрались у офиса компании в южном Лондоне, чтобы выразить свой протест, дело было не только в низкой оплате труда. Они поставили под сомнение саму суть того, что приводит к успеху титанов гиг-экономики и особенно те компании, которые предоставляют услуги по перевозке пассажиров, — алгоритмический менеджмент. «Мы люди, а не инструменты Uber», — скандировали они.

Этими людьми и миллионами других гиг-работников управляют компьютеры. Их работа тщательно отслеживается с помощью потока количественных оценок эффективности. У водителей, работающих на агрегаторы такси, есть всего 10–20 секунд, чтобы ответить на предложенную поездку, при этом они заранее не знают, куда ехать и на какую сумму могут рассчитывать. Если они отказываются от слишком большого количества поездок подряд, их могут удалить с платформы[294]. Это касается не только агрегаторов поездок. Работу сотрудников склада, которые собирают вашу продуктовую доставку, координируют сканеры, сообщающие им, сколько у них есть времени на поиск каждого товара[295]. Ничего общего с равнодушным солдафонством Тейлора. Водителей Deliveroo могут наказать, если они прибудут позже времени, рассчитанного алгоритмом, независимо от местных погодных условий или дорожных пробок.

Эта система управления похожа на тейлоризм на стероидах — со всеми дегуманизирующими отрицательными сторонами, но без соразмерной оплаты или стабильности работы. Как выразился один из сотрудников Amazon в статье, опубликованной в Guardian, руководители компании «больше заботятся о роботах, чем о работниках», и в этих словах мы слышим отголоски старой критики научной организации труда[296]. Только вот на этот раз у работников нет прежнего мощного рычага — коллективных переговоров. В ультратейлористских компаниях XXI века баланс сил значительно смещен в пользу боссов.

Компания Amazon ежегодно автоматически увольняет около 10% сотрудников за то, что они недостаточно быстро проводят посылки через систему[297]. Внутренние показатели производительности диктуют время обработки каждой заявки, чтобы наши заказы категории «прайм» были доставлены в тот же день. Но они также отстраняют работников от важных аспектов принятия решений и лишают их самостоятельности. Один разорвавшийся на конвейере пакет с чем-то жидким отнимет драгоценные минуты от целей, установленных алгоритмом, и станет еще одной черной меткой на пути к увольнению. А пакетов в час проходят сотни, и их повреждение не такое уж редкое явление.

Все это кажется парадоксальным. Во многих случаях те же самые компании, которые предлагают избранным столы для пинг-понга, крафтовое пиво и процедуры по замораживанию яйцеклеток, следят за другими с помощью алгоритмов. Таково Янусово лицо работы в экспоненциальную эпоху. Тот, кто хорошо образован и удачлив, процветает. Те же, кому не так повезло, могут оказаться в ловушке рабочего места с беспрецедентными карательными мерами.

* * *

Возможно, вы заметили вырисовывающуюся закономерность. Будущее занятости, похоже, определяется не столько ее отсутствием, сколько растущей пропастью между все более качественной работой для одних и все более низкокачественной и ненадежной — для других. Мы не стоим на пороге безработного будущего, но, возможно, смотрим в грядущее, в котором — если мы не будем осторожны и внимательны — работа перестанет служить интересам общества.

Эта проблема заметна по нестабильности гиг-работы и отношению к работникам как к заменяемому активу, которым могут управлять алгоритмы. Но самое яркое проявление этой проблемы в том, как распределяется вознаграждение. Экономисты уже давно пытаются понять, насколько справедлив рынок труда, изучая, какая доля доходов страны достается работникам, а какая — владельцам капитала в виде прироста запасов, дивидендов и прибылей корпораций. История последних пятидесяти лет поразительна. В период с 1980 по 2014 год доля труда в национальном доходе, то есть процент ВВП, выплачиваемый в виде заработной платы, окладов и пособий, снизилась в среднем на 6,5%, как показали данные по 34 странам с развитой экономикой. В США падение было еще более заметным. В 1947 году в Америке работники получали 65% национального дохода, к 2018 году этот показатель снизился до 56,7%. Более трех четвертей этого падения — со времени окончания Второй мировой войны — пришлось на первые два десятилетия 2000-х. На протяжении десятилетий работники систематически получали все меньшую долю экономического пирога[298].

На практике это проявилось в стагнации средней заработной платы и росте неравенства. Снова самый яркий пример — США. В период между 1940-ми и серединой 1970-х годов продуктивность экономики и оплата труда работников росли параллельно: в 1948–1973 годах почасовая оплата труда работников увеличилась на 97%, в то время как продуктивность экономики выросла на 91%. Вполне справедливо. Затем произошла удивительная вещь. Внезапно рост заработной платы замедлился, в то время как экономическая продуктивность продолжала стремительно расти. К 2018 году в США она была на 255% выше, чем в 1948 году, а заработная плата увеличилась всего на 125% — едва ли на треть больше, чем в 1973 году. Другими словами, объем производства в экономике США продолжал расти, но доля, которую получали работники, стагнировала[299].

Факторы снижения доли рабочей силы в экономическом пироге разноплановы. Но они тесно связаны с переходом к экспоненциальной экономике. Выделяют четыре ключевые причины. Глобализация, которая привела к снижению заработной платы на Западе, поскольку компании перевели производство в более дешевые места по всему миру. Упадок профсоюзов, что означало отсутствие у работников переговорной силы, способной сдерживать экономические выгоды владельцев капитала (мы скоро вернемся к этому вопросу). Возникновение нематериальной экономики, что снизило относительную ценность среднего работника: стоимость, создаваемая ноу-хау, программным обеспечением и данными, управляемыми меньшим числом высококвалифицированных специалистов, стала больше, чем стоимость, которую генерировал человеческий труд большей части рабочей силы. И суперзвездность: поскольку рынки консолидировались вокруг все меньшего числа суперуспешных компаний, конкуренция за рабочую силу ослабла, и у работников стало меньше рычагов влияния[300]. Все это — отличительные признаки подъема экспоненциальных технологий: появление глобальной, высокотехнологичной, нематериальной экономики, в которой доминирует горстка крупных корпораций. Согласно одному исследованию, более двух третей потерь для работников — это результат перехода к нематериальным технологиям и роста компаний-суперзвезд[301].

Конечно, не все рабочие места, созданные экспоненциальными технологиями, испытывают давление на заработную плату. Возьмем Uber. Компания зависит от сложнейшего программного обеспечения — от алгоритма, распределяющего водителей, до машинного обучения, которое помогает прогнозировать спрос, предлагать направления, предсказывать узкие места и устанавливать повышенные тарифы в час пик. Все это ПО было разработано инженерами. Чтобы стать инженером в Uber, требуется серьезная академическая подготовка, а также опыт работы с новейшими технологиями высочайшего уровня. Процесс отбора включает в себя несколько часов собеседований, а также тесты по кодированию и решению сложных задач. Такое строгое тестирование — отличительная черта компаний-суперзвезд. Однако оно стоит того, если вы получите эту работу. В 2020 году средний инженер-программист в Uber получал 147 603 доллара в год. Старшие инженеры с опытом работы более пяти лет могут зарабатывать в три раза больше. С другой стороны — водители Uber. Как мы уже видели, гиг-работникам часто платят относительно мало. Типичный водитель зарабатывает 19,73 доллара в час до всех вычетов, или 30 390 долларов в год при сорокачасовой рабочей неделе.

Аналогичная картина и в Facebook. Половина всех сотрудников Facebook — от инженеров до маркетологов, бухгалтеров и продавцов — зарабатывают 240 тысяч долларов в год и более[302]. Модераторы контента Facebook, которые не работают в штате компании, а нанимаются через временные агентства, получают в среднем 28 тысяч долларов в год. Обычным людям, которые создают контакты, контент и разговоры на Facebook, разумеется, не платят вообще.

Это касается не только цифровых платформ. В компании Zymergen, работающей на стыке биологии и искусственного интеллекта, тоже наблюдается вилка. С одной стороны — высокооплачиваемые ученые с докторскими степенями, с другой — низкооплачиваемый вспомогательный персонал, а работников со средними зарплатами между этими двумя крайностями практически не существует[303].

Все это указывает на меняющуюся топологию занятости в экспоненциальную эпоху. Это экономика, в которой превалируют нематериальные активы — те, которые производятся хорошо образованными, обладающими узкопрофессиональными знаниями специалистами. Люди с высоким уровнем образования получают высокую компенсацию. Одновременно существует группа менее обеспеченных, менее квалифицированных сотрудников, которые могут даже не признаваться наемными работниками. В целом в результате идет понижение доли доходов работающих людей. Работники со средними заработными платами, которые раньше были двигателем западной экономики, исчезают.

* * *

В долгосрочной перспективе новые технологии, как правило, приносят пользу работающим. Обычно они приводят к инновациям, которые улучшают условия работы. Плуг, электричество, освещенные рабочие помещения — все это сделало труд менее опасным. При всех потрясениях промышленной революции она в итоге привела к заметному, последовательному и устойчивому росту уровня жизни рабочих.

При этом глобальные рынки труда — сложная система. На них есть победители и есть проигравшие. Например, когда в Великобритании в XIX веке заработная плата резко выросла, некоторые группы впали в нищету, как знаменитые ткачи, ручной труд которых заменили механические ткацкие станки[304]. Несмотря на рост заработной платы, многие были вынуждены трудиться в адских условиях, о которых говорилось в главе 3. С 1790 по 1840 год заработная плата рабочих выросла на скромные 12%, в то время как ВВП на одного рабочего увеличился более чем наполовину. Только в 1860-х годах заработная плата простых людей догнала технологические достижения, а полностью она сравнялась с ними только в 1900 году. Это было столетие, когда рабочие отставали от прогресса, — неприятное столетие, даже если в конце концов все сработало[305].

«В конце концов все сработало» — эти слова легко написать. Но в них — несколько десятилетий прозябания, когда доходы не росли, а качество жизни падало. Как сказал Джон Мейнард Кейнс, «в долгосрочной перспективе мы все мертвы»[306]. А в промежутке на рынке труда будут существовать глубочайшие пропасти между изменениями, вызванными новыми технологиями, и нормами и законами, регулирующими работу.

Еще не поздно перестроить экономику, чтобы перекрыть этот растущий разрыв. Как это часто бывает в экспоненциальную эпоху, даже когда новые разрушительные технологии перестраивают экономику и общество, в процессе появляются и новые идеи о том, как адаптироваться. Просто требуется некоторое время, чтобы эти идеи стали реальностью. Сегодня мы уже можем выделить четыре характерных момента, необходимых для более справедливого урегулирования трудовых отношений.

Начнем с того, что работникам необходимо достоинство. Многие изменения, описанные в этой главе, оказали дегуманизирующее воздействие на работающих, за это мы должны благодарить беспрецедентную мощь технологий экспоненциального века, позволяющих наблюдать за сотрудниками, контролировать, ранжировать и задабривать их. Интересно, однако, что эти технологии необязательно должны находить столь зловещее применение. Например, американская компания BP использует браслеты Fitbit для мониторинга самочувствия сотрудников — метод, который мягко поощряет персонал больше заниматься физическими упражнениями, за что многие работники благодарны. Важно отметить, что ношение браслетов добровольное. Эта схема показывает, что новые технологии — даже технологии наблюдения — необязательно ведут к эксплуатации. При условии, что люди имеют право голоса и возможность отказаться от применения таких технологий, они не представляют угрозы для благополучия. Более того, они способны предложить путь к большей удовлетворенности работников.

Чтобы человек не терял на рабочем месте чувство собственного достоинства, мы должны изменить наш подход к управлению. Это означает поиск новых способов не допустить использования начальством несправедливой разницы во власти, а также предоставление людям большей самостоятельности в том, как они выполняют свою работу. Для работников, которыми все чаще управляют алгоритмические системы, это возможность поговорить с реальным человеком, способным исправить несправедливое действие алгоритма. Люди также должны иметь более широкий доступ к информации, которой компания о них обладает, и более четкие объяснения того, как принимаются автоматизированные решения. Профсоюзы все чаще задумываются, как помочь работникам отвоевать свои «права на данные» о том, кому поручают задания, кого штрафуют и за кем следят[307].

Гибкость также имеет значение. Работа в эпоху экспоненциального роста нестабильна. Как мы видели в главе 2, это время драматических преобразований. Многие компании потерпят крах. Старые отрасли отомрут. Целые технологии, например ископаемое топливо, станут ненужными. В то же время будут появляться и развиваться новые технологии: дешевая солнечная энергия, квантовые вычисления, долговременные аккумуляторы, точная биология. Они приведут к возникновению новых динамичных отраслей промышленности, в которых потребуется больше работников с соответствующими навыками. Постоянные изменения и стали причиной многих проблем, о которых говорилось в этой главе, — крушения старых организаций, сотрудники которых оказались не приспособленными к новым ролям.

Чтобы адаптироваться к новой эпохе, люди должны иметь возможность постоянной переквалификации. В старом мире вы могли работать на одном месте с 18 до 60 лет. Сегодня мало какая отрасль способна просуществовать так долго, а если и просуществует, то только благодаря постоянному технологическому обновлению. По прогнозам Всемирного экономического форума, в период с 2020 по 2030 год изменятся 42% основных рабочих навыков. Но как реализовать это постоянное переобучение?

Цифровые технологии помогут и здесь. Конечно, глупо приводить в качестве примера источника переквалификации TikTok, однако подобные приложения вполне могут стать будущим образования. В TikTok полно видеороликов в стиле «сделай сам», особенно на такие темы, как обустройство дома, кулинария и уход за кожей. Но люди с профессиональными интересами также могут найти сообщества и продолжать учиться. Например, у учителей, ученых и диетологов есть большие сообщества на TikTok, и многие используют своих подписчиков для распространения информации или исправления широко распространенных заблуждений. В июне 2020 года TikTok объявил, что в рамках новой тенденции микрообучения будет поручать экспертам и учреждениям создавать образовательные ролики. Конечно, сам по себе TikTok не сможет переквалифицировать всю рабочую силу нынешней экономики, но эти усилия говорят о новых формах цифрового обучения, потенциал которых сейчас только исследуется. Почему бы нам всем не заняться самообразованием с помощью цифровых платформ?

Работникам также нужна безопасность. Во времена быстрых перемен система социальной защиты приобретает решающее значение, чтобы люди не потеряли работу и не оказались не способными выжить. Чем более предприимчивой и нестабильной становится экономика, тем насущнее такая система безопасности. Многие ученые и специалисты — от французского экономиста-суперзвезды Тома Пикетти до основателя интернета Тима Бернерса-Ли — видят решение этой проблемы в безусловном базовом доходе (ББД). При системе ББД государство выделяет каждому гражданину регулярную сумму без каких-либо условий. Звучит дорого, но это, безусловно, кратчайший путь к экономической безопасности для многих из тех, кто в противном случае стал бы жертвой жестокого рынка труда. Эксперименты, проведенные в американском городе Стоктон и столице Финляндии Хельсинки, показали, что люди, получающие ББД, отмечают рост благополучия и снижение уровня пищевых расстройств. А если получатели ББД теряли работу, они почти на треть чаще в течение года находили новую — по сравнению с теми, кто получал традиционную помощь[308].

Однако на данный момент ББД представляется далекой перспективой. По-прежнему беспокоят опасения, что он ослабит трудовую этику и создаст культуру зависимости. Хотя первые исследования показывают, что это не так, во многих странах отношение к ББД слишком противоречивое, чтобы превратить его в жизнеспособную политику. Более дешевая и политически приемлемая альтернатива существует в Дании — она известна как флексикьюрити[309]. У модели флексикьюрити есть две стороны. С одной — работодатели могут нанимать, увольнять и изменять условия найма по своему усмотрению. С другой — людям гарантируются широкая защита и льготы от государства, если они потеряют работу. Например, безработный датчанин может получать до 80% своей прежней зарплаты — и даже больше, если у него есть дети, — при условии, что он сможет доказать, что ищет работу.

Это решит одну из главных проблем экспоненциальной эпохи. Компании необязательно точно знают, как быстро они будут расти, как скоро появятся возможности для бизнеса и по каким дорогам им придется блуждать, поэтому гибкость при найме и увольнении очень важна. Но то, что для организации гибкость, для работников — проблема, потому что корпоративной гибкостью не заплатишь за жилье. Датская модель дает компаниям необходимую адаптивность, а работникам — безопасность.

Наконец, работникам необходима справедливость. Доля труда в национальном пироге снижалась десятилетиями, и новые технологии, похоже, только ускорят этот процесс. Технологии, глобализация, нематериальная экономика — все это смещает баланс власти от труда к капиталу. Поскольку все в экспоненциальный век ускоряется, мы должны спросить себя: сколько экономического вознаграждения должно доставаться предпринимателям и владельцам, а сколько работникам? И не пора ли последним получать долю больше?

Если ответ на последний вопрос «да», то нам необходимо привнести несколько изменений. Прежде всего, работодатели должны больше инвестировать в развитие своих сотрудников, чтобы они по мере роста технологий могли переходить на более квалифицированные и лучше оплачиваемые должности. Но это может увеличить разрыв между оплатой труда низкоквалифицированных и высококвалифицированных работников. Мы живем в эпоху, когда программист в Uber зарабатывает как минимум в четыре раза больше, чем средний водитель, и когда в Великобритании на каждые десять новых высокотехнологичных рабочих мест создается семь низкооплачиваемых в сфере услуг[310].

Именно поэтому в эпоху экспоненциального роста, как никогда, важны переговоры о минимальной заработной плате, и политикам необходимо убедиться, что она действительно отражает стоимость жизни. В то же время правительства должны разобраться в том, как смягчить растущую разницу в зарплате между самыми богатыми и самыми бедными работниками. Один из способов сделать это — повысить ее прозрачность. Компании уже раскрывают информацию о том, сколько платят своему руководящему составу, и все чаще делятся данными о гендерном разрыве в оплате труда. Компании стоит поощрять к тому, чтобы они больше информировали о своих моделях оплаты труда, — это сделало бы вопросы неравенства доходов более наглядными.

Возможно, все это звучит утопично. Устранение экспоненциальных разрывов в работе потребует огромных усилий, но это не невозможно. На самом деле существует ряд организаций, которые уже работают над устранением этих разрывов. Они показывают, как мы можем на практике добиться необходимых законодательных и экономических сдвигов.

Поскольку со стороны законодателей быстрых сдвигов не дождешься, некоторые коммерческие организации придумывают способы прямой поддержки сотрудников. Гиг-работники часто испытывают трудности с получением кредитов и ипотеки: для банков важна надежная кредитная история, а агентства, составляющие кредитные рейтинги, предпочитают тех, кто работает по стандартному трудовому контракту. Лондонская компания Portify — это стартап, который помогает внештатным работникам из месяца в месяц наращивать свой кредитный рейтинг. По сути, компания предоставляет участникам мини-кредит, который выплачивается по 5 фунтов стерлингов (8 долларов) в месяц. Кредитные агентства любят потребителей, которые берут кредиты, и любят тех, кто вовремя их выплачивает. Положительная история выплат составляет более трети вашего кредитного рейтинга. Portify предлагает именно такую историю для своих участников, работающих в гиг-центрах.

К сожалению, инициативы лишь некоторых предпринимателей недостаточно. История показывает, что значимые улучшения для людей редко происходят благодаря благосклонности начальства: как правило, это результат давления со стороны работников. История XIX и начала XX века воспринимается как долгая борьба рабочих за организацию. В Великобритании современное рабочее движение началось в 1880-х годах с появлением «нового юнионизма» — волны профсоюзов, которые открыто обращались к городскому, часто неквалифицированному рабочему классу. В США решающим моментом стала Битва у эстакады в 1937 году, когда члены трудового союза United Auto Workers (UAW) были избиты охранниками Ford Motor Company у завода в Ривер-Руж[311], после чего Генри Форд согласился подписать контракт с Объединенным профсоюзом авторабочих и повысить им зарплату. Современные социал-демократические партии в большинстве развитых стран мира — это наследие подобных сражений.

Однако в англосфере после пятидесятилетнего наступления политического истеблишмента профсоюзы вышли из моды. Членство в профсоюзах в Великобритании, США, Франции и других странах находится на самом низком уровне с начала ведения учета[312]. Ортодоксия свободного рынка, с которой мы познакомились в главе 1, не испытывала особой симпатии к профсоюзам — их считали «трудовыми картелями», незаконно вмешивающимися в работу рынка. В Великобритании правительство Маргарет Тэтчер воспринимало профсоюзы как одну из самых больших внутренних угроз и предприняло шаги по значительному ослаблению их власти. В период с 1979 по 1988 год членство в профсоюзах сократилось на 20% благодаря политике правительства в сочетании с экономическими трудностями и снижением занятости в обрабатывающей промышленности. США шли по аналогичному пути. В 1981 году президент Рональд Рейган уволил более 11 тысяч бастующих авиадиспетчеров и заменил их не членами профсоюза. Это стало поворотным моментом в истории американского профсоюзного движения.

В результате на первых порах развития в технологической отрасли было мало профсоюзов. Такая же картина и сейчас, когда мы вступили в экспоненциальную эпоху: рабочие силы цифровых суперзвезд полностью лишены профсоюзов. С самого начала своего существования технологическая индустрия выступала против них. Один из основателей Intel Роберт Нойс заявил: «Чтобы наши компании выжили, профсоюзов быть не должно»[313]. Современные крупнейшие компании подхватили эту мантру. Американские сенаторы Элизабет Уоррен и Берни Сандерс давно обвиняют Amazon в жестких нападках на работников, которые пытаются объединиться в профсоюз[314]. На протяжении последнего десятилетия сотрудники технологических компаний, которые пытались организовать профсоюзы, сталкивались с множеством препятствий: в одних случаях из-за того, что не получали необходимой широкой поддержки, а в других — из-за активного вмешательства работодателей. Только в январе 2021 года всего 200 сотрудников (из работающих там 135 тысяч человек) компании Alphabet, которой принадлежит Google, вступили в созданный профсоюз.

Возможно, у слова «профсоюз» просто слишком большой багаж для эпохи экспоненциального роста. Оно вызывает в памяти образы бастующих шахтеров и сталеваров, а не протестующих водителей Deliveroo. Тем не менее коллективные действия остаются лучшим способом гарантировать справедливое отношение к работникам. Если мы хотим построить достойную, гибкую, безопасную и справедливую систему трудоустройства, людям необходимо организоваться. Только профсоюзы могут вести коллективные переговоры от имени работников. Кроме того, профсоюзы лучше, чем отдельные сотрудники, осваивают опыт, необходимый, чтобы разбираться в сложных технических вопросах, возникающих в быстро меняющейся экономике.

Но и в мире профсоюзов цифровые технологии — это сразу и проблема, и решение. Новые информационные сети дают работникам возможность обобщить свой опыт, обсудить, как на него реагировать, и организоваться. Поиск единомышленников всегда затруднял объединение в профсоюзы, но в эпоху экспоненциальных технологий, когда любой человек со смартфоном становится потенциальным товарищем, это перестает быть проблемой. Сегодня процесс формирования профсоюза зачастую начинается с неформальной социализации в группах WhatsApp и на онлайн-форумах. Хотя у работников каждой отрасли свои требования, принцип использования технологий для коллективизации един для всех[315]. В Западной Виргинии, где уровень членства в профсоюзах составляет около 10,5%, учителя, желающие организовать профсоюз, создали свою закрытую группу в Facebook[316]. К ней присоединилось около%0 % из 35 тысяч учителей штата, сделав группу центром обсуждения и координации забастовок в масштабах всей Западной Виргинии[317].

Рожденные в интернете, такие коллективы могут быть поистине глобальными, о чем профсоюзные деятели-интернационалисты начала XX века могли только мечтать. В январе 2020 года гиг-водители со всего мира собрались в Оксфорде на первую встречу Международного альянса работников транспорта на базе приложений. Этот альянс выступает за улучшение условий труда для всех работников транспорта на базе приложений во всем мире.

Эти обладающие цифровыми возможностями профсоюзы могут устранить экспоненциальный разрыв, обеспечив постоянную адаптацию трудового законодательства и отношений между сотрудником и работодателем к изменениям в экономике. Коллективные переговоры и организация работников — уже давно самый оптимальный способ добиваться того, чтобы работодатели учитывали потребности своего персонала, а законы следовали этому. Без них работники вряд ли смогут поспевать за темпами экспоненциального века.

Самая большая опасность, с которой сталкиваются работники в эпоху экспоненциального роста, исходит не от роботов. Ее истоки — быстро меняющаяся экономика, которую определяют фундаментальные изменения в организации труда, обусловленные гиг-работой и алгоритмическим менеджментом. Это ведет к извечной проблеме — дисбалансу отношений между руководством и работниками. Хотя этот дисбаланс — следствие экспоненциальной эпохи, его вполне можно избежать.

Глава 6. Мир неоднороден

У Анжело Юя возникла проблема. Заканчивался 2019 год. На протяжении двух предыдущих лет президент США Дональд Трамп публиковал в сети Twitter все более агрессивные обвинения и даже угрозы в адрес китайского правительства. Одновременно с этим Белый дом неуклонно повышал тарифы на весь импорт из Китая в США. Все это серьезно подрывало положение стартапа Юя под названием Pix Moving. Компания занималась производством шасси для беспилотных автомобилей нового типа. Ее офис находился в Гуйяне, примерно в тысяче километров от Шэньчжэня. Из-за новых тарифов дорожало решительно все.

Предприниматель послабее наверняка просто бы поднял цены уже в самом начале продаж. Но Юй был не таков, и он придумал выход. В Pix Moving использовались только самые современные, так называемые «нематериальные» приемы организации производства. По словам Юя, его компания экспортировала не автомобили, а «технологии, необходимые для производства этих автомобилей»[318]. При таком подходе не было нужды грузить товар в контейнеры и отправлять покупателю — вместо этого компания посылала коллегам в США чертежи, а там с помощью послойной 3D-печати выпускались нужные компоненты, из которых и собирался готовый продукт. Такой подход помог избежать внимания таможенной службы (и обойти пошлины). Технологии 3D-печати позволяли собирать любые узлы и машины по требованию клиентов — и к черту эти торговые войны.

История стартапа Pix Moving показывает, в каком направлении будут меняться технологии производства по мере того, как мы приближаемся к экспоненциальной эпохе и расстаемся с иллюзиями по поводу глобализации. С одной стороны, пример Юя показывает, как теперь работает глобальная экономика: можно запросто разработать прототип автомобиля в Гуйяне, а сборку организовать в Калифорнии. Однако здесь же мы видим проявление противоположных тенденций — возврат к локальному производству. На протяжении последних десятилетий схемы поставок становились все длиннее, а производственные цепочки включали все больше международных партнеров. Отдельные узлы и элементы автомобиля могли производить в десятке разных стран, да и сборку организовать не в одной стране. В будущем же производство можно будет переносить ближе к потребителю. Фантастические возможности 3D-печати позволяют создавать отдельные элементы там, где это удобнее: дизайн конечного продукта разрабатывать в любой точке мира, а конечный продукт собирать в местном цехе именно для тех потребителей, которые живут неподалеку.

Никто не ждал такого поворота событий. В 2005 году Томас Фридман опубликовал ставшую бестселлером книгу «Плоский мир»[319] и объявил, что в ней описана вся история только начавшегося XXI века. Он утверждал, что мир входит в третью фазу глобализации. Первая началась с исследования европейцами Америки и ассоциируется, как правило, с колониализмом и глобализацией торговли. Вторая фаза пришлась на XIX век: акцент сместился на деятельность транснациональных корпораций, а кульминацией стало появление в послевоенную эпоху крупнейших производственных компаний. По мнению Фридмана, в рамках третьей фазы глобализация достигнет нового уровня: обмен трудовыми ресурсами и информацией и торговый обмен приобретут еще более международный характер. Фридман выделяет десять факторов, в силу которых мир становится все более «плоским», — от программных продуктов для управления трудовыми ресурсами и аутсорсинга отдельных функций до развития и расширения сложных цепочек поставок; все это будет повышать уровень глобализации мира.

Фридман — один из великих апологетов глобализации, но отнюдь не первый. К концу XX века немало международных институтов обеспечивали глобализацию мирового порядка: Всемирная торговая организация и Организация экономического сотрудничества и развития, Международный валютный фонд и Всемирный банк. Многосторонние институты, включая и Евросоюз, также способствуют этому процессу, создавая многонациональные политические системы на основе принципов свободной торговли. Частный сектор выстроил собственную инфраструктуру глобализации. На ежегодном Экономическом форуме в Давосе собираются политическая и бизнес-элита, чтобы найти точки взаимодействия в этом все более «плоском» мире.

Глобализация изменила мир. В 1970 году на торговлю приходилось около четверти общемирового ВВП; к 2019 году торговые операции составляли уже 60% ВВП, значительно выросшего за прошедшие годы. У этой тенденции были очевидные и многочисленные преимущества. По мере развития международной торговли становились все более доступными и привлекательными самые разнообразные формы географического обмена, такие как отдых или учеба за границей. Процесс глобализации совпал с невероятным ростом благосостояния человечества. Рынки стремительно росли, страны получали возможность пожинать плоды открытой торговли. По мнению наиболее активных сторонников, глобализация привела к росту качества жизни и снижению уровня бедности на планете[320]. Как я утверждал в главе 2, с ростом глобализации стали формироваться гораздо более крупные рынки, что способствовало экспоненциальному развитию технологий, а также росту бизнесов, которые смогли использовать эти технологии.

После разразившегося в 2007–2008 годах экономического кризиса дальнейшая глобализация перестала казаться неизбежной. Дело в том, что под ее влиянием росла роль финансового сектора, причем как в национальных экономиках, так и в мировом масштабе: с ростом торговли увеличивается потребность в кредитных операциях, часто на базе все более сложных финансовых инструментов. В период финансового кризиса пострадали не только инвесторы, но и «реальная» экономика. По мнению многих, глобализация привела к выводу производственных операций из развитых стран в развивающиеся. После 2010 года во многих странах начался резкий откат к национализму. В качестве примеров можно привести Брекзит в Великобритании и избрание Дональда Трампа президентом США. Глобализация остается мощной силой мировой экономики, но определенно теряет привлекательность.

Подобные истории наверняка знакомы большинству читателей. О том, что глобализация не кажется больше безусловным благом, написано немало, и чаще всего в таких публикациях речь идет о росте имущественного неравенства, о проблемах, связанных с иммиграцией, о деиндустриализации развитых стран — и все это используется в качестве аргументов против дальнейшего процесса. Гораздо реже говорится о том, что экспоненциальное развитие технологий оказывается причиной возведения новых границ и само предоставляет для этого инструменты.

Мы привыкли считать, что чем выше уровень технологического развития общества, тем активнее оно отказывается от границ, становясь все более глобальным. До недавних пор именно так все и было. Однако в последнее время развитие экспоненциальных технологий стимулирует локализацию многих важных процессов: теперь становится выгоднее работать с тем, что есть поблизости, а не искать глобального присутствия. И дело не только в 3D-принтерах, на базе которых строит бизнес Анжело Юй и другие предприниматели. Экспоненциальные технологии стимулируют локальное производство энергии и продовольствия, хотя до недавнего времени такой подход был бы страшно затратным. Новые технологии и создаваемые на их основе бизнесы часто требуют взаимодействия больших групп живущих по соседству людей, а это возможно только в городах.

В течение XXI века развитие технологий будет все активнее стимулировать возврат с глобального уровня на локальный. Начавшаяся в 2020 году пандемия коронавируса показывает, насколько хрупкими могут быть глобальные цепочки поставок. И если в 2020 году это был вирус, то в недалеком будущем аналогичную роль могут сыграть, скажем, война или экстремальные погодные условия, и все это усугубится антропогенными изменениями климата. В результате наступит период, когда географическое расположение снова окажется важнейшим фактором, а экономическая активность будет возвращаться на локальный уровень.

Какая ирония: глобализация как экономическая парадигма дала начало эпохе экспоненциального роста, а та стимулирует появление технологий, которые заставляют нас вернуться на локальный уровень. Однако нынешние политические и экономические системы пока не способны подстраиваться под меняющиеся условия. А потому, как и положено, возникают разрывы — между экономическими нормами, насаждаемыми политическими институтами, и реальными процессами в рамках экономики, все более отходящей от принципов глобализации; между странами, способными адаптироваться к новой эпохе относительной изоляции, и теми, кто этого сделать не может; между концепцией национального государства, которая явно трещит по швам, и мощными независимыми городами, чье влияние подпитывается новыми технологиями.

Мир совсем не плоский. Он очень, очень разнородный[321].

* * *

Классические аргументы в пользу глобализации базируются на работах экономистов Адама Смита и Давида Рикардо: оба сформулировали теории, обосновывающие необходимость свободной торговли. Смит считал, что экономика выигрывает от специализации. Если, вместо того чтобы все производить самим, мы сосредоточимся на чем-то одном, то добьемся большей эффективности, — и тогда можно будет наладить обмен излишками, возникшими благодаря росту эффективности, с теми, кто специализируется на чем-то другом. Я делаю муку — ты печешь; в итоге хлеб будет у обоих. Одним словом, торговый обмен объявлялся более эффективным подходом, чем полная автономность.

Работавший в начале XIX века Давид Рикардо развил идеи Смита, сделав особый акцент на «сравнительных преимуществах». По мнению Рикардо, государства должны экспортировать то, что им особенно хорошо удается создавать. Если в стране велики запасы угля, она должна заниматься преимущественно его добычей и экспортом; если есть условия для выращивания сельскохозяйственных культур, лучше сосредоточиться на производстве и экспорте продовольствия. Добавим к этому разницу в экономических условиях и возможностях, сложившихся в разных государствах: скажем, более бедным странам разумнее заниматься сборкой или другим неквалифицированным трудом, а более богатые сконцентрируются на дизайне и инновациях — и готова всем удобная комбинация, когда за счет обмена все страны выигрывают.

Те из нас, кто родился в конце XX века, живут в мире свободной глобальной торговли, о которой Смит и Рикардо могли только мечтать. Глобальные цепочки поставок влияют на все аспекты нашей жизни. Для сборки телефона используются литий, добытый в Чили, алюминий из Китая, палладий из Южной Африки. Одно крыло самолета может неоднократно пересекать границы, перемещаясь с одного специализированного завода на другой.

Возьмем, к примеру, еду. Уже многие годы овощи, фрукты, рыба, мясо и молочные продукты перевозятся на огромные расстояния в контейнерах-рефрижераторах. Если вы заказываете в онлайн-супермаркете помидоры с доставкой в конце недели, вполне возможно, что вам привезут овощи, которые сегодня, когда вы только жмете на кнопку «Купить», еще зреют на грядке, скажем, в Испании, как в моем случае[322]. Так получается из-за особенностей испанского климата. Можно было бы выращивать помидоры и в Британии, но в Испании солнца больше, поэтому удается вырастить больший урожай с меньшими усилиями. Благодаря фантастическим возможностям глобальной торговли компания-перевозчик получит ваши помидоры на складе в Испании и доставит в распределительный центр по соседству с вами. В самом центре Великобритании расположен так называемый Золотой треугольник — район, где сосредоточены основные распределительные центры. Отсюда грузовики успевают доехать практически до любой точки страны и обслужить 90% населения не больше чем за четыре часа. Заказы сортируются и отправляются получателям, как правило, в течение трех дней[323].

В экспоненциальную эпоху тенденция к глобализации торговли физическими товарами сменяется на противоположную: если можно закупать все нужные товары на местном рынке, нет нужды возить их издалека. В случае с продуктами питания нам не придется больше искать поставщиков за границей, если выращивать нужные культуры можно будет у себя — будь то помидоры, бананы или ананасы, — прямо в нашей дождливой Британии. С развитием экспоненциальных технологий мы имеем шанс научиться это делать.

Предприниматели в сфере высоких технологий ищут возможности организовать выращивание необходимых культур как можно ближе к точке их потребления. Удивительно эффективными оказались городские вертикальные фермы, популярные в Японии и завоевывающие признание по всему миру. При такой организации традиционное фермерское поле как бы нарезается на зоны, которые укладываются ярусами друг над другом. Фермы могут состоять из 12–13 уровней, и на каждом располагается пространство площадью в несколько десятков квадратных метров. Этот метод позволяет повысить производительность метра фермы: при вертикальной организации сорок метров посадочной площади могут достигать десятикратной производительности по сравнению с традиционным подходом. Благодаря использованию искусственного интеллекта для организации полива, освещения и обогрева эффективность становится еще выше. Компьютеризированные интенсивные фермы не требуют пестицидов и тому подобных химических веществ[324]; некоторые используют в восемьдесят раз меньше воды, чем традиционные. Вместо почвы в ход идет гидропоника (корни растений фактически висят в воде) или аэропоника (питательный раствор распыляется вокруг корней). Привычное парниковое освещение с широким спектром цвета в вертикальных теплицах заменяет свет с оптимальной длиной волны, на которую растения реагируют лучше всего, так что ни фотона не расходуется напрасно[325]. Благодаря использованию возобновляемых источников энергии (часто за счет солнечных панелей на крышах) радикально снижается ее стоимость, а с ней и объем выбросов парниковых газов. При наличии средств для инвестиций в технологию такие фермы можно строить более или менее повсюду — в Испании, Британии или в других местах.

Исторически продовольствие приходилось возить из сельскохозяйственных районов в городские. Новые технологии позволяют устраивать фермы прямо в городах, то есть обходиться без долгой перевозки. Нагрузка на окружающую среду станет меньше; фермы будут ближе к конечным потребителям; не исключено, что даже в том же городе. Крупнейший в мире тепличный комплекс Lufa Farms в Монреале занимает почти 15 тысяч квадратных метров и находится прямо над распределительным центром[326]. Для сравнения: площадь теннисного корта меньше 280 квадратных метров, так что на территории Lufa легко поместятся пятьдесят таких кортов. Благодаря расположению теплиц проживающие по соседству покупатели получают продукцию более свежей и сохранившей максимум полезных веществ. Многие городские фермы развиваются по схожей логике: их строят как можно ближе к торговым точкам, чтобы помидоры попадали в вашу корзину практически прямо с ветки.

По состоянию на 2020 год на вертикальные фермы приходится лишь небольшая доля рынка продовольствия. Однако сегмент высокоинтенсивных вертикальных ферм растет более чем на 20% в год, то есть близко к экспоненте[327]. Перемены в этой области способны принести потрясающий результат. В XX веке вечная проблема человечества — необходимость довольствоваться теми продуктами, которые можно найти по соседству, — решалась за счет глобальной логистики. А в XXI веке для решения этой проблемы появляются новые возможности: благодаря технологиям по соседству оказывается гораздо больше свежей продукции.

Есть и еще одно любопытное решение, даже более радикальное: новые технологии могут снизить нашу зависимость от определенных видов продовольствия и сырья. Давайте вместо капусты посмотрим на уголь. Сотни лет люди были вынуждены перевозить громадные объемы ископаемых, чтобы удовлетворить потребности в источниках энергии. Вначале это были сухогрузные суда с углем, потом нефтеналивные танкеры, затем появились рефрижераторные супертанкеры для перевозки природного газа — и все для того, чтобы из образовавшихся в доисторические времена залежей ископаемых произвести электроэнергию. На ископаемые энергоносители приходится огромная доля мировой торговли. Лишь несколько стран обладают достаточным объемом собственных запасов, чтобы не зависеть от этих закупок. Энергоносители стали насколько важным элементом экономики, что США на протяжении многих лет сохраняют военное присутствие в Персидском заливе, чтобы гарантировать себе бесперебойные поставки нефти.

Однако благодаря появлению технологий использования возобновляемых источников энергии все страны теперь получили шанс добиться энергетической независимости. Ветряные турбины и солнечные электростанции требуют гораздо меньше сырья, и, как мы видели в главе 2, они быстро получают широкое распространение. Переход на возобновляемые источники энергии радикально снижает объем грузов, требующих транспортировки. В 1998 году Великобритания потребила 63 миллиона тонн угля; три четверти этого объема было использовано на выработку электричества, треть была импортирована. Спустя всего лишь 21 год спрос на уголь для производства электричества сократился на 94%, импорт упал на 70%. Это соответствует другой глобальной тенденции: мы теперь расходуем электроэнергию гораздо эффективнее. В период с 1999 по 2019 год британский ВВП вырос на 75%, однако объем потребляемой электроэнергии сократился на 15%. Получается, что мы теперь производим в буквальном смысле вдвое больше богатства на каждый киловатт-час затраченной электроэнергии. Таких примеров существует уже немало: схожие тенденции демонстрируют десятки стран — от Германии и Узбекистана до Украины и США.

Переход от ископаемых энергоносителей к возобновляемым источникам энергии снижает зависимость мирового сообщества от стран, богатых ископаемыми. К счастью, солнечная энергия распределена на планете более равномерно, и если горючих ископаемых не у всех в достатке, то солнце можно использовать повсеместно. Азербайджан, богатая солнечной энергией страна, получает лишь вчетверо больше солнца на квадратный километр площади, чем Норвегия, где его крайне мало. Разница только кажется значительной — на самом деле она не так велика. Для сравнения: по объемам запасов нефти некоторые страны различаются в миллионы раз[328].

Такой сдвиг в сфере энергопотребления происходит благодаря появлению не только новых технологий производства электричества, но и новых методов хранения электроэнергии. В эпоху зеленой энергетики крайне важными становятся системы хранения излишков электричества: после заката солнечные электростанции работать не могут, поэтому нужен способ сбережения больших объемов электричества. Отчасти проблема решается за счет инновационных компаний вроде Energy Vault, о которой мы говорили выше. Многие из появившихся в последнее время технологий позволяют организовать хранение энергии ближе к месту потребления, то есть к домам. Электромобили способны накапливать электричество, которое мы можем использовать для дома или офиса через систему обмена между электромобилем и электросетью. В среднем электромобиль может хранить около 50 киловатт-часов электроэнергии, и для американского или британского дома этого достаточно дней на пять. Вскоре станет совершенно обычным делом использовать электричество, накопленное в аккумуляторе электромобилей, для питания домашних электроприборов после заката. По прогнозам, только в Британии к 2030 году таких автомобилей будет около 11 миллионов. Если каждый автовладелец будет готов поделиться частью электричества с соседями, этого может хватить для удовлетворения почти всех потребностей страны[329].

Мой друг Саймон Дэниел — изобретатель, и его решения демонстрируют возможности этих новых локальных энергетических сетей. Первым успешным проектом стала складная клавиатура для компьютера, которую он разработал еще в 1990-х; примерно в то же время начал набирать популярность PalmPilot, одна из первых моделей карманных компьютеров. Недавно Дэниел решил объединить в сеть несколько тысяч аккумуляторов и построить гигантскую виртуальную электростанцию. Если бы его компании под названием Moxia пришлось закупать аккумуляторы для этого проекта, то потребовались бы десятки миллионов долларов инвестиций. Дэниел решил пойти другим путем: он стал убеждать владельцев электромобилей присоединяться к его проекту, чтобы простаивающие автомобильные аккумуляторы стали частью этой электростанции. Платформа, разработанная Дэниелом, управляет сетью и с помощью сложных алгоритмов выравнивает в ней нагрузку. По последним данным, Дэниелу удалось объединить 20 тысяч аккумуляторов в нескольких городах Японии[330]. Этого достаточно, чтобы на день обеспечить электричеством 25 тысяч японских домов. Это какая-то магия: роль гигантских традиционных электростанций, коптящих небо, начинают играть припаркованные около дома электромобили, сообща обеспечивающие электричеством на ночь целый район.

В масштабах национальной экономики нефть применяется далеко не только для выработки электричества. Производные нефтепродукты используют в фармацевтической промышленности и для производства пластиков, то есть они участвуют в создании разнообразных предметов повседневного спроса. Но и это, похоже, скоро изменится. Джош Хофман — генеральный директор компании Zymergen, стартапа в области биотехнологий. Компания использует машинное обучение и генетические технологии, чтобы заставить микробов создавать промышленные материалы. Первый продукт под названием Hyaline будет использован для производства экранов для смартфонов. Микробы из лаборатории Хофмана в ходе естественных процессов жизнедеятельности выращивают пленку для экрана, и на это требуется гораздо меньше энергии, чем для создания пластика из нефти. Таким же образом удается вытеснить углеводороды из производства ортопедических материалов.

Тут, конечно, нужно сделать оговорку: наша зависимость от ископаемых энергоносителей снижается, однако переход к зеленой экономике не случится как минимум до конца XXI века. При этом мы можем оказаться даже более зависимыми от новых видов сырья: например, для аккумуляторов нужен литий, а для производства прецизионных электронных приборов требуются редкоземельные металлы. Тем не менее общемировой тренд указывает на формирование экономики, использующей все меньше сырья. Все эти тенденции — локализация производства и снижение зависимости от некоторых видов сырья — могут стать началом радикальных перемен. Вскоре мы сможем удовлетворять многие из материальных потребностей, не прибегая к международной торговле.

* * *

Перемены в организации производства становятся, возможно, даже более революционными, чем новый подход к использованию сырья. В экспоненциальную эпоху оно может и не требовать этапа, считавшегося еще недавно обязательным, а именно упаковки кроссовок, телефонов, узлов и деталей для автомобилей или, скажем, протезов в стандартные двадцатифутовые контейнеры и отправки их куда-то за океан. Организация производства все в большей степени следует логике, по которой работает Анжело Юй. Теперь через полмира отправляется идея, а процесс производства реализуется с помощью принтеров или в сборочном цехе в непосредственной близости к конечному потребителю. При таком подходе ненужными могут оказаться целые заводы, логистические цепочки, офисы — все это из активов превратится в пассивы[331].

Растущая локализация производства обусловлена новыми нормами экспоненциальной экономики. Во-первых, мы являемся свидетелями резкого роста значимости нематериальных активов, речь о которых шла в главе 4. Для многих сложных продуктов — от компьютеров до передовых лекарственных препаратов, от телефонов до автомобильных запчастей — основными компонентами стоимости становятся идеи. iPhone стоимостью в тысячу долларов содержит собственно деталей и микросхем всего на четыреста долларов. Остальные три пятых розничной цены — нематериальные элементы: дизайн, координация, бренд[332]. По мере эволюции и совершенствования новых методов организации производства, с развитием экспоненциальных технологий, включая искусственный интеллект, это соотношение будет и дальше меняться в пользу нематериальных составляющих. Для организации современного производственного процесса требуется принципиально меньше работников, чем при прежних подходах, а это значит, что впервые за десятилетия вновь будет разумно с экономической точки зрения размещать производство там, где стоимость труда относительно высока.

Возьмем для примера беговые кроссовки. Долгие годы все известные бренды стремились по максимуму использовать блага глобализации: дизайн создавали в студиях Портленда и Берлина, рекламные кампании проводили в социальных сетях с участием всемирно известных спортсменов, а производство было организовано в странах типа Вьетнама, Бангладеш и Таиланда. В последнее время подходы меняются. В 2016 году немецкий производитель кроссовок Adidas открыл производство в собственной стране, в баварском городе Ансбах. Фабрику назвали Speedfactory. На производстве площадью 4500 квадратных метров предполагалось выпускать полмиллиона пар в год. Основа бизнес-модели не дешевый труд, а роботы, автоматизация и 3D-печать. При таком подходе можно добиваться более высокого качества и даже производить спортивную обувь по индивидуальному заказу[333].

Однако мы пока еще не живем в таком экспоненциальном будущем. Компания Adidas слишком обогнала свое время и через три года была вынуждена закрыть Speedfactory и вернуть производство обратно в Азию. Оказалось, что с некоторыми задачами машины пока не справляются, а вот давние азиатские партнеры освоили даже самые сложные операции[334]. Производство полного цикла с использованием послойной печати пока слишком дорого по сравнению с традиционным, роботы не везде могут заменить человека[335]. Однако решения для высокотехнологичного производства продолжают развиваться, и история уже знает немало примеров такого стремительного роста. Технологии 3D-печати дороги и сейчас не применяются в достаточных объемах, но стоимость будет падать в точном соответствии с законом Райта, что приведет к удешевлению сопутствующих материалов, в частности программных решений для управления принтерами. Технологии 3D-печати и сейчас совершенствуются довольно быстро, меняясь примерно на 30% в год.

Потенциал новой технологии стал очевиден в связи с пандемией COVID-19. По мере распространения вируса в странах, плохо готовых к такому повороту событий, скажем в Великобритании, стало остро не хватать медицинских масок и защитных экранов для врачей и медсестер. Мировые производители в Китае и Турции оказались в изоляции из-за локдауна. Усилиями местных волонтеров, причем часто на базе школ и университетов, для решения проблемы была налажена работа 3D-принтеров. Получилось, что при отсутствии других возможностей граждане сами организовали производство[336]. В школе моего сына на 3D-принтере было напечатано несколько сотен масок, которые тут же отвезли в местную больницу, расположенную в двадцати минутах от школы.

Тенденция только зарождается. Объем глобального рынка 3D-печати пока микроскопический: всего 10 миллиардов долларов в год. Однако он быстро растет и уже предлагает решения для самых разных задач: например, послойная печать используется для производства узлов и деталей для автомобилей и самолетов. По оценкам аналитиков, благодаря созданию одной из небольших стоек для корпуса самолета методом послойной печати удается добиться снижения веса и сэкономить около 700 миллионов долларов за счет сокращения потребления топлива. Для печати элементов требуется меньше сырья, чем в традиционном производстве, благодаря чему уменьшаются и вес, и объем отходов[337]. Если вы оказались в числе счастливчиков и водите BMW i8, один из лучших спортивных электромобилей, вы точно используете деталь, созданную на 3D-принтере, всякий раз, когда открываете крышу. Механизм, сворачивающий ее, собран из напечатанных на принтере кронштейнов, и компания намерена использовать тысячи разнообразных деталей, произведенных таким образом.

Так рождается новая система международной торговли. Закончатся времена, когда бедные страны производили товары для богатых и отправляли их заказчикам в грузовых контейнерах. Теперь экономически развитые страны смогут организовать производство у себя — для внутреннего рынка.

* * *

Как и положено в экспоненциальную эпоху, выгоды от внедрения новой технологии распределяются неравномерно. Богатые страны все меньше зависят от сырья и услуг, поставляемых бедными странами, и это может серьезно дестабилизировать экономику развивающегося мира. Если беднейшие государства лишатся дохода от размещенных там производств (что неизбежно, если высокотехнологичные производственные площадки будут перенесены обратно в Европу и Америку), перемены окажутся еще более разрушительными. Возникнет непреодолимый разрыв между развитыми странами, сумевшими использовать экспоненциальные технологии к собственной выгоде, и бедной частью человечества, у которой нет ни капитала, ни квалифицированной рабочей силы, чтобы угнаться за новыми тенденциями.

Давайте посмотрим на рынок сырья. Как и предсказывал Давид Рикардо, заметная часть развивающихся стран занимается преимущественно экспортом сырья, которое затем превращается в более сложные и дорогие продукты. Как отмечается в опубликованной недавно работе об истории торговли сырьевыми продуктами, «большая часть стран Африки экспортирует почти исключительно сырье»[338]. Экономическое благосостояние региона росло и падало в соответствии с колебаниями цен на сырье: в 1980-х и 1990-х годах на фоне низких цен многие страны к югу от Сахары сильно обеднели; в 2000-х в некоторых африканских странах наблюдался быстрый рост, и это как минимум отчасти связано со взлетом цен на сырьевые товары, что, в свою очередь, объясняется возросшим спросом со стороны Китая. Между 2001 и 2011 годами экономика государств к югу от Сахары выросла вчетверо[339].

И вот тут возникает проблема. Если одной из важнейших тенденций нынешней мировой экономики становится перенос производства товаров широкого потребления и сырья ближе к конечному потребителю, то как же быть развивающимся странам? Экономика многих из них полностью зависит от спроса на сырьевые продукты со стороны развитых государств, и, если он упадет, эти страны окажутся на грани краха.

Обсудим последствия падения цены на нефть во время связанной с COVID-19 рецессии. Самолетное соединение было приостановлено, население многих стран было вынуждено перейти в режим строгого локдауна и перестало заправлять автомобили, нефтяные цены рухнули. Такое резкое изменение конъюнктуры повлекло за собой перемены в сложившемся мировом порядке. Как сформулировал Атиф Кибурси, профессор экономики Университета Мак-Мастера, «Саудовской Аравии важно, чтобы цена на нефть держалась в районе 80 долларов за баррель, — тогда страна избежит дефицита бюджета и продолжит финансировать работу по диверсификации, а также сможет субсидировать многие отрасли своей экономики; на кону стабильность политической системы Саудовской Аравии и нынешнего режима»[340]. В такие моменты становится тревожно за будущее мировой торговли. Изменение системы поставок сырья и локализация промышленности могут привести к колоссальным сдвигам в мировой экономике, а это вызовет серьезную политическую нестабильность.

Растущий разрыв между богатыми и бедными странами будет усугубляться из-за локализации производства. Благодаря возможностям 3D-печати значимость мировой торговли начнет снижаться. Аналитики голландского банка ING считают, что к 2040 году сокращение объема глобального импорта может составить до 40%[341]. В денежном выражении это около 22 триллионов долларов: вот так запросто будут уничтожены результаты, достигнутые за десятилетия роста торговли товарами и услугами. Если новый принцип распределенного производства действительно станет общепринятым, сама природа глобальной системы поставок изменится. Компания UPS, лидер в области международной логистики, уже начала инвестировать в технологии, которые должны позволить быстро печатать заказанные клиентом товары и не возить их через полмира[342].

Благодаря накопленному эффекту от новых технологий готовую продукцию не придется доставлять из Мексики или Бангладеш, а можно будет напечатать поблизости от конечного потребителя. Для многих развивающихся стран, и без того неблагополучных и строящих экономику преимущественно на удовлетворении спроса на дешевый труд, результат может оказаться разрушительным. Сейчас эти страны заняты производством товаров для богатых заказчиков, благодаря чему здесь не только появились новые рабочие места, но и стали формироваться новая культура, более сильная экономика и общество, зависящее от спроса на дешевые кроссовки.

Тенденция к переносу производства ближе к потребителю, а также к локализации производства продовольствия и энергии может означать ослабление влияния международных организаций, до сих пор обеспечивавших мировой порядок в сфере торговли. В случае США расходы на поддержание глобальной безопасности и стабильности исчислялись в последние десятилетия триллионами долларов. По сути, страна постоянно находилась в состоянии войны[343]. С 2019 года, когда Америка добилась энергетического самообеспечения за счет инвестиций в технологии добычи сланцевого газа, она стала наконец замечать, что творится в основных нефтяных державах мира. Как выразился Ник Батлер[344] из Королевского колледжа Лондона, обеспечив себя энергией, Америка «лишилась ключевого аргумента в пользу военного присутствия в странах Ближнего Востока, так как теперь США незачем посылать собственные войска для участия в вооруженных конфликтах на чужой земле»[345].

Результаты экспоненциального роста технологий могут оказаться еще более дестабилизирующими. Международные организации будут требовать от государств продолжения взаимодействия, торговли и сотрудничества. Когда относительно богатые страны начнут менять стратегию и прекратят активно поддерживать развитие более бедных соседей, перспективы развития мировой экономики станут не такими уж однозначными. Просматривается знакомая уже логика экспоненциальной эпохи: богатые и технически продвинутые страны будут процветать, а все остальные — все больше отставать.

Во второй половине 2007 года кто-то из жителей Земли шагнул в будущее: возможно, ему пришлось ехать в переполненном автобусе и толкаться там с другими пассажирами, однако именно этот человек стал символом начала новой эры. В эту минуту доля землян, живущих в крупных городских агломерациях, превысила 50%[346].

На протяжении всей человеческой истории подавляющее большинство людей жили в сельских районах, но с того самого дня, где-то во второй половине 2007 года, больше половины из нас теперь официально проживают в городах. Этот момент приближался давно. Две тысячи лет назад в Риме и Александрии проживало более миллиона человек. Однако долгое время других городов с такой же численностью не появлялось, и лишь в XIX веке Лондон стал городом-миллионником. Население Нью-Йорка, первого в мире мегаполиса, достигло в 1930-х годах десяти миллионов благодаря развитию технологий: именно тогда началось активное использование электричества, появились общественный транспорт и общественное здравоохранение, стали строить небоскребы на стальных каркасах и оснащать их безопасными пассажирскими лифтами. Рост городов напрямую зависел и от способности системы снабжения обеспечивать поставки продовольствия и товаров для городского населения такого масштаба[347].

Однако мы до сих пор недооцениваем городскую среду. Власть всегда сосредоточена на национальном уровне, поэтому с точки зрения политики отдельные города вечно оказываются на втором плане. С позиции стандартных показателей и институтов, с помощью которых мы оцениваем и описываем мир (валового внутреннего продукта, численности населения, государственных языков или гимнов), городами пренебрегают.

Основной акцент приходится на государства, в силу чего мы теряем из виду тот факт, что отдельные города давно уже являются двигателями создания и накопления богатства, научного развития, торговли и культуры. В экспоненциальную эпоху этот тренд не просто продолжится, а значительно усилится. На первый взгляд, экспоненциальный рост технологий может привести к снижению значимости городов и стимулировать появление новых форм организации жизни и удаленной работы. Некоторые считают, что именно при удаленном режиме работы включиться в общественные и бизнес-процессы смогут даже те, кто живет вдали от городов. Но это лишь одна сторона истории. По мере вступления человечества в экспоненциальную эпоху города будут приобретать все большее, а не меньшее значение.

Как и прежде, основная причина — развитие нематериального сектора экономики и его влияние на рынок труда. Ценность в рамках этого сектора создается за счет высокотехнологичных продуктов. Спрос на квалифицированных работников умственного труда сейчас высок как никогда. При этом такие специалисты никогда не были равномерно распределены по территории страны: они всегда живут поблизости от университетов и тому подобных заведений, так как нуждаются в доступе к лабораториям, библиотекам и прочим ресурсам. А рядом с университетами возникают компании, которые берут лучших из лучших на работу.

Как только формируется центр специализации — будь то разработка программных продуктов, инженерное проектирование или современное искусство, — к нему начинают тянуться люди с соответствующими интересами. Комплексные технологии — от биотехнологий и искусственного интеллекта до разработки микрочипов — нуждаются не в одном, а сразу во многих специалистах, работающих по соседству[348]. И только в городах возможно достижение необходимой концентрации таких специалистов.

По большей части городские конгломераты нынешней экспоненциальной эпохи являют собой пример того, как талантливые люди из разных областей и секторов тянутся к городам, — этот процесс и называется агломерацией. Каждый год тысячи специалистов в области технологий со всего мира приезжают в Сан-Франциско. В результате технологическим компаниям приходится платить сумасшедшие деньги, чтобы продолжать вести бизнес в этом городе (это же происходит и в Лондоне, и в Париже) и по-прежнему нанимать на работу лучших из лучших. Иначе можно перевезти офис в небольшой город или пригород, где стоимость проживания и ведения бизнеса радикально ниже.

Сан-Франциско — лишь один из примеров. В наши дни города, в которых процветают прежде всего нематериальные секторы экономики, все больше специализируются. В Дели есть Болливуд, в Тель-Авиве — масса компаний, занимающихся кибербезопасностью; Синьчжу, небольшой город в Тайване, стал центром производства микросхем. Научный парк Синьчжу, занимающий четырнадцать квадратных километров (это примерно четверть Манхэттена и меньше тысячной части Лондона), заработал в 2020 году более сорока миллиардов долларов[349].

Таланты концентрируются вокруг городов, и это хорошо не только для компаний и отдельных отраслей экономики. Эта тенденция приводит к появлению совершенно новых решений и концепций. Если тысячи человек живут в непосредственной близости, возникают новаторские идеи, а благодаря культурному обмену они начинают взаимообогащаться. Города — возможность для озарений и открытий. До появления смартфонов и Amazon люди ходили в библиотеки и по ходу поиска нужного издания могли наткнуться на сотни разных работ, причем необязательно на ту же тему: глаз цеплялся за книгу по совершенно другому вопросу, однако и она оказывалась полезной. Жизнь в городах чем-то похожа на такой поиск: человек утром выходит из дома и, пока едет в офис, сталкивается с огромным потоком разнообразной информации, как если бы он искал нужную книгу и по ходу дела просматривал миллионы других. Незнакомцы оказываются критически важным элементом этого процесса. Как сформулировала Джейн Джейкобс, знаменитая американская урбанистка, «[городские агломерации] отличаются от небольших городов и пригородов именно тем, что в больших городах по определению полно незнакомых друг с другом и непохожих друг на друга людей»[350]. Только представьте, какой интенсивный обмен идеями может происходить в городе вроде Синьчжу, где живут многие всемирно известные эксперты в области микросхем.

Здесь налицо экспоненциальный эффект: как только город начинает считаться центром (скажем, исследований в области искусственного интеллекта), сюда устремляются лучшие из тех, кто занят этой темой, — и вот новых идей и инноваций становится все больше, а бизнес получает новый импульс к развитию; город процветает и привлекает профессионалов. Таким образом города оказываются в центре, образно говоря, вечного движения: чем больше они разрастаются, тем успешнее оказываются в области своей специализации; чем выше достижения, тем быстрее растет город. Джеффри Уэст, о котором шла речь в главе 4, физик, исследователь моделей городов, сравнивает их с гигантским контуром позитивной обратной связи. По мере роста в городе появляются новые профессиональные возможности, культурная жизнь становится интереснее, жители начинают все больше тратить денег в рамках своего города. «Чем больше город, тем больше каждый его житель зарабатывает и создает, тем активнее он взаимодействует с другими и тем чаще каждый сталкивается с преступностью и болезнями, но и получает больше возможностей для развлечения и развития; при этом объем инфраструктуры и расход энергии в пересчете на одного жителя постоянно уменьшается. В этом и заключается гений города»[351].

Что все это значит для будущего городов? Короткий ответ: они продолжат расти, особенно в развивающихся странах, где уровень урбанизации вообще ниже, чем в богатых. В течение XXI века мы будем наблюдать появление все более крупных мегаполисов с населением свыше 10 миллионов человек. Такие города будут появляться в Азии, Южной Америке, Африке южнее Сахары. К 2030 году почти 9% жителей Земли будут сосредоточены всего в 41 городе[352].

Возьмем для примера азиатский регион Большого залива. Это целый кластер мегаполисов, включающий Шэньчжэнь, Гонконг и Гуанчжоу. Совокупное население этих городов уже превысило 70 миллионов человек. Экономика региона будет все больше зависеть от развития технологий и новых секторов, а также преимуществ, возникающих в рамках крупной городской агломерации. Схожие процессы мы видим и в Африке: к 2100 году в Лагосе и окрестностях будут проживать более 88 миллионов человек, в Дар-эс-Саламе — не менее 70 миллионов, в Хартуме — почти 60 миллионов человек[353]. Даже мировая пандемия не в состоянии, кажется, остановить рост городов. По данным Economist, 17% жителей Парижа переехали в пригороды, когда в марте 2020 года в столице объявили локдаун[354]. И тем не менее города очень быстро восстановили свою численность. Исследователи Уортонской школы бизнеса выяснили, что снижение населения городов в начале пандемии было в целом краткосрочным. Да, из некоторых самых дорогих районов Манхэттена жители уехали надолго, но в целом горожане быстро вернулись в привычные места[355].

По мере развития увеличивается разрыв между населением крупных городов и остальными жителями страны с точки зрения численности и доходов. Как правило, большинство горожан имеют высшее образование и получают зарплату выше, чем в среднем по стране. К примеру, в Индии средний годовой доход горожан почти вдвое превышает аналогичный показатель для жителей сельской местности[356]. В 2018 году сравнительная оценка 24 европейских стран показала, что разрыв между уровнем доходов горожан и жителей провинции составляет 45%[357]. Вследствие этого могут возникать трения между городскими жителями, которые главным образом и создают экспоненциальные технологии и пользуются их благами, и остальным населением страны.

Подобные трения способны вылиться в конфликты между правительством страны и администрацией крупнейших городов: обе стороны будут пытаться оставить за собой последнее слово относительно подходов к управлению городами. Долгие годы Лондон оставался одним из пяти крупнейших рынков для компании Uber, однако она росла, не обращая особого внимания на транспортное законодательство города. За несоответствие установленным нормам компания лишилась лицензии на работу в британской столице. Однако, вместо того чтобы поддержать решение городских властей, Тереза Мэй, тогдашний премьер-министр Великобритании, начала критиковать власти Лондона, хотя не имела в этом случае права влиять на их решения и тем более отменять их[358]. Подобные конфликты лежат в основе отношений между богатыми, технологически развитыми, часто более либеральными городами и более консервативными, более бедными и технологически отсталыми национальными правительствами. Например, недавно в Financial Times вышел материал о наметившейся тенденции к конфликтам между руководством государств и крупнейших городов относительно миграционной политики: государства считают недопустимой избыточную миграцию, однако крупные города, страдающие от нехватки рабочих рук, смотрят на вопрос не так однозначно. Получается, что мигранты стремятся именно в крупные города, а не в остальные части страны. Советник неправительственного фонда International Rescuer Committee сформулировал так: «Государства рассуждают, а города действуют»[359].

Разумеется, было бы опрометчиво делать слишком категоричные выводы, опираясь на примеры подобных столкновений между городом и целой страной. Однако можно предположить, что в экспоненциальную эпоху такие конфликты будут возникать в обществе постоянно. Экспоненциальные технологии дают городам все больше автономии и возможность независимо обеспечивать себя электроэнергией, продовольствием, многими товарами. В экспоненциальной экономике предпочтение отдается сложным видам деятельности, требующим серьезных навыков, а реализуется такая деятельность лучше всего в городах, где население более разнородное. Индустриальная эпоха XIX–XX веков утвердила главенство национального государства. В экспоненциальную эпоху главную роль начинают играть города. В процессе принятия решений, касающихся повседневного управления городами, где проживает теперь больше половины человечества, неизбежны конфликты: стоит ли принимать такие решения на уровне государства или все же на уровне отдельного города?

* * *

Джон Перри Барлоу, автор текстов группы Grateful Dead, участвовал в работе организации Electronic Frontier Foundation и занимался правозащитной деятельностью. На Всемирном экономическом форуме 1996 года в Давосе он предложил участникам Декларацию независимости киберпространства:

Правительства индустриального мира, вы, бессильные гиганты из плоти и стали, я пришел к вам из Киберпространства, новой обители Разума. Во имя будущего я прошу вас, живущих в прошлом: оставьте нас. Вы незваные гости среди нас, и ваша власть не простирается туда, где собираемся мы.

У нас нет выборного правительства и, скорее всего, не будет, и я обращаюсь к вам именем лишь той власти, которой говорит сама свобода. Я объявляю глобальное социальное пространство, которое строим мы, по природе независимым от тирании, которую вы пытаетесь нам навязать. У вас нет морального права управлять нами, нет у вас и таких методов принуждения, которых мы имели бы основания бояться[360],[361].

Барлоу не единственный, кто считал, что интернет не связан национальными границами и превратился в один из важнейших символов глобализации. Всемирная паутина существует вне границ и, подобно дыхательной системе, несет миру кислород глобализации, не только поддерживая торговлю, но и стимулируя свободный обмен идеями. Интернет не может быть ограничен ни паспортной системой, ни таможенными правилами.

Во времена Барлоу интернет и правда казался полной противоположностью логике существования национальных государств. Он подрывал самую основу геополитического баланса — идею территориального суверенитета, опираясь на которую государство охраняет и защищает свои границы. За железным занавесом и в странах, где господствует религиозный абсолютизм, интернет на первых порах был единственным местом, где обсуждались проблемы, о которых невозможно было говорить в официальной государственной прессе. С исчезновением подконтрольных государству медиа, какими являлись телеканалы и радиостанции, несогласные получали возможность свободно выражать собственное мнение. Неудавшийся в августе 1991 года путч, который привел к распаду Советского Союза, — наглядный пример. Протестующие смогли сообщить по едва появившемуся тогда интернет-каналу о готовящемся государственном перевороте, хотя путчистам-неудачникам удалось закрыть CNN и другие СМИ[362]. В более широком смысле постоянный обмен информацией — от Эдинбурга до Эвиана, от Мумбая до Манхэттена — позволил построить в интернете уникальную международную культуру.

Нельзя при этом утверждать, что в интернете вовсе нет национальных сегментов. На первых порах правила и нормы работы в Сети определенно строились на американских культурных традициях. Основные протоколы, стандартные процедуры, даже органы управления были созданы Америкой и нередко существовали на деньги американского правительства. В соответствии с этим формировался и портрет типичных пользователей: образованные, занятые преимущественно умственным трудом, с либеральными взглядами, скептически настроенные относительно централизованной власти. В целом, однако, интернет обещал всем глобальное будущее без границ.

Прошла четверть века после того выступления Барлоу — и от прежнего идеала мало что осталось. Интернет становится все более раздробленным, распадается на национальные и региональные зоны. В 2010-х годах государства стали находить новые способы подчинять интернет национальным интересам. Во многих случаях представители власти опасаются, что, если информация о гражданах будет бесконтрольно обращаться в Сети, это может стать угрозой и для государства в целом, и для граждан. Первыми к этой мысли пришли представители авторитарных режимов. Для жителей Китая доступ в интернет регулируется целой армией цензоров, а также «Великим китайским файерволом», который блокирует доступ ко многим частям интернета. Граждане Ирана, Сирии, Турции, Египта, Филиппин и многих других стран регулярно сталкиваются с тем, что интернет заблокирован либо доступ находится под наблюдением[363].

Совсем недавно эта тенденция стала заметна и в странах, традиционно относящихся к демократическим. Во многих случаях причина разумна. Европейские законы о защите информации, а именно Общий регламент защиты персональных данных[364], содержат строгие правила относительно того, как компании могут собирать и использовать информацию. В целом это безобидная попытка защитить права граждан в цифровом пространстве, однако регламент довольно жестко ограничивает возможности использования и распространения данных. В других странах государство действует более жестко. Согласно национальной политике развития интернет-торговли Индии, «данные, относящиеся к стране, следует рассматривать как… национальное достояние, охраняемое государством». Такая фраза наверняка вывела бы Барлоу из себя. Индийское правительство стремится ограничить свободную передачу данных за пределы страны, в силу чего технологическим компаниям приходится строить на территории Индии специальные центры обработки данных, то есть огромные ангары с серверами[365]. Эта тенденция, кажется, набирает обороты. В 2020 году на территории Индии были запрещены несколько иностранных приложений, в частности TikTok.

В результате интернет становится все более сегментированным и все меньше похожим на «глобальное общественное пространство», о котором говорил Барлоу. Законы о защите данных сложны, непоследовательны и возникают повсеместно. Одна лондонская компания собрала все подобные законы со всего мира, от Анголы до Японии, в единый документ — получилось 820 страниц[366]. За период с 2006 по 2016 год число стран, принявших законы относительно работы с данными, выросло почти втрое, и их стало 84[367].

Историю глобализации и обратной локализации интернета можно считать демонстрацией логики развития экспоненциальной эпохи. Цифровые технологии способны преодолевать государственные границы, однако, как мы видим, они же используются и для усиления этих границ. Это особенно заметно, когда многие государства начинают возврат к националистической политике.

Для законодателей все это представляет серьезную проблему. Организации, которые занимаются глобальной безопасностью и политикой, создавались в эпоху, когда считалось, что географическая привязка практически не важна. Институты, связанные с геополитикой и глобальной экономикой, от МВФ до ВТО, давно стали проповедниками глобализации и навязывают единый для всех стран подход к участию в мировой экономике. В нынешнем мире, где государства становятся энергетически независимыми и находят возможность обеспечить себя важнейшими товарами, где вновь развивается локальное производство, а города обретают все большую значимость, прежние подходы начинают казаться неактуальными.

Нам требуется творческий подход к проблеме растущей раздробленности мира. Разделение происходит между высокотехнологичными, богатыми, все более независимыми странами и более бедными, менее развитыми. Разделение происходит и между растущими городами, опирающимися преимущественно на либеральные ценности и экспоненциальные технологии, и остальными районами, более консервативными и более отсталыми.

В первом случае разрыв можно сократить, если признать, что международное сотрудничество по-прежнему важно и для развивающихся, и для развитых стран. Существует немало проблем, которые можно решить только на глобальном уровне. Сюда относятся и антропогенные угрозы вроде изменения климата и пандемий, и, как мы увидим в следующей главе, вопросы кибербезопасности. Но если торговля не является больше основой для международного сотрудничества, то чем же ее заменить?

Один из вариантов — организации, лучше других способные справляться с глобальными кризисами. Можно создавать те, которые стимулируют сотрудничество, и они заменят прежние торговые институты. Один из вариантов — Всемирная организация данных, о которой говорил еще политолог Ян Бреммер[368]. Таким организациям важно действовать не так, как работают нынешние апологеты глобализма вроде МВФ. Всемирная организация по работе с данными могла бы обеспечить единый подход к развитию искусственного интеллекта, использованию частных данных и интеллектуальной собственности. Она могла бы обеспечить хранение данных, необходимых для промышленности, исследований климата, здравоохранения, в распределенном формате между странами, причем это было бы возможно даже при появлении все новых цифровых барьеров[369]. Может показаться, что это слишком слабый ответ на такие масштабные тенденции, как возврат производства ближе к месту потребления. Однако если обеспечить движение данных через границы за счет новых изобретений или доработок нынешних программных решений, то удалось бы не допустить возникновения непроницаемых барьеров между отдельными экономиками. Даже если производство вновь становится локальным, этого не должно произойти с идеями, лежащими в основе любого производства.

Схожая цель — предотвращение появления барьеров между странами в силу локализации экономики — может быть достигнута за счет «цифровых горизонтальных локальных связей». Речь о сотрудничестве в рамках небольших сообществ стран по вопросам регулирования цифрового пространства. Один из первых примеров такой работы — создание в 2014 году Сообщества цифровых наций. В него вошли страны, многие из которых даже не имеют общих границ: Эстония, Южная Корея, Израиль, Новая Зеландия и Великобритания. В рамках этого сообщества планируется организовать сотрудничество в сфере цифровых проектов, включая разработку принципов использования искусственного интеллекта на уровне государств. Основной плюс подхода на основе горизонтальных связей — свобода от бюрократии глобальных организаций вроде ООН. По мнению исследователей из Кембриджского университета, объединяя лишь несколько стран, такие организации нового типа могут сохранять большую гибкость и добиваться более значимых результатов[370]. Чтобы этот подход позволял преодолеть разрыв между богатыми и бедными странами, необходимо вовлекать в работу как можно больше участников из числа развивающихся стран. И это доказывает, что даже при тенденциях к локализации экономики государства не должны вести изоляционистскую политику и отказываться от сотрудничества.

Одновременно растет разрыв между государствами и отдельными городами, и для его преодоления требуются не менее смелые решения. Необходимо признать растущее влияние городов в области экономики, культуры, демографии. Они часто оказываются на передовой при решении актуальных проблем, связанных с экспоненциальными технологиями. Именно в Лондоне и подобных ему крупнейших городах пришлось искать ответ на внезапный рост альтернативных транспортных платформ типа Uber. Барселона одной из первых ощутила появление Airbnb — онлайн-платформы для управления рынком краткосрочной аренды жилья — и связанных с ней экономических изменений. Как мы уже видели, города станут главными двигателями экономики экспоненциальной эпохи.

Одно из возможных решений — создание новых федеральных моделей национальной политики, которые предоставят городам и регионам больше самостоятельности для управления собственными делами. Города должны иметь возможность привлекать людей и влиять на качество жизни за счет управления собственными потребностями в области энергетики, ресурсов и климата. Может показаться, что это только усугубит разрыв между городом и селом, однако в реальности все может получиться как раз наоборот. Разделение общества во многом связано с тем, что города и сельские районы, имеющие совершенно несхожие экономические интересы и разное политическое влияние, вынуждены сосуществовать под крышей единого правительства, избыточно централизованного. Сложно пока найти примеры удачного подхода к управлению крупными городами на федеральном уровне. Однако немало городов готовы к переменам. Многие муниципальные правительства с недавних пор работают сообща над созданием единого подхода к управлению. Инициатива С40 сплотила мэров городов для обсуждения климатических изменений. Организация «Мэры за гарантированный доход» объединяет города Америки, главы которых выступают за безусловный базовый доход.

Подобные новые формы городского управления остро необходимы. Экспоненциальные технологии превращают мир, казавшийся двухмерным, в объемный — становятся видны все пики и провалы. Для такого ландшафта нынешние государственные институты, регулирующие все ключевые вопросы — от торговли до местного управления, — не слишком подходят. Может оказаться, что у нас нет другого выбора, кроме как смириться с локализацией, возникшей в силу появления новых технологий. Однако мы все еще можем смягчить риск скатывания к политическому и экономическому хаосу.

Если мир все же войдет в полосу хаоса, что это будет означать в контексте глобальных конфликтов? Можно предположить, что по мере роста экономической независимости отдельных стран и усиления напряженности между городскими и сельскими районами войны будут происходить чаще — и внутри стран, и между ними. Но наш подход к ведению войны изменился в последнее время не меньше, чем взгляд на географию.

Глава 7. Новый мировой беспорядок

Тоомас Хендрик Ильвес, президент Эстонии, вернулся в Таллин из России, куда ездил с визитом по случаю похорон прежнего лидера страны Бориса Ельцина. После нескольких дней переездов и протокольных мероприятий президент рассчитывал на передышку. Но как только Ильвес приехал в свою официальную резиденцию, стало ясно, что в стране начинается серьезный кризис.

Стоял апрель 2007 года; трения между русским меньшинством и руководством страны продолжали обостряться уже целый год. Недавно избранное правительство Ильвеса инициировало перенос памятника советской эпохи из центра Таллина[371]. Молодая республика, получившая суверенитет в 1991 году, стремилась обрести культурную независимость. Однако многие русские, живущие в Эстонии, восприняли решение перенести памятник как оскорбление их культурного наследия. В столице начались волнения. Было принято решение вывезти президента за пределы города, так как служба охраны опасалась за его личную безопасность.

Это было лишь начало. На следующее утро, находясь уже далеко от столицы, Ильвес не смог открыть правительственный интернет-портал. Сайт местной газеты не работал. И сайт банка тоже. Ильвес попробовал зайти на американские сайты CNN и New York Times — те тут же открылись. И вот тут президент понял, что происходит.

Эстония стала жертвой одной из самых успешных кибератак в истории. Цифровые залпы были направлены на всю инфраструктуру страны. Вскоре после того, как толпа вышла на улицы, начались DDoS-атаки и атаки ботов на сайты СМИ, банков и государственных учреждений Эстонии. Невозможно было снять наличные в банкоматах. Серверы электронной почты перестали работать. Вещание было нарушено, местные СМИ не могли обновить ленту новостей. Атака сопровождалась массированной информационной волной: новостные сайты наводнились ложными данными о происходящих событиях, что только нагнетало истерику в и без того сложной ситуации. Эстония — страна с одним из самых высоких в мире уровнем проникновения цифровых решений, но теперь правительство было вынуждено полностью отключить интернет, чтобы остановить атаку.

И сегодня не вполне ясно, кто именно организовал те события. В экспоненциальную эпоху вряд ли можно запросто найти виновника: набор улик сложно трактовать однозначно. Один из представителей эстонского правительства заявил позже Би-би-си, что атаки были «срежиссированы Кремлем, и банды злоумышленников использовали возможность присоединиться к атаке на Эстонию»[372].

Эстония — член НАТО. При нападении в традиционной форме, с использованием танков и самолетов, члены альянса немедленно пришли бы на помощь в полном соответствии со статьей 5 договора НАТО. Однако было непонятно, как действовать союзникам, когда нападение организовано такими вот суперсовременными методами. Правительство Эстонии намеревалось призвать к применению указанной статьи, однако не располагало бесспорными доказательствами причастности России к нападению. И потом непонятно, распространяется ли статья 5 на случаи кибератак.

Кто бы ни был ответственным за операцию, произошедшее изменило весь мир. Стало ясно, насколько мощными могут быть кибератаки и как могут выглядеть конфликты между странами в будущем.

По мере развития экспоненциальных технологий мы наблюдаем появление двух серьезных проблем. По сравнению с 1970-ми годами цены на компьютеры радикально снизились, а потому стала ниже и стоимость создания определенных видов оружия. Компьютерные вирусы и прочие вредоносные программные решения — это просто код. Их появление и развитие происходят в русле тех же процессов, которые позволяют создавать более мощные компьютеры и более дешевые телефоны. Скрыть источник и автора атаки становится все легче. В XX веке, если государству требовалось запустить волну дезинформации, нужно было задействовать и редакции газет, и радио- и телестудии, и системы теле- и радиовещания. Сегодня же достаточно разместить вредоносные тексты в социальных сетях и обеспечить вирусное распространение. Да и в физическом мире стоимость ведения войны падает. В течение десятилетия цена на беспилотные самолеты-дроны военного образца упала в тысячу раз. В наше время любые нападения и провокации обходятся организатору принципиально дешевле, чем это было в прошлом веке, причем теперь атакующий даже не должен оказываться на линии огня.

Для организации нападения появилось много новых и часто недорогих способов и инструментов, при этом жертвы атак оказываются в гораздо более уязвимой позиции, чем прежде. Когда компьютеры были лишь у немногих, то мало кто мог пострадать от кибератаки или интернет-мошенничества. По мере распространения цифровых устройств растет и наша уязвимость. В защите любого смарт-устройства может обнаружиться брешь. Да, подсоединенная к вайфаю лампочка, способная менять цвет, — это, конечно, весело, однако именно она может оказаться тем устройством, через которое хакеру будет удобно нарушить вашу безопасность. Все компании и организации, включая критически важные объекты инфраструктуры в сфере здравоохранения и энергетики, подключены к интернету, в силу чего оказываются теперь более уязвимыми для атак злоумышленников. Если прибавить к этому постоянно растущее число людей, регулярно пользующихся интернетом и социальными сетями, где так легко распространять недостоверную информацию, мы получим невероятное число потенциальных жертв всевозможных атак.

С точки зрения безопасности все эти потенциальные цели составляют так называемую «поверхность атаки» — совокупное число уязвимых зон, которые может использовать злоумышленник. Для средневекового рыцаря в замке, окруженном рвом, с одним лишь подъемным мостом, под охраной войска, вооруженного луками, мечами и хотя бы примитивными метательными орудиями, поверхность атаки при тогдашних возможностях атакующих была минимальной. Со временем она увеличивалась, ведь возникали все новые виды оружия. С появлением катапульт, а потом и пушек бессмысленными стали толстые стены; с развитием военной авиации и их высота перестала играть значимую роль для защиты. В наши дни никому и в голову не придет скрываться в замке от нападения, организованного с помощью современного оружия. Вот что происходит с нынешним государством, а тем более с частными организациями в экспоненциальную эпоху: перед угрозой современных военных технологий наши системы безопасности оказываются все более уязвимыми, а поверхность атаки увеличивается.

Все это приводит к появлению классического экспоненциального разрыва. Скорость технологических изменений создает новые возможности для атакующих. Однако каналы, которые нам доступны, чтобы погасить конфликт, или ресурсы, которые мы можем привлечь, чтобы снизить силу атаки, отстают от развития вооружения. С одной стороны, появляется все больше методов нападения и возможностей для их организации. С другой — государства используют системы безопасности, которые создавались в течение сотен лет. Защищаться становится все сложнее, и даже самым передовым армиям, меняющимся не так быстро, тяжело адаптироваться к новой реальности.

Разрыв возникает не только между новыми нормами ведения войны и существующими системами защиты. Он проявляется в нормах и законах, регулирующих действия в зоне военных конфликтов. За последние несколько веков человечество сформулировало правила относительно взаимодействия стран на поле боя — от Женевской конвенции до Договора о нераспространении ядерного оружия. Для ведения войны в цифровой среде требуются аналогичные протоколы. Каковы правила управления армией хакеров-злоумышленников? По каким законам группы военных дронов взаимодействуют с мирными жителями? Могут ли страны отвечать на кибератаки реальными бомбардировками? Допустимо ли реагировать на кампанию по дезинформации ракетным обстрелом?

Все эти вопросы, не имеющие однозначных ответов, возникают на фоне растущей политической нестабильности, причем как внутри стран, так и между ними. Как мы видели в предыдущей главе, мир становится все более разнородным. Новые технологии делают возможной организацию локального производства и сокращение глобальной торговли. А при сокращении торговли обостряются конфликты. Еще в 1848 году Джон Стюарт Милль, британский философ, внесший фундаментальный вклад в развитие теории либерализма, писал о «значительном и стремительном росте международной торговли» как о «главной гарантии мира во всем мире»[373]. Этот тезис долгое время не казался бесспорным: в течение ста лет после высказывания Милля объем международной торговли действительно вырос до колоссальных масштабов, однако человечество развязало одну за другой две самые страшные и кровопролитные войны в истории. И все же в целом Милль прав: благодаря торговле страны начинают зависеть друг от друга, и тогда серьезные конфликты становятся слишком опасными, так как неизбежно начинают мешать развитию бизнеса.

Азиатский банк развития провел колоссальных масштабов исследование: были проанализированы сотни тысяч конфликтов, имевших место между 1950 и 2000 годами. Авторы пришли к выводу, что «рост взаимосвязей на основе двусторонней торговли и глобальная открытость торговых операций существенно снижают вероятность военного конфликта между странами»[374]. Неудивительно, что отказ от дальнейшей глобализации может привести к росту напряженности и конфликтам. По оценке, сделанной в 2010 году ветераном ЦРУ с тридцатилетним стажем, замедление или прекращение процесса глобализации может повысить в последующие 25 лет риск начала военных действий в любой стране мира больше чем в шесть раз[375].

С другой стороны, все более частыми становятся конфликты внутри государств, и эта тенденция наметилась задолго до того, как в 2010-х годах мы вошли в экспоненциальную эпоху. В работе, опубликованной еще в 1990-х, академик Мэри Калдор ввела в оборот термин «новые войны»[376]. Так она обозначала конфликты, возникавшие в период после распада Советского Союза. Если до этого момента военные конфликты шли между государствами и их сателлитами (чаще всего в связи с непримиримостью идеологий — коммунистической и капиталистической) и при этом ставилась задача ослабить врага, но не подвергать опасности население, то с 1990-х годов природа войн изменилась. Нынешние военные конфликты могут вестись не государствами, а группами заинтересованных лиц, преследующими религиозные или иные цели, необязательно идеологические, а мирное население считается теперь вполне допустимой целью.

Подобные конфликты с большей вероятностью начинаются внутри страны, чем между государствами. Вспомним о межэтническом конфликте на территории бывшей Югославии в 1990-х годах или о подъеме исламистских фундаменталистов, таких как ИГИЛ[377],[378]. По мере наступления экспоненциальной эпохи новые войны будут случаться все чаще. В 2018 году число негосударственных конфликтов, зарегистрированных в рамках Уппсальской программы данных о конфликтах, превысило семьдесят. Это вдвое больше, чем всего за десять лет до этого[379]. Будет неверно утверждать, что эта тенденция возникла из-за экспоненциальных технологий, однако новый мировой порядок определенно способствует открытой вражде. Увеличение разрыва между городскими и сельскими районами, слабость межгосударственных институтов, удешевление технологий и средств для проведения военных операций — все это упрощает создание новых негосударственных организаций, готовых вступить в вооруженные конфликты.

Вследствие этих тенденций следующие несколько десятилетий могут стать эпохой непрекращающихся конфликтов. Государства будут все в меньшей степени способны себя защитить, а экономический и политический уклады станут все менее устойчивыми. Сэр Ричард Бэрронс, бывший глава Командования объединенных сил Великобритании, служивший в Северной Ирландии, Косово, Ираке и Афганистане, однажды так описал мне масштаб проблемы: «Многое из того, чем мы так дорожим, особенно в зонах конфликтов, просто стирается с лица земли из-за появления новых технологий ведения войны»[380].

В 1981 году полковник израильских ВВС Зеев Раз вел отряд из восьми истребителей F-16 на секретную миссию в Ирак. Эскадрилья небольших маневренных самолетов, созданных для ближнего боя, но на этот раз нагруженных авиабомбами времен вьетнамской войны, поднялась с базы Эцион на Синайском полуострове 7 июня[381]. Им предстоял трехчасовой перелет к цели и обратно с общим расстоянием в 3200 километров — это предельная дальность для таких самолетов.

Они вошли в воздушное пространство враждебного государства. Чтобы не привлекать внимания местной противовоздушной обороны, самолеты были замаскированы под иорданские и саудовские[382]. Какова же цель операции? Цель — ядерный реактор «Осирак», построенный в рамках программы Саддама Хусейна по созданию в стране ядерного оружия. Летчики серьезно рисковали, но еще опаснее было бы допустить военную эскалацию в регионе или возникновение реальной угрозы для их родины.

Операция «Опера» была дорогой и рискованной. Содержание и обслуживание авиапарка, включая сопровождающие истребители и самолеты-заправщики, обходились стране в десятки тысяч долларов в час; каждый самолет эскадрильи стоил миллионы долларов. Сама операция могла закончиться катастрофой, а в случае даже небольшой ошибки кто-то из израильских пилотов мог оказаться в плену на территории Ирака[383].

Однако миссия завершилась безусловным успехом. Меньше чем за девяносто секунд Зеев Раз и команда сбросили 16 тонн взрывчатки прямо на бетонный саркофаг, защищающий «Осирак». Ядерный реактор был разрушен, а с ним и амбиции Хуссейна в сфере ядерного вооружения.

Перенесемся вперед на четыре десятилетия. Израиль по-прежнему обеспокоен распространением ядерных технологий в регионе, однако сегодня главной опасностью является не Ирак. В новом веке Иран активно работает над созданием ядерного оружия. В экспоненциальную эпоху Израиль реагирует по-новому.

Примерно в трехстах километрах от Тегерана, в промышленной зоне города Нетенз, находится завод по обогащению урана. С начала 2010-х годов здесь произошло несколько серьезных и странных происшествий, в результате которых было разрушено около тысячи центрифуг — одна десятая от всех имеющихся. На этот раз диверсию совершили не израильские пилоты и не их двадцатитонные самолеты — в качестве оружия использовалось вредоносное программное решение Stuxnet. Вирус был запущен в Сеть одной из иранских компаний и через несколько дней оказался в компьютерной сети завода в Нетензе. Разработанный специально для атак на программы устройств немецкой корпорации Siemens, вирус примерно месяц незаметно работал над выводом компьютеров из строя. Главной целью были центрифуги, которые использовались для очистки урана для военных целей, — их было необходимо остановить[384].

Результат операции стал заметен далеко за пределами цифровой среды — была уничтожена значительная часть иранских ядерных мощностей. И все произошло «бесконтактно», то есть бомбу никто не сбрасывал. До сих пор никто не взял на себя ответственность за создание и применение Stuxnet, но принято считать, что разработчики действовали по заказу Израиля и США[385].

В любом государстве найдется уязвимая точка, подобная заводу в Нетензе. В наши дни почти везде используются — или обязательно будут использоваться — цифровые интерфейсы, наверняка соединенные с интернетом. Результатом цифровой трансформации становится увеличение поверхности атаки и числа возможных зон нападения, подконтрольных государствам, — будь то ядерные реакторы или военные базы данных. Перемены коснулись не только военной сферы: ежедневно миллионы гражданских лиц подвергаются кибератакам. В 2019 году 96% британских компаний стали жертвами разрушительных кибератак[386]. Утечки данных — одно из наиболее распространенных их последствий: личную и коммерческую информацию несложно продать на черном рынке или использовать для проникновения в компьютерные системы. В 2020 году по всему миру было похищено более 37 миллиардов уникальных записей, что в 46 раз превышает аналогичный показатель пятилетней давности. Три из пяти подобных преступлений, примерно шесть в день, приходятся на США[387]. К таким переменам мы не готовы: большинство из нас регулярно вздрагивают при мысли, что входная дверь закрыта не на все замки, однако даже самые примитивные меры предосторожности в отношении кибератак пока не вошли у нас в привычку.

С появлением новых зон уязвимости появляются и новые методы атак. Николь Иган, СЕО компании Darktrace, занимающейся кибербезопасностью, рассказала мне о руководителе одной организации, который внезапно обнаружил, что злоумышленники умудрились получить доступ к корпоративным данным через компьютер в его электромобиле. Машина заряжалась на парковке компании, подключалась к офисной сети вайфая и должна была отправлять производителю информацию о поведении водителя. Этого оказалось достаточно, чтобы хакеры смогли добыть все нужные сведения. Через несколько дней атака повторилась, уже с использованием другой машины и в другом городе[388]. Бывали случаи, когда хакеры находили возможность обмануть систему глобального позиционирования и «убедить» навигационные системы кораблей, что те находятся в тысячах километров от фактического места, что оказывается очень кстати, если планируется организовать сбой в системе глобальной торговли[389].

Атаки на гражданские интернет-сети кажутся в целом пустяками, однако известны случаи, когда хакеры наносили колоссальный ущерб. В 2017 году группа хакеров, которую называют Sandworm, начала операцию по выводу из строя украинской банковской системы. Они запустили вредоносный код на сервера Linkos Group, украинского разработчика программных решений. Компания регулярно высылает обновления своим клиентам через интернет, а потому именно через нее оказалось удобнее всего запустить вредоносный код, который нанес удар по всей компьютерной инфраструктуре страны.

Затея удалась, однако благодаря глобальной природе интернета последствия оказались заметны и за пределами Украины. Через несколько часов код под названием NotPetya поразил компьютерные системы медицинских учреждений в США и одного завода в Тасмании. Через некоторое время он был обнаружен на персональных компьютерах в 65 странах мира[390]. Особенно пострадали от этой хакерской атаки международные компании: датская Maersk, один из лидеров грузовых перевозок; Mondelez, одиннадцатая по величине международная компания — производитель продуктов питания; RB, одна из крупнейших корпораций по производству товаров для дома. Потери составили миллиарды долларов (по некоторым оценкам, до десяти миллиардов долларов).

Активность и число кибератак, разнообразие их целей и методов меняют современные подходы к ведению войны. В международных военных конфликтах появляются совершенно новые участники. Возьмем для примера Северную Корею. Как бы ни демонстрировал силу Ким Чен Ын, страна давно находится в относительной политической изоляции: правительство любит военные парады, однако участие Северной Кореи в военных конфликтах невелико. Эта страна определенно не может позволить себе вести военные операции за пределами собственных границ.

Но это быстро меняется. В 2016 году киберармия Северной Кореи насчитывала 5000–7000 специалистов, и все они находились под непосредственным командованием Ким Чен Ына[391]. Эти подразделения не только занимаются операциями по подрыву инфраструктуры Южной Кореи, но и обеспечивают государству возможности для нелегальной деятельности. Киберармия Северной Кореи занимается онлайн-мошенничеством и организует атаки на онлайн-банки и биржи, работающие с электронными деньгами[392]. Считается, что с 2015 года ВВП Северной Кореи растет, помимо прочего, и за счет международной организованной преступности и кибервойн[393]. По оценкам ООН, кибербойцы Северной Кореи «заработали» до 2 миллиардов долларов, которые были направлены на развитие государственной военной программы. И это гораздо более дешевая форма ведения войны за пределами страны, чем традиционные военные действия, для которых требуется отправлять войска на другой конец света. Северная Корея запросто организует нападение на врага с помощью одних лишь компьютеров и группы хакеров.

Получается, что теперь даже относительно бедные страны могут оказывать заметное влияние на мировые процессы. В 2012 году один особенно мощный и зловредный вирус под названием Shamoon ударил по нефтяной и газовой инфраструктуре на территории Катара, ОАЭ и особенно Саудовской Аравии. Вышли из строя жесткие диски более чем 30 тысяч компьютеров[394]. В ходе атаки была уничтожена информация о нефтедобыче и производстве саудовской государственной нефтяной компании Aramco, пострадали офисы компании в Европе, США и Азии. Почти две недели потребовалось на восстановление работы сети.

Специалисты в области компьютерной безопасности пришли к выводу, что вирус был создан и запущен хакерской группой АРТ33, связанной с правительством Ирана. В этой стране вообще давно предпочитают вести внешнюю политику так, чтобы при максимальной эффективности затраченных средств сохранять возможность категорически отрицать свою причастность, так что кибероружие им как раз подходит[395]. Военный бюджет Ирана существенно ниже, чем у трех его главных соперников — Израиля, Турции и Саудовской Аравии, и кибероружие дает блестящий шанс поквитаться. Хакеры обеспечили Ирану важное преимущество, которое тут явно намерены активно использовать.

Все это означает, что человечество входит в эпоху конфликтов совершенно нового типа: теперь и цели нападения становятся другими, и формы атак, и исполнители. Однако чаще всего мы пока рассуждаем о войне и строим защиту в соответствии с привычками, усвоенными еще в XX веке. Новые методы ведения войны не вписываются в знакомые концепции борьбы за независимость, которые формировались на протяжении многих сотен лет. С подписанием Вестфальского договора 1648 года стало принято считать, что мир поделен на суверенные национальные государства и у каждого из них существуют строго определенные границы. Женевские конвенции 1929 и 1949 годов закрепили понятие законных и незаконных целей для нанесения удара в рамках военного конфликта. К сожалению, ни один из этих документов не годится для урегулирования отношений в мире, где тысячи участников стремятся нанести кому-то ущерб с помощью цифровых инструментов без официального объявления войны.

К примеру, Sandworm — это теневая группа, связанная, как считается, с Главным разведывательным управлением России (ГРУ)[396][397]. Именно ее члены создали вирус NotPetya, а также наверняка вмешивались в американские выборы[398], причастны к операции по уничтожению малайзийского самолета, летевшего из Амстердама в Куала-Лумпур, когда погибли три сотни пассажиров[399], и к организации неудачного покушения на убийство с использованием нервно-паралитического вещества в Великобритании в 2018 году. В некоторых случаях участники группы преследовали очевидные стратегические цели, а в других они, похоже, просто стремились создать хаос. По словам журналиста Энди Гринберга, эксперта по Sandworm, группа является частью «дерзкого, беспардонного военного подразделения, [действующего] в стиле наемников-головорезов»[400]. Группе Sandworm не было никакого дела до датской транспортной компании Maerks или тех российских компаний[401], которые пострадали от вируса NotPetya, — они просто стремились устроить беспорядки на Украине. Для этого были использованы лазейки в операционной системе Microsoft, созданной глобальной американской корпорацией. Было ли это актом военной агрессии против Дании или против США? Сложно сказать.

Неадекватность миропорядка, основанного на строгих правилах, усугубляется неадекватностью нынешних форм защиты национальной безопасности. Maersk, одна из самых успешных датских компаний, серьезно пострадала от атаки со стороны Sandworm: все 49 тысяч принадлежавших организации компьютеров были выведены из строя, более тысячи приложений уничтожены — и все это за семь минут, за которые вирус распространился по сетям компании[402]. Однако Дания мало что могла предложить в качестве помощи; в конце концов атаку остановил собственный IT-персонал компании, а не военные или полиция. Аналогично, когда в 2017 году киберпространство поразил вирус WannaCry, спасать мир бросились двое частных экспертов в области безопасности, которые вместе с американской компанией Cloudflare смогли остановить атаку[403].

Эти примеры не исключение. У большинства стран киберзащита остается на крайне низком уровне. В 2010 году в рамках Вооруженных сил США было сформировано Киберкомандование — через два года после того, как злоумышленники сумели получить доступ к секретной информации Министерства обороны, и через три года после кибератаки, организованной русскоязычными хакерами в Эстонии. И лишь в 2018 году в Вашингтоне был утвержден принцип «упреждающей защиты», в рамках которого киберподразделениям разрешается инициировать наступательные операции. Только в 2020 году Британия создала Национальные киберсилы — сплав военных подразделений, лучших шпионов, дешифровщиков и исследователей в области обороны[404]. Пока возможности подобных подразделений ограничены. В 2020 году американское правительство признало, что SolarWinds, технологическая компания, услугами которой пользуются многие государственные учреждения, стала жертвой кибератаки, которая длилась несколько месяцев, причем не была никем замечена. Иностранные хакеры шпионили за частными компаниями и государственными организациями, в частности Министерством финансов и Министерством национальной безопасности США. Им удалось на многие месяцы внедриться в десятки тысяч рабочих сетей[405].

Никогда еще государства не оказывались настолько не способными защитить собственные национальные интересы. И никогда еще злоумышленники, действующие либо по собственной воле, либо в интересах отдельных стран, не были так сильны.

* * *

Город Велес в Республике Северная Македония на первый взгляд ничем не примечателен. Здесь проживает меньше пятидесяти тысяч человек; расположен он в холмистой местности, примерно в шестидесяти километрах к юго-востоку от Скопье, столицы страны. В Велесе сохранилось несколько прекрасных церквей и даже встречаются туристы, однако за время существования города здесь мало что произошло, что могло бы привлечь внимание мирового сообщества.

Все изменилось в 2016 году, когда в СМИ стали попадаться материалы о появлении в Велесе компаний нового типа — так называемых фабрик ложных новостей. В период подготовки к президентским выборам в США в 2016 году в этом крошечном и всеми забытом городе было запущено целых 140 сайтов, посвященных американской политике, и большинство из них вели агрессивную агитацию за Трампа. Местных подростков массово нанимали на работу, чтобы те писали или редактировали новостные материалы в соответствии с повесткой правого политического крыла. Эти новости публиковались в социальных сетях и становились настолько популярными, что многие из них получали сотни тысяч репостов на страницах Facebook. На этом даже удавалось заработать: владелец одного из сайтов якобы умудрялся получать до двух тысяч долларов в день за платную рекламу[406].

Жители Велеса мало что понимали в американской политике. Во многих случаях авторы текстов почти ничего не знали о темах, на которые писали. Однако им удалось не только наладить регулярные публикации о внутренней политике США, но и привлечь к своим материалам внимание миллионов читателей.

Феномен вирусного распространения ложной информации, иногда по заказу государства, еще раз демонстрирует, как сильно увеличилась поверхность атаки в экспоненциальную эпоху. Очевидно, что идея использовать ложную информацию, чтобы мотивировать собственных сторонников или нанести удар по оппозиции, стара как мир. Мухаммед Саид ас-Сахаф, иракский дипломат, получил прозвище Комический Али еще в 2003 году, когда выступил в новостной телепрограмме с заявлением о победе войск Саддама Хусейна — прямо после того, как Багдад был захвачен американскими войсками. Однако в экспоненциальную эпоху создавать и распространять ложную информацию стало принципиально проще. И для достижения поставленных целей больше не нужны ни опытные хакеры, ни хитроумные программы — достаточно лишь доверия широкой публики.

За десять лет до президентских выборов 2016 года в США мысль об использовании компьютеров для распространения пропаганды с целью влияния на национальную политику казалась слишком экстравагантной. Тем странам, которые умудрялись на государственном уровне контролировать движение информации, прежде всего Китаю, приходилось прилагать колоссальные усилия, однако влиять на информационные потоки удавалось лишь внутри собственных границ. Основанная мной компания PeerIndex занималась анализом движения контента между Twitter и Facebook с 2009 года и до ее продажи в 2014 году. В те уже далекие годы мы крайне редко сталкивались со случаями намеренного и скоординированного распространения ложной информации. Программы для управления аккаунтами в социальных сетях, имитирующие реальных людей (такие программы называют ботами), уже были известны, но создавались чаще всего, чтобы запустить мошенническую кампанию по продвижению в интернете чудо-витаминов или препаратов для борьбы с эректильной дисфункцией. Серьезной угрозы боты тогда не представляли. Мы создали несложную систему их обнаружения и дальше не обращали на них внимания.

К моменту продажи компании ситуация начала меняться. В 2014 году вирусное распространение ложной информации стало пусть и не колоссальной, но вполне ощутимой проблемой, и с тех пор ее масштабы стремительно росли. По данным исследования, проведенного Массачусетским технологическим институтом, число англоязычных публикаций в сети Twitter, содержащих ложную информацию, в 2012 году было крайне незначительным, а к 2016 году стало представлять серьезную угрозу. За этот период число фальшивых твитов увеличилось в тридцать раз. По данным исследования, ложь распространялась в социальных сетях в шесть раз быстрее, чем правдивые сообщения[407].

Технологии экспоненциальной эпохи позволяют гораздо быстрее и легче распространять любую ложную информацию. Кто угодно может теперь создать сайт, и кто угодно может публиковать там свой контент. Создание сети ботов, имитирующих аккаунты реальных пользователей, чтобы с их помощью быстрее распространять нужные материалы, теперь почти ничего не стоит. Социальные сети оказались плодородной почвой: контент стремительно распространяется, при этом нет ни редакторов, ни ответственных за достоверность. Сами платформы стимулируют появление контента, вызывающего острую реакцию: шок, отвращение или восторг. А когда онлайн-платформы используют рекомендательные алгоритмы для продвижения контента, это чаще всего лишь усиливает сложившиеся уже у пользователя мнения (об этом феномене мы подробнее поговорим в следующей главе). Одним словом, вся эта нездоровая комбинация экспоненциальных сил — новые информационные сети, вирусные эффекты от использования сетей, искусственный интеллект — способствует быстрому распространению ложной информации.

И получается, что она окружает нас теперь повсюду. В 2019 году в ходе опроса жителей 25 стран выяснилось, что больше 80% считают, что сталкивались с ложными новостями. Почти 90% из них поначалу думали, что эта информация является истинной (я сам оказался в числе этого большинства)[408]. Почти половина жителей Турции и более 30% населения Кореи, Бразилии и Мексики признают, что каждую неделю сталкиваются с ложной информацией[409]. В ходе президентских выборов 2020 года в США социальные сети превратились в рассадник злоумышленников, которые публиковали ничем не подтвержденные теории о вакцинации и происхождении вируса COVID-19, и все это поддерживалось все более эксцентричными публикациями тогдашнего президента Дональда Трампа в Twitter.

Некоторые из ложных новостных материалов создаются исключительно из коммерческих соображений: вспомним того владельца сайта, который зарабатывал до двух тысяч долларов в день. Однако большая часть создается при поддержке государств, стремящихся одержать верх над противником в ходе спланированной атаки. Именно поэтому в некоторых случаях появление и распространение заведомо ложной информации приходится считать не просто досадным обстоятельством, а новой формой военной агрессии. И ее становится все больше. В 2017 году исследователи Университета Оксфорда собрали данные, подтверждающие, что 28 стран предпринимали попытки намеренного распространения ложной информации. К 2019 году таких стран стало уже 70[410]. Согласно результатам этого исследования, 72% всех операций по намеренному распространению дезинформации в 2013–2019 годах пришлось на Россию[411]. Масштабную пропагандистскую кампанию с помощью ложной информации в Азиатско-Тихоокеанском регионе ведет Китай. В 2020 году Facebook объявил, что обнаружил организованную Китаем кампанию по распространению фальшивых новостей на Филиппинах с целью продвижения политиков, поддерживающих Китай[412]. Таиланд, Иран, Саудовская Аравия, Куба и некоторые другие страны тоже не раз обвинялись в создании сетей ботов и распространении ложной информации[413]. Когда подобные сети создаются и развиваются при поддержке государства, ложь становится дезинформацией: неверные сведения распространяются не по незнанию, а намеренно.

Кампании по распространению дезинформации могут иметь опасные последствия. В 2016 году российские интернет-тролли смогли организовать протесты, а потом и антипротесты в Хьюстоне, штат Техас[414]. Больше шестидесяти человек вышли на улицы, хотя организаторов среди них не было — те сидели у компьютеров на другом конце Земли[415]. Последствия кампаний по распространению ложной информации могут быть и намного страшнее, чем просто несколько людей с плакатами на улице. Представители ВОЗ считают, что в период эпидемии COVID-19 в Иране развернулась «информационная пандемия»: по оценкам, около семисот человек умерли из-за отравления метанолом, начитавшись в интернете слухов о том, что этот спирт якобы помогает избавиться от вируса[416]. В Великобритании десятки инженеров, работающих в области телекоммуникаций, получили письма со смертельными угрозами после распространения бредовой теории о том, что вышки сетей 5G распространяют вирус[417]. Представители некоторых государств организовали в США кампании, направленные на ослабление страны перед лицом пандемии, с акцентом на исторически существующие конфликты между отдельными группами населения[418]. Какой же была цель? Вызвать недоверие к действиям государства, направленным на борьбу с вирусом, и дискредитировать программу вакцинации[419].

Экспоненциальные технологии стали одним из катализаторов бума дезинформации; другим фактором стала неспособность государств бороться с распространением лжи в интернете. Многие страны слишком поздно признали собственную ответственность за борьбу с ложной информацией. Только в 2018 году правительство Великобритании начало формировать специальное подразделение в рамках службы безопасности для работы с распространением ложных данных, и уже тогда их критиковали за медлительность[420]. В США даже к концу 2020 года ни у одного из органов власти не было скоординированной стратегии борьбы с распространением неверной информации[421].

Если вы теперь думаете, что в будущем все конфликты между государствами будут разворачиваться исключительно в интернете, вы ошибаетесь. Дезинформация может ослаблять противника и сеять сомнения среди населения, а кибератаки способны воспрепятствовать нормальной работе экономики. Однако если это не дает нужных результатов, то всегда можно перейти к открытым военным действиям. Не исключено, что наиболее стремительные перемены в области ведения конфликтов произойдут именно на полях реальных сражений.

Возможно, лучший пример — использование дронов (беспилотных летающих аппаратов, которыми управляют военные из безопасных мест). Это только на первый взгляд кажется, что их активное применение не имеет отношения ни к кибератакам, ни к распространению дезинформации. Если смотреть шире, нельзя не заметить, что использование дронов в военных целях отлично дополняет другие формы агрессии.

Давно уже принято вести войну сразу на нескольких фронтах. В наши дни распространение дезинформации и кибератаки ослабляют противника, а организация нападений с помощью дронов дает шанс окончательно раздавить врага. Стремительное снижение стоимости вооружения способствует росту напряженности, ведь теперь можно быстро собрать гораздо более крупные силы хоть на поле реальных сражений, хоть в киберпространстве. Результатом станет беспрецедентная по многообразию средств военная машина, действующая сразу и на закрытых форумах, и в общественной жизни, и на улицах. Это новая война на стероидах.

Все началось в 2000-х годах. До теракта 9 сентября 2001 года дроны использовались военными довольно редко. Объявив войну терроризму, подразделения ЦРУ начали с помощью дронов выслеживать лидеров «Аль-Каиды» на территории Афганистана, Пакистана и Йемена, и в течение нескольких лет число беспилотных летающих аппаратов на вооружении быстро росло. Американский военный дрон Predator давно уже используется во всех ближневосточных операциях, хотя и заслужил неоднозначную репутацию. В 2009 году, через три дня после вступления в должность, президент Барак Обама согласовал проведение атаки с использованием именно этой модели. К моменту окончания его президентских полномочий США провели 542 атаки с участием дронов, в среднем по одной каждые восемь дней, пока Обама занимал Овальный кабинет. В ходе этих операций были убиты 3797 человек, и почти 10% из них оказались мирными жителями[422].

Дроны теперь может использовать далеко не только армия США — благодаря быстрой эволюции технологий они становятся все дешевле. На волне головокружительного развития микрочипов, аккумуляторов, робототехники и искусственного интеллекта быстро растет производство дронов для частного использования (как раз тех самых квадрокоптеров, которые летают иногда над головой отдыхающих на пляже). Еще в начале 2000-х появились самолеты на радиоуправлении нового типа, более простые в использовании, более надежные и тихие. Это стало возможным благодаря изобретению и усовершенствованию литий-полимерных аккумуляторов и вентильных электродвигателей (BLDC). Потом свет увидели дроны с микрочипами, и их можно было оснастить системой беспилотного управления. Затем были созданы акселерометры, которые позволяют отслеживать изменения скорости движения; как только цена на них упала, дроны начали оснащаться и ими. Почти все эти технологии стали доступны благодаря развитию смартфонов: акселерометры были необходимы для работы датчиков наклона экрана; крошечные и недорогие микросхемы для приема сигнала вайфая и сенсоры для камер тоже были разработаны для смартфонов[423].

Развитие технологий обеспечило быстрое снижение цен на дроны. К началу 2020-х годов они стали достаточно дешевыми, чтобы можно было использовать их на разнообразных мероприятиях вместо традиционного салюта: сотни маленьких летающих объектов, оснащенных разноцветными лампочками, поднимаются в воздух и двигаются в соответствии с заданной программой. Во многих богатых странах эти технологии стали применять для создания более сложной и дорогой техники. Еще в 1990-х появилась модель MQ-1 Predator, давно уже ставшая классикой: этот дрон использовался в военных целях для ведения воздушной разведки и стоил 20 миллионов долларов (это 34 миллиона долларов в ценах 2019 года)[424]. Модель Global Hawk, сбитая в 2019 году иранскими военными, стоила 130 миллионов долларов[425]. Другие страны стали использовать новые технологии для создания более дешевых дронов. К примеру, турецкий Bayraktar, появившийся в 2014 году, можно купить примерно за 5 миллионов долларов[426].

С развитием технологий и появлением менее дорогих решений возможность участвовать в вооруженных конфликтах получили совершенно новые игроки — террористические группировки и небольшие государства. Военные дроны являются полной противоположностью традиционным и дорогостоящим военным технологиям: баллистическим ракетам, ядерному оружию, авианосцам, истребителям, которые остаются доступными лишь немногим богатейшим странам с развитой военной промышленностью. Теперь любой желающий может создать собственную армию дронов. В ходе событий 2018 года Курдская рабочая партия (РКК) атаковала несколько турецких государственных объектов с помощью этих аппаратов, которые запросто продаются на сайте Amazon и стоят меньше трехсот долларов. Для проведения операции их просто начинили взрывчаткой[427]. В 2019 году йеменские повстанцы-хуситы устроили с помощью беспилотников атаку на нефтяную инфраструктуру Саудовской Аравии и умудрились на сутки остановить работу половины перерабатывающих мощностей королевства[428]. Развитие дронов привело к росту «асимметричных» конфликтов, как это называется на языке военной теории: против сильных влиятельных государств стали успешно выступать небольшие и гораздо хуже оснащенные группировки.

Конфликты между государствами тоже усугубились из-за доступности дронов. Когда в конце 2020 года на территории Нагорного Карабаха возобновились военные действия между Арменией и Азербайджаном, обе стороны использовали беспилотники. В конфликт оказались опосредованно втянуты Россия, Турция, Израиль и некоторые страны Персидского залива, и эти события стали демонстрацией возможностей новых технологий. Благодаря тесным связям с Турцией и Израилем Азербайджан смог задействовать серьезный флот самых современных дронов и получил безоговорочное преимущество: аппараты залетали глубоко на территорию Армении и наносили удары по системам коммуникации и снабжения[429]. Армения потеряла более 185 танков и 100 единиц тяжелой военной техники — больше половины доступного на начало конфликта вооружения; были и человеческие жертвы. Азербайджан начал использовать против армянских солдат дроны-камикадзе, что привело, по словам одного из американских военных аналитиков, «к крайне тяжелым человеческим потерям»[430]. Этот конфликт оказался поворотной точкой: стало очевидно, что тактика XX века, когда основу армии составляли живая сила и техника, означает теперь слишком высокую уязвимость перед новыми и недорогими технологическими решениями. Уже через несколько недель после тех событий в Министерстве обороны Великобритании начали рассматривать возможности закупки более дешевых дронов для военных нужд[431].

Проблема не только в том, что дроны становятся все дешевле, — они ведь еще и гораздо более маневренные и многофункциональные, чем традиционные виды вооружения. Беспилотники можно запускать из любого неприметного места, они способны добираться в самые удаленные районы. К примеру, китайские военные протестировали возможности массового запуска дронов с легких армейских грузовиков и вертолетов[432]. В качестве многофункциональных и гибких устройств для ведения разведки они будут повышать точность, благодаря чему удастся снизить потери боеприпасов. При массовом запуске дроны смогут дезориентировать радары противника и скрывать цели[433]. С их развитием распространение получат и нелегальные виды ведения военных конфликтов, если найдутся страны, готовые нарушить международные конвенции. Возьмем для примера военные действия с применением химического оружия: вместо того чтобы перевозить большие объемы химического или биологического оружия и распылять его на нужной территории, можно будет с помощью дронов наносить прицельные удары, скажем, только по головному транспорту колонны или по дому или саду жертвы[434]. В теории только государство, не признающее международных норм, решится на такие действия, однако с ростом надежности и точности химического вооружения гораздо большее число государств может начать его использовать.

Самое страшное, что экспоненциальное развитие дронов продолжается, а потому предсказать, какой станет технология через некоторое время, довольно сложно. Управляемые человеком беспилотники — первый шаг к созданию «автономных систем». И армии, и вооруженные группировки все активнее интересуются оружием, которое позволяет поражать врага, не нанося ущерба населению. Не следует думать, что автономность бинарна (есть или нет); она подразумевает непрерывный спектр промежуточных вариантов. Реактивная ракета Tomahawk находится на вооружении США уже больше тридцати лет. Она способна ориентироваться на местности даже без GPS и обеспечивает точность удара в пределах метра[435]. Ракета является автономной лишь отчасти: человек все же нужен, чтобы «сообщить» компьютеру, когда и куда наносить удар. Однако возможны полностью автономные дроны. Разработанные в Израиле дроны Harpy и Harop часто относятся к категории автономного оружия. Harpy использует электромагнитные датчики для поиска заранее заданных целей, а созданный на его базе Harop для обнаружения цели применяет визуальные и инфракрасные датчики.

Развитие технологий распознавания лиц и компьютерного зрения будет способствовать усовершенствованию существующих видов вооружения. Модель, доступная в широкой продаже и даже не предназначенная для использования в военных целях, Skydio R1, оснащена самыми современными приборами компьютерного зрения и способна самостоятельно распознавать и отслеживать перемещения владельца: 13 камер осуществляют сбор и нанесение данных на карту, планируют маршрут и ищут возможности обойти препятствия[436]. Такой дрон стоит меньше 2500 долларов. Подобные модели с высокой степенью автономности получают все более широкое распространение. В 2017 году Международный институт по изучению проблем мира в Стокгольме проанализировал 154 системы вооружения с функцией автоматического целеуказания и пришел к выводу, что более одной трети из них способны распознавать цель и атаковать без участия человека[437].

В ближайшем будущем автономные системы смогут вести военные действия и осуществлять тысячи сложных и хорошо скоординированных операций быстрее и с большей гибкостью, чем это делают люди. Задержки в коммуникации, пока неизбежные в силу того, что дронам приходится обмениваться информацией через командные центры с участием человека, останутся в прошлом. Полностью синхронизированные и оборудованные датчиками и компьютерами беспилотники смогут поддерживать коммуникации без задержек[438]. Нельзя исключать, что появится полностью автономное вооружение, способное принимать решения о том, когда, кого и как атаковать. Человеку нужно будет лишь очертить зону военных действий, обозначить цели, предоставить данные об особенностях врага и задать общие правила действий, а машины сами будут жать на спусковой крючок и решать, враг ли в поле зрения и лучше ли уничтожить его или просто благородно вывести из строя.

Тут и фантастику читать не требуется — и так ясно, что пока все это выглядит как неудачно сконструированная антиутопия. Все нынешние нормы и правила ведения войны базируются на предположении о том, что человек полностью контролирует происходящее. Международный уголовный суд расследует обвинения в военных преступлениях, выдвинутых против отдельных лиц, прежде всего политиков и военачальников[439]. Решения Нюрнбергского трибунала подтвердили, что человек несет ответственность за совершенные действия и что виновными в военных преступлениях могут признаваться отдельные лица. Юристы утверждают, что пока нет полной ясности относительно того, как суды должны трактовать преступления, совершенные с использованием автономных или полуавтономных средств вооружения. Как было сказано в одной газетной статье на эту тему, наблюдается так называемый «разрыв зоны ответственности»[440]. Очевидно, что ответственность несут люди, но кто именно? Инженеры или программисты? Генералы или политики? А если машины полностью автономны и не получали указаний на проведение конкретных боевых операций? Женевской конвенции для автономных средств вооружения не существует, и ясных ответов на такие вопросы нет.

В экспоненциальном мире порядка пока нет. Возникают все новые типы участников возможных конфликтов, а у них появляются новые средства вооружения, за счет которых удается существенно увеличить поверхность атаки. Война становится относительно недорогой затеей и с финансовой точки зрения, и в смысле человеческих жертв. В отличие от полковника Раза и его эскадрильи, отправленной на задание на территорию Ирака, злонамеренная информационная кампания в СМИ, имеющая целью задеть жителей враждебного государства, не предполагает никакого риска для военных. А результаты могут быть самыми неожиданными — от распространения безобидной в целом, но ложной информации до тщательно спланированной кампании по дезинформации аудитории; от кибератак на инфраструктуру водоснабжения или электросети до сброса взрывчатки с помощью дронов. И все это может предшествовать полномасштабным военным действиям.

С другой стороны, весь наш политический порядок тяготеет к нестабильности: сложно предугадать, какое влияние окажет на военную сферу тенденция к локализации мирового сообщества, но уже ясно, что результат вряд ли будет исключительно мирным. При наличии новых технологий эта тенденция может превратить экспоненциальную эпоху в непрекращающийся конфликт, когда даже незначительные разногласия будут быстро принимать катастрофический характер. Относительно небольшие по размаху кибератаки, которыми можно позлить противника; масштабные долгосрочные кампании по дезинформации, имеющие серьезный разрушительный потенциал; скоординированные действия в киберсреде — все это становится частью единой системы. Граждане, бизнес, политики и армии — все теперь рискуют оказаться на передовой.

Что можно предпринять, чтобы избежать дробления мира и не допустить постоянных конфликтов с использованием новейших технологий? С момента публикации в 1651 году работы Томаса Гоббса «Левиафан» ученые нередко утверждали, что первостепенная задача государства — защита граждан от насилия. Если государство не в силах предотвратить нападения на граждан с помощью новейшего оружия экспоненциальной эпохи, оно не выполняет своего главнейшего обязательства. Так что именно государственные институты должны найти способ предотвратить эскалацию конфликтов.

Для этого существует три основных подхода. Во-первых, государства должны усилить свою защиту по всей поверхности возможной атаки. Сюда относятся и недостаточно подготовленные военные, и незащищенные компьютерные сети в офисах, и доверчивые граждане. Во-вторых, государства обязаны принять новые нормы коммуникации и оповещения. В-третьих, они должны работать над сокращением распространения оружия и над уменьшением поверхности возможного нападения.

Обсудим все эти подходы по очереди. Уровень защиты западных стран от нападения с применением современных технологий часто невысок. Эти страны подобны замкам, не защищенным рвом, или замкам в эпоху боевых вертолетов, когда крепостные стены уже не являются препятствием. При наличии денег и правильном подходе защитные рвы можно организовать (или приобрести зенитные установки), но для этого потребуется изменить всю систему приоритетов вооруженных сил. Важно осознать, что дорогие самолеты — скажем, американский истребитель F-35, созданный корпорацией Lockheed, покупка и обслуживание которого в течение всего срока жизни обходится в среднем в два миллиарда долларов, — не помогут защититься от кибератаки, ставшей вполне реальной и серьезной угрозой. Получается, во многих случаях деньги нужно тратить на что-то иное.

К этому выводу постепенно приходят многие страны. В марте 2020 года представители Министерства обороны США сделали в Конгрессе доклад на тему так называемого принципа «упреждающей защиты»[441]. В рамках новой стратегии предполагается более активный подход к охране национальных интересов США в киберпространстве за счет усиления роли Киберкомандования в рамках Министерства обороны[442].

Укрепление национальной обороны — это не только защита государственной системы безопасности. Существенная часть современной цифровой инфраструктуры принадлежит частным компаниям. Это означает, что и возможные объекты нападения находятся в частном владении и под частным управлением, то есть задача по обнаружению возможных нападений, реагированию на них и восстановлению после ложится на плечи частных организаций. Когда наемники «Аль-Каиды» атаковали в сентябре 2001 года Нью-Йорк и Вашингтон, реагировать должны были американские военные. Когда через два десятилетия от кибератаки пострадали Maersk и Mondelez, основной удар приняли на себя частные компании.

Можно усилить системы безопасности крупнейших корпораций за счет повышения уровня их публичной ответственности. У них пока нет возможности участвовать в обсуждении подходов к отражению массированных кибератак. При этом не существует и эффективных инструментов, с помощью которых корпорации могут привлекаться к ответственности за то, что происходит на их платформах. Однако многие крупные компании относятся к обязательствам по обеспечению безопасности со всей серьезностью. К примеру, Microsoft работает над недопущением нападений злоумышленников и опубликовала так называемую Цифровую Женевскую конвенцию, в которой прописаны меры по защите гражданского населения от кибератак. По аналогии с Женевской конвенцией, определяющей обязательные меры по защите гражданских лиц, военнопленных и окружающей среды во время вооруженных конфликтов, нынешний документ призван помочь государствам и частным корпорациям объединить усилия для защиты гражданского населения. Государства должны выработать и принять аналогичную систему, но с более широкими полномочиями, определив при этом зону ответственности частных компаний, управляющих цифровой инфраструктурой.

И тут становится ясно, что поверхность атаки увеличилась в наше время до максимальных размеров: теперь под ударом может оказаться любой из нас. Каждый рискует стать объектом фишинговой атаки, случайно открыть доступ к домашнему вайфаю для ботов-злоумышленников или, начитавшись новостей, засомневаться в научных данных и отказаться от прививок. Ричард Бэрронс, генерал в отставке, сказал как-то мне, что многие на Западе являются «стратегическими снежинками»: «Вся наша нынешняя повседневность стала чудовищно хрупкой»[443]. Самый разумный выход — повышение цифровой грамотности (набора навыков, позволяющих любому гражданину безопасно действовать в цифровом мире). Ее важным элементом является цифровая гигиена: не используйте в качестве пароля слово «пароль», научитесь удалять старые аккаунты, используйте многоступенчатую идентификацию, разберитесь, как распознать фишинговое сообщение. Всем нам необходимо научиться действовать в поле цифровых СМИ. Для этого часто нужна особого рода осторожность: каждый должен критически воспринимать сообщения и даже мемы, попадающиеся в интернете или печати.

Одним из лидеров здесь оказалась Финляндия. Сюда можно быстро добраться на пароме из Эстонии по Балтийскому морю, у страны есть сухопутная граница с Россией. Это государство с особым вниманием относится к угрозам, связанным с распространением ложной информации. Благодаря сотрудничеству между государством и частными компаниями там сформировался слаженный подход к борьбе с попытками распространения дезинформации. Эту масштабную программу запустил в 2015 году президент Саули Ниинистё[444]. И в школах, и в рамках учебных курсов для взрослых здесь преподают навыки критического мышления[445]. Для детей даже проводят уроки о том, как распознать фейковые новости. Еще одна страна-лидер в области цифровой грамотности — Тайвань, тоже оказавшаяся в опасной близости к довольно агрессивному соседу. Законодательство этой страны формируется с учетом потенциальной угрозы со стороны Китая. Министр цифровых технологий Тайваня Одри Тан рассказала мне, что в стране «ведется кампания по повышению медиаграмотности, то есть жители не просто читают и смотрят все подряд, а разбираются в подходах к созданию контента»[446]. Этот урок хорошо бы усвоить многим западным странам.

Чем сильнее защита, тем менее эффективными и более дорогостоящими становятся атаки. Однако сама по себе система защиты не дает максимального эффекта, ведь она всегда только реагирует, но не способна предотвращать нападения. Так что вторая важная область, требующая немедленного развития, — стратегия разрядки. Что могут предпринять государства, чтобы вести коммуникации в такой форме, которая способствовала бы снижению вероятности конфликтов и вторжений? А в случае атаки могут ли лидеры что-то предпринять, чтобы ситуация не вышла из-под контроля?

В обоих случаях можно использовать опыт холодной войны. В XX веке было немало тревожных моментов, однако ядерного столкновения, к счастью, не произошло. Отчасти это объясняется стратегией разрядки и соответствующей тактикой коммуникации, принятой некоторыми из наиболее разумных лидеров в Москве и Вашингтоне. Во-первых, обе супердержавы научились взаимодействовать эффективно. После Карибского кризиса 1962 года США и Советский Союз открыли так называемую горячую линию, или «красный телефон», по которой лидеры двух стран могли общаться напрямую. Это стало важным элементом, способствовавшим формированию доверия между соперниками, особенно в периоды, когда любая ошибка в коммуникации могла привести к катастрофе мирового масштаба. Нынешние политики могли бы создать аналогичные системы коммуникации, отвечающие требованиям цифровой эпохи. Как показал пример с вирусом NotPetya, кибератаки особенно неприятны тем, что под удар всегда попадают не только прямые цели, ведь вредоносные вирусы быстро распространяются по глобальным информационным сетям. Такой вот неизбежный цифровой резонанс вызывает вопросы о том, что, собственно, являлось основной целью атаки, и повышает риск эскалации конфликта. При наличии более эффективных каналов коммуникации эти риски могли бы быть снижены.

Существует острая потребность в правилах, регулирующих действия в ходе конфликта и последующей разрядки. Киберконфликты — область новая, и правила здесь формируются с разной скоростью для разных сторон[447]. Если страна — участница конфликта приняла политику «упреждающей защиты», как это случилось в США, повышается вероятность недопонимания или обострения ситуации. В этом вопросе также можно присмотреться к опыту холодной войны и поведению менее агрессивных ее участников. К концу войны сформировались вполне определенные нормы и правила, созданные для предотвращения непреднамеренной эскалации конфликтов. Странам удалось обозначить четкие и недвусмысленные границы допустимого. К примеру, предполагалось, что статья 5 Договора НАТО однозначно описывает ситуацию и необходимые действия: нападение на одну из стран — участниц альянса рассматривается как нападение на всех участников НАТО. Однако в экспоненциальную эпоху подобные правила требуют уточнений. Лишь в 2019 году страны НАТО начали официально обсуждать, считать ли кибератаки поводом для действий в соответствии со статьей 5[448].

Существует также принцип нераспространения. Посредством формальных и неформальных средств мы можем объявить некоторые формы атак недопустимыми — либо по закону, либо по общему соглашению. Мы уже делали это прежде. В 1925 году было запрещено химическое и биологическое оружие, которое и по сей день применяется крайне редко — даже теми странами, которые в целом склонны демонстрировать презрение к общемировым нормам. С 1997 года почти прекратилось применение противопехотных мин. В 2008 году страны пришли к соглашению о запрете кассетных бомб. Во многих случаях подобные договоренности дают результат просто потому, что запрещают частным компаниям, а именно производителям оружия, выпускать вооружение определенного типа, делая его недоступным ни для регулярной армии, ни для отдельных злоумышленников.

Как мог бы выглядеть свод соглашений о нераспространении в цифровую эпоху? Для начала можно взяться за деятельность хакеров. Не так давно Институт кибербезопасности призвал к принятию превентивных мер против широко доступных программных решений для хакерских атак, получивших говорящее название «вторжение как услуга»[449]. Здесь тоже главная цель — запретить частным компаниям разрабатывать вредоносные программные решения. Возьмем для примера компанию NSO Group, которая занимается разработкой программ-шпионов для злоумышленников разного рода[450]. Их флагманский продукт — Pegasus, который, судя по всему, способен проникать в мобильные телефоны и полностью их контролировать. Десятки журналистов и активистов по всему миру убеждены, что Pegasus используется, чтобы шпионить за их работой[451].

В будущем нам придется создать законодательную базу, которая будет регулировать использование автономных систем вооружения. Пока лишь несколько стран выступают за полный запрет такого оружия. В целом в мире сложилось мнение о недопустимости полной и бесконтрольной автономии: «человеческий контроль» в том или ином виде необходимо сохранить как важнейший аспект разработки, использования и управления[452]. Необходимо действовать, причем быстро, чтобы формулировать новые правила, соответствующие стремительно развивающимся технологиям в области создания оружия.

На нынешний момент многие из законов в этой сфере кажутся совершенно неэффективными. И дело не только в том, что террористические группировки или отдельные страны, не признающие международных норм, используют экспоненциальные технологии в военных целях. Все мы прекрасно знаем, что в годы правления Барака Обамы США стали активно использовать дроны для проведения военных операций. Как показывает пример Stuxnet, кибератаки могут быть полезным инструментом и в арсенале богатых стран. Сложно призывать к мораторию на такую популярную тактику, когда сам с удовольствием ее используешь.

Однако ничего не делать — неприемлемый вариант. Экспоненциальные технологии приведут к обострению конфликтов как за счет ослабления национального порядка, так и потому, что вооружение и организация военных операций будут становиться все более доступными. Сегодня потенциальной поверхностью атаки является что угодно, а потому каждому нужно знать, как себя защитить. В то же время у злоумышленников появляются и инструменты развязывания и ведения реальных боевых действий, страшных и кровавых. Без новых систем защиты и разрядки мир рискует превратиться в поле боя.

Разговоры о национальной оборонной политике вынуждают затрагивать вопросы, связанные с внутренними делами отдельных стран. Главная задача любого государства — защита граждан от угроз и агрессии и обеспечение возможностей для полноценной мирной жизни. Военные конфликты — лишь одна из возможных опасностей. Под воздействием экспоненциальных технологий могут страдать многие сферы повседневной жизни, связанные с отношениями между потребителями и рынками, гражданами и обществом. Как станет ясно из следующей главы, мы обязаны приложить гораздо больше усилий, чтобы созданное нами общество вообще стоило защищать.

Глава 8. Экспоненциальные граждане

8 июня 1972 года Военно-воздушные силы Южного Вьетнама сбросили бомбы с напалмом на деревню Транг Банг, расположенную примерно в тридцати пяти километрах к северо-западу от Сайгона. Среди пострадавших была девятилетняя Фан Тхи Ким Фук: из-за сброшенной над ее домом смеси бензина с солями алюминия она получила ожоги 30% тела.

Фотография Фук, убегающей от огня, раздетой и плачущей, стала одной из самых знаменитых антивоенных фоторабот. В 1973 году фотограф Ник Ут получил за нее Пулицеровскую премию. Этот снимок и сейчас остается одним из мощных символов жестокости и ужасов войны.

Однако руководство Facebook смотрит на дело иначе. Спустя примерно сорок лет после той войны журналист норвежской газеты Aftenposten опубликовал материал об истории военной фотографии. Анонс статьи и ту самую фотографию Фук он опубликовал в сети Facebook. Через несколько часов фотография была квалифицирована как детская порнография и удалена. Когда журналист попытался оспорить это решение, была заблокирована его страница в сети, а компания Facebook выпустила заявление, категорически отказавшись менять свое мнение[453]. «Мы признаем, что перед нами культовая фотография, однако сложно определить, в каких случаях допускается публикация обнаженных детей, а в каких нет» — говорилось в заявлении компании[454]. Видя обострение конфликта, фото опубликовала Эрна Солберг, премьер-министр Норвегии, — и Facebook его тут же удалил. Лишь под давлением общественности и при поддержке прессы удалось добиться отмены принятого решения о необходимости цензуры публикаций ведущей норвежской газеты и премьер-министра страны[455].

В сентябре 2016 года подобная ситуация была для Facebook неоднозначной. Сам факт, что такое серьезное решение может быть принято по приказу какого-то начальника из Пало-Альто, тогда казался шокирующим. Но всего через несколько месяцев станет совершенно очевидным масштаб влияния Facebook на всю общественную жизнь: это произойдет в ходе расследования возможного вмешательства России в ход президентских выборов в США. В течение следующих четырех лет компании Facebook придется не раз отвечать на вопросы о том, что и кто подвергается цензуре в этой социальной сети.

Facebook — самая влиятельная медиаплатформа в мире, крупнейшая из социальных сетей в большинстве стран за исключением Китая. Сама компания и ее дочерние подразделения были и остаются для Марка Цукерберга увлекательнейшим развлечением. По словам Криса Хьюза, одного из сооснователей сети и соседа Цукерберга по гарвардскому общежитию, «Марк пользуется колоссальным влиянием, гораздо большим, чем любой из нынешних государственных деятелей или представителей частных компаний».

Цукерберг не только заработал на компании огромные деньги, но и имеет практически неограниченный контроль над ней. «Совет директоров Facebook действует скорее как консультативный, а не контролирующий орган, потому что у Марка%0 % голосующих акций, — объясняет Хьюз. — Только Марк лично решает, как менять алгоритмы, которые определяют выдачу в ленте, какие настройки конфиденциальности предлагать и даже какие сообщения доставлять. Он устанавливает правила для распознавания агрессивных и провокационных высказываний и решает, по каким признакам отличать их от просто обидных формулировок; он может уничтожить конкурента, купив его, заблокировав или скопировав»[456].

Слова Хьюза о работе Facebook многое объясняют относительно устройства жизни в экспоненциальную эпоху. На страницах этой книги мы уже видели, как экспоненциальные технологии резко меняют взаимоотношения между новыми и старыми компаниями, наемными сотрудниками и работодателями, глобальным и локальным, национальной обороной и хакерами, которые вооружены новейшими технологиями. Но мы не обсудили еще, возможно, самые важные отношения — между гражданами и обществом. И в частности, между гражданами и рынком.

На протяжении сотен лет было принято считать, что в каких-то областях существование частных компаний допустимо, а в других нет. Посредством купли-продажи удобно обеспечивать поставки, скажем кофе, книг или гаджетов. Однако есть вещи, которые нельзя купить или продать. Дело даже не в том, что в этих областях отношения купли-продажи будут неэффективны; речь о том, что считать допустимым с этической точки зрения. Люди, как полагает подавляющее большинство, не должны становиться предметом купли-продажи. Вы не можете купить человека. Вы не можете купить мою печень. Вы не можете купить друга, а если все же попытаетесь, вас наверняка осудят. Одновременно существует публичная сфера, где мы обсуждаем, каким хотели бы видеть общество. Демократические институты (скажем, конгресс или парламент страны либо государственные СМИ, существующие во многих странах) оказываются вне периметра рыночных отношений. Разумеется, здесь не все однозначно: если я, скажем, куплю издательство, выпускающее газету, стану ли я элементом той самой публичной сферы? Но в целом границы ясны. Как выразился профессор Гарварда Майкл Сэндел[457], существуют «моральные границы» рынка[458].

В экспоненциальную эпоху частные компании начинают нарушать границы, которые, как мы некогда привыкли считать, непроницаемы для рынка и рыночных игроков. Это происходит вследствие эффекта масштаба: экспоненциальные компании стремительно растут, иногда практически превращаясь в монополии. Они расширяются во все стороны, причем все быстрее, и некоторым удается превратиться в целый самостоятельный сектор экономики. Наши демократические нормы, ставшие неотъемлемой частью традиционных и медленно адаптирующихся институтов, оказываются не в силах сдержать такое развитие.

У этого явления три ключевых свойства. Примером первого можно считать способность Facebook контролировать любое обсуждение, как мы отметили чуть выше. Иными словами, некоторые частные компании фактически становятся законодателями нового типа, так как их растущее влияние позволяет взять отдельные элементы публичной сферы под частный контроль. Термин «публичная сфера» предложил немецкий философ Юрген Хабермас[459], имея в виду область, где отдельные частные лица сообща обсуждают задачи и потребности общества, а также существующее законодательство. Как следует из названия, подобные дискуссии необходимо делать открытыми и публичными. Мы давно привыкли считать, что законы должны разрабатываться и приниматься выбранными и ответственными представителями граждан и что принятые законы должны обсуждаться и оцениваться обществом при максимальной информационной открытости. Однако в наши дни в публичном пространстве начинают доминировать лишь несколько частных организаций. Именно они, а не выбранные народом члены парламентов устанавливают законы, по которым существует общество. А публичное обсуждение мы ведем теперь в рамках небольшого числа частных платформ, а не на страницах разнообразных газет, не в СМИ, не в кофейнях, и часто без участия экспертов.

Второй элемент — вторжение рыночных законов в частную жизнь. Некогда между рынком и жизнью отдельного человека пролегала четкая граница. Мы покупали и продавали еду, жилье, труд. Однако были в нашей жизни аспекты, где купля-продажа была невозможна: общение между родственниками или близкими людьми, личная информация о здоровье, отношениях, сексе. Теперь же частные компании получают возможность следить за подобными отношениями и даже вмешиваться в них. Мы все больше и чаще общаемся онлайн, и у каждого сформировался своего рода цифровой двойник, отражающий нашу суть до мельчайших подробностей, о некоторых из которых мы и сами не догадываемся. Все это имеет форму цифровых данных. С появлением и развитием мобильных телефонов и социальных сетей появляется и накапливается все больше информации о частных лицах. По данным аналитиков компании IDC, в период с 2010 по 2020 год объем создаваемых в реальном времени данных в рамках глобальной экономики вырос в 19 раз и удваивается примерно каждые два года. В 2020 году каждую минуту в сети WhatsApp отправлялось более 42 миллионов сообщений, а в сети Facebook публиковалось 150 тысяч фотографий[460]. Все эти данные можно применить с пользой — для решения самых острых социальных проблем. Однако сегодня они чаще всего просто покупаются и продаются ради прибыли, а попутно используются для профилирования, эксплуатации нашего внимания и времени и закрепления у нас привычки проводить время в интернете.

Третий элемент — приватизация механизмов взаимодействия людей. Коммерческие компании уже не просто участвуют в наших отношениях между собой и в публичной сфере. Под влиянием частных платформ меняются отношения между людьми: то, как мы формируем социальные связи, находим друзей, строим сообщества. До недавнего времени последние развивались без всепроникающего назойливого контроля со стороны какой-либо одной частной организации. Корпорации даже могли в известном смысле подпитывать дух товарищества, и это подтвердит любой, кому приходилось встречаться с приятелем в кофейне. Однако прежде бизнес ни в коей мере не определял, как именно строятся социальные связи. Сегодня же сообщества формируются онлайн, на базе платформ, принадлежащих кучке компаний-олигополий: Facebook, Twitter, TikTok — и каждая оказывает колоссальное влияние на то, с кем мы знакомимся, общаемся и что о них думаем. А это может приводить к все большей раздробленности общества, поляризации, разделению на мириады почти не пересекающихся групп.

Во всех трех перечисленных сферах происходит сдвиг в том, где находится власть: из наших рук она уплыла к небольшой группе руководителей технологических корпораций. Разумеется, они принимают решения, выгодные в первую очередь их бизнесам и им самим. Иногда эти решения могут оказаться созвучны задачам общества в целом, но чаще всего это просто совпадение. В большинстве случаев эти компании действуют в ущерб обществу.

Со временем формируется разрыв между нашими представлениями о роли рынка и рыночных механизмов и их фактическим влиянием на нашу жизнь, и этот процесс будет продолжаться. Компании становятся все больше, а потому будут все активнее вторгаться в области, которые мы прежде считали неподвластными рыночным механизмам. В результате происходят фундаментальные изменения отношений между гражданами и обществом.

* * *

На заре развития интернета мало кто понимал, что цифровое пространство станет со временем управляться теми, кто создает технологии, и вовсе не обязательно в интересах и при участии тех, кто эти технологии использует.

Многие из пионеров интернета были сторонниками принципов коммуны, но, сами того не желая, уступили власть и влияние тем, кто умел писать код и смог подчинить интернет собственным интересам.

Ларри Лессиг[461], профессор права из Гарварда, был одним из первых ученых, занявшихся вопросами влияния интернет-разработчиков на то, что мы можем и чего не можем. Он пришел к выводу, что код, то есть инструкции, с помощью которых создаются программные продукты и, в частности, интернет, может ограничивать наше поведение. Юридические нормы, разрабатываемые законодательными органами, предписывают нам определенные действия; аналогично и программный код в известном смысле определяет наши возможности и диктует поведение в цифровой среде.

Знаменитое эссе Лессига Code is Law («Код есть закон»), опубликованное в начале нынешнего тысячелетия, было и остается замечательным и во многом провидческим текстом. «Код устанавливает порядок, — пишет Лессиг. — Он либо способствует созданию ценности, либо нет. Либо дает свободу, либо лишает ее. Либо обеспечивает защиту частной информации, либо позволяет отслеживать и собирать данные». Получается, что разработчики кода получили беспрецедентную власть. «Люди решают, как именно код будет действовать и оказывать влияние. Код пишут люди, а потому нет больше сомнений в том, что именно люди определяют, как развиваться киберпространству. Люди — то есть авторы кода — принимают эти решения. Вопрос лишь в том, сможем ли мы как общество влиять на их решения и формировать подходы к регулированию важных вопросов или позволим разработчикам определять наши ценности и приоритеты за нас». По мнению Лессига, мы недостаточно вдумчиво анализируем мотивацию самих разработчиков, а ведь это и есть те самые люди, которые создают правила развития интернета[462].

Это первый и, кажется, самый разрушительный сценарий вторжения рынка в сферы жизни общества, прежде считавшиеся не подвластными прямому влиянию коммерции. Нам потребовалось немало времени, чтобы это осознать. Лессиг предсказывает, что без слаженной работы государства технологические элиты станут законодателями в цифровой среде, и с этим сложно не согласиться. На деле же эти новые законодатели оказываются даже менее управляемыми и готовыми отвечать за собственные действия, чем думал Лессиг, ведь давно уже правила определяют не отдельные разработчики, а гигантские и безликие корпорации. Когда Лессиг писал свой текст, лучшими технологическими компаниями в значительной мере управляли сами разработчики, скажем Microsoft или Yahoo!. Корпоративную культуру формировали инженеры, и этим многое объяснялось. С тех пор многие из этих организаций радикально изменились. Там теперь есть продуктовые менеджеры и команды, занятые созданием правил, которые в огромной мере влияют на то, как и какой код пишется. Новые руководители в гораздо большей степени заняты максимизацией прибыли, чем программисты 1990-х годов, и это понятно — в наши дни и приз неизмеримо больше!

Влияние разработчиков — и их боссов — ощущается в двух несвязанных областях общественной жизни. В целом, как и предупреждал Лессиг, меняется сам состав группы, формирующей законы. А конкретнее, меняется круг идей, подлежащих публичному обсуждению, — и цензорами становятся технологические компании. Правила определяет Facebook, причем обсуждать эти правила мы все первым делом идем, разумеется, в Facebook.

Давайте последовательно обсудим оба этих изменения. Прежде всего, растет власть частных субъектов в установлении правил, определяющих, что нам вообще можно и чего нельзя делать. Чтобы оценить масштабы перемен, мысленно перенесемся в Гарвардский университет начала 2000-х годов: именно тогда в его кампусе один из студентов затеял шуточный проект FaceMash, из которого впоследствии получился Facebook. Марк Цукерберг и несколько его приятелей создали сайт, чтобы оценивать и сравнивать студенток по степени их привлекательности. Все это быстро трансформировалось в проект TheFacebook, зародыш будущей социальной сети в духе принятой тогда у американских студентов культуры общения и поиска романтических партнеров. Разумеется, разработчики тех ранних студенческих версий решили, что на этапе регистрации важно спрашивать пользователей о том, состоят ли они в отношениях, и что одним из вариантов ответа нужно непременно сделать «все сложно». Оба этих решения, не такие уж значительные сами по себе, полностью соответствовали задачам начального этапа развития TheFacebook.

Сеть становилась все более популярной, и со временем логика отношений, сложившаяся в студенческой среде, оказалась глобальным стандартом. Если вы хотели пользоваться возможностями Facebook, приходилось вписываться в эти стандарты. Со временем социальная сеть перенесла эти подходы даже в те культуры, где подобные вопросы было принято считать неприличными или бессмысленными. Люди вроде моей мамы — старше семидесяти лет, из мусульманской среды — тоже вынуждены теперь отвечать на вопрос об отношениях, где в качестве варианта ответа предлагается «все сложно». Для нее, да и для сотен миллионов людей по всему миру, этот вопрос как минимум не имеет смысла, а может показаться и оскорбительным. Но код уже стал законом жизни.

Возможно, я привел слишком примитивный пример, но у меня полно и гораздо более убедительных. Давайте посмотрим, что происходило в начале пандемии COVID-19. Разумеется, сложно бороться с агрессивным вирусом, передающимся по воздуху и имеющим долгий инкубационный период. С учетом скорости его распространения отслеживать перемещения носителей вируса вряд ли возможно вручную. К счастью, у многих из нас теперь есть смартфоны с функцией геолокации. С их помощью можно «отслеживать контакты», то есть задним числом определять, с кем и когда мог контактировать потенциальный носитель вируса. Проблема в том, что практически все смартфоны работают на программном обеспечении, разработанном Apple или Google. Обе эти компании решили вмешаться в борьбу с пандемией, не будучи уполномоченными на это правительством. Они обновили операционные системы и упростили разработку приложений для отслеживания контактов. По словам Apple, в обеих компаниях было решено, что «приоритетом станут конфиденциальность, прозрачность и согласие пользователей»[463]. Обновления, которые внесли технологические гиганты в свое ПО, значительно облегчили государственным органам задачу отслеживания возможных контактов заболевших. В этом случае мало кто возьмется оспаривать принятые компаниями решения, ведь они помогли замедлить распространение вируса. Однако в очередной раз стало ясно, что именно Apple и Google определяют предел возможностей государства и научного сообщества. Программный код действительно становится законом.

Решение, принятое обеими компаниями, стало не просто важным — оно оказалось революционным. Apple и Google помогли создать инструменты для отслеживания контактов, но сделали это на собственных условиях, объявив, что защита частных данных важнее государственных задач. Возможно, это и правильно, однако разве могут подобные решения быть в компетенции частных компаний? Обычно законы такого масштаба готовятся и принимаются государственными служащими, избранными народом. А теперь мы оказались в ситуации, когда в руках крупнейших технологических корпораций сосредоточена огромная власть, однако системы отчетности не существует. По словам интернет-активистки Ребекки Мак-Киннон, «согласие участников Сети», то есть каждого из нас, становится все менее значимым.

Возникает также проблема цензуры — и это, возможно, главное следствие появления законодателей нового типа. Вопрос о том, какая информация может стать достоянием общественности, решается все более узким кругом руководителей ведущих технологических компаний.

В известном смысле интернет — инструмент демократизации общества. Он дает каждому из нас возможность высказаться. До появления интернета все СМИ находились под контролем владельцев теле- и радиоканалов, а также редакций печатной прессы. Они говорили — мы слушали. Общественная дискуссия сводилась исключительно к спорам с друзьями за бокалом вина после работы. Еще можно было написать письмо редактору газеты или программы в надежде на публикацию. Сегодня же, благодаря электронной почте, блогам, но прежде всего сервисам отправки мгновенных сообщений и социальным сетям, широкая публика может выражать собственное мнение сколь угодно громко, привлекая внимание колоссальной аудитории. Интернет сделал общественную дискуссию свободной и доступной.

Но, как ни парадоксально, эта дискуссия вновь оказывается в руках крайне узкого круга лиц. Facebook и Twitter — основные площадки для обсуждения политики, локальных событий и мировых новостей. Интернет в целом и социальные сети в частности — единственное место, где теперь удобно обсуждать самые разнообразные темы: просто потому, что мы все уже там. И снова огромную роль играет сетевой эффект: чем больше людей используют ту или иную площадку, тем быстрее она становится одной из немногих, где можно найти собеседников на любую тему. Эффект масштаба дает популярным платформам возможность применять цензуру или продвигать определенные темы по их собственному выбору. А выбор они чаще всего делают в соответствии со своими бизнес-интересами, а не во благо общества.

В некоторых случаях цензура и оказывается основной проблемой: вспомним ситуацию с фотографией Фан Тхи Ким Фук, запрещенной на Facebook. В других случаях проблемы начинаются как раз из-за отсутствия цензуры. В 2018 году несколько жителей Индии были убиты агрессивной толпой, которая вышла на улицы из-за вирусных сообщений в WhatsApp[464]. Пока разворачивались те страшные события, компания Facebook, владеющая мессенджером WhatsApp, не предпринимала никаких действий. В обоих случаях корень проблемы один и тот же: частная организация, никому не подотчетная, определяет, какая информация и как именно получит широкое распространение. После беспорядков и убийств в Индии Facebook ограничила возможности повторной передачи сообщений. Вначале это было сделано только для Индии[465], но позже ограничения на количество репостов были введены во всем мире[466]. В течение двух лет условия, на которых мы с вами можем использовать WhatsApp, существенно изменились, как меняется и то, что считается теперь допустимым содержанием наших сообщений. Важнейший механизм, благодаря которому идеи появляются и начинают циркулировать в публичном поле, вновь изменился.

В этом случае руководство компании Facebook приняло, надо полагать, правильное решение. В других их реакция выглядит гораздо менее однозначной. В течение нескольких месяцев 2018 года военные в Мьянме готовили кампанию по уничтожению представителей народности рохинджа, преимущественно мусульман, и использовали для общения мессенджер Facebook. Компания признала, что стала «инструментом в руках тех, кто стремился посеять вражду и нанести ущерб» в ходе событий, признанных мировым сообществом этнической чисткой в отношении рохинджа[467]. (Позже представители Facebook отказались предоставить информацию, которую можно было бы использовать в Международном суде ООН, чтобы привлечь военных Мьянмы к ответственности[468].) В другом случае Facebook оставила в открытом доступе материалы, представляющие потенциальную угрозу для американских граждан, хотя десятки пользователей требовали их заблокировать. Кайл Риттенхаус застрелил двух невооруженных протестующих и ранил еще одного в городе Кеноша, штат Висконсин. За день до этого он заходил на страницу в Facebook, где были размещены призывы брать в руки оружие. Пользователи социальной сети отправили больше 455 жалоб на ту страницу, но компания их проигнорировала[469].

Многие платформы используют какие-то с виду произвольные критерии в отношении того, что считать допустимым, а что нет. Запрет на публикации Дональда Трампа в январе 2021 года, причем не только в Facebook, но и в Twitter, YouTube, Twitch и на других платформах, — отличный пример совершенно субъективного подхода. Трамп определенно перешел границы разумного, когда призвал штурмовать здание Капитолия. Однако настолько ли это опаснее, чем его прежние выходки? В течение предыдущих десяти лет Трамп использовал соцсети для конспиративной расистской теории о настоящем свидетельстве о рождении Барака Обамы, репостил сообщения в Twitter, авторами которых были откровенные белые шовинисты и люди крайне правых взглядов, распространял ложные сведения о подтасовке данных на выборах — и это лишь несколько примеров из множества известных. Новые технологические платформы всячески изворачиваются, пытаясь работать и с Трампом, и с оскорбительными и непристойными материалами в целом. Но аккаунты были заблокированы именно в 36-часовой период между признанием поражения Трампа на выборах и инаугурацией Джо Байдена — и возникли вопросы: почему именно сейчас и почему именно эти аккаунты?

Решения Facebook не имеют четкого объяснения. В конце концов, почему именно сообщения Трампа о штурме Капитолия привели к блокировке, а распространение в течение десяти лет ложной информации такой реакции не вызывало? Почему фото Фан Тхи Ким Фук было заблокировано, а призывы к уничтожению рохинджа цензура пропустила? Все это доказывает, что интернет-платформы обрели колоссальное влияние. Все наше публичное обсуждение ведется теперь в рамках систем, которые контролируются крупнейшими соцсетями, то есть управляются по их правилам и в соответствии с их коммерческими интересами.

Проблема даже не в том, правильно ли поступают цифровые платформы, а в том, хотим ли мы, чтобы подобные вопросы решали прежде всего частные компании. Некоторые из крупнейших корпораций экспериментируют с новыми подходами: в мае 2020 года Facebook сформировала «наблюдательный совет», в который вошли журналисты, эксперты в области прав человека, юристы и политики. Совет призван оценивать и при необходимости корректировать решения компании, связанные с цензурой. Начало неплохое, однако такой совет — это всего лишь экстренная мера для особенно сложных случаев. Без ясных принципов, разработанных экспертами, которые наделены должными полномочиями, компании экспоненциальной эпохи создают необходимые правила сами.

Ник Клегг, один из руководителей Facebook, отвечающий за связи с общественностью, и бывший заместитель премьер-министра Великобритании, пишет: «Определенно, было бы лучше, если бы подобные решения принимались в соответствии с принципами, сформулированными демократически избранными законодателями. Однако без нужных законов решения приходится принимать в реальном времени»[470].

В экспоненциальную эпоху жизнь каждого из нас в известном смысле реализуется и вне рамок физической оболочки: почти все мы теперь оставляем след в интернете, постепенно формируя своих цифровых двойников. Эти данные гораздо глубже отражают наши предпочтения, надежды и страхи, чем большинство из нас готовы сообщить миру. И они тоже оказались в распоряжении частных компаний.

Это вторая сфера, где рыночные силы все больше вторгаются в частную жизнь. Бизнесы, и особенно те из них, которые продают пользовательские данные рекламодателям, теперь зависят от имеющейся информации, а потому запросто открывают доступ к нашей приватной жизни частному сектору.

Философ Карисса Велиз из Оксфордского университета утверждает, что в этой ситуации проблема связана с обладанием властью, которую, по ее мнению, дает конфиденциальность. Доступ к чьей-то персональной информации — власть особого рода, потому что она легко трансформируется в экономическое, политическое и некоторые другие виды прямого влияния. «Власть над чьей-то частной жизнью — важнейший вид власти в цифровую эпоху», — пишет Велиз[471].

Наши личные данные могут использоваться с самыми разнообразными целями: для манипуляций, для сравнения и группировки, чтобы предлагать нам информацию определенного рода и содержания. В этом смысле свод законов Европейского союза под общим названием «Общий регламент по защите персональных данных» вполне показателен. В соответствии с ним каждый человек, чьими данными располагает кто-то еще, считается «субъектом персональных данных». Но этот термин получает и другое значение: мы все стали «предметами данных». Наши личные данные, безусловно, используются, чтобы извлекать прибыль, отслеживать наше поведение и даже, возможно, контролировать нас.

Инструменты и сценарии, с помощью которых компании следят за нашим поведением и собирают данные, становятся все более сложными. Когда в середине 1990-х годов интернет стали использовать не только ученые, но и обычные потребители, возможности для трекинга, то есть отслеживания действий в Сети, были весьма ограничены. В 1996 году я создавал первый сайт газеты Guardian, и мы использовали допотопную систему трекинга, чтобы видеть активность переходов и посещения отдельных страниц. Тогдашний подход был довольно наивным: мы отмечали IP-адрес читателя и считали, сколько страниц он открыл. Информация собиралась в совсем примитивные общие лог-файлы, которые поддерживались любым веб-сервером и которые администратор использовал для доработок или исправления ошибок. Эти данные не применялись, чтобы предсказывать поведение пользователей или распределять их по группам для последующей передачи рекламодателям, — все это было тогда за гранью возможного.

Однако даже та простейшая система трекинга означала дополнительную и довольно серьезную нагрузку на наши серверы и серьезно замедляла их работу. Пока не появилась возможность увеличить мощность, я отключал функцию сбора данных в часы пиковой нагрузки — иначе машины просто не справлялись. Временное отключение трекинга никак не влияло на нашу коммерческую деятельность — это была просто небольшая техническая задача, которую мне как администратору серверов приходилось решать.

Все стало меняться с появлением Google. Когда в 2000 году компания запустила сервис контекстной рекламы AdWords, началась золотая лихорадка: все бросились собирать пользовательские данные. Тогда это был довольно простой инструмент, позволявший бизнесам показывать рекламу в привязке к определенным поисковым запросам, однако он радикально изменил судьбу самой компании Google. За год до появления AdWords ее выручка составила 220 тысяч долларов; а через год выросла уже до 86 миллионов долларов. А всего через три года после запуска сервиса Google вышла на IPO[472]. Чтобы использовать AdWords с достаточной эффективностью, нужно было иметь данные о поисковых запросах, местонахождении пользователей и прочего. Обнаружив новый источник прибыли на рекламном рынке, Google осознала невероятную ценность сбора данных о пользовательском поведении. Теперь любая информация, по крайней мере в теории, позволяла компании заработать больше денег.

Компания Google стала лидером, и за ней подтянулись многочисленные последователи. Теперь всем стало ясно, что данные имеют цену. Появились новаторские и нередко не особенно чистые способы сбора личных данных. В свое время в Guardian я работал совсем иначе. С тех пор прошло всего два десятилетия — и теперь пользователь, зайдя лишь на несколько сайтов, оказывается на радарах сотен организаций[473], и каждая из них старается собрать как можно больше данных: где именно пользователь находится, с какого IP-адреса зашел, как двигает мышкой, что ищет, какой браузер использует, какое у него разрешение экрана и десятки других фактов.

Как и во многих других случаях, отличный пример — Facebook. Когда репортер New York Times Брайан Чен скачал полный набор сведений, которые сохранились о нем в базе данных соцсети, выяснилось, что как минимум пятьсот рекламодателей получили доступ к его персональной информации, включая контакты и адрес, хотя сам он понятия не имел, что именно они продают, и вообще никогда о них не слышал[474]. Некоторые из этих данных рекламодателям вообще были не нужны, хотя, возможно, все же могли бы пригодиться. Поскольку стоимость хранения постоянно падает, часто оказывается, что проще сохранить лишние данные, чем разбираться, есть ли в них необходимость. Так или иначе, в реальности почти вся информация, которую мы оставляем на страницах Facebook, может использоваться компанией в собственных целях. У нее есть соглашения как минимум с шестьюдесятью производителями электроники, включая Samsung, Apple и Microsoft, и в рамках некоторых из них социальная сеть получает доступ к данным о друзьях пользователя устройства, хотя никого об этом не только не спрашивают, но и не информируют[475].

Получается, что все мы живем в мире, полном разнообразных данных. Объем всего массива существующих в мире данных растет примерно на 18 миллионов гигабайт в минуту. Это невероятно много — настолько много, что, как бы мы ни пытались, осознать масштаб невозможно. Будет ли проще, если сказать, что каждую минуту цифровые технологии создают о каждом пользователе примерно 2,4 мегабайта данных в минуту? Вряд ли.

Некоторые из этих данных появляются в результате работы разнообразных устройств и датчиков, но большая часть создается нами самими. По мере своего развития экспоненциальные технологии будут создавать все больше информации. Данные о здоровье — гены, болезни, образ жизни — будут оцифрованы. Новаторские технологии вроде интерфейса «мозг — компьютер» смогут получать данные о мозговой активности еще до того, как она оформится в конкретные мысли. Чем чаще будут использоваться датчики в жилых помещениях и во внешней среде, тем больше информации о нашем образе жизни можно будет собрать. Постоянный и быстрый рост вычислительных мощностей позволит компаниям еще точнее формировать цифровой образ каждого из нас.

Однако неправильно было бы считать, что сбор данных — это обязательно плохо. У него есть масса преимуществ. Чем больше данных накоплено, тем точнее можно строить модели, позволяющие разобраться во всем, что происходит на планете. Данные помогают определить, нет ли угрозы эпидемии, достаточно ли устойчива экономика, имеет ли тот или иной бизнес шансы на успех. Вот всего один из бесконечного числа подобных примеров: обсудим, как работают бюро кредитных историй. Эти организации занимаются оценкой финансового состояния частных лиц. Они собирают информацию у банков, кредитных компаний и поставщиков коммунальных услуг и формируют отчеты о финансовом положении каждого из нас — это и есть кредитная история. При наличии этих данных нам проще получить кредит на покупку недвижимости или машины, тогда как при отсутствии такой информации кредиторам гораздо сложнее принять положительное решение. В тех странах, где кредитная история частных лиц не формируется и не отслеживается, уровень развития сектора финансовых услуг заметно ниже, чем там, где данные о финансовом положении подвергаются сбору и анализу. В этом случае они помогают расширять доступ потребителей к финансовым услугам.

Есть и обратная сторона. Как понять, формируется ли кредитная история для нашей выгоды или для выгоды корпораций, занятых сбором данных? У американских законодателей, причем из обеих ведущих партий, нет однозначного ответа. Кредитные бюро нередко оперируют неактуальными данными, в силу чего кредитный рейтинг присваивается некорректно. Бизнесы позволяют себе нарушать правила работы с конфиденциальной информацией, в силу чего личные сведения частных лиц оказываются на черном рынке[476]. Меч оказывается обоюдоострым: собранная информация работает против нас.

Подобные риски возникают не только в связи с поисковыми запросами в интернете и данными кредитной истории. В 2006 году появилась компания под названием 23andMe, еще тогда она показалась мне крайне любопытной. Компания предлагает частным лицам услугу по расшифровке генома по доступной цене, то есть помогает любому из нас узнать, из какого генетического материала мы состоим, — отсюда и название, ведь в каждой клетке человеческого организма содержатся 23 пары хромосом. В результате анализа вы получаете отчет, часть которого наверняка окажется ценной и важной, однако кое-что вы, возможно, предпочли бы не знать. Я выяснил, что у меня, скорее всего, влажная ушная сера (так и есть); я, вероятно, встаю около 07:51 утра (на самом деле гораздо раньше); не исключается, что среди моих предков были викинги. А еще оказалось, что высока вероятность развития у меня болезни Альцгеймера и макулодистрофии (заболевание сетчатки глаза).

За пятнадцать лет своего существования компания накопила массу персональных генетических данных клиентов. Эта бесценная информация, безусловно, может помочь ученым в работе над выявлением генетических факторов возникновения заболеваний. Миллионы людей уже стали клиентами 23andMe, то есть предоставили компании доступ к своим данным, а более 80% из них согласились открыть их для исследований. Но компания далеко не всегда использует все собранные данные единолично: она может попытаться их продать и уже занимается этим. В 2018 году 23andMe предоставила доступ к информации о клиентах, давших на то согласие, фармацевтическому гиганту GlaxoSmithKline за 300 миллионов долларов. После этого компания уже не может контролировать судьбу данных, то есть не исключено, что доступ к информации может получить и кто-то еще. Правила работы самой 23andMe могут меняться. Наверняка сведения о геноме человека будут использоваться новыми способами, которые клиентов не устроят. В США большая часть медицинской информации защищена Законом об ответственности и переносе данных о страховании здоровья граждан (HIPPA) 1996 года. Этот закон закрепляет ряд довольно суровых требований ко всем организациям, работающим с медицинскими персональными данными. Однако результаты генетических тестов, которые проводят 23andMe и подобные ей компании, не защищены этим законом. Единственная защита — правила и процедуры самих компаний. Это, конечно, неплохо, но не особенно эффективно. Понятно, что добровольно взятые на себя обязательства не являются механизмом, гарантирующим безопасность[477].

В самом худшем и страшном случае персональные медицинские данные могут быть использованы для демографического профилирования граждан и даже стигматизации отдельных групп. Например, в Китае существует так называемая система социальных кредитных рейтингов — на первый взгляд довольно безобидная. Экономисты часто пишут, что китайская экономика страдает от «кризиса доверия»[478] — здесь отсутствуют долгосрочные и устойчивые бизнес-практики. Собственно, деловая активность в Китае, скажем мягко, прерывалась или радикально менялась и в ходе революции 1949 года, и во времена культурных революций 1960-х и 1970-х годов, и в период экономической либерализации 1980-х, да и позже. В силу резких и часто непредвиденных изменений бизнесы предпочитают не предоставлять кредиты и не рисковать, а потому в стране не существует независимых бюро кредитных историй. И выходит, что без социального кредитного рейтинга просто не обойтись. Каждый житель страны получает рейтинг в соответствии с тем, в какой мере он соблюдает законы, своевременно ли гасит кредиты и является ли в целом добропорядочным гражданином. Составлять и актуализировать рейтинги можно только на базе регулярно обновляемых массивов данных. По мнению исследователей, они могут помочь преодолеть кризис доверия[479]. Сложно, однако, игнорировать вероятные опасности, связанные со сбором данных и формированием цифрового ранжирования граждан. Например, последняя версия системы оценки, предположительно, включает в число факторов, понижающих рейтинг, даже списывание на экзаменах.

Сейчас, когда я работаю над этой главой, демократические страны пребывают в блаженном неведении и ни о каких социальных кредитных рейтингах не беспокоятся. Однако отдельные компании все же используют данные для профилирования, причем нередко не слишком этично. Всякий раз, когда вы оформляете кредит или покупаете страховку, вам предлагают условия, сформулированные на основе анализа данных о схожих с вами клиентах, и чем более сложным и многофакторным становится набор данных, тем в большей степени страховщики и банки будут полагаться на системы их анализа. И тут возникает проблема: каждого из нас оценивают и классифицируют на основе не только нашего личного поведения, но и соответствующих демографических данных. А демографическое профилирование неизбежно ведет к предвзятости оценок. В частности, на решения, принимаемые на основе массива данных, начинают влиять расовые предрассудки. Приведу пример: в ходе исследования работы алгоритма, который используется в больницах США для регистрации пациентов и назначения медицинской помощи, выяснилось, что темнокожих пациентов существенно реже направляют к врачам-специалистам, чем белых пациентов со схожим состоянием здоровья[480]. Алгоритм отрабатывался на массиве данных, искаженном под влиянием принятых в обществе расистских взглядов, а потому предлагал соответствующие решения.

По мере все более явного вторжения рынка в частную сферу, когда компании начинают собирать данные о самых интимных аспектах нашей жизни, да еще и продавать их, проблемы будут только нарастать. Наша персональная информация продается нам же и одновременно используется для профилирования и манипуляции нашим поведением. В экспоненциальную эпоху управлять проще всего тем, что регулярно измеряется. В рамках экономики данных регулярно измеряют и оценивают нас с вами.

Мы нередко слышим, что противоположности притягиваются, однако с точки зрения социологии это утверждение совершенно не верно. Подавляющее большинство из нас предпочитают общаться с теми, с кем мы видим явное сходство; будь то близкий социально-экономический статус, этнос, любимая спортивная команда или взгляды — мы предпочитаем держаться тех, кто похож на нас.

В науке это явление называется гомофилия. Оно возникает по вполне понятным причинам. Попробуйте купить билет на футбольный матч в ту зону, где сидят болельщики, и начните открыто болеть за другую команду. Или приступите к работе с людьми, взгляды которых абсолютно не совместимы с вашими. Или пообщайтесь с теми, с кем у вас вообще нет ничего общего. Гомофилия сильно упрощает жизнь.

Однако человечество давно знает, что нельзя выпускать гомофилию из-под контроля. В обществе, раздробленном на мелкие группировки, начинается своего рода демократический склероз: чем больше мы разделены, тем сложнее прийти к консенсусу и эффективно управлять общественными процессами и тем меньше граждане доверяют политическим институтам. Со временем гомофилия может привести к социальному взрыву: исследования доказывают, что в некоторых странах, таких как Турция или США, граждане все менее охотно соглашаются жить рядом с теми, кто поддерживает конкурирующую политическую партию. В одном недавнем анализе одиннадцати сильно раздробленных политических систем был использован термин «тлетворная поляризация» для обозначения состояния общества, подрывающего способность демократии функционировать[481].

Перед всеми, кто живет в экспоненциальную эпоху, встает очередная проблема. Мы уже видели, как общественный диалог и частная жизнь каждого из нас оказываются подчинены логике рынка. Есть и третий аспект, тоже подпадающий под избыточное влияние рыночных механизмов, — это наши привычные подходы к формированию и развитию отношений. Все чаще сообщества формируются онлайн, под присмотром нескольких интернет-гигантов. А если социальные связи выстраиваются исключительно посредством платформ экспоненциальной эпохи, гомофильность может выйти из-под контроля.

Сама по себе гомофилия — явление не новое: ее давно уже наблюдают в рамках любого человеческого сообщества. Еще в 1954 году было проведено первое исследование в этой области, и выяснилось, что представители национальных и религиозных групп чаще всего держатся вместе и проживают рядом[482]. Однако технологии экспоненциальной эпохи делают хотя и естественную, но до сих пор не самую важную характеристику сообществ повсеместной и гораздо более явной. Гомофилия заложена в саму логику онлайн-сообществ.

Давайте посмотрим, как мы находим друзей в интернете. Социальные сети помогают увеличивать число контактов — это те самые рекомендации «люди, которых вы можете знать», то и дело мелькающие в ленте. У этих людей есть с вами нечто общее: учились в том же университете, слушают ту же группу, знают кого-то из ваших друзей. В результате круг друзей в социальных сетях оказывается даже более гомофильным, чем общество в целом, а еще в социальных сетях чаще формируются однородные группы. Те, у кого в онлайн-друзьях больше единомышленников, используют социальные сети особенно часто. Группы, в которых состоят пользователи со схожими профилями, интереснее рекламодателям: люди с близкими интересами покупают одинаковые товары, а потому продавать им легче. Так что существуют вполне очевидные бизнес-выгоды от объединения похожих между собой людей в группы, причем отбор их должен быть как можно более точным и незаметным.

На практике эти методы могут привести к тому, что люди будут делиться на все более изолированные и непохожие друг на друга группы. На платформах YouTube и Facebook рекомендательные алгоритмы выстроены так, чтобы заставить даже заскучавших пользователей как можно дольше оставаться на сайте[483]. Как выясняется, для достижения этой цели лучше всего предлагать контент, продвигающий все более радикальную точку зрения или даже провокационный. Социолог Зейнеп Туфекчи сформулировала это так: «После видео о вегетарианстве нам показывают ролик о веганах; после видео о беге предлагается материал о том, как пробежать марафон. Получается, что вы как будто всегда “недотягиваете” до уровня, который предлагают вам алгоритмы YouTube». Дальше Туфекчи рассуждает так: «Именно по этой причине YouTube оказывается одним из главных инструментов радикализации общества в XXI веке»[484]. И она наверняка права. В ходе масштабного исследования контента YouTube, когда было проанализировано более 330 тысяч видеороликов и 72 миллионов комментариев на 349 каналах, выяснилось, что пользователи со временем обязательно переходят к все более радикальному контенту[485]. Те, кто смотрят сейчас экстремальные или радикальные видео, прежде смотрели материалы более умеренного характера, но со временем оказались «на пути радикализации» и постепенно стали регулярными посетителями каналов или ресурсов, продвигающих соответствующие взгляды или подходы.

В некоторых случаях эта логика провоцирует эскалацию прямого насилия. В 2018 году было проведено исследование, чтобы выяснить, способствует ли Facebook пропаганде ИГИЛ (запрещенной в России террористической группировке), и показать, какова роль соцсетей в рекрутинге членов террористических групп. Это классическое изучение гомофильности: люди, интересовавшиеся публичной политикой, постепенно втягиваются во все более экстремально настроенные группировки. Познакомившись на платформе Facebook лишь с одним сторонником запрещенной в России ИГИЛ, пользователь получает от самой соцсети рекомендации о десятке других аккаунтов, поддерживающих эту террористическую организацию. «Стремясь связать как можно больше единомышленников, Facebook создал систему, помогающую террористам и экстремистам вербовать сторонников», — делают вывод Грегори Уотерс и Роберт Постингс, авторы исследования[486].

В ходе работы Уотерс и Постингс наблюдали за тем, как с помощью социальной сети происходит вербовка: студент из Нью-Йорка, утверждавший, что не причисляет себя ни к какой религии, меньше чем за полгода стал сторонником запрещенной экстремистской организации. Собственные исследования соцсети подтверждают сделанные выводы. В тексте ставшего доступным широкой публике письма вице-президента Facebook Эндрю Босворта к коллегам есть такие слова: «Не исключено, что кто-то погибнет в ходе теракта, организаторы которого общались именно с помощью наших инструментов. А мы как ни в чем не бывало связываем людей»[487]. Письмо появилось за год до публикации отчета Уотерса и Постингса.

В последние годы руководство Facebook стало признавать масштаб проблемы. Еще в 2017 году в компании стартовала инициатива под названием «Борьба за принципы». Начав разбираться, участники проекта сделали чудовищные открытия. Во многих локальных сегментах социальной сети процветают расизм и экстремизм, ведется пропаганда крайне правых взглядов. Само устройство платформы только усугубляет дело:%4 % тех, кто вступил в разного рода экстремистские группы, сделали это «по рекомендации [Facebook]». В 2018 году в одной из презентаций для внутреннего пользования прозвучал вывод о том, что алгоритмы эксплуатируют «склонность человеческого мозга к делению на своих и чужих». Там же отмечается, что Facebook будет предлагать «контент, все более обостряющий идейные разногласия, стремясь привлечь и удержать внимание и увеличить время, которое пользователи проводят на платформе»[488]. Именно это давно замечают многие сторонние эксперты и просто пользователи, а теперь признают и сами сотрудники компании.

По мере своего появления и эволюции новые экспоненциальные технологии усугубляют проблему гомофилии. Компания Genomic Prediction помогает парам в рамках программы ЭКО выбрать наиболее здоровый эмбрион. С развитием инструментов генной инженерии некоторые из существующих табу постепенно исчезнут, и эти технологии будут становиться все более приемлемыми для все новых групп пользователей — и тогда наша склонность объединяться с себе подобными станет влиять даже на наших потомков: не исключено, что мы будем выбирать детей, которые выглядят или думают так же, как мы, еще до их рождения.

Подобные радикальные перемены способны привести к размытию идеалов, необходимых здоровому обществу: мы откажемся от общих целей, ценностей, опыта, которые нас пока объединяют. Гомофилия разрушает человечество, делит нас на мелкие разрозненные группы со все более радикальными взглядами. Она возводит стены, а не мосты.

* * *

По мнению Джеймса Бойла[489], профессора права из Университета Дьюка, мы живем в эпоху второго огораживания. Первый такой период приходился на XV–XIX века в Европе, когда земли, бывшие прежде общинными, в первую очередь поля для выпаса скота или леса для охоты и собирательства, стали переходить в собственность отдельных владельцев в соответствии с выпускавшимися для этого законодательными актами. Многие экономисты считают, что это огораживание стало началом промышленной революции, так как способствовало резкому повышению эффективности использования сельскохозяйственных земель. Однако процесс этот был долгим и жестоким, разрушительным для социальных связей, на которых строилась сельская жизнь. По словам одного из ведущих историков экономики, огораживание означало, что богатые «буквально грабили бедных, отнимая причитавшуюся им долю в общем богатстве»[490].

В нынешний период второго огораживания мы снова наблюдаем, как в некоторых сферах общественной жизни возникают несвойственные им прежде товарные отношения. «То, что прежде считалось либо общей собственностью, либо вообще не представлялось товаром, теперь подпадает под новые или расширенные права собственности», — пишет Бойл[491]. Эти новые законы, определяющие жизнь каждого из нас, создаются частными компаниями: общественное обсуждение ведется теперь на частных платформах; самая интимная информация о личной жизни теперь продается и покупается; даже сценарии, в рамках которых мы знакомимся или развиваем социальные связи, диктуются крупнейшими корпорациями.

Что мы можем предпринять? В рамках этого нового «огороженного» пространства мы оказываемся в полной зависимости от решений корпораций, при этом складывается впечатление, что возложить на них ответственность невозможно. В контексте экономики данных нынешней экспоненциальной эпохи общество радикализируется и дробится, в силу чего у нас остается существенно меньше возможностей для проявления гражданской позиции. Две эти тенденции зажимают нас в тиски, сокращая шансы на создание и сохранение демократических институтов, которые обеспечивают способность общества к нормальному функционированию.

Мы можем сообща — при обязательном участии больших корпораций — договориться о необходимости новых правил. Даже Ник Клегг, руководитель подразделения Facebook по связям с общественностью, признает, что границы допустимого для крупнейших технологических платформ должны определяться в рамках демократического процесса. Это требование станет все более актуальным по мере того, как корпорации будут пытаться монополизировать любую общественную дискуссию в интернете. Если мы думаем, что крупные компании наносят обществу вред, мы должны иметь возможность высказаться и объяснить, какие перемены необходимы. Если же демократические процессы не в состоянии определить новые правила, это сделают технологические корпорации. И тогда место закона займет программный код.

Уже сейчас мы можем начать размышлять о том, какую форму должны принять эти новые, более демократические нормы. Мы не должны ставить целью определение правил для отдельных компаний и платформ, будь то Facebook, Twitch или 23andMe: наверняка для разных случаев потребуются разные решения. Однако мы можем сформулировать общие принципы, которые будут регулировать отношения между гражданами и рынком в новых условиях.

Прежде всего, информационная прозрачность. Системы, определяющие сценарии появления и распространения контента в интернете (что именно подвергается цензуре, что продвигается рекомендательными алгоритмами), должны быть открыты и достаточно просты для анализа и контроля. В нынешнем виде платформы крайне сложны с технологической точки зрения и совершенно непрозрачны: логика их работы скрыта от стороннего наблюдателя, а решения принимаются где-то внутри корпоративной машины. При большей информационной открытости мы сможем наблюдать за тем, как технологическая элита принимает решения, и оценивать их влияние на нашу жизнь.

Давайте обсудим, что это может означать для управления контентом. Сейчас норвежского президента можно запросто исключить из обсуждения репортажа о войне, а американскому президенту — позволить четыре года нести околесицу (а потом вдруг и ему отказать в праве слова). Все это демонстрирует, насколько непрозрачны нынешние правила игры. Представьте, что вместо этого у нас были бы единые ясные нормы того, какие высказывания допустимы в рамках социальных платформ. Но как провести границу? Довольно просто принять решение относительно бесспорно ужасающего поведения. Один из примеров — прямая трансляция в интернете массового расстрела в мечети Аль-Нур в новозеландском городе Крайстчерч в 2019 году. Чаще же ситуации оказываются менее однозначными: онлайн-комментарии, граничащие с разжиганием ненависти, но, возможно, недотягивающие до этого; или статьи, которые с виду подстрекают к насилию, но не совсем. Пока мы даже не можем толком обсуждать, где проходят подобного рода границы, ведь правила формируются без участия широкой публики.

Нам также необходимы независимые институты, которым можно было бы доверить контроль над этим процессом, в частности над разработкой алгоритмов, определяющих, что мы можем и чего не можем делать в рамках цифровых платформ. Когда в 2018–2019 годах один за другим разбились два самолета Boeing 737 MAX, компании пришлось менять дизайн некоторых ключевых узлов самолета. С тех пор 737 MAX отправляется в рейс только после прохождения нескольких проверок на безопасность, причем решение о том, когда самолету можно подниматься в небо, принимает не компания Boeing — это прерогатива Федерального управления гражданской авиации. Рассуждая о нашей цифровой инфраструктуре, нам стоит извлечь уроки из этого примера. Принимая во внимание, насколько серьезный вред могут нанести алгоритмы социальных сетей, а также сложность процессов, в рамках которых оцениваются обстоятельства и принимаются решения, важно регулярно анализировать и проверять происходящее — и точно не за закрытыми дверьми и не силами самих компаний. Предложение может показаться радикальным, однако во многих других сегментах экономики сложилась именно такая практика. До 2019 года, когда Дональд Трамп объявил о выходе Америки из Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД), Россия и США периодически инспектировали ядерную деятельность друг друга[492]. В финансовой сфере банкиры регулярно устраивают так называемые «проверки стрессоустойчивости»: по поручению Центрального банка анализируют состояние баланса, чтобы выявить признаки возможных проблем.

А что делать, если решения, принимаемые крупнейшими цифровыми корпорациями, законны, однако мы, граждане и пользователи, этими решениями недовольны? В конце концов, все мы по-разному понимаем, что допустимо или недопустимо делать с нашими данными, — и получается, что действующее законодательство ограничивает наши возможности. Вот тут становится очевидной важность второго принципа — совместимости. Мы уже встречали этот термин, когда речь шла о том, что разные компьютерные системы должны быть совместимы друг с другом для простоты переноса данных между ними. Это значит, что если вы, к примеру, чаще используете LinkedIn, то не теряете возможности смотреть публикации друзей в Instagram и Twitter. Выше мы уже говорили о том, как этот принцип способствует развитию крупнейших компаний. Однако он может помочь и нам как гражданам, так как обеспечивает большую свободу выбора: если вам не нравится, как одна из цифровых компаний обращается с вашими личными данными, вы можете перейти к другой, продолжая действовать в общей цифровой среде. Вот тогда цифровые платформы будут вынуждены учитывать наши интересы.

Ведущие соцсети прекрасно осведомлены о принципе совместимости. Собственно, они и действуют в рамках системы, обеспечивающей возможность максимальный совместимости, — в интернете. Эти крупнейшие компании все больше закрываются и отгораживаются от широкой публики, однако так было не всегда. Примерно до 2016 года цифровые платформы были намного более открытыми, чем теперь. Если вам нужно было увидеть собственные публикации в Facebook через интерфейс Twitter, можно было использовать либо опцию самих сетей, либо сторонние сервисы. Мой стартап PeerIndex предлагал решение, с помощью которого пользователь мог просматривать собственные публикации в Twitter, Facebook, LinkedIn и в других социальных сетях. Человек должен был дать нам разрешение на доступ к этой информации, однако от соцсетей никакого одобрения не требовалось.

Разработку подобных решений стимулировали сами социальные сети: они широко использовали так называемые программные интерфейсы приложения (API), благодаря которым сторонние компании могли работать с их системами. Один из примеров — приложение FriendFeed, позволявшее читать публикации и делать посты в десятки разных соцсетей, включая Facebook, с помощью единого интерфейса. Это приложение так понравилось Марку Цукербергу, что в 2010 году он купил компанию-разработчика и даже назначил ее основателя одним из руководителей разработки в Facebook[493]. Однако именно в тот период, после сделки, начались перемены. По мере развития социальных сетей стали определяться лидеры в разных сегментах: LinkedIn для бизнеса, Facebook для друзей, Twitter для тех, кто интересуется политикой, Instagram для любителей фотографий и картинок. Главным фактором роста стала конкуренция, а не прозрачность. Доминирующие игроки отказались от принципа совместимости и намеренно добились полной несовместимости систем.

Возможно, Цукерберг и его конкуренты поняли, что если дать пользователям разных платформ возможность свободно общаться, то основная власть окажется именно у пользователей и общества в целом, а не у компаний. Принцип совместимости сохраняет баланс власти и влияния между крупными платформами и пользователями: если я перестану заходить, скажем, на LinkedIn, сохранив возможность публиковать объявления об открытых вакансиях, то получится, что эта соцсеть в гораздо меньшей степени сможет на меня влиять. Совместимость социальных сетей и платформ — это своего рода криптонит, демонстрирующий самое слабое место идеологии «победитель получает все», по которой развиваются соцсети. Пока сохраняется совместимость, у меня как у пользователя есть возможность отказаться от одной из них, но по-прежнему общаться со всеми друзьями и использовать весь необходимый мне функционал.

Подобная полная совместимость вполне возможна с технической точки зрения. Как рассказал мне Синан Арал, профессор Массачусетского технологического института, изучающий социальные сети с начала 2000-х годов, «все сети используют теперь одни и те же форматы обмена информацией: текстовые сообщения, видео и истории»[494]. Переход к полной совместимости не состоится без вмешательства государства. Отдельные страны могут в законодательном порядке обязать соцсети, особенно самые крупные, имеющие, скажем, 10–15% рынка, поддерживать совместимость. Пока компания растет и это требование на нее не распространяется, основатели сохраняют возможность исследовать рынки и искать новые технические решения, однако с самого начала они знают, что успех и быстрый рост будут означать новую степень ответственности перед обществом. Кстати, этот принцип можно применять не только к социальным сетям. Представьте, что любой фрилансер сможет отправлять резюме для участия в новых проектах сразу через десяток разных платформ, причем сохраняя полный перечень достижений и выполненных работ. Или вообразите новое решение для здравоохранения, которое позволит пациенту сохранять доступ ко всем своим медицинским документам независимо от того, где он прежде лечился. Во всех этих случаях власть и влияние переходят от конкретной платформы к пользователю.

Благодаря совместимости отдельных сетей и решений ни одна из компаний не получает полного контроля над нашими данными, а потому нынешние и будущие технологические гиганты в меньшей степени смогут нас контролировать. Однако все это практически никак не связано с тем, как мы используем собственные данные, — об этом придется еще долго говорить и спорить. Я не первый, кто выражает озабоченность приватизацией социальными сетями наших цифровых образов и последствий этого для обеспечения конфиденциальности информации и частной жизни. Это тему обсуждают повсеместно — от ученых из университетов Лиги плюща до мировых знаменитостей.

Вот один из вариантов решения проблемы: признать, что данные — это вид собственности. Как написал в журнале Economist американский рэпер will.i.am в 2019 году, «возможность каждого из нас владеть собственной информацией и полностью ее контролировать должна быть признана одним из фундаментальных прав человека; с самими данными нужно обращаться как с частной собственностью, за которую люди должны получать справедливую компенсацию»[495]. Сложно с этим не согласиться. Назначая цену за принадлежащую нам информацию, мы сформируем более эффективный рынок для нашей деятельности в цифровом пространстве. Многие известные личности — от Тима Бернерса-Ли, изобретателя интернета, до Александрии Окасио-Кортес, члена Палаты представителей от Демократической партии, — давно утверждают, что если предоставить всем пользователям возможность оценивать собственный контент и требовать соответствующую компенсацию, то это серьезно упростит реформу цифровой экономики.

Однако, с моей точки зрения, это неверный подход. Как мы обсуждали в этой главе, незаметная и постепенная монетизация частной жизни создает серьезные проблемы. Точно ли мы хотим и дальше ставить на коммерческую ногу собственную деятельность в рамках экспоненциальных платформ, то есть готовы ли признать, что наша переписка с друзьями или родными есть коммерческий продукт, имеющий цену, и позволить Facebook эту цену назначать? Думаю, вы страшно разочаруетесь, узнав, сколько можно таким образом заработать. В 2019 году прибыль Facebook от каждого пользователя составила в среднем семь долларов. Если каждый из нас получал бы половину этой суммы, можно было бы купить чашку кофе. И это за год. Как мы видим, личные данные не так уж дорого стоят. Простите уж, господин will.i.am, даже ваши.

Нам не нужна возможность торговать собственным контентом и личной информацией — нам нужны права, защищающие нас в цифровом поле. И это третий принцип, который должен лечь в основу радикального изменения отношений между рынком и гражданами, — контроль. Каждый из нас должен иметь возможность управлять собственными данными и контролировать их использование.

Мартин Тисне из аналитического агентства Luminate, занимающегося также благотворительными программами, считает, что каждому из нас необходимо гарантировать три безусловных права относительно данных: люди должны быть защищены от избыточного контроля и слежки; недопустимо манипулирование чьим бы то ни было поведением с использованием данных; недопустима дискриминация кого бы то ни было на основе любой информации[496]. Сложно пока сказать, как именно обеспечить всем нам эти права.

Нам пора начинать работу над Биллем о цифровых правах. По аналогии с американским Биллем о правах или французской Декларацией прав и свобод человека и гражданина новый свод цифровых прав должен обеспечить законодательную защиту граждан от произвола со стороны корпораций и государства. Однако любая декларация прав — инструмент в известном смысле пассивный: он сможет защитить от давления со стороны бизнеса и государства, однако вряд ли обеспечит нам возможность использовать собственные данные к личной выгоде. Если мы серьезно намерены изменить отношения между гражданами и рынком, придется найти инструменты для более справедливого распределения выгоды от использования данных.

Отдельные фрагменты данных, как бы они ни были защищены, не так-то интересны: ценными они становятся в агрегированном виде. Данные — это информация о перемещениях тысяч пассажиров, на основе которой можно делать вывод о загрузке транспортных систем или с помощью которой GPS наполняется данными и помогает нам ориентироваться на городских улицах. Данные — это результаты опроса огромного числа пациентов о реакции на лекарства, на основе которого можно делать вывод об эффективности протокола лечения. Данные — это ставшая доступной информация с мобильных телефонов, которая позволяет формировать точные прогнозы погоды. Вот такие массивы данных при правильном использовании приносят обществу пользу.

Существует способ организации данных, позволяющий в максимальной степени извлечь из них выгоду без злоупотреблений, характерных для экспоненциальной эпохи. Однако здесь требуется фундаментальная переоценка отношений между гражданами и обществом, частным и публичным. Вследствие возникновения экономической доктрины свободного рынка привычным стал бинарный подход. Сегодня мы склонны делить экономику на два лагеря: рынок и государство. В контексте модели Фридмана государство вечно некомпетентно и тяжеловесно. Даже левые признают базовую логику противостояния рынок — государство. Прогрессисты же смотрят на возможности государства лишь с несколько большим оптимизмом. Проблема в том, что эта дихотомия ошибочна, так как исключает другие, более эффективные способы организации жизни.

Один из современников Фридмана, Гарретт Хардин, стал знаменит после публикации в 1968 году эссе под названием The Tragedy of the Commons («Трагедия общин»), в котором он с грустью пишет о том, что свободный доступ к ресурсам любого типа неизбежно приводит к истощению этих ресурсов[497]. Речь идет о любых ресурсах общего пользования — от рыбы в открытом море до лесов, принадлежащих сразу нескольким общинам. Люди неизбежно станут действовать в соответствии с личными интересами и в ущерб интересам общества в целом, а потому и рыба исчезнет, и леса вырубят. Теорию Хардина обожали сторонники свободного рынка: по их мнению, распределение ресурсов возможно либо под полным контролем государства (плохой путь), либо с помощью эффективных рыночных механизмов (хороший путь). Так идея общественного доступа к ресурсам вышла из моды.

Однако Хардин ошибался. В 2009 году Элинор Остром, политический экономист, получила Нобелевскую премию за работу, в которой демонстрировала, что общественные ресурсы, к которым все человечество имеет равный доступ, можно охранять и сохранять без приватизации или национализации. Остром описывает общинные системы управления ресурсами как вполне жизнестойкие и способные к самоуправлению, выживающие благодаря сложным наборам формальных и неформальных норм. В случае с реальными общественными ресурсами, к примеру пастбищами, пастухи договариваются и действуют так, чтобы поле не стравливалось слишком сильно. Как выясняется, при общинном подходе возможны организация и управление ресурсами с выгодой для всех, кто ими пользуется[498].

Итак, к принципам информационной прозрачности, совместимости и правовой защиты мы добавляем четвертый — общинность. В экспоненциальную эпоху нам требуется опора в виде новых общин или сообществ, которые помогут не допустить постепенного вторжения частного сектора экономики во все сферы приватной жизни. К счастью, создавать эти новые общины в экспоненциальную эпоху становится все легче. Цифровыми, нематериальными активами управлять сообща даже проще: доступ к ним можно получить из любой точки мира, и поэтому ими могут пользоваться и управлять люди с благими намерениями со всех уголков планеты. В отличие от рыбы в открытом море или деревьев в лесах, объем цифровых ресурсов ничем не ограничен. Благодаря сетевому эффекту и эффекту масштаба, чем больше используется информационных ресурсов определенного типа, тем больше их появляется.

Представьте себе мир, в котором данные являются достоянием сообществ. Определенная информация о нашей частной жизни будет храниться в некоей доверенной среде и использоваться к всеобщей выгоде. Подобные сообщества по управлению данными уже существуют. В Великобритании есть Biobank, который нашел отличный формат использования миллионов отдельных единиц информации об индивидуальных генах. Здесь собраны медицинские и генетические данные 500 тысяч человек. Каждый из них дал согласие на использование информации в исследовательских целях, чтобы лучше понять природу некоторых болезней и быстрее найти способы их предотвращения. Доступ к данным может получить любой профессиональный ученый. К 2020 году более 20 тысяч исследователей начали работать с этими данными. Цель Biobank — способствовать научным открытиям с согласия их владельцев, а не просто максимизация прибыли. Разительный контраст с тем, как нередко используется информация — аккумулируется кем-то для продажи небольшому числу заинтересованных сторон по максимальной цене.

Подход на принципах общинности можно применять не только на этапе использования данных, но и для их создания. Интернет — это система общего пользования. Программные решения с открытым кодом, на основе которых работают веб-серверы и интернет-сервисы, тоже являются примером систем общего пользования. Добровольцы, работающие без жесткой структуры и написавшие уже миллионы и миллионы строчек кода, создают Linux OS, Apache HTTP Server, Mozilla Firefox и Brave. У проектов на базе решений с открытым кодом нет ни владельцев, ни руководства, и никто не может никому помешать ни участвовать в дальнейшей разработке, ни начать собственный проект на базе уже созданного.

В рамках таких вот цифровых сообществ власть не принадлежит никому конкретно — проекты управляются добровольцами сообща. Отличный пример сообщества добровольных участников — Wikipedia. Каждый месяц ее страницы открываются более миллиарда раз, а редактирование и доработка ведется силами более 120 тысяч добровольцев-энтузиастов. Wikipedia развивается благодаря тому, что все участники придерживаются общей философии работы с информацией, разделяют общее видение миссии проекта и уверены, что конфликты можно решать с помощью коллективного обсуждения. Все эти примеры доказывают, что описанная Хардином трагедия общин вовсе не является неизбежной: общины все еще могут предоставлять колоссальные преимущества. Так что давайте говорить не о трагедии, а о «комедии общин», как предложила правовед Кэрол Роуз[499].

Во многих случаях проекты, созданные в рамках сообществ, оказываются существенно более успешными, чем коммерческие. И чем больше сфер деятельности оказывается под влиянием экспоненциальных технологий, тем больше открывается возможностей для перехода от традиционной рыночной организации к сообществам.

Все четыре элемента: прозрачность, совместимость, правовая защита и общинность — формируют совершенно новый взгляд на отношения между гражданами и рынком. Здесь и находится решение фундаментальной проблемы современного общества, связанной с тем, что цифровая инфраструктура пронизывает теперь большую часть личной, политической и общественной жизни. И если эта инфраструктура принадлежит исключительно частным корпорациям, то мы перестаем быть полноценными гражданами и превращаемся в обычных потребителей.

В основе всех четырех подходов лежит стремление ограничить власть и влияние корпораций. В чьих бы руках они ни оказались, без контроля обязательно возникают проблемы. Фундаментальный принцип либеральной демократии — и любой системы добросовестного управления — в том, чтобы власть была напрямую связана с ответственностью и чтобы облеченные властью стороны держали ответ перед сообществом и удовлетворяли его нужды. Компании могут быть сколь угодно добропорядочными, однако их бесконтрольное влияние неизбежно приведет к проблемам в обществе.

Это особенно очевидно в экспоненциальную эпоху. Сегодня новые технологии обеспечивают нескольким корпорациям безграничное влияние. Так что вопросы, связанные с управлением и представительством во власти, становятся особенно острыми. Мы должны как можно быстрее не только ограничить тех, кто теперь формулирует правила, но и сосредоточить власть и влияние там, где они будут применяться открыто. Контроль должен находиться в руках экспоненциальных граждан, действующих в общих интересах всего человечества.

Заключение. Изобилие и справедливость

6 января 2020 года вирусолог Сиднейского университета Эдвард Холмс опубликовал на сайте Virological короткое заявление от имени группы исследователей Фуданьского университета. На сайте ведутся обсуждения молекулярной эволюции вирусов и в целом проблем эпидемиологии. Этими вопросами интересуется относительно узкий круг экспертов, поэтому ежемесячно сайт посещают всего несколько десятков человек. Сообщение Холмса было сугубо информационным, без лишних эмоций: «Клинический центр общественного здравоохранения Шанхая [и партнеры] публикуют информацию о геноме коронавируса, полученного в ходе лечения пациента с респираторным заболеванием в провинции Ухань. Геномная последовательность помещена в базу генетических данных GenBank, и доступ к ней будет обеспечен в кратчайшие сроки»[500].

Вирусологи прочли сообщение и бросились за информацией в GenBank — базу данных, содержащую все известные данные ДНК и РНК. Работа базы обеспечивается Национальным центром биотехнологической информации США, и всем исследователям предоставлен к ней полный и бесплатный доступ. Всего за несколько недель до этого были зарегистрированы случаи новой нетипичной пневмонии; считается, что первые заболевшие получили вирус на многолюдном рыбном рынке в городе Ухань. Смертельных исходов было пока не больше десятка, однако новым вирусом тут же занялись ученые по всему миру. Многие начали скачивать информацию из базы GenBank и исследовать геном — и как будто силой телепортации данные о вирусе быстро оказались на компьютерах в самых разных частях света.

По мере распространения вируса правительства многих стран начали паниковать, а ученые взялись за работу над вакцинами. Благодаря наличию синтетических генов удалось начать работу сразу над двумя сотнями альтернативных вакцин[501]. Одна из компаний, Moderna, сумела выпустить первые партии вакцины уже 7 февраля, всего через 31 день после того, как появились данные о секвенированном гене вируса. Компания действовала в сотрудничестве с Национальными институтами здравоохранения Америки и в течение всего шести дней сумела завершить секвенирование вакцины, а еще через 24 дня произвести первую партию[502]. В течение двенадцати месяцев после того, как вирус был обнаружен в человеческом организме, в разных странах получили одобрение семь разных эффективных вакцин[503]. К первой годовщине публикации новостей о секвенировании генома вируса в мире было вакцинировано почти 24 миллиона человек.

Ученые сумели пройти путь от выявления нового патогена до получения работающей вакцины с беспрецедентной скоростью. На разработку вакцины от менингита ушло девять лет; над вакциной от полиомиелита трудились сорок пять лет; вакцину от кори разрабатывали десять лет. Вакцину от паротита ученые сумели создать всего за четыре года, и для того времени это было серьезным достижением. С учетом вирулентности SARS-CoV-2 и степени его опасности было ясно, что затягивать исследования на годы нельзя, а потому все работали очень быстро.

Невероятный результат усилий медиков и ученых в этой ситуации — это лишь одна сторона дела. Коронавирус породил глобальный кризис, и было необходимо разработать вакцину как можно быстрее. Болезнь распространялась так стремительно из-за того, что мир в экспоненциальную эпоху стал невероятно тесным. К 20 марта на планете было зарегистрировано 10 тысяч смертельных случаев, связанных с COVID-19. А 1 апреля их стало уже более 50 тысяч. К сентябрю в мире было выявлено более миллиона смертельных случаев от COVID-19. В течение года от страшного вируса погибли 2,7 миллиона человек, при этом считается, что реальное число смертей намного больше. Из-за вируса во всем мире началась полная неразбериха. К началу апреля 2020 года в большинстве стран был объявлен полный или частичный локдаун[504]. Пандемия оказала мощнейшее влияние на мировую экономику, сравнимое по масштабам с кризисом 1929 года на Уолл-стрит. В результате резко возросла волатильность рынков, была нарушена работа глобальной логистики и сетей поставок. Миллионы людей по всему миру были вынуждены резко изменить привычный образ жизни: кому-то пришлось привыкать работать из дома, а многие и вовсе потеряли работу.

Скорость распространения COVID-19 оказалась экспоненциальной, такой же стала и скорость реакции человечества. Уже на ранних стадиях триумфально реализованного проекта по разработке вакцины было очевидно, сколь велика мощь новых технологий. Все началось с секвенирования генома. К 2020 году в лабораториях, больницах, университетах по всему миру трудилось около 20 тысяч специалистов по геномному секвенированию. Ученые сумели выделить фрагмент ДНК- или РНК-вируса и расшифровать его, то есть записать буквенными обозначениями последовательность всех входящих в него аминокислот или нуклеотидов. Эта информация была загружена в базы данных общего пользования, о которых мы упоминали в последней главе. Каждая из этих баз, по сути, является аналогом знаменитой Wikipedia и хранит информацию о генах. Исследователи имеют к этим базам свободный и бесплатный доступ. Технология секвенирования и быстрый доступ к данным позволили ученым быстро проанализировать вирус COVID-19.

Компания Moderna разработала вакцину с использованием «модифицированной информационной РНК», или mRNA: клетки организма обучаются создавать белки, способные сопротивляться вирусу. Разработать такого рода вакцину удалось благодаря возможностям машинного обучения: платформы Moderna обработали миллионы численных значений, чтобы выяснить, какой именно состав обеспечит нужную реакцию человеческих клеток. Это самый настоящий экспоненциальный процесс: по словам Марчелло Дамиани, одного из руководителей компании, «после каждого эксперимента данных становилось все больше, благодаря чему можно было постоянно совершенствовать алгоритмы, на базе которых и создаются препараты нового поколения; получается настоящий круг благоприятных возможностей»[505]. Использованные компанией инструменты для организации расчетов позволили за несколько часов выполнить работу, на которую прежде ушли бы годы[506].

На этапе тестирования цифровые платформы позволили вовлечь сразу большую группу добровольцев. Без современных электронных систем поиск героев, готовых участвовать в эксперименте, занял бы месяцы, а то и годы. Для старта кампании по вакцинированию использовались базы данных, системы онлайн-записи, текстовые сообщения — и все это позволило максимально ускорить процесс вакцинации населения. В базах данных хранится информация о том, кто получил прививку и кому пора делать следующую. Без этих технологий число смертельных случаев было бы существенно выше.

В то же время экспоненциальные технологии напрямую повлияли на нашу реакцию и поведение на первых этапах пандемии. С самого начала правительствам и ученым пришлось бороться с распространением ложной информации. Слухи, неверная интерпретация, намеренная подтасовка данных, категоричные высказывания против вакцинации, заведомо ложные сообщения — все это немедленно понеслось по всем социальным сетям. Исследователи пытались оценить скорость распространения информации в рамках разных соцсетей и пришли к выводу, что любые подобные сообщения быстро становятся вирусными.

У вирусологов существует специальный показатель R0, с помощью которого они оценивают активность распространения патогена. Если R0 выше 1, патоген распространяется с экспоненциальной скоростью. Если R0 ниже 1, распространение прекращается. Для вируса SARS-CoV-2 показатель R0 оказался существенно выше 3. При этом для сезонного гриппа он чаще всего если и превышает 1, то ненамного, а для обычных простуд составляет 2–3. Оценив показатель R0 для ложной информации, появляющейся в социальных сетях, ученые определили, что он колеблется от 1,46 (Reddit) до 2,24 (Instagram). И все это объясняется экспоненциальными технологиями: одним движением руки мы запросто публикуем ничем не подкрепленные собственные догадки, и их видят сотни и даже тысячи человек.

В период локдауна многие из нас оказались заперты дома. Тем, у кого есть компьютер, планшет или телефон и кому доступны прочие блага цивилизации — скажем, Netflix или онлайн-игры, — было относительно несложно. Мы стали заказывать продукты в интернете, а готовую еду нам привозили Deliveroo, DoorDash и прочие сервисы доставки с достаточно широким ассортиментом, чтобы можно было себя порадовать. Сотрудники многих организаций, а также школьники и студенты перешли на онлайн-формат и стали целыми днями работать и заниматься через видеозвонки. Компания из Калифорнии Zoom оказалась впереди всех, и многим из нас пришлось осваивать ее сервис и привыкать к работе перед экраном, на котором высвечиваются крошечные изображения собеседников.

Если бы одна из более ранних пандемий, скажем SARS 2003, оказалась настолько же вирулентной, мир сейчас был бы другим. Многих из тех технологических решений, которые помогли нам пережить 2020 год, тогда не существовало, хотя теперь нам сложно представить, как мы обходились без них прежде. В 2010 году компьютеры были не такими мощными, телефоны были медленнее, интернет-связь хуже, социальные сети только появлялись. YouTube был основан в 2005 году, Netflix появился в 2007-м, Zoom работает с 2011 года, DoorDash — с 2013-го. В 2003 году менее чем у 20% американских семей был широкополосный интернет. Средняя скорость интернет-соединения составляла одну двадцатую от нынешней. Работать из дома так, как это происходит сейчас, не мог себе позволить почти никто, так как доступной нам в 2020 году инфраструктуры еще попросту не существовало.

Вирус COVID-19 изменил мир, и все это напрямую связано с экспоненциальными технологиями. И возможности борьбы с вирусом, и скорость его распространения имеют непосредственное отношение к инновациям, о которых шла речь в этой книге. Уже в первые месяцы пандемии стало очевидно, что мы вступили в экспоненциальную эпоху.

* * *

Одна из ключевых мыслей этой книги заключается в том, что в экспоненциальную эпоху мы получаем больше из меньшего. Каждый год благодаря развитию технологий увеличиваются вычислительные мощности и падает цена на электричество; мы работаем с материей и совершенствуем биотехнологии. Технологии позволяют добиваться все более высоких результатов при меньших затратах ресурсов и денег. Технологии дают возможность разрабатывать вакцины, развивать электронную торговлю и запросто переключаться на онлайн-режим работы. И это цикличный процесс. По мере роста спроса мы уверенно движемся вперед в полном соответствии с законом Райта: рост производства влечет за собой рост эффективности, появляются новые технологии, развиваются цепочки обмена товарами и информацией.

Мало что указывает пока на возможное замедление этой тенденции. По мере совершенствования новых технологий — от искусственного интеллекта до солнечной энергетики — экспоненциальная эпоха приближается и проявляется все быстрее. Ученые продолжают вести исследования, а предприниматели — использовать результаты научной работы для создания новаторских продуктов. Экспоненциальная кривая технологического развития и социальных преобразований по-прежнему направлена вверх.

На страницах этой книги мы много говорили об изменениях в экономике, политике и устройстве общества, однако пока мало что сказали о том, куда приведет нас экспоненциальная эпоха через несколько десятилетий, — и неспроста. Как мы обсудили в главе 3, в эту эпоху сложно делать прогнозы, так как события нередко начинают развиваться совсем не так, как мы ожидаем.

Мы можем, однако, делать предположения относительно направления возможного движения. Никто не знает, как именно экспоненциальные технологии изменят нашу жизнь, но некоторые тенденции все же можно считать более вероятными.

Через десять лет после выхода этой книги компьютерные вычислительные мощности станут в сто раз дешевле, чем сейчас, то есть за ту же цену вы сможете получить в сто раз более мощный компьютер, чем сегодня. Понять, что это означает на практике, не так-то просто — это все равно что спросить человека из 1920-х годов, когда люди только начали использовать электричество, как он распорядился бы мощностью, которую сегодня любой из нас не задумываясь тратит за день. Тогда одна британская семья потребляла на все домашние нужды в среднем 50 ватт-часов в сутки[507]. Прошло сто лет, и теперь британские домохозяйства тратят в среднем в двести раз больше, чем тогда. В Америке среднее потребление электричества еще выше.

В 1920-е годы было бы сложно вообразить доступные нам сейчас удобства: электрический подогрев пола, светодиодное освещение любого цвета, крошечные моторчики, открывающие и закрывающие занавески, пылесосы, способные очистить помещение даже от мелкой пыли и шерсти животных. Все эти приборы потребляют массу электричества и напичканы разнообразными технологиями. Что же мы станем делать, когда в нашем распоряжении окажутся компьютеры принципиально большей мощности? Напомню, что, по оценкам, увеличение вычислительной мощности предполагается как минимум в сто раз каждые десять лет. Возникнет схожее скачкообразное изменение шаблонов потребления электричества, и последствия сложно пока предсказать.

Через десять лет стоимость электричества, полученного из возобновляемых источников энергии, в частности солнечных панелей и ветряных генераторов, будет как минимум в пять раз дешевле и, скорее всего, составит четверть от стоимости природного газа в 2020 году. Стоимость аккумуляторов электромобилей снизится до трети от цены 2020 года. Развитые страны будут получать электричество преимущественно из возобновляемых источников; вряд ли какие-то ископаемые ресурсы будут пользоваться там серьезным спросом. Уже и сейчас закрываются электростанции, работающие на газе и угле, причем даже в более бедных странах. Нефтяным компаниям придется искать новые способы извлечения прибыли. Абу-Даби инвестирует колоссальные средства в строительство солнечных энергоцентров в ОАЭ и Африке, что демонстрирует масштаб начавшегося технологического сдвига. Экспоненциальные технологии наверняка станут надежным попутчиком при внедрении устойчивых технологий. Однако солнечная и ветряная энергия — это лишь часть дела: благодаря синтетической биологии мы сможем отказаться от использования ископаемых энергоносителей и в фармацевтике, и в производстве пластиков.

Через десять лет стоимость секвенирования человеческого генома упадет примерно до одного доллара. Изучение генов пациентов в ходе медицинских процедур станет вполне обычным делом. Благодаря достижениям таких компаний, как Ping An Good Doctor, вы сможете запросто получить доступ к диагностике клинического уровня даже в соседней аптеке. Методы персонализированной медицины станут спасением для пациентов с редкими заболеваниями. Недорогие портативные устройства и привычка регулярно делать анализ крови и микробиоты позволят врачам замечать многие отклонения еще до того, как они разовьются в серьезные болезни. На основе данных о состоянии здоровья населения и личной информации пациенты смогут получать рекомендации о корректировке диеты.

Через десять лет наноспутники будут, возможно, собирать для нас информацию о состоянии природы: коралловых рифов, океанических экосистем или лесов. Ученые планируют зафиксировать на картах каждое из трех миллиардов деревьев на планете и затем следить за их состоянием, чтобы оценить масштабы и темп уничтожения лесов, что необходимо для эффективного управления запасами углеводородов[508]. Вертикальные фермы могут снизить потребности в воде и других ресурсах, обеспечивая нас при этом более питательными и здоровыми продуктами.

Иными словами, мы вступаем в эпоху изобилия. Это будет первый период в истории человечества, когда производство энергии, пищи, вычислительных мощностей и многих других ресурсов станет совсем недорогим. Мы сможем с лихвой удовлетворить все текущие потребности человечества при снижении экономических издержек.

Однако это лишь одна сторона дела. Технологии предлагают нам новые возможности, но сами по себе они не решат наших проблем.

Нам важно задуматься о трех вопросах. Во-первых, избыток — энергии, ресурсов, медицинских услуг или чего угодно еще — не гарантирует, что ничто не расходуется напрасно. Конечно, некоторые страны научились вырабатывать электричество без углеводородов, и у них нет больше прямой зависимости между объемом эмиссии углерода и уровнем ВВП. Однако это не означает, что природные ресурсы не используются вовсе. Для производства солнечных панелей и микрочипов нужен песок; для аккумуляторов необходимы металлы, которые приходится добывать в шахтах; урбанизация требует строительства все новых и новых зданий, дорог, канализаций и много чего еще. История показывает, что чем дешевле становится ресурс, тем большее количество людей может себе его позволить и тем более он востребован. Предложение стимулирует спрос: я купил новые книжные полки, чтобы освободить стол от завалов, а в результате и полки забиты, и на столе остались все те же груды книг. Экспоненциальные технологии никак не гарантируют, что мы прекратим избыточную добычу ресурсов.

Давайте представим, что на секвенирование одного человеческого генома требуется теперь в сто раз меньше ресурсов, в силу чего стоимость этой работы принципиально снизилась. Если в результате падения цены мы получим серьезный рост спроса и будем секвенировать в миллионы раз больше геномов, совокупный расход ресурсов вырастет. Всегда существует риск, что снижение цены приведет к колоссальному росту потребления[509]. Экспоненциальные технологии могут помочь нам справиться с некоторыми серьезными проблемами, связанными с деятельностью человека, в частности с изменениями климата, однако самой по себе технологии недостаточно. Без разумного управления мы продолжим катиться к экологической катастрофе из-за избыточного потребления.

Во-вторых, важно понимать, что технологии могут оказывать дестабилизирующее воздействие. При нынешних экспоненциальных скоростях создания и внедрения всяческих новшеств технологические инновации ставят под угрозу давно сложившиеся и сбалансированные системы. Как мы много раз обсуждали на страницах этой книги, технологии оказывают катастрофическое влияние на многие социальные, экономические и политические институты: новые компании вытесняют старые; отношения между сотрудниками и работодателями радикально меняются; экономическое сотрудничество уступает место локализованному производству. И больнее всего нынешняя дестабилизация бьет по самым уязвимым. Небольшие компании, менее ориентированные на технологии, чаще других оказываются банкротами. Работники с невысоким уровнем образования и профессиональной подготовки вынуждены заниматься низкооплачиваемым или неквалифицированным трудом. Локализация системы поставок оказывает разрушающее воздействие на экономики развивающихся стран. Экспоненциальная эпоха несет с собой очевидные опасности, однако риски распределены крайне неравномерно.

В-третьих, экспоненциальные технологии вызывают радикальный сдвиг в балансе сил. Появляются компании-суперзвезды, и государства оказываются от них в зависимости. Эти организации начинают доминировать во всех публичных сферах, даже в тех, где прежде вообще не было места бизнесу и коммерции. Небывалую власть получают не только корпорации: теперь и частные лица, и некоторые группировки начинают влиять на мировые события благодаря хорошему пониманию экспоненциальных технологий. К ним относятся и некоторые сотрудники высокотехнологичных компаний, и киберпреступники, и государства, не намеренные считаться с нормами права.

Говоря об экспоненциальном разрыве, мы имеем в виду именно подобные силы. Их появление доказывает, что все меняется слишком быстро и созданные нами системы и в целом наши представления о мире с трудом подстраиваются под эти перемены. Любая из этих сил может привести нас к миру-антиутопии. Это будет эпоха постоянных военных конфликтов, все более могущественных компаний и бесправных работников, превращенной в товар общественной сферы, ориентированной на потребности людей, создающих технологии (и немногих других), — и все это на фоне экологического кризиса.

* * *

Этой антиутопии можно избежать, хотя сложно, конечно, не верить в предопределенность событий, когда сталкиваешься с технологиями, радикально меняющими весь жизненный уклад. Иногда нам кажется, что именно появление новых технологий и становится причиной социальных изменений. Иногда мы готовы верить, что у технологий есть собственная логика развития, на которую мы никак не можем повлиять. Шейла Джасанофф, специалист по этике из Гарвардского университета, считает, что в последнее время становится распространенным убеждение, что технологии «обладают неконтролируемой инерцией движения и вынуждают общество меняться в соответствии с требованиями технологического прогресса»[510]. В этом смысле пытаться препятствовать развитию инноваций означает брать на себя роль примитивного луддита. Технологии, как следует из приведенной выше цитаты, не остановить.

Однако сами по себе технологии не определяют нашего направления развития — это решаем мы.

Это важнейшая мысль, которую необходимо усвоить, оказавшись на краю экспоненциального разрыва. В этой книге я перечислил вполне конкретные меры, которые мы должны предпринять, чтобы вновь поставить технологии на службу обществу. Говоря более широко, для преодоления экспоненциального разрыва необходима смена парадигмы: мы должны осознать, что в силах влиять на то, куда ведет нас логика развития технологии.

Этот сдвиг сознания может произойти в два этапа. Первым делом нужно осознать, что суть, направление развития и степень влияния технологий не предопределены. Разумеется, новые технологии появляются на базе имеющихся: инновации создаются и внедряются благодаря более ранним достижениям. Однако вектор развития не задан раз и навсегда. Именно мы решаем, как лучше использовать созданные нами же инструменты.

Ярче всего это видно на примерах применения одних и тех же или схожих технологий в разных обществах. Вот, скажем, средство под названием ДДТ, созданное для борьбы с комарами и предотвращения распространения малярии, однако быстро попавшее в пищевую цепочку по всему миру, в США и Великобритании давно запретили. Однако на протяжении десятилетий его использование разрешалось в Индии, где борьба с малярией была приоритетом, а потому экологический ущерб считался приемлемым. Аналогично можно посмотреть на практику организации неквалифицированной работы на принципах подряда. В Великобритании, богатой стране с давно сложившимися нормами трудовых отношений, подряды без трудового соглашения считаются неприемлемыми, так как очевидным образом нарушают права работников. А вот в Индии или Нигерии подобная организация труда оказывается разумной и прогрессивной, потому что там принята и допустима поденная работа. Иначе говоря, решение о том, как использовать технологии, принимаем мы, люди, в соответствии с обстоятельствами. Историк Мелвин Кранцберг сформулировал это так: «Дело в том, что одна и та же технология позволяет по-разному оценивать обстоятельства и подходить к решению — в зависимости от контекста и поставленной задачи»[511].

Однако, признавая, что направление развития технологий не предопределено, мы не можем еще утверждать, что они не являются причиной радикальных изменений. В другой работе Кранцберг писал, что технологии «и не хороши, и не плохи, но и не нейтральны». Хотим мы того или нет, но они действительно становятся причиной перемен. А потому второй уровень изменения нашего сознания предполагает принятие того факта, что, хотя мы определяем вектор развития технологий, они все же несут с собой стремительные и часто непредвиденные трансформации. Перед лицом этих трансформаций мы не имеем права поддаваться соблазну и запрещать эксперименты или подавлять творческую энергию рынка. Хаотическое и даже непредсказуемое развитие может быть полезно, и мы несем ответственность за то, на что направим эти возможности и как будем управлять вероятными непредвиденными последствиями.

По мере ускорения экспоненциальной эпохи технологии широкого профиля станут влиять на все действующие институты. Общество зиждется на тысячах неписаных правил, норм, ценностей и ожиданий. Технология нарушает эту логику. Как пишет Шейла Джасанофф, «в любом обличье, реальные или предполагаемые, технологии действуют как инструмент управления». Они преобразуют этические, юридические, социальные системы, на которых базируется общество[512]. Мы не можем прекратить это воздействие, но можем задать ему направление.

* * *

Разумеется, даже если мы трансформируем свои взгляды на скорость изменений, само по себе это не сократит экспоненциальный разрыв. Нам нужны правила, социальные движения, новые формы политической и экономической организации. Разработать их непросто, особенно с учетом того, как много вопросов в сфере политики, экономики и социальной жизни оказываются под влиянием экспоненциальных технологий.

Как мы увидели, решения могут быть разными. В экономике доминируют колоссального размера компании, все больше похожие на олигополии, и это происходит из-за эффекта масштаба. Эти организации управляют инфраструктурой, ставшей основой всего современного мироустройства — от технических интернет-сервисов, обеспечивающих свободный обмен данными, до программных решений, без которых не может функционировать бизнес. Эти компании опровергают привычные представления о пределах роста бизнеса и о том, что такое монополия, а потому нам нужно новое понимание ее природы, а также новые границы, определяемые как законом, так и обществом в отношении корпораций, которые приближаются к статусу монополий.

В профессиональной среде мы наблюдаем за разрушением привычных нам отношений между работодателем и сотрудником. Наемные работники оказываются в уязвимом положении, так как все более доминирующие платформы управляют человеческой деятельностью с помощью алгоритмов, оптимизированных так, чтобы добиваться эффективности и максимального результата. Подобные изменения организационной структуры и методов организации труда приводят к тому, что наемные сотрудники получают все меньшую долю прибыли. Так что нам требуются новые инструменты наделения их влиянием. Работники — причем неважно, долгосрочный у них контракт или разовая работа, — хотят гарантий стабильности, гибкости подходов, уважения к их человеческому достоинству, чтобы они могли и дальше подстраиваться под стремительные изменения, но не соглашаться на совсем уж невыносимые условия. Лучший способ обеспечить эти потребности — создать новые формы совместной деятельности, которые помогут наемным сотрудникам предъявлять требования работодателям.

Радикально меняется и наше ощущение физического пространства. Цепочки поставок снова становятся локальными, а региональная экономика развитых стран все в меньшей степени зависит от мировой. Статус и значение городов повышаются, в силу чего сюда активнее стекаются таланты. Мегаполисы становятся все более значимой силой в глазах политических лидеров, а небольшие города и сельские районы рискуют еще больше уйти в тень. Многие из проблем, которые было принято решать на государственном уровне, становятся прерогативой регионального и даже местного управления. Как же тогда изменится структура власти и внутри стран, и при их взаимодействии? Для решения подобных проблем государство должно устанавливать все более тесную связь с гражданами. При этом нам нужны и новые организации для сохранения и развития международного сотрудничества. Важно не допустить, чтобы отдельные участники мирового сообщества были лишены благ, которые несут с собой экспоненциальные технологии.

Тенденция к локализации повышает риск возникновения конфликтов между странами и регионами. Этот риск усугубляется новыми технологиями, так как организовать нападение — хоть с помощью отряда дронов, хоть в виде кибервойны — становится все проще. Мы рискуем скатиться в период беспрецедентного мирового хаоса. В ответ государства должны усиливать защиту и обучать население, повышая устойчивость к атакам. В то же время нам нужны новые правила ведения войны, чтобы эффективнее снижать напряженность конфликтов и прекратить распространение новых видов вооружения.

И последнее: нам необходимо по-новому посмотреть на отношения между гражданами и обществом, особенно в том, что касается вмешательства рынка в частную жизнь. В последнее время все новые сферы частной жизни оказываются предметом торговли — от обсуждения общественно значимых вопросов до персональных данных, — а потому так важно провести границы. Для этого мы должны добиться большей информационной прозрачности технологических компаний-гигантов и их процессов принятия решений, а также безоговорочных гарантий определенных прав всем гражданам цифрового общества. В то же время благодаря новым системам совместного или общего владения и контроля обуздать силу экспоненциальных технологий смогут наши сообщества, а не частные компании под контролем узкой группы заинтересованных лиц.

На первый взгляд, все эти подходы могут показаться несогласованными. Однако есть нечто, что связывает их воедино. Именно эти объединяющие темы и должны держать в голове все, кто серьезно намерен работать над преодолением экспоненциального разрыва. Даже если вода превращается в пар, мы можем обуздать ее мощь, но для этого требуются новые инструменты, системы и подходы — иначе есть риск получить ожог. В экспоненциальную эпоху мы сможем добиться процветания человечества, если научимся использовать новые инструменты и принципы.

Первый принцип — общность. Мир меняется, причем все быстрее, и ни государствам, ни бизнесам, ни наемным сотрудникам не справиться с переменами в одиночку. Нам нужно строить институты, которые позволят разрозненным группам работать сообща, сотрудничать, обмениваться идеями. Этот принцип лежит в основе многих подходов, о которых шла речь в этой книге. К примеру, совместимость предполагает создание возможностей для сотрудничества разных бизнесов. Потребители (и клиенты) должны иметь возможность запросто использовать услуги альтернативных провайдеров, не привязываясь ни к одному. Сотрудничество между странами с общими интересами в форме новых межправительственных институтов поможет снизить риск возникновения глобальных конфликтов. Оно будет стимулировать появление новых организаций, находящихся в совместной собственности и совместном управлении, с общим подходом к данным. С развитием сообществ наемных работников люди получат больше возможностей для отстаивания своих интересов при резких переменах в профессиональной сфере.

Второй принцип — устойчивость. Мир меняется и развивается все быстрее, и нам требуются достаточно стойкие организации, которые могли бы справиться с переменами. Говоря о новых формах социального обеспечения — например, в главе 5 шла речь о датской модели «гибкости», — мы имеем в виду необходимость создания систем, которые не рухнут при резких и быстрых изменениях рынка труда. Подчеркивая важность выработки нового свода прав для граждан в цифровой среде, мы стремимся создать прочный фундамент для обеспечения защиты независимо от того, как будут меняться принципы работы цифровых платформ. Это лишь несколько предложений. Всем организациям пора задуматься над созданием устойчивых систем, причем устойчивость должна становиться одним из ключевых принципов еще на этапе проектирования.

Устойчивость, однако, не означает закостенелость. Так что наш третий принцип — гибкость. Существующие институты должны быть в состоянии быстро адаптироваться по мере того, как меняется общество. Нынешние общественные системы игнорируют киберугрозы, не справляются с развитием законодательства в сфере охраны труда, слишком медленно меняют нормы относительно монополий и в целом слишком медлительны в реакции на изменения технологического порядка. Многие из предложенных мной в этой книге идей связаны как раз со стремлением помочь организациям быстрее адаптироваться. Передавая власть и влияние на местный уровень, мы формируем достаточно мелкие политические единицы, способные сохранять гибкость. Повышая информационную прозрачность технологических гигантов, мы обеспечиваем возможность раньше замечать проблемы и быстрее реагировать — еще до того, как все выйдет из-под контроля. Это лишь несколько примеров. В экспоненциальную эпоху все институты должны отнестись к вопросам гибкости со всей серьезностью. Утратив гибкость, они неизбежно не справятся со скоростью изменений.

* * *

Если вы читаете эту книгу до 2040 года, велика вероятность, что значительная часть вашей жизни прошла до наступления экспоненциальной эпохи. И это значит, что институты вокруг вас большую часть времени более-менее соответствовали своим задачам. В индустриальную эпоху появились новые технологии: двигатель внутреннего сгорания, телефон, электричество. В ответ человечество выстроило социальные институты, которые адаптировали новые технологии в соответствии со своими потребностями: появились гарантии занятости и возможности для коллективного отстаивания наемными работниками своих интересов, были созданы национальные энергетические компании и разработаны правила дорожного движения. В XX веке эти институты трансформировались постепенно, в соответствии с изменяющимися потребностями общества: трудовое законодательство 1990-х годов сильно отличается от норм, принятых в 1930-х. Долгое время таких вот постепенных перемен вполне хватало. Технологии развивались с понятной и комфортной скоростью. Да, было несколько серьезных потрясений — Вторая мировая война или нефтяной кризис 1973 года, — однако в целом технологии обеспечили нам довольно долгий период спокойной эволюции.

Теперь мы живем в экспоненциальную эпоху. Дестабилизация и нарушение привычного порядка стали обычным делом. Так что возникла потребность в новом социальном устройстве, которое соответствовало бы эпохе постоянных и стремительных перемен. Принципы, которые я утверждаю в этой книге, а именно общность, устойчивость и гибкость, могут показаться несколько абстрактными, однако я вижу только такой путь к обеспечению работоспособности институтов в экспоненциальную эпоху. Если мои предложения покажутся слишком смелыми, вспомните, что мы ведь вполне успешно меняли общественные институты и прежде. Всеобщее избирательное право, бессрочные трудовые контракты, глобальные системы поставок — все это когда-то казалось фантастикой.

Люди успешно создавали новые системы и раньше, и это вселяет в нас нынешних надежду. В экспоненциальную эпоху технологии становятся непредсказуемыми. Сложно сказать, как инновации изменят общество, ведь они тесно связаны с нашими подходами к бизнесу, организации труда, географии, конфликтам, политике. После всех технологических революций прошлого человечество добивалось процветания. Современная история развивается под влиянием двух факторов: беспрецедентного влияния технологических перемен и человеческой изобретательности в деле создания такого мира, в каком нам хотелось бы жить. Как выясняется, мы способны контролировать развитие технологий.

И так как технологии оказываются нам подконтрольны, то независимо от того, насколько они сложны, они всегда могут стать инструментом улучшений. Вода превращается в пар, но это не мешает нам приручать и использовать ее мощь и в этом агрегатном состоянии.

Библиография

Acemoglu, Daron, Claire LeLarge and Pascual Restrepo, Competing with Robots: Firm-Level Evidence from France, Working Paper Series (National Bureau of Economic Research, February 2020). https://doi.org/10.3386/w26738.

Acemoglu, Daron, and Pascual Restrepo, Robots and Jobs: Evidence from US Labor Markets, Working Paper Series (National Bureau of Economic Research, March 2017). https://doi.org/10.3386/w23285.

Acton, James M., “Cyber Warfare & Inadvertent Escalation,” Daedalus, 149(2), 2020, pp. 133–149. https://doi.org/10.1162/daed_a_01794.

Agrawal, Ravi, “The Hidden Benefits of Uber,” Foreign Policy, July 16, 2018. https://foreignpolicy.com/2018/07/16/why-india-gives-uber-5-stars-gig-economy-jobs/.

Allen, Robert C., “Engels’ Pause: Technical Change, Capital Accumulation, and Inequality in the British Industrial Revolution,” Explorations in Economic History, 46(4), 2009, pp. 418–435. https://doi.org/10.1016/j.eeh.2009.04.004.

Almenberg, Johan, and Christer Gerdes, “Exponential Growth Bias and Financial Literacy,” Applied Economics Letters, 19(17), 2012, pp. 1693–1696. https://doi.org/10.1080/13504851.2011.652772.

Anthony, Scott D., “Kodak’s Downfall Wasn’t About Technology,” Harvard Business Review, July 15, 2016. https://hbr.org/2016/07/kodaks-downfall-wasnt-about-technology.

“Arithmetic, Population and Energy — a Talk by Al Bartlett”. https://www.albartlett.org/presentations/arithmetic_population_energy.html.

Arnold, Carrie, “How Computational Immunology Changed the Face of COVID-19 Vaccine Development,” Nature Medicine, July 15, 2020. https://doi.org/10.1038/d41591-020-00027-9.

Arthur, W. Brian, “Increasing Returns and the New World of Business,” Harvard Business Review, July 1, 1996. https://hbr.org/1996/07/increasing-returns-and-the-new-world-of-business.

Arthur, W. Brian, The Nature of Technology: What It Is and How It Evolves (London: Penguin Books, 2009).

Autor, David, David Dorn, Lawrence F. Katz, Christina Patterson, Chicago Booth and John Van Reenen, “The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms,” The Quarterly Journal of Economics, 135(2), May 2020, pp. 645–709. https://doi.org/10.1093/qje/qjaa004.

Banerjee, Ritwik, Joydeep Bhattacharya and Priyama Majumdar, “Exponential-Growth Prediction Bias and Compliance with Safety Measures Related to COVID-19,” Social Science & Medicine, 268, January 2021), 113473. https://doi.org/10.1016/j.socscimed.2020.113473.

Barclay, Andrew, “Why Is It So Hard to Make a Truly Self-Driving Car?” South China Morning Post, July 5, 2018. https://www.scmp.com/abacus/tech/article/3028605/why-it-so-hard-make-truly-self-driving-car.

Benson, Christopher L., Giorgio Triulzi, and Christopher L. Magee, “Is There a Moore’s Law for 3D Printing?” 3D Printing and Additive Manufacturing, 5(1), March 2018, pp. 53–62. https://doi.org/10.1089/3dp.2017.0041.

Bessen, James, Learning by Doing: The Real Connection between Innovation, Wages, and Wealth (New Haven: Yale University Press, 2015).

Biancotti, Claudia, “India’s Ill-Advised Pursuit of Data Localization,” Peterson Institute for International Economics, December 9, 2019. https://www.piie.com/blogs/realtime-economic-issues-watch/indias-ill-advised-pursuit-data-localization.

Bo, Marta, “Autonomous Weapons and the Responsibility Gap in Light of the Mens Rea of the War Crime of Attacking Civilians in the ICC Statutey in Weapons and Targeting,” Journal of International Criminal Justice, 2021, mqab005. https://doi.org/10.1093/jicj/mqab005.

Bobier, Jean-François, Philipp Gerbert, Jens Burchardt, and Antoine Gourévich, “A Quantum Advantage in Fighting Climate Change,” BCG Global, January 22, 2020. https://www.bcg.com/publications/2020/quantum-advantage-fighting-climate-change.

Boyer, Pascal, and Michael Bang Petersen, “Folk-Economic Beliefs: An Evolutionary Cognitive Model,” Behavioral and Brain Sciences, 41, 2018, E158. https://doi.org/10.1017/S0140525X17001960.

Bradshaw, Samantha, and Philip N. Howard, The Global Disinformation Order: 2019 Global Inventory of Organised Social Media Manipulation (The Project on Computational Propaganda, 26 September 2019). https://comprop.oii.ox.ac.uk/research/posts/the-global-disinformation-order-2019-global-inventory-of-organised-social-media-manipulation/#continue.

Bremmer, Ian, “Why We Need a World Data Organization. Now.,” GZERO, November 25, 2019. https://www.gzeromedia.com/why-we-need-a-world-data-organization-now.

Brynjolfsson, Erik, and Andrew McAfee, The Second Machine Age: Work, Progress, and Prosperity in a Time of Brilliant Technologies (New York: W. W. Norton & Company, 2014).

Buchanan, Ben, and Fiona S. Cunningham, “Preparing the Cyber Battlefield: Assessing a Novel Escalation Risk in a Sino-American Crisis,” Texas National Security Review, October 2020. http://tnsr.org/2020/10/preparing-the-cyber-battlefield-assessing-a-novel-escalation-risk-in-a-sino-americancrisis/.

Choudary, Sangeet Paul, Platform Scale: How an Emerging Business Model Helps Startups Build Large Empires with Minimum Investment, 1st edn (Singapore: Platform Thinking Labs Pte. Ltd, 2015).

Clark, Gregory, A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World, The Princeton Economic History of the Western World (Princeton, NJ: Princeton Univ. Press, 2007).

Clayton, Ellen Wright, Barbara J. Evans, James W. Hazel, and Mark A. Rothstein, “The Law of Genetic Privacy: Applications, Implications, and Limitations,” Journal of Law and the Biosciences, 6(1), 2019, pp. 1–36. https://doi.org/10.1093/jlb/lsz007.

Clegg, Nick, “You and the Algorithm: It Takes Two to Tango,” Medium, March 31, 2021. https://nickclegg.medium.com/you-and-the-algorithm-it-takes-two-to-tango-7722b19aa1c2.

Coase, R. H., “The Nature of the Firm,” Economica, 4(16), November 1937, pp. 386–405. https://doi.org/10.1111/j.1468–0335.1937.tb00002.x. Cortada, James W., The Computer in the United States: From Laboratory to Market (Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993).

Curmi, Elizabeth, Aakash Doshi, Gregory R. Badishkanian, Nick Coulter, David Driscoll, P. J. Juvekar and others, “Feeding the Future,” Citi Global Perspectives and Solutions, November 2018. https://www.citivelocity.com/citigps/feeding-the-future/.

Daugherty, Paul R., H. James Wilson and Paul Michelman, “Revisiting the Jobs That Artificial Intelligence Will Create,” MIT Sloan Management Review (Summer 2017). https://sloanreview.mit.edu/article/revisiting-the-jobs-artificial-intelligence-will-create/.

Diamandis, Peter H., and Steven Kotler, Abundance: The Future Is Better Than You Think (New York: Free Press, 2014).

Dustman, Eric, Kareem Elwakil and Miguel Smart, Metals 3D Printing: Closing the Cost Gap and Getting to Value (PricewaterhouseCoopers, 2019). https://www.strategyand.pwc.com/gx/en/insights/2019/metals-3D-printing.html.

Engels, Frederick, The Conditions of the Working-Class in England Index (Panther, 1969). https://www.marxists.org/archive/marx/works/1845/condition-working-class/.

Florida, Richard, “The World Is Spiky,” Atlantic Monthly, October 2005, pp. 48–51.

“Frederick Winslow Taylor: Father of Scientific Management Thinker,” The British Library. https://www.bl.uk/people/frederick-winslow-taylor.

Frey, Carl, and Robert Atkinson, “Will AI Destroy More Jobs Than It Creates Over the Next Decade?” Wall Street Journal, April 1, 2019. https://www.wsj.com/articles/will-ai-destroy-more-jobs-than-it-creates-over-the-next-decade-11554156299.

Frey, Carl Benedikt, The Technology Trap: Capital, Labor, and Power in the Age of Automation (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019).

Frey, Carl Benedikt, and Michael Osborne, “The Future of Employment: How Susceptible Are Jobs to Computerisation?” Oxford Martin School working paper, September 17, 2013. https://www.oxfordmartin.ox.ac.uk/publications/the-future-of-employment/.

Friedman, Milton, “A Friedman Doctrine — The Social Responsibility of Business Is to Increase Its Profits,” New York Times, September 13, 1970. https://www.nytimes.com/1970/09/13/archives/a-friedman-doctrine-the-social-responsibility-of-business-is-to.html.

Frischmann, Brett, Alain Marciano and Giovanni Battista Ramello, “Retrospectives: Tragedy of the Commons after 50 Years,” Journal of Economic Perspectives 33(4), 2019, pp. 211–228. https://doi.org/10.1257/jep.33.4.211.

Giddens, Anthony, The Constitution of Society: Outline of the Theory of Structuration (Berkeley, CA: University of California Press, 1986).

Giuliano, Genevieve, Sanggyun Kang, and Quan Yuan, “Agglomeration Economies and Evolving Urban Form,” The Annals of Regional Science, 63(3), 2019, pp. 377–398. https://doi.org/10.1007/s00168-019-00957-4.

Gofman, Michael, and Zhao Jin, “Artificial Intelligence, Human Capital, and Innovation,” SSRN Electronic Journal, October 2019. https://doi.org/10.2139/ssrn.3449440.

Greenberg, Andy, “The Untold Story of NotPetya, the Most Devastating Cyberattack in History,” Wired, August 22, 2018. https://www.wired.com/story/notpetya-cyberattack-ukraine-russia-code-crashed-the-world/.

Grim, Cheryl, “What Drives Productivity Growth?” United States Census Bureau, 2019. https://www.census.gov/library/stories/2019/10/what-drives-productivity-growth.html.

Hanan, Niall P., and Julius Y. Anchang, “Satellites Could Soon Map Every Tree on Earth,” Nature, 2020. https://doi.org/10.1038/d41586-020-02830-3.

Hannes, T. X., “Will Technological Convergence Reverse Globalization?” National Defense University Press, July 12, 2016. http://ndupress.ndu.edu/Media/News/News-Article-View/Article/834357/will-technological-convergence-reverse-globalization/.

Hansen, Espen Egil, “Dear Mark Zuckerberg. I shall not comply with your requirement to remove this picture,” Aftenposten, September 8, 2016. https://www.aftenposten.no/meninger/kommentar/i/G892Q/dear-mark-i-am-writing-this-to-inform-you-that-i-shall-not-comply-wit.

Hardin, Garrett, “The Tragedy of the Commons,” Science, 162(3859), 1968, pp. 1243–1248. https://doi.org/10.1126/science.162.3859.1243.

Haskel, Jonathan, and Stian Westlake, Capitalism without Capital: The Rise of the Intangible Economy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018).

Holzhausen, Arne, and Timo Wochner, “Is There Really an Ever-Widening Rural-Urban Divide in Europe,” Euler Hermes Global, July 17, 2019. https://www.eulerhermes.com/en_global/news-insights/economic-insights/Is-there-really-an-ever-widening-rural-urban-divide-in-Europe.html.

“How Covid-19 Is Revealing the Impact of Disinformation on Society,” King’s College London, 25 August 2020. https://www.kcl.ac.uk/news/how-covid-19-is-revealing-the-impact-of-disinformation-on-society.

Howe, Jeff, “The Rise of Crowdsourcing,” Wired, June 1, 2006. https://www.wired.com/2006/06/crowds/.

Intangible Asset Market Value Study, Ocean Tomo. https://www.oceantomo.com/intangible-asset-market-value-study/.

Jacobs, Jane, The Death and Life of Great American Cities (New York: Random House, 1961).

Janeway, William H., Doing Capitalism in the Innovation Economy: Reconfiguring the Three-Player Game between Markets, Speculators and the State (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2018).

Jean, Joel, Patrick Richard Brown and Institute of Physics (Great Britain), Emerging Photovoltaic Technologies (Bristol, UK: IOP Publishing, 2020). https://iopscience.iop.org/book/978-0-7503-2152-5.

Kallenborn, Zachary, and Philipp Bleek, “Drones of Mass Destruction: Drone Swarms and the Future of Nuclear, Chemical, and Biological Weapons,” War On the Rocks, February 14, 2019. https://warontherocks.com/2019/02/drones-of-mass-destruction-drone-swarms-and-the-future-of-nuclear-chemical-and-biological-weapons/.

Karlis, Nicole, “DoorDash Drivers Make an Average of $1.45 an Hour, Analysis Finds,” Salon, 19 January 2020. https://www.salon.com/2020/01/19/doordash-drivers-make-an-average-of-145-an-hour-analysis-finds/.

Katsifis, Dimitrios, “The CMA Publishes Final Report on Online Platforms and Digital Advertising,” The Platform Law Blog, July 6, 2020. https://theplatformlaw.blog/2020/07/06/the-cma-publishes-final-report-on-online-platforms-and-digital-advertising/.

Katsifis, Dimitrios, “Economic Possibilities for Our Grandchildren,” in Essays in Persuasion (London: Palgrave Macmillan UK, 2010), pp. 321–332. https://doi.org/10.1007/978-1-349-59072-8_25.

Khan, Lina M., “Amazon’s Antitrust Paradox,” Yale Law Journal, 126(3), January 2017, pp. 710–805.

Klenert, David, Enrique Fernández-Macías and José-Ignacio Antón, “Don’t Blame It on the Machines: Robots and Employment in Europe,” VoxEU, 24 February 2020. https://voxeu.org/article/dont-blame-it-machines-robots-and-employment-europe.

Klinger, Joel, Juan Mateos-Garcia, and Konstantinos Stathoulopoulos, “A Narrowing of AI Research?” arXiv:2009.10385 [cs.CY], 2020. http://arxiv.org/abs/2009.10385.

Kranzberg, Melvin, “Technology and History: ‘Kranzberg’s Laws’,” Technology and Culture, 27(3), 1986, pp. 544–560. https://doi.org/10.2307/3105385.

Kurzweil, Ray, The Age of Spiritual Machines: When Computers Exceed Human Intelligence (New York, NY: Penguin, 2000).

Kurzweil, Ray, “The Law of Accelerating Returns,” Kurzweil.net, 2001. https://www.kurzweilai.net/the-law-of-accelerating-returns.

Kurzweil, Ray, “Average Transistor Price,” Singularity.com. http://www.singularity.com/charts/page59.html.

Laird, Burgess, “The Risks of Autonomous Weapons Systems for Crisis Stability and Conflict Escalation in Future U. S.-Russia Confrontations,” Rand Corporation, 2020. https://www.rand.org/blog/2020/06/the-risks-of-autonomous-weapons-systems-for-crisis.html.

Langner, Ralph, To Kill a Centrifuge: A Technical Analysis of What Stuxnet’s Creators Tried to Achieve (The Langner Group, November 2013). https://www.langner.com/to-kill-a-centrifuge/.

Lazarsfeld, Paul F., and Robert K. Merton, “Friendship as a Social Process: A Substantive and Methodological Analysis,” in Morroe Berger, Theodore Abel, and Charles H. Page, eds, Freedom and Control in Modern Society, (NewYork: Van Nostrand, 1954), pp. 18–66. https://archive.org/stream/in.ernet.dli.2015.498862/2015.498862.Freedom-and_djvu.txt.

Ledford, Heidi, “Millions of Black People Affected by Racial Bias in Health-Care Algorithms,” Nature, 574(7780), 2019, pp. 608–609. https://doi.org/10.1038/d41586-019-03228-6.

Lee, Neil, and Stephen Clarke, “Do Low-Skilled Workers Gain from High-Tech Employment Growth? High-Technology Multipliers, Employment and Wages in Britain,” Research Policy, 48(9), November 2019, 103803. https://doi.org/10.1016/j.respol.2019.05.012.

Leiserson, Charles E., Neil C. Thompson, Joel S. Emer, Bradley C. Kuszmaul, Butler W. Lampson, Daniel Sanchez et al., “There’s Plenty of Room at the Top: What Will Drive Computer Performance after Moore’s Law?” Science, 368(6495), June 2020. https://doi.org/10.1126/science.aam9744.

Lessig, Lawrence, “Code Is Law,” Harvard Magazine, January 1, 2000. https://harvardmagazine.com/2000/01/code-is-law-html.

Levinson, Marc, Outside the Box: How Globalization Changed from Moving Stuff to Spreading Ideas (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2020).

Levy, Matthew R., and Joshua Tasoff, “Exponential-Growth Bias and Overconfidence,” Journal of Economic Psychology, 58, 2017, pp. 1–14. https://doi.org/10.1016/j.joep.2016.11.001.

Maddison, Angus, Contours of the World Economy, 1–2030 AD: Essays in Macro-Economic History (Oxford; New York: Oxford University Press, 2007).

Mann, Jindan-Karena, “Autonomous Weapons Systems and the Liability Gap, Part One: Introduction to Autonomous Weapons Systems and International Criminal Liability,” Rethinking SLIC, 2019. https://www.rethinkingslic.org/blog/criminal-law/51-autonomous-weapons-systems-and-the-liability-gap-part-one-introduction-to-autonomous-weapon-systems-and-international-criminal-liability.

Manyika, James, Susan Lund, Kelsey Robinson, John Valentino and Richard Dobbs, Connecting Talent with Opportunity in the Digital Age (McKinsey &Company, June 1, 2015). https://www.mckinsey.com/featured-insights/employment-and-growth/connecting-talent-with-opportunity-in-the-digital-age.

Manyika, James, Jan Michke, Jacques Bughin, Jonathan Woetzel, Mekala Krishnan and Samuel Cudre, A New Look at the Declining Labor Share of Income in the United States (McKinsey Global Institute, May 2019). https://www.mckinsey.com/featured-insights/employment-and-growth/a-new-look-at-the-declining-labor-share-of-income-in-the-united-states.

Manyika, James, Sree Ramaswamy, Jacques Bughin, Jonathan Woetzel, Michael Birshan and Zubin Nagpal, “ ‘Superstars’: The Dynamics of Firms, Sectors, and Cities Leading the Global Economy” (McKinsey & Company, 24 October 2018). https://www.mckinsey.com/featured-insights/innovation-and-growth/superstars-the-dynamics-of-firms-sectors-and-cities-leading-the-global-economy.

Martin, Diego A., Jacob N. Shapiro and Julia Ilhardt, Trends in Online Influence Efforts (Empircal Studies of Conflict Project, 2020). https://esoc.princeton.edu/publications/trends-online-influence-efforts.

Mayer, Hannah, Karim Lakhani, Marco Iansiti and Kerry Herman, “AI Puts Moderna within Striking Distance of Beating COVID-19,” Harvard Business School Digital Initiative, November 24, 2020. https://digital.hbs.edu/artificial-intelligence-machine-learning/ai-puts-moderna-within-striking-distance-of-beating-covid-19/.

Mazzucato, Mariana, The Entrepreneurial State: Debunking Public vs. Private Sector Myths (London: Penguin Books, 2018).

McCoy, Jennifer, and Murat Somer, “Toward a Theory of Pernicious Polarization and How It Harms Democracies: Comparative Evidence and Possible Remedies,” The Annals of the American Academy of Political and Social Science, 681(1), 2019, pp. 234–271. https://doi.org/10.1177/0002716218818782.

McDonald, Duff, The Firm: The Story of Mckinsey and Its Secret Influence on American Business (New York: Simon and Schuster, 2014).

Meadows, Donella H., and Club of Rome, eds., The Limits to Growth: A Report for the Club.

Mody, Cyrus C. M., The Long Arm of Moore’s Law: Microelectronics and American Science, Inside Technology (Cambridge, MA: The MIT Press, 2017).

Molina, Gustavo Marcelo, and Pedro Enrique Mercado, “Modelling and Control Design of Pitch-Controlled Variable Speed Wind Turbines,” in Ibrahim H. Al-Bahadly, ed., Wind Turbines (InTech, 2011). https://doi.org/10.5772/15880.

Moore, G. E., “Cramming More Components onto Integrated Circuits,” Proceedings of the IEEE, 86(1), 1965, pp. 82–85. https://doi.org/10.1109/JPROC.1998.658762.

Moore, Jon, and Nat Bullard, BNEF Executive Factbook 2021 (BloombergNEF, March 2, 2021).

Moravec, Hans P., Mind Children: The Future of Robot and Human Intelligence (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988).

Moy, Wesley, and Kacper Gradon, “COVID-19 Effects and Russian Disinformation Campaigns,” Homeland Security Affairs, 16, article 8, December 2020. https://www.hsaj.org/articles/16533.

Mueller, Milton, Will the Internet Fragment? Sovereignty, Globalization, and Cyberspace, Digital Futures (Cambridge, UK: Polity Press, 2017).

Naam, Ramez, in conversation with Azeem Azhar, “The Exponential March of Solar Energy,” Exponential View, May 14, 2020. https://www.exponentialview.co/p/-the-exponential-march-of-solar-energy.

Nagy, Béla, J. Doyne Farmer, Quan M. Bui and Jessika E. Trancik, “Statistical Basis for Predicting Technological Progress,” PLOS ONE, 8(2), 2013, e52669. https://doi.org/10.1371/journal.pone.0052669.

Nakasone, Paul M., and Michael Sulmeyer, “How to Compete in Cyberspace,” Foreign Affairs, 2021. https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/2020-08-25/cybersecurity.

Nelson, Richard R., Technology, Institutions, and Economic Growth (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005).

Nemet, Gregory F., How Solar Energy Became Cheap: A Model for Low-Carbon Innovation (London: Routledge, 2019).

North, Douglass C., Institutions, Institutional Change and Economic Performance (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990). https://doi.org/10.1017/CBO9780511808678.

Ogburn, William Fielding, Social Change With Respect to Culture and Original Nature (New York: B. W. Huebsch, 1923).

O’Reilly, Tim, “Network Effects in Data,” O’Reilly Radar, October 27, 2008. http://radar.oreilly.com/2008/10/network-effects-in-data.html.

Park, Donghui, “North Korea Cyber Attacks: A New Asymmetrical Military Strategy,” Henry M. Jackson School of International Studies, June 28, 2016. https://jsis.washington.edu/news/north-korea-cyber-attacks-new-asymmetrical-military-strategy/.

Perez, Carlota, Technological Revolutions and Financial Capital: The Dynamics of Bubbles and Golden Ages (Cheltenham: Edward Elgar, 2003).

Polanyi, Michael, and Amartya Sen, The Tacit Dimension (Chicago, IL: University of Chicago Press, 2009).

Porter, Michael E, Competitive Advantage: Creating and Sustaining Superior Performance (New York: Free Press, 1998). http://catalog.hathitrust.org/api/volumes/oclc/38281769.html.

Prahalad, C. K., and Gary Hamel, “The Core Competence of the Corporation,” Harvard Business Review, May 1, 1990. https://hbr.org/1990/05/the-core-competence-of-the-corporation.

Rappuoli, Rino, Ennio De Gregorio, Giuseppe Del Giudice, Sanjay Phogat, Simone Pecetta, Mariagrazia Pizza et al., “Vaccinology in the Post — COVID-19 Era,” Proceedings of the National Academy of Sciences, 118(3), 2021, e2020368118. https://doi.org/10.1073/pnas.2020368118.

Raymond, Brian, “Forget Counterterrorism, the United States Needs a Counter-Disinformation Strategy,” Foreign Policy, October 15, 2020. https://foreignpolicy.com/2020/10/15/forget-counterterrorism-the-united-states-needs-a-counter-disinformation-strategy/.

Reillier, Laure Claire, and Benoit Reillier, Platform Strategy: How to Unlock the Power of Communities and Networks to Grow Your Business (London: Routledge, 2017).

Ribeiro, Manoel Horta, Raphael Ottoni, Robert West, Virgílio A. F. Almeida, and Wagner Meira, “Auditing Radicalization Pathways on YouTube,” ArXiv:1908.08313 [Cs], 2019. http://arxiv.org/abs/1908.08313.

Rigertink, Anouk S., New Wars in Numbers. An Exploration of Various Datasets on Intra-State Violence, MPRA Paper 45264 (University Library of Munich, 2012). https://mpra.ub.uni-muenchen.de/45264/.

Rose, Carol, “The Comedy of the Commons: Custom, Commerce, and Inherently Public Property,” The Unviersity of Chicago Law Review, 53(3), 1986, pp. 711–781.

Rosenblat, Alex, Tamara Kneese and danah boyd, Workplace Surveillance (Data & Society Research Institute, 4 January 2017). https://doi.org/10.31219/osf.io/7ryk4.

Rotman, David, “We’re Not Prepared for the End of Moore’s Law,” MIT Technology Review, February 24, 2020. https://www.technologyreview.com/2020/02/24/905789/were-not-prepared-for-the-end-of-moores-law/.

Saval, Nikil, Cubed: A Secret History of the Workplace (New York: Anchor Books, 2015).

Sanger, David E., The Perfect Weapon: War, Sabotage, and Fear in the Cyber Age (New York: Crown Publishers, 2018).

Schmidt, Eric, and Jared Cohen, The New Digital Age: Reshaping the Future of People, Nations and Business (New York: Alfred A. Knopf, 2013).

Schonfeld, Erick, “The FriendFeedization of Facebook Continues: Bret Taylor Promoted To CTO,” TechCrunch, 2 June 2010. https://social.techcrunch.com/2010/06/02/facebook-cto-bret-taylor/.

Shaikh, Shaan, and Wes Rumbaugh, “The Air and Missile War in Nagorno-Karabakh: Lessons for the Future of Strike and Defense,” Center for Strategic and International Studies, 2020. https://www.csis.org/analysis/air-and-missile-war-nagorno-karabakh-lessons-future-strike-and-defense.

Smil, Vaclav, Creating the Twentieth Century: Technical Innovations of 1867–1914 and Their Lasting Impact (New York: Oxford University Press, 2005).

Smil, Vaclav, Energy and Civilization: A History (Cambridge, MA: MIT Press, 2017).

Smil, Vaclav, Prime Movers of Globalization: The History and Impact of Diesel Engines and Gas Turbines (Cambridge, MA: MIT Press, 2010).

Smith, Brad, and Carol Ann Browne, Tools and Weapons: The Promise and the Peril of the Digital Age (New York: Penguin Press, 2019).

Solé, Ricard V., Phase Transitions, Primers in Complex Systems (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011).

Standish, Reid, “Why Is Finland Able to Fend Off Putin’s Information War?” Foreign Policy, March 1, 2017. https://foreignpolicy.com/2017/03/01/why-is-finland-able-to-fend-off-putins-information-war/.

Stango, Victor, and Jonathan Zinman, “Exponential Growth Bias and Household Finance,” The Journal of Finance, 64(6), December 2009, pp. 2807–2849. https://doi.org/10.1111/j.1540–6261.2009.01518.x.

Stephens, Zachary D., Skylar Y. Lee, Faraz Faghri, Roy H. Campbell, Chengxiang Zhai, Miles J. Efron et al., “Big Data: Astronomical or Genomical?” PLoS Biology, 13(7), July 2015. https://doi.org/10.1371/journal.pbio.1002195.

Stokel-Walker, Chris, “Politicians Still Don’t Understand the Tech Companies They’re Supposed to Keep in Check. That’s a Problem,” Business Insider, 10 October 2020. https://www.businessinsider.com/tiktok-ban-hearings-politicians-senators-know-nothing-about-tech-2020-10.

Stoltenberg, Jens, “Nato Will Defend Itself,” Prospect Magazine, August 27, 2019. https://www.prospectmagazine.co.uk/world/nato-will-defend-itself-summit-jens-stoltenberg-cyber-security.

Tarnoff, Ben, “The Making of the Tech Worker Movement,” Logic Magazine, May 4, 2020. https://logicmag.io/the-making-of-the-tech-worker-movement/full-text/.

Thelen, Kathleen, How Institutions Evolve: The Political Economy of Skills in Germany, Britain, the United States, and Japan (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004). https://doi.org/10.1017/CBO9780511790997.

Thiel, Peter, “Competition Is for Losers,” Wall Street Journal, September 12, 2014. https://online.wsj.com/articles/peter-thiel-competition-is-for-losers-1410535536.

Thurner, Stefan, Peter Klimek and Rudolf Hanel, Introduction to the Theory of Complex Systems, Introduction to the Theory of Complex Systems (Oxford: Oxford University Press, 2018). https://www.oxfordscholarship.com/view/10.1093/oso/9780198821939.001.0001/oso-9780198821939.

Tisné, Martin, “It’s Time for a Bill of Data Rights,” MIT Technology Review, December 14, 2018. https://www.technologyreview.com/2018/12/14/138615/its-time-for-a-bill-of-data-rights/.

Tufekci, Zeynep, “YouTube, the Great Radicalizer,” New York Times, March 10, 2018. https://www.nytimes.com/2018/03/10/opinion/sunday/youtube-politics-radical.html.

Turck, Matt “The Power of Data Network Effects,” Matt Turck [blog], 2016. https://mattturck.com/the-power-of-data-network-effects/. UBS, The Food Revolution, July 2019. https://www.ubs.com/global/en/ubs-society/our-stories/2019/future-of-food/_jcr_content/mainpar/toplevelgrid_1749059381/col1/linklist/link.1695495471.file/bGluay9wYXRoPS9jb250ZW50L2RhbS91YnMvZ2xvYmFsL3Vicy1zb2NpZXR5LzIwMTkvZm9vZC1yZXZvbHV0aW9uLWp1bHkucGRm/food-revolution-july.pdf.

Van Reenen, John, and Christina Patterson, “Research: The Rise of Superstar Firms Has Been Better for Investors than for Employees,” Harvard Business Review, May 11, 2017. https://hbr.org/2017/05/research-the-rise-of-superstar-firms-has-been-better-for-investors-than-for-employees.

Van Reenan, John, Christina Patterson, Lawrence Katz, David Dorn and David Autor, ‘The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms’, CEP Discussion Paper No. 1482, October 2019. http://cep.lse.ac.uk/pubs/download/dp1482.pdf.

van Zanden, J. L., The Long Road to the Industrial Revolution: The European Economy in a Global Perspective, 1000–1800, Global Economic History Series (Leiden; Boston: Brill, 2009).

Véliz, Carissa, “Privacy Matters Because It Empowers Us All,” Aeon, 2019. https://aeon.co/essays/privacy-matters-because-it-empowers-us-all.

Vosoughi, Soroush, Deb Roy and Sinan Aral, “The Spread of True and False News Online,” Science, 359(6380), 2018, pp. 1146–1151. https://doi.org/10.1126/science.aap9559.

Voth, Hans-Joachim, “The Longest Years: New Estimates of Labor Input in England, 1760–1830,” Journal of Economic History, 61(4), December 2001, pp. 1065–1082. https://doi.org/10.1017/S0022050701042085.

Wagenaar, William A., and Sabato D. Sagaria, “Misperception of Exponential Growth,” Perception & Psychophysics, 18(6), November 1975, pp. 416–422. https://doi.org/10.3758/BF03204114.

Waters, Gregory and Robert Postings, Spiders of the Caliphate: Mapping the Islamic State’s Global Support Network on Facebook (Counter Extremism Project, May 2018). https://www.counterextremism.com/sites/default/files/Spiders%20of%20the%20Caliphate%20%28May%202018%29.pdf.

Weiss, Tanya Filer and Antonio, “Digital Minilaterals Are the Future of International Cooperation,” Brookings TechStream, October 16, 2020. https://www.brookings.edu/techstream/digital-minilaterals-are-the-future-of-international-cooperation/.

West, Geoffrey B., Scale: The Universal Laws of Growth, Innovation, Sustainability, and the Pace of Life in Organisms, Cities, Economies, and Companies (New York: Penguin Press, 2017).

Westlake, Stian, quoted in Azeem Azhar, “Understanding the Intangible Economy,” Exponential View, July 5, 2019. https://www.exponentialview.co/p/capitalism-without-capital.

“Why Has The Cost Of Genome Sequencing Decline So Rapidly?” Biostars forum. https://www.biostars.org/p/42753/.

Willcocks, Leslie, “Robo-Apocalypse Cancelled? Reframing the Automation and Future of Work Debate,” Journal of Information Technology, 35(4), 2020, pp. 286–302. https://doi.org/10.1177/0268396220925830.

will.i.am, “We Need to Own Our Data as a Human Right — and Be Compensated for It,” Economist, January 21, 2019. https://www.economist.com/open-future/2019/01/21/we-need-to-own-our-data-as-a-human-right-and-be-compensated-for-it.

Wright, T. P., “Factors Affecting the Cost of Airplanes,” Journal of the Aeronautical Sciences, 3(4), February 1936, pp. 122–128. https://doi.org/10.2514/8.155.

Yeo, Lijin, “The U. S. Rideshare Industry: Uber vs. Lyft,” Bloomberg Second Measure, 2020. https://secondmeasure.com/datapoints/rideshare-industry-overview/.

Youn, Hyejin, Deborah Strumsky, Luis M. A. Bettencourt and José Lobo, “Invention as a Combinatorial Process: Evidence from US Patents,” Journal of The Royal Society Interface, 12, 2015, 20150272. https://doi.org/10.1098/rsif.2015.0272.

Zenko, Micah, “Obama’s Final Drone Strike Data,” Council on Foreign Relations, 2017. https://www.cfr.org/blog/obamas-final-drone-strike-data.

Благодарности

Книга стала результатом работы не только автора, но и целого коллектива. Автор проходит свой путь в одиночестве, однако не смог бы дойти до конца без поддержки и помощи.

Благодарю всю мою команду исследователей: ее руководителя Марию Гаврилову, а также Санжану Варгезе, Эмили Джадсон, Джозефа Дану. На вас обрушился целый шквал вопросов на самые разные темы — от трудового законодательства в Нью-Йорке в начале XX века до вероятных сроков наступления квантового превосходства, от теорий институциональных изменений до пределов возможностей фотолитографии в производстве полупроводников. Вы не просто пережили это — вы добились блестящего результата.

Роуэн Борчерс, мой редактор из Penguin Random House, был инициатором и горячим энтузиастом всего проекта и помог автору-дебютанту разобраться, как лучше построить повествование. Роуэн привел рукопись в нужный вид, умудрившись даже самые жестокие сокращения сделать деликатно. Джемма Вейн тщательно и аккуратно отредактировала текст. Изабель Ральфс и Анна Хибберд организовали продвижение книги. Мой агент Джефф Шрив оказался незаменим при обсуждении идей и концепций на начальном этапе работы. Скотт Ваксманн, Кит Уоллман и Diversion Books стали нашими активными партнерами на территории США.

Я хочу выразить признательность всем неутомимым читателям первых версий книги. Назову нескольких смельчаков, согласившихся прочесть черновые варианты: Марк Бантинг, Кевин Вербах, Том Глосер. Огромное спасибо всем, кто вносил ценные замечания и помогал в подготовке отдельных глав: Лори-Клер Релье, Либби Кинси, Том Уилер, Карли Кайнд, Самех Вахба, Гедримас Йеглинскас, Кристина Колкло, Пол Догерти, Мэттью Тейлор, Стиан Уэстлейк, Робби Стемп, Тим О’Рейли, Паскаль Финет, Дэн Гиллмор.

В числе коллег, занимавшихся специальными проектами и подкастом Exponential View: Фред Каселла, Йан Гудман, Кэти Ирани, Элиз Томас, Дайана Фокс Карни, Джоанна Джонс, Джейн Пакер, Насос Пападопулос, Боян Сабиончелло. Благодаря их усилиям у нас регулярно бывали интересные гости и всегда было предостаточно отличных идей.

Эта книга не получилась бы без поддержки читателей моей новостной рассылки Exponential View, и особенно тех из них, кто активно участвовал уже на первом этапе: Лорен Хауг, Джон Хендерсон, Мартин Де Куйпер, Фред Уилсон, Хамиш Мак-Кензи, Мустафа Сулейман, Кенн Гукье, Дэниел Эк. Хочу отметить членов сообщества Exponential Do, которые увлеченно участвовали в онлайн-обсуждениях: благодаря вам я смог разобраться со многими важными вопросами. Моя особая признательность Завейну Дару и Туан Фам, которые еще в декабре 2016 года убедили меня опубликовать первые фрагменты, а также Шамилю Чандарии, который первым высказал мнение, что моя научная работа не просто могла бы, а обязательно должна стать книгой. Я благодарю за понимание всех основателей, руководителей и сотрудников компаний, на чьи звонки я так недисциплинированно отвечал во время работы над книгой.

Понять природу технологического развития и оценить место технологий в обществе мне помогли три научные работы. Книга Карлоты Перес о технологических революциях позволила мне увидеть взаимосвязи между технологиями и экономическими парадигмами. Исследования У. Брайана Артура на темы, связанные с эффектом масштаба и экологическими аспектами развития технологий, стали важным элементом моего проекта. Мне также очень помогла работа Вацлава Смила, посвященная энергии и ее влиянию на развитие человека и общества.

Хочу упомянуть многих других, кто обсуждал со мной отдельные главы книги и тем оказал мне бесценную помощь, иногда того даже не осознавая: Румман Чудхури, Билл Джейнуэй, Андерс Вийкман, Марко Атисаари, Тоомас Хендрик Ильвес, Дэвид Каусман, Александра Мусавизаде, Марк Эванс, Мартин Тисне, Стефани Хэр, Рид Хоффман, Том Лузмор, Селин Хервейер, Дэн Элронд, Николаус Хенске, Айван Остойич, Дайана Фолтин, Рей Эйтель Портер, Барни Пелл, Элизабет Линг, Радж Джена, Манар Хуссейн, Кристофер Мимс, Бенедикт Эванс, Ник Расселл, Нат Буллард, Мэттью Столлер, Джон Бателль, Джеймс Ванг, Салим Исмаил, Юрий ван Гист, Салман Малик, Том Келли, Саймон Дэниел, Герд Леонард, Роб Мак-Карго, Дэвид Гелбрейт, Табита Голдштауб, Давид Джампаоло, Эд Вайзи, Ади Игнатиус, Пол Немиц, Венди Холл, Тим Гардам, Майра Валдерама, Эдриан Веллер, Элеанор О’Кифф, Том Стендейдж, Джерри Ли, Рима Патель, Джени Теннисон, Найджел Шадболт, Блейр Шеппард, Хорас Дедиу, Рамез Наам, Дайана Койл, Николас Колин, Кристиан Принцелл Халворсен, Терье Сельест, Бретт Фришман.

На протяжении десятилетий я учился анализировать рынок у многих известных инвесторов, это прежде всего Лейла Зенга, Крис Крисанту, Расселл Бакли, Лиз Бродерик, Альберт Венгер, Сол Клейн, Решма Сохони, Хуссейн Канжи, Шон Парк, Киаран О’Лири, Джейсон Уитмайр, Кристиан Эрнандес, Эйлин Цо, Йанн Раншер, Аш Фонтана, Джим Паллотта.

В числе тех, кто научил меня четко мыслить и показал, как сделать текст более ясным, Фрэнсис Кернкросс, Билл Эммотт, Алан Расбриджер, Джон Миклетвейт, Джон Пит, Ник Пассмор, Джефф Карр, Гидеон Личфилд, Марк Робертс, Оливер Мортон и Дитлев Шваненфлугель. Я крайне признателен всем, кто учил меня разбираться в политике, экономике и компьютерных технологиях: это главным образом Джон Уилкокс, Стивен Бишоп, Ник Лорд, Рей Бредли, Майк Клагстон, Дон Марквелл, Виджей Джоши, покойный Джон Лукас, покойный Дэвид Босток, покойный Джек Шофилд.

Хочу поблагодарить гостей моих подкастов, чьи идеи помогли мне в работе: Летиция Вито, Билл Джейнвей, Карисса Велиз, Тони Блэр, Демис Хассабис, Сэм Альтман, Филип Ауэрсвальд, Скотт Сантенс, Джефф Сакс, Эндрю Янг, Джек Кларк, Трент Мак-Конахи, Майкл Либрейх, Каспер Клюнг, Кейт Раворт, сэр Ричард Бэрронс, Джоанна Брайсон, Стюарт Расселл, Кори Доктороу, Кай-Фу Ли, Мэтт Клиффорд, Мариет Шааке, Юваль Ной Харари, Марианна Мадзукато, Майк Зелкинд, Джош Хоффманн, Биньямин Аппельбаум, Кейт Кроуфорд, Мэтт Око, Джереми О’Брайен, Сэм Альтман, Одри Тан, Виджай Панде, Мэтт Клиффорд, Фэй-Фэй Ли, Адена Фридман, Керсти Кальюлайд, Астро Теллер, Дип Нишар, Цезарь Идальго, Йан Бреммер, Брэд Смит, Николь Иган, Мередит Уиттакер, Гэри Маркус, Эндрю Нг, Шошана Зубофф, Юрген Шмидхубер, Джина Нефф, Мисси Каммингс, Эрик Топол, Кэти Вуд, Майкл Либрейх, Марияросария Таддео, Ронит Госе.

Спасибо моим родителям, Алиму и Каниз Ажар, которые познакомили меня с экономическими концепциями и их влиянием на развитие человечества. Еще хочу отметить, что именно благодаря моей маме в начале 1980-х годов в нашем доме появился компьютер. Моя сестра Лубна всегда меня поощряла и вдохновляла. Родители моей жены, Хатим и Асма Сутервалла, во всем меня поддерживали, как и Мумтаз Сутервалла, сестра моей жены.

Мои дети Салман, Софи и Жасмин были рядом на этом многолетнем экспоненциальном пути, удивляя меня меткими и остроумными наблюдениями.

Ну и наконец, благодарю Шехназ Сутервалла, которая потратила уйму времени, выслушивая мои рассуждения и задавая сложные вопросы, помогла мне сделать из набросков и неопределенных размышлений отточенный текст и при этом успевала заниматься собственными проектами и всей нашей семьей.

Об авторе

Азим Ажар (р. 1972) — создатель Exponential View, глобальной платформы для детального технического анализа. Его еженедельную информационную рассылку получают и читают почти двести тысяч человек во всем мире.

За последние три десятилетия Ажар выступил основателем или инвестором нескольких успешных технологических компаний, которые впоследствии были куплены такими гигантами, как Amazon и Microsoft. Азим Ажар входит в состав Глобального совета будущего Всемирного экономического форума, является старшим советником руководителей нескольких крупных компаний, публикуется в Financial Times, Prospect, MIT Technology Review, работал в качестве первого в истории The Economist интернет-обозревателя.

Живет в Лондоне с женой и тремя детьми.

МИФ Бизнес

Все книги по бизнесу и маркетингу: mif.to/business, mif.to/marketing

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/b-letter

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Шеф-редактор Ангелина Шапиро

Ответственный редактор Юлия Константинова

Литературный редактор Екатерина Закомурная

Арт-директор Алексей Богомолов

Корректоры Елена Гурьева, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Stefan Thurner, Peter Klimek and Rudolf Hanel, Introduction to the Theory of Complex Systems (Oxford: Oxford University Press, 2018), p. 8. https://www.oxfordscholarship.com/view/10.1093/oso/9780198821939.001.0001/oso-9780198821939.

2

See also Ricard V. Solé, Phase Transitions, Primers in Complex Systems (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011).

3

See for example: “Trouble with a Telephone,” New York Times, September 25, 1898.

4

“‘Hobbles’ and Dancing; Women’s New Fashions Will Influence Length of Steps,” New York Times, November 13, 1910; “Judge rails at jazz and dance madness,” New York Times, April 14, 1926.

5

Solé, Phase Transitions, pp. 2–11, pp. 132–136, pp. 186–187.

6

Eric Schmidt and Jared Cohen, The New Digital Age: Reshaping the Future of People, Nations and Business (New York: Alfred A. Knopf, 2013), p. 55.

7

Университет сингулярности (англ. Singularity University) — одновременно университет, аналитический центр, бизнес-инкубатор и венчурный фонд, базирующийся в Кремниевой долине, с девизом: «Воспитывать, вдохновлять и расширять возможности лидеров, применяя экспоненциальные технологии для решения глобальных проблем человечества». Прим. пер.

8

Peter H. Diamandis and Steven Kotler, Abundance: The Future Is Better Than You Think (New York: Free Press, 2014), p. 213.

9

See, for example, Chris Stokel-Walker, “Politicians Still Don’t Understand the Tech Companies They’re Supposed to Keep in Check. That’s a Problem,” Business Insider, October 10, 2020. https://www.businessinsider.com/tiktok-ban-hearings-politicians-senators-know-nothing-about-tech-2020-10.

10

Чарльз Перси Сноу (1905–1980) — английский писатель, физик, химик и государственный деятель. В 1959 году Сноу прочитал в Кембридже лекцию «Две культуры и научная революция». Изданный отдельной книгой текст этой лекции входит в сотню самых влиятельных книг послевоенного периода, а в начале 1960-х стал поводом для общественной дискуссии о «физиках и лириках», затронувшей СССР. Прим. пер.

11

Charles Percy Snow, The Two Cultures (Cambridge University Press, 2012).

12

Ада Лавлейс (1815–1852) — английский математик. Известна прежде всего описанием вычислительной машины, проект которой был разработан Чарльзом Бэббиджем. Считается первым программистом в истории. Прим. пер.

13

Гиг-экономика — система работы, когда сотрудников не нанимают в штат, а приглашают на конкретные проекты, где они в обозначенные сроки решают поставленные задачи. К этой же категории относится формат работы через платформы, которые соединяют заказчиков и исполнителей. Прим. ред.

14

Sinclair ZX81 — персональный компьютер, выпущенный компанией Sinclair Research в 1981 году. Историческая важность этой модели состоит в том, что это был первый домашний компьютер, стоивший менее 50 фунтов: машина поставлялась по почтовому заказу в форме набора для самостоятельной сборки по цене 49,95 фунта либо в виде готового собранного изделия по цене 69,99 фунта, что привело к большому объему продаж. Прим. ред.

15

In other words, it was a Turing Machine — so named after British mathematician Alan Turing, who devized much of the theory behind computer science. Turing’s tragic death in 1954 meant he never had access to a computer as generally capable as the ZX81, with its 1,024 bytes of memory storage capable of crunching through a superhuman half a million instructions per second.

16

Алан Тьюринг (1912–1954) — английский математик, логик, криптограф, оказавший существенное влияние на развитие информатики. Во время Второй мировой войны Тьюринг работал в Правительственной школе кодов и шифров, располагавшейся в Блетчли-парке, где была сосредоточена работа по взлому шифров и кодов нацистов. Прим. пер.

17

G. E. Moore, “Cramming More Components onto Integrated Circuits,” Proceedings of the IEEE, 86(1), 1965, pp. 82–85. https://doi.org/10.1109/JPROC.1998.658762.

18

Newton’s laws work at the scale of the everyday and in what is known as “inertial reference frames.” At the very small — the levels of atoms and smaller — we need to rely on quantum physics to describe what is going on. “Non-inertial reference frames,” such as those found when studying cosmology, require different approaches.

19

Cyrus C. M. Mody, The Long Arm of Moore’s Law: Microelectronics and American Science, Inside Technology (Cambridge, MA: The MIT Press, 2017), pp. 5 and 125.

20

Our World in Data — некоммерческий электронный проект, публикующий в открытом доступе данные о глобальных проблемах человечества, таких как болезни, голод, глобальное потепление, войны, катастрофы, социальное неравенство, бедность. Прим. пер.

21

Computer History Museum, “1958: Silicon Mesa Transistors Enter Commercial Production.”

22

Ray Kurzweil, “Average Transistor Price,” Singularity.com. http://www.singularity.com/charts/page59.html.

23

Dan Hutcheson, “Graphic: Transistor Production Has Reached Astronomical Scales,” IEEE Spectrum, April 2, 2015. https://spectrum.ieee.org/computing/hardware/transistor-production-has-reached-astronomical-scales.

24

James W. Cortada, The Computer in the United States: From Laboratory to Market (Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993), p. 117; 95 percent of these were in the US. See also “Early Popular Computers, 1950–1970,” Engineering and Technology History Wiki. https://ethw.org/Early_Popular_Computers,_1950_-_1970.

25

Кристенсен К. Дилемма инноватора. Как из-за новых технологий погибают сильные компании. М.: Альпина Паблишер, 2019. Прим. ред.

26

Horace Dediu, personal correspondence with the author, December 1, 2016.

27

In 1940, 65 percent of American homes had flush toilets. By 1960, it was 90 percent. “Historical Census of Housing Tables — Sewage Disposal.” https://www.census.gov/data/tables/time-series/dec/coh-sewage.html.

28

Paul R. Liegey, “Microwave Oven Regression Model,” U. S. Bureau of Labor Statistics. https://www.bls.gov/cpi/quality-adjustment/microwave-ovens.htm.

29

Здесь и далее: название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

30

Alex Wilhelm, “Charting Bird and Lime’s Rapid Growth,” Crunchbase News, September 20, 2018. https://news.crunchbase.com/news/charting-bird-and-limes-rapid-growth/.

31

Computers are so cheap, they turn up in surprising places. Disposable pregnancy tests have a small computer in them — used once and thrown away.

32

Charlotte Burgess, “Future Banking: Creating an ‘Incumbent Challenger’,” Finovate, 2020. https://finovate.com/future-banking-creating-an-incumbent-challenger/.

33

Author’s analysis at Azeem Azhar, “Big Ideas for 2021; China’s Civil-Military Fusion; Tesla’s Infrastructure Advantage; the Climate Decade; Elephant Body Fat & Hegelian Enjoyment ++ #307,” Exponential View. https://www.exponentialview.co/p/ev-307.

34

David Rotman, “We’re Not Prepared for the End of Moore’s Law,” MIT Technology Review, February 24, 2020. https://www.technologyreview.com/2020/02/24/905789/were-not-prepared-for-the-end-of-moores-law/.

35

Ray Kurzweil, “The Law of Accelerating Returns,” Kurzweil.net, 2001. https://www.kurzweilai.net/the-law-of-accelerating-returns.

36

Kurzweil also predicts a “singularity” where the capacities of computers exceed those of the human brain. This argument is not relevant to my argument, so I don’t consider it here.

37

Azeem Azhar, “Beneficial Artificial Intelligence: My Conversation with Stuart Russell,” Exponential View, August 22, 2019. https://www.exponentialview.co/p/-beneficial-artificial-intelligence.

38

Dario Amodei and Danny Hernandez, “AI and Compute,” OpenAI, May 16, 2018. https://openai.com/blog/ai-and-compute/.

39

Charles E. Leiserson et al., “There’s Plenty of Room at the Top: What Will Drive Computer Performance after Moore’s Law?” Science 368(6495), June 2020. https://doi.org/10.1126/science.aam9744.

40

Jean-François Bobier et al., “A Quantum Advantage in Fighting Climate Change,” BCG Global, January 22, 2020. https://www.bcg.com/publications/2020/quantum-advantage-fighting-climate-change.

41

Bryno85, “James Bond Movies Ranked via IMDb Rating,” IMDb, October 18, 2015. http://www.imdb.com/list/ls078535153/.

42

Gregory F. Nemet, How Solar Energy Became Cheap: A Model for Low-Carbon Innovation (London; New York, NY: Routledge/Taylor & Francis Group, 2019), p. 62.

43

Nathaniel Bullard, “The Energy Revolution That Started in 1954 Is Reaching Its Crescendo,” Bloomberg Green, April 23, 2020. https://www.bloomberg.com/news/articles/2020-04-23/the-energy-revolution-that-started-in-1954-is-reaching-its-crescendo.

44

Ramez Naam, “The Exponential March of Solar Energy,” Exponential View, May 14, 2020. https://www.exponentialview.co/p/-the-exponential-march-of-solar-energy.

45

“Levelized Cost of Energy and Levelized Cost of Storage-2020,” Lazard, October 19, 2020. http://www.lazard.com/perspective/levelized-cost-of-energy-and-levelized-cost-of-storage-2020/.

46

Sheldon Reback, “Solar, Wind Provide Cheapest Power for Two-Thirds of Globe,” Bloomberg, 27 August 2019. https://www.bloomberg.com/news/articles/2019-08-27/solar-wind-provide-cheapest-power-for-two-thirds-of-globe-map.

47

Justin Rowlatt, “What the Heroin Industry Can Teach Us about Solar Power,” BBC News, July 27, 2020. https://www.bbc.com/news/science-environment-53450688.

48

Jon Moore and Nat Bullard, BNEF Executive Factbook 2021(BloombergNEF, 2 March 2021).

49

Kris A. Wetterstrand, “DNA Sequencing Costs: Data from the NHGRI Genome Sequencing Program,” National Human Genome Research Institute. https://www.genome.gov/about-genomics/fact-sheets/DNA-Sequencing-Costs-Data.

50

Antonio Relgado, “China’s BGI Says It Can Sequence a Genome for Just $100,” MIT Technology Review, February 26, 2020. https://www.technologyreview.com/s/615289/china-bgi-100-dollar-genome/.

51

Antonio Relgado, “EmTech: Illumina Says 228,000 Human Genomes Will Be Sequenced This Year,” MIT Technology Review, September 24, 2014. https://www.technologyreview.com/2014/09/24/111298/emtech-illumina-says-228000-human-genomes-will-be-sequenced-this-year/.

52

Zachary D. Stephens et al., “Big Data: Astronomical or Genomical?” PLoS Biology, 13(7), July 2015. https://doi.org/10.1371/journal.pbio.1002195.

53

See discussion at “Why Has The Cost Of Genome Sequencing Decline So Rapidly?.” Biostars forum. https://www.biostars.org/p/42753/. and at “Next-Generation-Sequencing.v1.5.4 @albertvilella.” https://docs.google.com/spreadsheets/u/0/d/1GMMfhyLK0-q8XkIo3YxlWaZA5vVMuhU1kg41g4xLkXc/edit#gid=1569422585.

54

Michael Chui and others, “The Bio Revolution: Innovations Transforming Economies, Societies and Our Lives.” (McKinsey Global Institute, 2020).

55

Чарльз Халл (р. 1939) — соучредитель, исполнительный вице-президент и главный директор по технологиям компании 3D Systems. В 1984 году запатентовал аппарат для стереолитографии. Прим. ред.

56

Ной Рафорд (р. 1978) — американский футурист, специалист в области государственной политики, стратегии и новых технологий, один из основателей фонда Dubai Future Foundation и Музея будущего в ОАЭ. Прим. ред.

57

Conversations with the author, November 2018 and August 2020. See also India Block, “World’s Largest 3D-Printed Building Completes in Dubai,” Dezeen, December 22, 2019. https://www.dezeen.com/2019/12/22/apis-cor-worlds-largest-3d-printed-building-dubai/.

58

Christopher L. Benson, Giorgio Triulzi and Christopher L. Magee, “Is There a Moore’s Law for 3D Printing?” 3D Printing and Additive Manufacturing, 5(1), March 2018, pp. 53–62. https://doi.org/10.1089/3dp.2017.0041.

59

Wohlers Associates, Wohlers Report 2020.

60

Richard Lipsey, Kenneth Carlaw and Clifford Bekar, Economic Transformations: General Purpose Technologies and Long-Term Economic Growth (Oxford University Press, 2006).

61

Lipsey et al., Economic Transformations, p. xvi.

62

James Bessen, Learning by Doing: The Real Connection between Innovation, Wages, and Wealth (New Haven: Yale University Press, 2015), p. 49.

63

Карлота Перес (р. 1939) — профессор технологии и социально-общественного развития, преподаватель Cambridge Judge Business School при Кембриджском университете. Более всего известна концепцией технико-экономических сдвигов парадигм и теорией больших волн — развитием теории циклов Кондратьева. Прим. ред.

64

Carlota Perez, Technological Revolutions and Financial Capital: The Dynamics of Bubbles and Golden Ages (Cheltenham: Edward Elgar, 2003).

65

“Internet Growth Statistics 1995 to 2021 — the Global Village Online.” https://www.internetworldstats.com/emarketing.htm.

66

Steven Tweedie, “The World’s First Smartphone, Simon, Was Created 15 Years before the iPhone,” Business Insider, June 14, 2015. https://www.businessinsider.com/worlds-first-smartphone-simon-launched-before-iphone-2015-6.

67

Andrew Meola, “Rise of M-Commerce: Mobile Ecommerce Shopping Stats & Trends in 2021,” Business Insider, 30 December 2020. https://www.businessinsider.com/mobile-commerce-shopping-trends-stats.

68

T. P. Wright, “Factors Affecting the Cost of Airplanes,” Journal of the Aeronautical Sciences, 3(4), February 1936, pp. 122–128. https://doi.org/10.2514/8.155.

69

Béla Nagy et al., “Statistical Basis for Predicting Technological Progress,” PLOS ONE, 8(2), 2013, e52669. https://doi.org/10.1371/journal.pone.0052669.

70

Peter Ha, “All-TIME 100 Gadgets,” Time, October 25, 2010. http://content.time.com/time/specials/packages/article/0,28804,2023689_2023703_2023613,00.html.

71

“The Drive to Decarbonize: Ramez Naam in Conversation with Azeem Azhar,” Exponential View with Azeem Azhar [podcast], 15 April 2020. https://hbr.org/podcast/2020/04/the-drive-to-decarbonize.

72

Marcelo Gustavo Molina and Pedro Enrique Mercado, “Modelling and Control Design of Pitch-Controlled Variable Speed Wind Turbines,” in Ibrahim H. Al-Bahadly, ed., Wind Turbines (InTech, 2011), p. 376. https://doi.org/10.5772/15880.

73

Vaclav Smil, “Wind Turbines Just Keep Getting Bigger, But There’s a Limit,” IEEE Spectrum, October 22, 2019. https://spectrum.ieee.org/energy/renewables/wind-turbines-just-keep-getting-bigger-but-theres-a-limit.

74

Уильям Гросс (р. 1944) — американский финансист, миллиардер из рейтинга журнала Forbes. В настоящее время развивает три компании, специализирующиеся на возобновляемой энергетике. Прим. ред.

75

Hyejin Youn et al., “Invention as a Combinatorial Process: Evidence from US Patents,” Journal of the Royal Society Interface, 12(106), May 2015, 20150272. https://doi.org/10.1098/rsif.2015.0272.

76

RFC (Request for Comments) — так называемое рабочее предложение, документ из серии пронумерованных информационных документов интернета, содержащих технические спецификации и стандарты, широко применяемые во Всемирной сети. Прим. пер.

77

Jonathan Postel, Simple Mail Transfer Protocol (Information Sciences Institute, August 1982). https://tools.ietf.org/html/rfc821.

78

David Crocker, Standard for the Format of ARPA Internet Text Messages (University of Delaware, August 1982). https://tools.ietf.org/html/rfc822.

79

Azeem Azhar, “Disrupting the Insurance Industry with AI,” Exponential View with Azeem Azhar [podcast], August 14, 2019. https://hbr.org/podcast/2019/08/disrupting-the-insurance-industry-with-ai.

80

Authors analysis of the UCS Satellite Database, December 8, 2005. https://www.ucsusa.org/resources/satellite-database.

81

Tereza Pultrova, “ArianeGroup Futurist Sees Smallsat Standardization as Key for Timely Launch,” SpaceNews, October 25, 2017. https://spacenews.com/arianegroup-futurist-sees-smallsat-standardization-as-key-for-timely-launch/.

82

Ian J. Goodfellow et al., “Generative Adversarial Networks,” Cornell University Machine Learning Statistics, June 10, 2014. https://arxiv.org/abs/1406.2661.

83

Until the Industrial Revolution, information traveled around the world at about one mph; this increased to around three to four mph in the 1800s. The arrival of the telegraph in the latter part of that century increased the speed of transmission by nearly one hundred times. The internet has made the spread of information essentially instantaneous. See Gregory Clark, A Farewell to Alms: A Brief Economic History of the World, The Princeton Economic History of the Western World (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007), pp. 306–307.

84

“ArXiv Usage Statistics,” Cornell University ArXiv. https://arxiv.org/help/stats.

85

Martin Rittman, “Research Preprints: Server List”. https://docs.google.com/spreadsheets/u/4/d/17RgfuQcGJHKSsSJwZZn0oiXAnimZu2sZsWp8Z6ZaYYo/edit#gid=0.

86

“COVID-19 Primer.” https://covid19primer.com/.

87

“The 2020 State of the Octoverse,” Github Inc. https://octoverse.github.com/.

88

2,5 м в ширину, 2,6 м в высоту и 3, 6 или 12,2 м в длину. Прим. ред.

89

Marc Levinson, Outside the Box: How Globalization Changed from Moving Stuff to Spreading Ideas (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2020), pp. 61–67.

90

“HMM Algeciras: World’s Biggest Container Ship Arrives in Essex,” BBC News, June 14, 2020. https://www.bbc.com/news/uk-england-essex-53041733.

91

“Container Port Traffic (TEU: 20 Foot Equivalent Units),” World Bank Data. https://data.worldbank.org/indicator/IS.SHP.GOOD.TU.

92

Binyamin Appelbaum, quoted in Azeem Azhar, “How Free-Market Economists Got It Wrong,” Exponential View, December 27, 2019. https://www.exponentialview.co/p/-how-free-market-economists-got-it.

93

Milton Friedman, “A Friedman Doctrine — The Social Responsibility of Business Is to Increase Its Profits,” New York Times, September 13, 1970. https://www.nytimes.com/1970/09/13/archives/a-friedman-doctrine-the-social-responsibility-of-business-is-to.html.

94

Название дано за кустарную конструкцию в виде штабеля блоков. Прим. ред.

95

Dominic Ponsford, “Economist Readership Analysed: Detailed Breakdown of Brand Reach for H1 2020,” Press Gazette, August 14, 2020. https://www.pressgazette.co.uk/economist-readership-brand-reach/.

96

Research and Development (англ.) — исследования и разработка. В российской практике используется также определение НИОКР — научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы. Прим. ред.

97

The UK’s national R&D spend was £37 billion, or approximately $47 billion. See “Research and Development Expenditure,” Office for National Statistics. https://www.ons.gov.uk/economy/governmentpublicsectorandtaxes/researchanddevelopmentexpenditure.

98

81 Federal Research and Development (R&D) Funding: FY2020, Congressional Research Service, March 18, 2020. https://fas.org/sgp/crs/misc/R45715.pdf.

99

Trefis Team, “How Big Is Roche’s R&D Expense?” Forbes, December 19, 2019. https://www.forbes.com/sites/greatspeculations/2019/12/19/how-big-is-roches-rd-expense/.

100

Matthew Chapman, “Are Retail Labs Really the Path to Innovation?.” Campaign Live, February 2, 2016. https://www.campaignlive.co.uk/article/retail-labs-really-path-innovation/1381099.

101

“Werner Vogels, Interview with Jon Erlichman of Bloomberg,” July 21, 2020. https://twitter.com/JonErlichman/status/1285628647609638915.

102

The other is people. People costs didn’t deliver the same levels of deflation.

103

600 million liters is 600,000 cubic meters, or a cuboid 100 meters × 100 meters × 60 meters high.

104

Al Bartlett, “Arithmetic, Population and Energy — a Talk by Al Bartlett.” https://www.albartlett.org/presentations/arithmetic_population_energy.html.

105

«Пределы роста» (англ. The Limits to Growth) — доклад Римскому клубу, опубликованный в 1972 году. Содержит результаты моделирования роста человеческой популяции и исчерпания природных ресурсов. Прим. пер.

106

Joanna Stern, “TikTok?! Clout-Chasing Millennial Learns About Memes and More,” WSJ Video, January 23, 2020. https://www.wsj.com/video/series/joanna-stern-personal-technology/tiktok-clout-chasing-millennial-learns-about-memes-and-more/3C218B25-59AA-437C-BE7A-3F215B786DDA.

107

Of course, there are stories from antiquity that tackle this question as well. These normally tell the story of a vizier who asks to be rewarded by grains of rice placed on the squares of a chessboard. For every subsequent square, he asks for the amount of rice to be doubled. It is an exponential process that reaches astronomical quantities by the end of the board.

108

See, for example, Victor Stango and Jonathan Zinman, “Exponential Growth Bias and Household Finance,” Journal of Finance, 64(6), December 2009, pp. 2807–2849. https://doi.org/10.1111/j.1540–6261.2009.01518.x. and Matthew R. Levy and Joshua Tasoff, “Exponential-Growth Bias and Overconfidence,” Journal of Economic Psychology, 58, 2017, pp. 1–14. https://doi.org/10.1016/j.joep.2016.11.001.

109

Johan Almenberg and Christer Gerdes, “Exponential Growth Bias and Financial Literacy,” Applied Economics Letters, 19(17), 2012, pp. 1693–1696. https://doi.org/10.1080/13504851.2011.652772.

110

William A. Wagenaar and Sabato D. Sagaria, “Misperception of Exponential Growth,” Perception & Psychophysics, 18(6), November 1975, pp. 416–422. https://doi.org/10.3758/BF03204114.

111

Fernand Braudel, The Mediterranean and the Mediterranean World in the Age of Philip II (New York: Harper & Row, 1972), p. 20.

112

Pascal Boyer and Michael Bang Petersen, “Folk-Economic Beliefs: An Evolutionary Cognitive Model,” Behavioral and Brain Sciences, 41, 2018, E158. https://doi.org/10.1017/S0140525X17001960.

113

Эффект или график хоккейной клюшки — резкий взлет какого-либо показателя после периода спада или стагнации. Прим. пер.

114

Duff McDonald, The Firm: The Story of Mckinsey and Its Secret Influence on American Business (New York: Simon & Schuster, 2014), pp. 178–179.

115

“Planet of the Phones,” Economist, February 26, 2015. https://www.economist.com/leaders/2015/02/26/planet-of-the-phones.

116

Simon Evans, “Solar Is Now ‘Cheapest Electricity in History,’ Confirms IEA,” Carbon Brief, 13 October 2020. https://www.carbonbrief.org/solar-is-now-cheapest-electricity-in-history-confirms-iea.

117

Ray Kurzweil, The Age of Spiritual Machines: When Computers Exceed Human Intelligence (New York, NY: Penguin, 2000).

118

Suzana Herculano-Houzel, “The Human Brain in Numbers: A Linearly Scaled-up Primate Brain,” Frontiers in Human Neuroscience, 3 November 2009. https://doi.org/10.3389/neuro.09.031.2009.

119

Carl Zimmer, “100 Trillion Connections: New Efforts Probe and Map the Brain’s Detailed Architecture,” Scientific American, January 2011. https://doi.org/10.1038/scientificamerican0111-58.

120

Even if we could build a machine with the complexity of the human brain — comprising artificial rather than real neurons, and connections between them — it isn’t clear this would give rise to anything that can do what the human brain does.

121

Graham Rapier, “Elon Musk Says Tesla Will Have 1 Million Robo-Taxis on the Road Next Year, and Some People Think the Claim Is So Unrealistic That He’s Being Compared to PT Barnum,” Business Insider, April 23, 2019. https://www.businessinsider.com/tesla-robo-taxis-elon-musk-pt-barnum-circus-2019-4.

122

Andrew Barclay, “Why Is It So Hard to Make a Truly Self-Driving Car?” South China Morning Post, July 5, 2018. https://www.scmp.com/abacus/tech/article/3028605/why-it-so-hard-make-truly-self-driving-car.

123

Rani Molla, “How Apple’s iPhone Changed the World: 10 Years in 10 Charts,” Vox, June 26, 2017. https://www.vox.com/2017/6/26/15821652/iphone-apple-10-year-anniversary-launch-mobile-stats-smart-phone-steve-jobs.

124

Ritwik Banerjee, Joydeep Bhattacharya and Priyama Majumdar, “Exponential-Growth Prediction Bias and Compliance with Safety Measures Related to COVID-19,” Social Science & Medicine, 268, January 2021, 113473. https://doi.org/10.1016/j.socscimed.2020.113473.

125

Инкрементализм — концепция, утверждающая, что перемены в политической системе общества происходят только путем незначительных, малых изменений и шагов, каждый из которых должен быть тщательно оценен, прежде чем приступить к осуществлению следующего этапа. Прим. пер.

126

«Пауза Энгельса» — период с 1790 по 1840 год. Аллен назвал его в честь Фридриха Энгельса, который описывает этот период в своей книге «Положение рабочего класса в Англии» (1845). Прим. пер.

127

Robert C. Allen, “Engels’ Pause: Technical Change, Capital Accumulation, and Inequality in the British Industrial Revolution,” Explorations in Economic History, 46(4) 2009, pp. 418–435. https://doi.org/10.1016/j.eeh.2009.04.004.

128

Hans-Joachim Voth, “The Longest Years: New Estimates of Labor Input in England, 1760–1830,” The Journal of Economic History, 61(4), December 2001, pp. 1065–1082. https://doi.org/10.1017/S0022050701042085. See also Charlie Giattino, Esteban Ortiz-Ospina and Max Roser, “Working Hours,” Our World in Data, 2013. https://ourworldindata.org/working-hours.

129

Роберт Саути был поэтом-лауреатом (придворным поэтом, обязанным писать оды в честь монаршей семьи). Именно поэтому свои наблюдения он публиковал под псевдонимами. Прим. пер.

130

Don Manuel Alvarez Espriella (pseudonym of Robert Southey), Letters from England, Letter XXXVI, “Thursday July 7—Birmingham 1814,” p. 56.

131

Friedrich Engels, The Condition of the Working-Class in England (Panther, 1969). https://www.marxists.org/archive/marx/works/1845/condition-working-class/.

132

Tony Blair, conversation with the author, London, 2019.

133

Акт от 29 августа 1833 года распространялся на все прядильные и ткацкие фабрики и впервые установил различие между подростками и малолетними работниками. Он предписывал медицинское освидетельствование малолетних в пригодности их к фабричной работе и обязательное посещение малолетними школ. Прим. пер.

134

Энтони Гидденс (р. 1938) — один из самых выдающихся современных социологов, автор 34 книг, изданных на 29 языках. В 2007 году занял пятое место в рейтинге самых популярных авторов книг по гуманитарным наукам. Прим. ред.

135

Anthony Giddens, The Constitution of Society: Outline of the Theory of Structuration (Berkeley, CA: University of California Press, 1986), p. 24.

136

Ричард Нельсон (р. 1930) — американский экономист, профессор, один из создателей отдельного направления в экономическом анализе — эволюционной экономики. Прим. ред.

137

Richard R. Nelson, Technology, Institutions, and Economic Growth (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), p. 153.

138

Reuters, “Galileo ‘Heresies’ Still Under Study, Pope Says,” New York Times, May 10, 1983. https://www.nytimes.com/1983/05/10/world/galileo-heresies-still-under-study-pope-says.html.

139

“Vatican Admits Galileo Was Right,” New Scientist, November 7, 1992. https://www.newscientist.com/article/mg13618460-600-vatican-admits-galileo-was-right/.

140

Gareth A. Lloyd and Steven J. Sasson, “Electronic Still Camera,” US Patent No. 4131919A, 1977. https://patents.google.com/patent/US4131919/en.

141

James Estrin, “Kodak’s First Digital Moment,” Lens [blog], New York Times, August 12, 2015. https://lens.blogs.nytimes.com/2015/08/12/kodaks-first-digital-moment/.

142

Здесь и далее: название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

143

Scott D. Anthony, “Kodak’s Downfall Wasn’t About Technology,” Harvard Business Review, July 15, 2016. https://hbr.org/2016/07/kodaks-downfall-wasnt-about-technology.

144

Wire Staff, “May 26, 1995: Gates, Microsoft Jump on ‘Internet Tidal Wave’,” Wired, May 2, 2010. https://www.wired.com/2010/05/0526bill-gates-internet-memo/.

145

Joel Hruska, “Ballmer: iPhone Has ‘No Chance’ of Gaining Significant Market Share,” Ars Technica, April 30, 2007. https://arstechnica.com/information-technology/2007/04/ballmer-says-iphone-has-no-chance-to-gain-significant-market-share/.

146

Chris Smith, “Steve Ballmer Finally Explains Why He Thought the iPhone Would Be a Flop,” BGR, November 4, 2016. https://bgr.com/2016/11/04/ballmer-iphone-quote-explained/.

147

Уильям Огборн (1886–1959) — американский профессор, доктор социологии. Один из создателей социологии науки и социологии техники, исследовал последствия научно-технического прогресса для общества. Прим. ред.

148

W. F. Ogburn, Social Change with Respect to Culture and Original Nature (New York: B. W. Huebsch, 1923), pp. 200–236.

149

Amanda Lenhart, “Chapter 3: Video Games Are Key Elements in Friendships for Many Boys,” in Teens, Technology & Friendships (Pew Research Center: Internet & Technology, August 6, 2015). https://www.pewresearch.org/internet/2015/08/06/chapter-3-video-games-are-key-elements-in-friendships-for-many-boys/.

150

Douglass C. North, Institutions, Institutional Change and Economic Performance (Cambridge University Press, 1990). https://doi.org/10.1017/CBO9780511808678.

151

“‘No Place for Discontent’: A History of the Family Dinner in America,” NPR, February 16, 2016. https://www.npr.org/sections/thesalt/2016/02/16/459693979/no-place-for-discontent-a-history-of-the-family-dinner-in-america.

152

Kathleen Thelen, How Institutions Evolve: The Political Economy of Skills in Germany, Britain, the United States, and Japan (Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2004). https://doi.org/10.1017/CBO9780511790997.

153

«Прерывистое равновесие» — эволюционная концепция, в основе которой лежит постулат о чередовании этапов бурного развития с этапами полного консерватизма, без плавного перехода между этапами. Прим. ред.

154

Рональд Коуз (1910–2013) — английский экономист, один из родоначальников нового институционализма, лауреат Нобелевской премии по экономике 1991 года. Прим. ред.

155

R. H. Coase, “The Nature of the Firm,” Economica, 4(16), November 1937, pp. 386–405. https://doi.org/10.1111/j.1468–0335.1937.tb00002.x.

156

Geoffrey B. West, Scale: The Universal Laws of Growth, Innovation, Sustainability, and the Pace of Life in Organisms, Cities, Economies, and Companies (New York: Penguin Press, 2017), pp. 387–410.

157

Myoung Cha and Flora Yu, “Pharma’s First-to-Market Advantage,” McKinsey & Company, September 1, 2014. https://www.mckinsey.com/industries/pharmaceuticals-and-medical-products/our-insights/pharmas-first-to-market-advantage.

158

“Car Registrations,” SMMT. https://www.smmt.co.uk/vehicle-data/car-registrations/.

159

“TV Manufacturers: LCD TV Market Share Worldwide 2018,” Statista. https://www.statista.com/statistics/267095/global-market-share-of-lcd-tv-manufacturers/.

160

“Standard Ogre,” Economist, December 23, 1999. https://www.economist.com/business/1999/12/23/standard-ogre.

161

“Teen iPhone Ownership Hits an All-Time High in Long-Running Survey,” MacRumors, April 8, 2020. https://www.macrumors.com/2020/04/08/teen-iphone-ownership-hits-all-time-high/.

162

Keach Hagey and Suzanne Vranica, “How Covid-19 Supercharged the Advertising ‘Triopoly’ of Google, Facebook, and Amazon,” Wall Street Journal, March 19, 2021. https://www.wsj.com/articles/how-covid-19-supercharged-the-advertising-triopoly-of-google-facebook-and-amazon-11616163738.

163

Liyin Yeo, “The U. S. Rideshare Industry: Uber vs. Lyft,” Bloomberg Second Measure, 2020. https://secondmeasure.com/datapoints/rideshare-industry-overview/.

164

John Van Reenen and Christina Patterson, “Research: The Rise of Superstar Firms Has Been Better for Investors than for Employees,” Harvard Business Review, May 11, 2017. https://hbr.org/2017/05/research-the-rise-of-superstar-firms-has-been-better-for-investors-than-for-employees.

165

James Manyika et al., “Superstars”: The Dynamics of Firms, Sectors, and Cities Leading the Global Economy (McKinsey & Company, 24 October 2018). https://www.mckinsey.com/featured-insights/innovation-and-growth/superstars-the-dynamics-of-firms-sectors-and-cities-leading-the-global-economy.

166

David Autor et al., “The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms,” The Quarterly Journal of Economics, 135(2), May 2020, pp. 645–709. https://doi.org/10.1093/qje/qjaa004.

167

“Companies — The Rise of the Superstars,” Economist, September 15, 2016. https://www.economist.com/special-report/2016/09/15/the-rise-of-the-superstars.

168

“What Drives Productivity Growth?” United States Census Bureau. https://www.census.gov/library/stories/2019/10/what-drives-productivity-growth.html.

169

Annual Report of the Directors of American Telephone & Telegraph Company to the Stockholders (Boston: Geo H. Ellis Co., 1908), p. 23.

170

The canonical description of this is in Michael E. Porter, Competitive Advantage: Creating and Sustaining Superior Performance (New York: Free Press, 1998).

171

Laure Claire Reillier and Benoit Reillier, Platform Strategy: How to Unlock the Power of Communities and Networks to Grow Your Business (London: Routledge, 2017), p. 4.

172

“EBay’s US Sales Grow 22 percent in 2020 Adding 11 Million New Customers,” Digital Commerce 360, February 17, 2021. https://www.digitalcommerce360.com/article/ebays-sales/.

173

“Alibaba: Cumulative Active Online Buyers 2020,” Statista. https://www.statista.com/statistics/226927/alibaba-cumulative-active-online-buyers-taobao-tmall/.

174

Alex Sherman, “TikTok Reveals Detailed User Numbers for the First Time,” CNBC, August 24, 2020. https://www.cnbc.com/2020/08/24/tiktok-reveals-us-global-user-growth-numbers-for-first-time.html.

175

Sangeet Paul Choudary, Platform Scale: How an Emerging Business Model Helps Startups Build Large Empires with Minimum Investment (Singapore: Platform Thinking Labs Pte. Ltd, 2015). p. 36.

176

The best book on this subject is written by my friend Stian Westlake and his collaborator, Jonathan Haskel. See Jonathan Haskel and Stian Westlake, Capitalism without Capital: The Rise of the Intangible Economy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018).

177

Intangible Asset Market Value Study, Ocean Tomo. https://www.oceantomo.com/intangible-asset-market-value-study/.

178

Stian Westlake, quoted in Azeem Azhar, “Understanding the Intangible Economy,” Exponential View, July 5, 2019. https://www.exponentialview.co/p/capitalism-without-capital.

179

World Intellectual Property Report 2017: Intangible Capital in Global Value Chains (World Intellectual Property Organization, 2017).

180

Barney Pell, personal conversation with the author, June 2015.

181

Matt Turck, “The Power of Data Network Effects,” Matt Turck [blog], 2016. https://mattturck.com/the-power-of-data-network-effects/.

182

Seyed M. Mirtaheri et al., “A Brief History of Web Crawlers,” in CASCON ‘13: Proceedings of the 2013 Conference of the Center for Advanced Studies on Collaborative Research (Toronto: IBM Corp., 2013), pp. 40–54.

183

Tim O’Reilly, “Network Effects in Data,” O’Reilly Radar, October 27, 2008. http://radar.oreilly.com/2008/10/network-effects-in-data.html.

184

West, Scale, p. 393.

185

Author analysis of various company disclosures.

186

“Amount of Original Content Titles on Netflix 2019,” Statista. https://www.statista.com/statistics/883491/netflix-original-content-titles/; Gavin Bridge, “Netflix Released More Originals in 2019 Than the Entire TV Industry Did in 2005,” Variety, December 17, 2019. https://variety.com/2019/tv/news/netflix-more-2019-originals-than-entire-tv-industry-in-2005-1203441709/.

187

W. Brian Arthur, “Increasing Returns and the New World of Business,” Harvard Business Review, July 1, 1996. https://hbr.org/1996/07/increasing-returns-and-the-new-world-of-business.

188

Peter Thiel, “Competition Is for Losers,” Wall Street Journal, September 12, 2014. https://online.wsj.com/articles/peter-thiel-competition-is-for-losers-1410535536.

189

CogX, “Bringing Inclusive Financial Services to the World,” June 15, 2018. https://www.youtube.com/watch?v=m0YT4O4CWG4.

190

C. K. Prahalad and Gary Hamel, “The Core Competence of the Corporation,” Harvard Business Review, May 1, 1990. https://hbr.org/1990/05/the-core-competence-of-the-corporation.

191

Elizabeth Gibney, “Google Revives Controversial Cold-Fusion Experiments,” Nature, 569(7758), 27 May 2019, p. 611. https://doi.org/10.1038/d41586-019-01683-9.

192

Генеральный солиситор США (англ. Solicitor General of the United States) — глава Отдела генерального солиситора в Министерстве юстиции. Представляет исполнительную власть в Верховном суде по всем категориям дел, затрагивающим интересы США в целом, и от имени правительства осуществляет надзор за ведением тяжб во всех апелляционных судах. Прим. ред.

193

“Apple Announces App Store Small Business Program,” Apple Newsroom, November 2020. https://www.apple.com/newsroom/2020/11/apple-announces-app-store-small-business-program/.

194

Austen Goslin, “Why Fortnite Is the Most Important Game of the Decade,” Polygon, November 14, 2019. https://www.polygon.com/2019/11/14/20965516/fortnite-battle-royale-most-important-game-2010s.

195

“Antitrust: Google Fined €1.49 Billion for Online Advertising Abuse,” European Commission, March 20, 2019. https://ec.europa.eu/commission/presscorner/detail/en/IP_19_1770.

196

Dimitrios Katsifis, “The CMA Publishes Final Report on Online Platforms and Digital Advertising,” The Platform Law Blog, July 6, 2020. https://theplatformlaw.blog/2020/07/06/the-cma-publishes-final-report-on-online-platforms-and-digital-advertising/.

197

Yoram Wijngaard, personal correspondence between Dealroom and the author, March 30, 2021.

198

Dashun Wang and James A. Evans, “Research: When Small Teams Are Better than Small Ones,” Harvard Business Review, January 21, 2019. https://hbr.org/2019/02/research-when-small-teams-are-better-than-big-ones.

199

Joel Klinger, Juan Mateos-Garcia and Konstantinos Stathoulopoulos, “A Narrowing of AI Research?” arXiv:2009.10385 [cs.CY], 2020. http://arxiv.org/abs/2009.10385.

200

Michael Gofman and Zhao Jin, “Artificial Intelligence, Human Capital, and Innovation,” SSRN Electronic Journal, October 2019. https://doi.org/10.2139/ssrn.3449440.

201

Azeem Azhar, “Beneficial Artificial Intelligence: My Conversation with Stuart Russell,” August 22, 2019. https://www.exponentialview.co/p/-beneficial-artificial-intelligence.

202

Gofman and Jin, “Artificial Intelligence.”

203

Klinger, Mateos-Garcia and Stathoulopoulos, “A Narrowing of AI Research?”

204

“A Tech CEO’s Guide to Taxes,” Economist, January 9, 2021. https://www.economist.com/business/2021/01/09/a-tech-ceos-guide-to-taxes.

205

Vanessa Houlder, “Q&A: What Is the Double Irish?” 2014. https://www.ft.com/content/f7a2b958-4fc8-11e4-908e-00144feab7de.

206

Richard Waters, “Google to End Use of “Double Irish” as Tax Loophole Set to Close,” 2020. https://www.ft.com/content/991f11ae-2c51-11ea-bc77-65e4aa615551.

207

Sanjana Varghese, “This Is Why Silicon Valley Giants Are Paying Such Low Taxes in the UK,” Wired, October 12, 2018. https://www.wired.co.uk/article/facebook-uk-tax-bill.

208

Lina M. Khan, “Amazon’s Antitrust Paradox,” Yale Law Journal, 126(3), January 2017. https://www.yalelawjournal.org/note/amazons-antitrust-paradox.

209

Authors analysis of various issues of the Ofcom Communications Market Report.

210

“The Digital Markets Act: Ensuring Fair and Open Digital Markets,” European Commission. https://ec.europa.eu/info/strategy/priorities-2019-2024/europe-fit-digital-age/digital-markets-act-ensuring-fair-and-open-digital-markets_en.

211

“BT Agrees to Legal Separation of Openreach,” Ofcom, March 10, 2017. https://www.ofcom.org.uk/about-ofcom/latest/media/media-releases/2017/bt-agrees-to-legal-separation-of-openreach.

212

“The Digital Services Act: Ensuring a Safe and Accountable Online Environment,” European Commission. https://ec.europa.eu/info/strategy/priorities-2019-2024/europe-fit-digital-age/digital-services-act-ensuring-safe-and-accountable-online-environment_en.

213

Игра слов: в оригинале глава называется Labor’s Loves Lost — это перевертыш названия пьесы Уильяма Шекспира «Бесплодные усилия любви» (Love’s Labour’s Lost). Прим. пер.

214

Larry Elliott, “Millions of UK Workers at Risk of Being Replaced by Robots,” Guardian, March 24, 2017. https://www.theguardian.com/technology/2017/mar/24/millions-uk-workers-risk-replaced-robots-study-warns.

215

Alex Williams, “Will Robots Take Our Children’s Jobs?” New York Times, December 11, 2017. https://www.nytimes.com/2017/12/11/style/robots-jobs-children.html.

216

Форд М. Роботы наступают. М.: Альпина нон-фикшн, 2016. Прим. пер.

217

Нед Лудд, также известный как король Лудд или генерал Лудд, которому приписывалось уничтожение двух чулочных станков, лишивших работы опытных вязальщиц. Исторических доказательств существования Неда Лудда не существует. Прим. пер.

218

“Labor: Sabotage at Lordstown?” Time, February 7, 1972. http://content.time.com/time/subscriber/article/0,33009,905747,00.html.

219

John Maynard Keynes, “Economic Possibilities for Our Grandchildren,” in Essays in Persuasion (London: Palgrave Macmillan UK, 2010), pp. 321–332. https://doi.org/10.1007/978-1-349-59072-8_25.

220

Creative Destruction Lab, “Geoff Hinton: On Radiology,” November 24, 2016. https://www.youtube.com/watch?v=2HMPRXstSvQ.

221

Paul Daugherty, H. James Wilson and Paul Michelman, “Revisiting the Jobs That Artificial Intelligence Will Create,” MIT Sloan Management Review (Summer 2017).

222

Lana Bandoim, “Robots Are Cleaning Grocery Store Floors During the Coronavirus Outbreak,” Forbes, April 8, 2020. https://www.forbes.com/sites/lanabandoim/2020/04/08/robots-are-cleaning-grocery-store-floors-during-the-coronavirus-outbreak/.

223

Jame DiBiasio, “A. I. Drives China Techfins into Car Insurance — and Beyond,” Digital Finance, June 3, 2020. https://www.digfingroup.com/insurtech-ai/.

224

Carl Benedikt Frey and Michael Osborne, “The Future of Employment: How Susceptible Are Jobs to Computerisation?” Oxford Martin School working paper, September 17, 2013. https://www.oxfordmartin.ox.ac.uk/publications/the-future-of-employment.pdf.

225

Google Scholar citation search shows 7,554 citations to the Frey and Osborne research as of February 21, 2021. https://scholar.google.com/scholar?cites=8817314921922525274&as_sdt=2005&sciodt=0,5&hl=en.

226

“Forrester Predicts Automation Will Displace 24.7 Million Jobs and Add 14.9 Million Jobs By 2027,” Forrester, April 3, 2017. https://go.forrester.com/press-newsroom/forrester-predicts-automation-will-displace-24-7-million-jobs-and-add-14-9-million-jobs-by-2027/.

227

“Robots ‘to Replace 20 Million Factory Jobs’,” BBC News, June 26, 2019. https://www.bbc.com/news/business-48760799.

228

John Detrixhe, “Deutsche Bank’s CEO Hints Half Its Workers Could Be Replaced by Machines,” Quartz, July 8, 2019. https://qz.com/1123703/deutsche-bank-ceo-john-cryan-suggests-half-its-workers-could-be-replaced-by-machines/.

229

Eric J. Savitz, “UiPath Stock Has Strong Debut, Stock Soars 25 percent From IPO Price,” Barron’s, April 21, 2021. https://www.barrons.com/articles/uipath-stock-has-strong-debut-stock-soars-25-from-ipo-price-51619031782.

230

U. S. Bureau of Labor Statistics, “All Employees, Manufacturing,” FRED, Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED, Federal Reserve Bank of St. Louis, 1939). https://fred.stlouisfed.org/series/MANEMP. This represented about one in five of all non-agricultural American workers.

231

“Productivity per Hour Worked,” Our World in Data. https://ourworldindata.org/grapher/labor-productivity-per-hour-PennWorldTable.

232

Mark Muro, “It Won’t Be Easy to Bring Back Millions of Manufacturing Jobs,” Brookings, November 18, 2016. https://www.brookings.edu/blog/the-avenue/2016/11/18/it-wont-be-easy-to-bring-back-millions-of-manufacturing-jobs/.

233

Agis Salpukas, “General Motors Reports ‘80 Loss of $763 Million,” New York Times, February 3, 1981. https://www.nytimes.com/1981/02/03/business/general-motors-reports-80-loss-of-763-million.html.

234

One popular practice in Exponential Age firms is to use large numbers of contractors and temporary workers alongside full-time employees. In Google’s case, this “shadow work force” was about the same size at the full-time employee base. However, this doesn’t fundamentally challenge my argument. (See Daisuke Wakabayashi, “Google’s Shadow Work Force: Temps Who Outnumber Full-Time Employees,” New York Times, 28 May 2019, section Technology. https://www.nytimes.com/2019/05/28/technology/google-temp-workers.html.)

235

“Employment — Employment Rate — OECD Data,” TheOECD. http://data.oecd.org/emp/employment-rate.htm.

236

“Unemployment, Total (percent of Total Labor Force),” World Bank Data. https://data.worldbank.org/indicator/SL.UEM.TOTL.ZS.

237

Hans P. Moravec, Mind Children: The Future of Robot and Human Intelligence (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1988), p. 15.

238

«Поменяться местами» (англ. Trading Places) — комедийный кинофильм 1983 года режиссера Джона Лэндиса с участием Эдди Мёрфи и Дэна Эйкройда. Лента получила две премии BAFTA и ряд других наград. Прим. ред.

239

“Liquidity, Volatility, Fragility,” Goldman Sachs Global Macro Research, 68, June 2018.

240

John Gittelson, “End of Era: Passive Equity Funds Surpass Active in Epic Shift,” Bloomberg, September 11, 2019. https://www.bloomberg.com/news/articles/2019-09-11/passive-u-s-equity-funds-eclipse-active-in-epic-industry-shift.

241

“March of the Machines — The Stockmarket Is Now Run by Computers, Algorithms and Passive Managers,” Economist, October 5, 2019. https://www.economist.com/briefing/2019/10/05/the-stockmarket-is-now-run-by-computers-algorithms-and-passive-managers.

242

Майкл Полани (1891–1976) — английский физик, химик и философ. Наиболее известен своими работами по физической химии и философии науки. Автор «концепции личностного (или неявного, молчаливого) знания». Прим. ред.

243

Michael Polanyi and Amartya Sen, The Tacit Dimension (Chicago, IL: University of Chicago Press, 2009), p. 4.

244

Дэвид Грэбер (1961–2020) — американский антрополог и общественный деятель, профессор Лондонской школы экономики. Наиболее известные работы Грэбера — «Долг: первые 5000 лет истории», «Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда». Прим. ред.

245

David Graeber, Bullshit Jobs: A Theory (New York: Simon & Schuster, 2018), p. 236.

246

Carl Benedikt Frey, The Technology Trap: Capital, Labor, and Power in the Age of Automation (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019), p. 311.

247

Staci D. Kramer, “The Biggest Thing Amazon Got Right: The Platform,” Gigaom, October 12, 2011. https://gigaom.com/2011/10/12/419-the-biggest-thing-amazon-got-right-the-platform/.

248

The approach has become de rigueur among other digital cognoscenti, but Bezos’s email should surely be considered as one of the single most important internal communications of all time.

249

Chris Johnston, “Amazon Opens a Supermarket with No Checkouts,” BBC News, January 22, 2018. https://www.bbc.com/news/business-42769096.

250

Peter Holley, “Amazon’s One-Day Delivery Service Depends on the Work of Thousands of Robots,” Washington Post, June 7, 2019. https://www.washingtonpost.com/technology/2019/06/07/amazons-one-day-delivery-service-depends-work-thousands-robots/.

251

Harry Dempsey, “Amazon to Hire Further 100,000 Workers in US and Canada,” September 14, 2020. https://www.ft.com/content/9817aae3-1e89-4383-aa34-742447d5794a.

252

“Netflix Continues to Hire Through the Pandemic, Says Co-CEO Reed Hastings,” Bloomberg, September 9, 2020. https://www.bloomberg.com/news/videos/2020-09-09/netflix-continues-to-hire-through-the-pandemic-video.

253

“Netflix: Number of Employees 2006–2020,” Macro Trends. https://www.macrotrends.net/stocks/charts/NFLX/netflix/number-of-employees.

254

Vishnu Rajamanickm, “JD.Com Opens Automated Warehouse That Employs Four People but Fulfills 200,000 Packages Daily,” FreightWaves, June 25, 2018. https://www.freightwaves.com/news/technology/jdcom-opens-automated-warehouse-that-employs-four-people-but-fulfills-200000-packages-daily.

255

Reuters Staff, “Dish to Close 300 Blockbuster Stores, 3,000 Jobs May Be Lost,” Reuters, January 23, 2013. https://www.reuters.com/article/us-blockbuster-storeclosings-idUSBRE90M05I20130123.

256

Daron Acemoglu, Claire LeLarge and Pascual Restrepo, Competing with Robots: Firm-Level Evidence from France, Working Paper Series (National Bureau of Economic Research, February 2020). https://doi.org/10.3386/w26738.

257

Daron Acemoglu and Pascual Restrepo, Robots and Jobs: Evidence from US Labor Markets, Working Paper Series (National Bureau of Economic Research, March 2017). https://doi.org/10.3386/w23285.

258

David Klenert, Enrique Fernández-Macías and José-Ignacio Antón, “Don’t Blame It on the Machines: Robots and Employment in Europe,” VoxEU, February 24, 2020. https://voxeu.org/article/dont-blame-it-machines-robots-and-employment-europe.

259

Till Leopold et al., The Future of Jobs 2018, World Economic Forum. https://wef.ch/2NH6NiV.

260

Leslie Willcocks, “Robo-Apocalypse Cancelled? Reframing the Automation and Future of Work Debate,” Journal of Information Technology, 35(4), 2020, pp. 286–302. https://doi.org/10.1177/0268396220925830.

261

Игра с нулевой суммой (антагонистическая игра) — игра, при которой выигрыш одного игрока равен проигрышу другого. Прим. ред.

262

Доэрти П., Уилсон Дж. Человек + машина. Новые принципы работы в эпоху искусственного интеллекта. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019. Прим. ред.

263

Chris Urmson, personal correspondence with the author, February 26, 2021.

264

“Will AI Destroy More Jobs Than It Creates Over the Next Decade?” Wall Street Journal, April 1, 2019. https://www.wsj.com/articles/will-ai-destroy-more-jobs-than-it-creates-over-the-next-decade-11554156299.

265

“Company Information,” Uber Newsroom Pakistan. https://www.uber.com/en-PK/newsroom/company-info/.

266

Гиг-работники — это независимые подрядчики, работники онлайн-платформ, работники по заявкам и временные работники. Они заключают официальные соглашения с компаниями на предоставление услуг клиентам компании по запросу. Гиг (англ. gig) — временная работа, разовый подряд, халтура. Прим. пер.

267

HIT — Human Intelligence Task (англ.) — задача для человеческого интеллекта. Прим. пер.

268

“Mechanical Turk: Research in the Crowdsourcing Age,” Pew Research Center: Internet & Technology, July 11, 2016. https://www.pewresearch.org/internet/2016/07/11/research-in-the-crowdsourcing-age-a-case-study/.

269

Jeff Howe, “The Rise of Crowdsourcing,” Wired, June 1, 2006. https://www.wired.com/2006/06/crowds/.

270

Nicole Lyn Pesce, “This Chart Shows How Uber Rides Sped Past NYC Yellow Cabs in Just Six Years,” MarketWatch, August 9, 2019. https://www.marketwatch.com/story/this-chart-shows-how-uber-rides-sped-past-nyc-yellow-cabs-in-just-six-years-2019-08-09.

271

Kelle Howson et al., “Platform Workers, the Future of Work and Britain’s Election,” Media@LSE, December 11, 2019. https://blogs.lse.ac.uk/medialse/2019/12/11/platform-workers-the-future-of-work-and-britains-election/.

272

James Manyika et al., Connecting Talent with Opportunity in the Digital Age (McKinsey & Company, June 1, 2015). https://www.mckinsey.com/featured-insights/employment-and-growth/connecting-talent-with-opportunity-in-the-digital-age.

273

Neil Munshi, “Tech Start-Ups Drive Change for Nigerian Truckers,” Financial Times, August 26, 2019. https://www.ft.com/content/c6a3d1f2-c27d-11e9-a8e9-296ca66511c9.

274

“Upwork Reports Fourth Quarter and Full Year 2020 Financial Results,” Upwork Inc., February 23, 2021. https://investors.upwork.com/news-releases/news-release-details/upwork-reports-fourth-quarter-and-full-year-2020-financial.

275

Lijin Yeo, “The U. S. Rideshare Industry: Uber vs. Lyft,” Bloomberg Second Measure, 2020. https://secondmeasure.com/datapoints/rideshare-industry-overview/.

276

“Gig Economy Research,” Gov.uk, February 7, 2018. https://www.gov.uk/government/publications/gig-economy-research.

277

Ravi Agrawal, “The Hidden Benefits of Uber,” Foreign Policy, July 16, 2018. https://foreignpolicy.com/2018/07/16/why-india-gives-uber-5-stars-gig-economy-jobs/.

278

Department for Business, Energy & Industrial Strategy, “Gig Economy Research,” Gov.uk, February 7, 2018. https://www.gov.uk/government/publications/gig-economy-research.

279

Directorate General for Internal Policies, The Social Protection of Workers in the Platform Economy, Study for the EMPL Committee, IP/A/EMPL/2016–11(European Parliament, 2017).

280

Nicole Karlis, “DoorDash Drivers Make an Average of $1.45 an Hour, Analysis Finds,” Salon, January 19, 2020. https://www.salon.com/2020/01/19/doordash-drivers-make-an-average-of-145-an-hour-analysis-finds/.

281

Kate Conger, “Uber and Lyft Drivers in California Will Remain Contractors,” New York Times, November 4, 2020. https://www.nytimes.com/2020/11/04/technology/california-uber-lyft-prop-22.html.

282

Mary-Ann Russon, “Uber Drivers Are Workers Not Self-Employed, Supreme Court Rules,” BBC News, February 19, 2021. https://www.bbc.com/news/business-56123668.

283

“Judgement: Uber BV and Others (Appellants) v Aslam and Others (Respondents),” February 19, 2021. https://www.supremecourt.uk/cases/docs/uksc-2019-0029-judgment.pdf.

284

“Frederick Winslow Taylor: Father of Scientific Management Thinker,” The British Library. https://www.bl.uk/people/frederick-winslow-taylor.

285

Nikil Saval, Cubed: A Secret History of the Workplace (New York: Anchor Books, 2015), p. 42.

286

Saval, Cubed, p. 56.

287

Alex Rosenblat, Tamara Kneese and danah boyd, Workplace Surveillance (Data & Society Research Institute, January 4, 2017). https://doi.org/10.31219/osf.io/7ryk4.

288

От др. — греч. πᾶν — всё и ὀπτικός — зрительный. Позднее словом «паноптикум» стали называть музеи, собрания необычных предметов. Прим. ред.

289

“In March 2017, the Japanese Government Formulated the Work Style Reform Action Plan.,” Social Innovation, September 2017. https://social-innovation.hitachi/en/case_studies/ai_happiness/.

290

Alex Hern, “Microsoft Productivity Score Feature Criticised as Workplace Surveillance,” Guardian, November 26, 2020. http://www.theguardian.com/technology/2020/nov/26/microsoft-productivity-score-feature-criticised-workplace-surveillance.

291

Stephen Chen, “Chinese Surveillance Programme Mines Data from Workers’ Brains,” South China Morning Post, 28 April 2018. https://www.scmp.com/news/china/society/article/2143899/forget-facebook-leak-china-mining-data-directly-workers-brains.

292

Robert Booth, “Unilever Saves on Recruiters by Using AI to Assess Job Interviews,” Guardian, October 25, 2019. http://www.theguardian.com/technology/2019/oct/25/unilever-saves-on-recruiters-by-using-ai-toassess-job-interviews.

293

Chartered Institute of Personnel and Development, “Workplace Technology: The Employee Experience” (CIPD: July 2020). https://www.cipd.co.uk/Images/workplace-technology-1_tcm18-80853.pdf.

294

Sarah O’Connor, “When Your Boss Is an Algorithm,” Financial Times, September 7, 2016. https://www.ft.com/content/88fdc58e-754f-11e6-b60a-de4532d5ea35.

295

Tom Barratt et al., “Algorithms Workers Can’t See Are Increasingly Pulling the Management Strings,” Management Today, August 25, 2020. http://www.managementtoday.co.uk/article/1692636?utm_source=website&utm_medium=social.

296

Michael Sainato, “ ‘I’m Not a Robot’: Amazon Workers Condemn Unsafe, Grueling Conditions at Warehouse,” Guardian, February 5, 2020. http://www.theguardian.com/technology/2020/feb/05/amazon-workers-protest-unsafe-grueling-conditions-warehouse.

297

Colin Lecher, “How Amazon Automatically Tracks and Fires Warehouse Workers for ‘Productivity’,” Verge, April 25, 2019. https://www.theverge.com/2019/4/25/18516004/amazon-warehouse-fulfillment-centers-productivity-firing-terminations.

298

James Manyika et al., A New Look at the Declining Labor Share of Income in the United States (McKinsey Global Institute, May 2019), p. 64.

299

“The Productivity — Pay Gap,” Economic Policy Institute, July 2019. https://www.epi.org/productivity-pay-gap/.

300

Manayika, et al., A New Look at the Declining Labor Share of Income in the United States, p. 64.

301

Autor et al., The Fall of the Labor Share and the Rise of Superstar Firms, p. 106.

302

Rani Molla, “Facebook, Google and Netflix Pay a Higher Median Salary than Exxon, Goldman Sachs or Verizon,” Vox, April 30, 2018. https://www.vox.com/2018/4/30/17301264/how-much-twitter-google-amazon-highest-paying-salary-tech.

303

“Zymergen: Case Study,” The Partnership on AI. https://www.partnershiponai.org/case-study/zymergen/.

304

Frey, The Technology Trap, pp. 137–139.

305

Robert C. Allen, “Engels’ Pause: Technical Change, Capital Accumulation, and Inequality in the British Industrial Revolution,” Explorations in Economic History, 46(4), 2009, pp. 418–435. https://doi.org/10.1016/j.eeh.2009.04.004.

306

John Maynard Keynes, A Tract on Monetary Reform (London: Macmillan, 1923), p. 80.

307

Delphine Strauss and Siddharth Venkataramakrishnan, “Dutch Court Rulings Break New Ground on Gig Worker Data Rights,” Financial Times, March 12, 2021. https://www.ft.com/content/334d1ca5-26af-40c7-a9c5-c76e3e57fba1.

308

Emma Peaslee, “Results from the City That Just Gave Away Cash,” NPR, March 9, 2021. https://www.npr.org/sections/money/2021/03/09/975009239/results-from-the-city-that-just-gave-away-cash.

309

От англ. flexicurity — термин, которым названа датская модель гибкости и социальной защищенности рынка труда. Прим. ред.

310

Neil Lee and Stephen Clarke, “Do Low-Skilled Workers Gain from High-Tech Employment Growth? High-Technology Multipliers, Employment and Wages in Britain,” Research Policy, 48(9), November 2019, 103803. https://doi.org/10.1016/j.respol.2019.05.012.

311

UAW запланировал кампанию по расклейке листовок с лозунгом «Юнионизм, а не фордизм» через дорогу от завода Форда в Ривер-Руж. Профсоюзные организаторы требовали повышения заработной платы и уменьшения рабочего дня, но были жестоко избиты сотрудниками внутренней службы безопасности завода. Прим. ред.

312

“Trade Union,” OECD.Stat. https://stats.oecd.org/Index.aspx?DataSetCode=TUD.

313

Ben Tarnoff, “The Making of the Tech Worker Movement,” Logic Magazine, 4 May 2020. https://logicmag.io/the-making-of-the-tech-worker-movement/full-text/.

314

Irina Ivanova, “Amazon Picks Twitter Fight with Bernie Sanders and Elizabeth Warren amid Union Campaign,” CBS News, March 26, 2021. https://www.cbsnews.com/news/amazon-bernie-sanders-elizabeth-warren-union-vote/.

315

Bethan Staton, “The Upstart Unions Taking on the Gig Economy and Outsourcing,” Financial Times, 18 January 2020. https://www.ft.com/content/576c68ea-3784-11ea-a6d3-9a26f8c3cba4.

316

“Table 5. Union Affiliation of Employed Wage and Salary Workers by State,” US Bureau of Labor Statistics. https://www.bls.gov/news.release/union2.t05.htm.

317

“Technology May Help to Revive Organised Labour,” Economist, November 15, 2018. https://www.economist.com/briefing/2018/11/15/technology-may-help-to-revive-organised-labour.

318

Coco Liu and Shunsuke Tabeta, “China Car Startup Dodges Trump Tariffs with AI and 3D Printing,” Nikkei Asia, September 27, 2019. https://asia.nikkei.com/Spotlight/Startups-in-Asia/China-car-startup-dodges-Trump-tariffs-with-AI-and-3D-printing.

319

Фридман Т. Плоский мир. Краткая история XXI века. М.: АСТ, 2007. Прим. ред.

320

“Is Globalization an Engine of Economic Development?” Our World in Data. https://ourworldindata.org/is-globalization-an-engine-of-economic-development.

321

The phrase “the world is spiky” was originally used by Richard Florida in his essay “The World Is Spiky” in Atlantic Monthly, October 2005. Florida used it to describe the relative inequalities across and within countries and, in particular, the disproportionate importance of large cities in economic development. I use the term in a slightly different context, referring to the overall breakdown of the thesis that technology necessarily enables single large global markets, mediated by a set of common rules.

322

Philip Garnett, Bob Doherty, and Tony Heron, “Vulnerability of the United Kingdom’s Food Supply Chains Exposed by COVID-19,” Nature Food, 1(6), 2020, pp. 315–318. https://doi.org/10.1038/s43016-020-0097-7.

323

Alex Lee, “How the UK’s Just-in-Time Delivery Model Crumbled under Coronavirus,” Wired, March 30, 2020. https://www.wired.co.uk/article/stockpiling-supermarkets-coronavirus.

324

UBS, The Food Revolution, July 2019. https://www.ubs.com/global/en/ubs-society/our-stories/2019/future-of-food/_jcr_content/mainpar/toplevelgrid_1749059381/col1/linklist/link.1695495471.file/bGluay9wYXRoPS9jb250ZW50L2RhbS91YnMvZ2xvYmFsL3Vicy1zb2NpZXR5LzIwMTkvZm9vZC1yZXZvbHV0aW9uLWp1bHkucGRm/food-revolution-july.pdf.

325

“Growing Higher — New Ways to Make Vertical Farming Stack up,” Economist, August 31, 2019. https://www.economist.com/science-and-technology/2019/08/31/new-ways-to-make-vertical-farming-stack-up.

326

“World’s Biggest Rooftop Greenhouse Opens in Montreal,” Phys.org, August 26, 2020. https://phys.org/news/2020-08-world-biggest-rooftop-greenhouse-montreal.html.

327

Elizabeth Curmi et al., “Feeding the Future,” Citi Global Perspectives and Solutions, November 2018. https://www.citivelocity.com/citigps/feeding-the-future/.

328

Joel Jean, Patrick Richard Brown and Institute of Physics (Great Britain), Emerging Photovoltaic Technologies (Bristol, UK: IOP Publishing, 2020), pp. 1–5. https://iopscience.iop.org/book/978-0-7503-2152-5.

329

Brendan Coyne, “Vehicle-to-Grid: Are We Nearly There Yet?” the energyst, April 12, 2019. https://theenergyst.com/evs-v2g-vehicle-to-grid-battery-storage-smartgrid/.

330

Guste, “Moixa Secures £5M Investment to Drive Global Growth,” Moixa, July 22, 2020. https://www.moixa.com/press-release/moixa-secures-5m-investment-to-drive-global-growth/.

331

“What Smart Manufacturers Know About Bundling Products and Services,” Knowledge@Wharton, September 30, 2019. https://knowledge.wharton.upenn.edu/article/what-smart-manufacturers-know-about-bundling-products-and-services/.

332

Kif Leswing, “The $999 IPhone X Is Estimated to Include Less than $400 in Parts,” Business Insider, November 2017. https://www.businessinsider.com/iphone-x-teardown-parts-cost-ihs-markit-2017-11.

333

Kathy Chu and Ellen Emmerentze Jervell, “At Western Firms Like Adidas, Rise of the Machines Is Fueled by Higher Asia Wages,” Wall Street Journal, June 9, 2016. https://www.wsj.com/articles/rise-of-the-machines-fueled-by-higher-asia-manufacturing-wages-1465457460.

334

Marc Bain, “Adidas Is Shutting down the Robotic Factories That Were Supposed to Be Its Future,” Quartz, November 11, 2019. https://qz.com/1746152/adidas-is-shutting-down-its-speedfactories-in-germany-and-the-us/.

335

Eric Dustman, Kareem Elwakil and Miguel Smart., Metals 3D Printing: Closing the Cost Gap and Getting to Value (PricewaterhouseCoopers, 2019). https://www.strategyand.pwc.com/gx/en/insights/2019/metals-3D-printing.html.

336

Zoe Kleinman, “Coronavirus: Can We 3D-Print Our Way out of the PPE Shortage?” BBC News, April 9, 2020. https://www.bbc.co.uk/news/health-52201696.

337

Pric Dustman et al., Metals 3D Printing.

338

Javier Blas and Jack Farchy, The World for Sale (London: Penguin Books, 2021), p. 220.

339

Blas and Farchy, The World for Sale, p. 221.

340

Atif Kubursi, “Oil Crash Explained: How Are Negative Oil Prices Even Possible?” Conversation, April 20, 2020. https://theconversation.com/oil-crash-explained-how-are-negative-oil-prices-even-possible-136829.

341

“3D Printing: A Threat to Global Trade,” www.ingwb.com/insights/research/3d-printing-a-threat-to-global-trade.

342

Nick Carey, “UPS, SAP team up for on-demand 3D printing network,” Reuters, May 18, 2016. https://de.reuters.com/article/us-united-parcel-sap-se-3dprinting-idUSKCN0Y90BR.

343

T. X. Hannes, “Will Technological Convergence Reverse Globalization?” National Defense University Press, July 12, 2016. http://ndupress.ndu.edu/Media/News/News-Article-View/Article/834357/will-technological-convergence-reverse-globalization/.

344

Ник Батлер — приглашенный профессор в Королевском колледже Лондона. С 2007 по 2009 год занимал пост председателя Кембриджского центра энергетических исследований. С 2009 по 2010 год был специальным советником бывшего премьер-министра Великобритании Гордона Брауна. Регулярно публикует статьи на тему энергетики в Financial Times. Прим. ред.

345

Nick Butler, “US Energy Independence Has Its Costs,” Financial Times, 2019. https://www.ft.com/content/20870c24-0b86-11ea-b2d6-9bf4d1957a67.

346

“Urban Population (percent of Total Population),” World Bank Data. https://data.worldbank.org/indicator/SP.URB.TOTL.IN.ZS.

347

Azeem Azhar, “Don’t Call Time on the Megacity,” Exponential View, May 20, 2020. https://www.exponentialview.co/p/-dont-call-time-on-the-megacity.

348

Genevieve Giuliano, Sanggyun Kang and Quan Yuan, “Agglomeration Economies and Evolving Urban Form,” The Annals of Regional Science, 63(3), 2019, pp. 377–398. https://doi.org/10.1007/s00168-019-00957-4.

349

Cheng Ting-Fang, “How a Small Taiwanese City Transformed the Global Chip Industry,” Nikkei Asia, December 15, 2020. https://asia.nikkei.com/Business/Technology/How-a-small-Taiwanese-city-transformed-the-global-chip-industry.

350

Jane Jacobs, The Death and Life of Great American Cities (New York: Random House, 1961), p. 31.

351

West, Scale, pp. 281–288.

352

“Bright Lights, Big Cities,” Economist, February 4, 2015. https://www.economist.com/node/21642053.

353

Jeff Desjardins, “By 2100 None of the World’s Biggest Cities Will Be in China, the US or Europe,” World Economic Forum, July 20, 2018. https://www.weforum.org/agenda/2018/07/by-2100-none-of-the-worlds-biggest-cities-will-be-in-china-the-us-or-europe/.

354

“Cities Worldwide Will Struggle, but Will Avoid a Mass Exodus,” Economist, 17 November 2020. https://www.economist.com/the-world-ahead/2020/11/17/cities-worldwide-will-struggle-but-will-avoid-a-mass-exodus.

355

“COVID-19 and the Myth of Urban Flight,” Knowledge@Wharton, December 1, 2020. https://knowledge.wharton.upenn.edu/article/covid-19-and-the-myth-of-urban-flight/.

356

Samrat Sharma, “India’s Rural-Urban Divide: Village Worker Earns Less than Half of City Peer,” Financial Express, December 12, 2019. https://www.financialexpress.com/economy/indias-rural-urban-divide-village-worker-earns-less-than-half-of-city-peer/1792245/.

357

“Is There Really an Ever-Widening Rural-Urban Divide in Europe,” Euler Hermes Global, July 17, 2019. https://www.eulerhermes.com/en_global/news-insights/economic-insights/Is-there-really-an-ever-widening-rural-urban-divide-in-Europe.html.

358

Patrick Greenfield, “Uber Licence Withdrawal Disproportionate, Says Theresa May,” Guardian, September 28, 2017. http://www.theguardian.com/technology/2017/sep/28/uber-licence-withdrawal-disproportionate-says-theresa-may.

359

“Why Cities and National Governments Clash over Migration,” Financial Times, June 4, 2019. https://www.ft.com/content/319ec1f6-5d25-11e9-840c-530737425559.

360

Пер. О. Турухиной. Прим. ред.

361

John Perry Barlow, “A Declaration of the Independence of Cyberspace,” January 1996. https://www.eff.org/cyberspace-independence.

362

Andrei Soldatov, Borogan Irina, “How the 1991 Soviet Internet Helped Stop a Coup and Spread a Message of Freedom,” Slate, August 2016. https://slate.com/technology/2016/08/the-1991-soviet-internet-helped-stop-a-coup-and-spread-a-message-of-freedom.html.

363

Berhan Taye and Sage Cheung, “The State of Internet Shutdowns in 2018,” Access Now, July 8, 2019. https://www.accessnow.org/the-state-of-internet-shutdowns-in-2018/.

364

Общий регламент защиты персональных данных (англ. General Data Protection Regulation) — постановление Европейского союза, с его помощью Европейский парламент, Совет Европейского союза и Европейская комиссия усиливают и унифицируют защиту персональных данных всех лиц в Европейском союзе (ЕС). Постановление также направлено на экспорт данных из ЕС. Прим. ред.

365

Claudia Biancotti, “India’s Ill-Advised Pursuit of Data Localization,” Pieterson Institute for International Economics, December 9, 2019. https://www.piie.com/blogs/realtime-economic-issues-watch/indias-ill-advised-pursuit-data-localization.

366

DLA Piper, Data Protection Laws of the World.

367

Alan Beattie, “Data Protectionism: The Growing Menace to Global Business,” Financial Times, May 14, 2018. https://medium.com/financial-times/data-protectionism-the-growing-menace-to-global-business-f994da37e9e2.

368

Ян Артур Бреммер (р. 1969) — американский политолог, специализирующийся на американской внешней политике и глобальных политических рисках. Президент и основатель Eurasia Group, компании с головным офисом в Нью-Йорке, занимающейся исследованием политических рисков и консультированием. Прим. ред.

369

Ian Bremmer, “Why We Need a World Data Organization. Now,” GZERO, November 25, 2019. https://www.gzeromedia.com/why-we-need-a-world-data-organization-now.

370

Tanya Filer Weiss and Antonio Weiss, “Digital Minilaterals Are the Future of International Cooperation,” Brookings TechStream, October 16, 2020. https://www.brookings.edu/techstream/digital-minilaterals-are-the-future-of-international-cooperation/.

371

Памятник героям, павшим при освобождении Таллина, также известный как «Бронзовый солдат». Прим. ред.

372

Damien McGuinness, “How a Cyber Attack Transformed Estonia,” BBC News, April 27, 2017. https://www.bbc.com/news/39655415.

373

John Stuart Mill, Principles of Political Economy (1848), cited in Jong-Wha Lee and Ju Hyun Pyun, Does Trade Integration Contribute to Peace?, Asian Development Bank Working Paper (January 2009), p. 2.

374

J. W. Lee and J. H. Pyun, Does Trade Integration Contribute to Peace? (Asian Development Bank, January 2009), p. 18.

375

Evan E. Hillebrand, “Deglobalization Scenarios: Who Wins? Who Loses?” Global Economy Journal, vol. 10, issue 2 (2010).

376

«Новые войны» можно описать как смесь войны, организованной преступности и массовых нарушений прав человека. В этих войнах принимают участие как глобальные, так и локальные, как государственные, так и частные участники. Войны ведутся ради частных политических целей с использованием тактики террора и дестабилизации. Прим. ред.

377

Запрещенная в России террористическая организация. Прим. ред.

378

Anouk Rigertink, New Wars in Numbers: An Exploration of Various Datasets on Intra-State Violence, MPRA Paper 45264 (University Library of Munich, 2012).

379

Uppsala Conflict Data Program, https://ucdp.uu.se/encyclopedia.

380

Azeem Azhar, “AI and the Future of Warfare: My Conversation with General Sir Richard Barrons,” Exponential View, December 27, 2019. https://www.exponentialview.co/p/-ai-and-the-future-of-warfare.

381

Anshel Pfeffer, “Zeev Raz Explains the Mind-Set of Israeli Pilots,” Jewish Chronicle, September 13, 2012. https://www.thejc.com/news/world/zeev-raz-explains-the-mind-set-of-israeli-pilots-1.36109.

382

John T. Correll, “Air Strike at Osirak,” Air Force Magazine, April 1, 2012. https://www.airforcemag.com/article/0412osirak/.

383

Patrick Jackson, “Osirak: Over the Reactor,” BBC News, June 5, 2006. http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/middle_east/4774733.stm.

384

Ralph Langner, To Kill a Centrifuge: A Technical Analysis of What Stuxnet’s Creators Tried to Achieve (The Langner Group, November 2013). https://www.langner.com/to-kill-a-centrifuge/.

385

Ellen Nakashima and Joby Warrick, “Stuxnet Was Work of U.S. and Israeli Experts, Officials Say,” Washington Post, June 2, 2012. https://www.washingtonpost.com/world/national-security/stuxnet-was-work-of-us-and-israeli-experts-officials-say/2012/06/01/gJQAlnEy6U_story.html.

386

Matthew Gooding, “Cyber Attacks: Damaging Breaches Hit 96 percent of UK Businesses Last Year,” Computer Business Review, August 5, 2020. https://www.cbronline.com/news/uk-businesses-cyber-attacks.

387

“37 Billion Data Records Leaked in 2020, a Growth of 140 percent YOY — Atlas VPN.” https://atlasvpn.com/blog/37-billion-data-records-leaked-in-2020-a-growth-of-140-yoy.

388

Azeem Azhar, “Cybersecurity in the Age of AI: My Conversation with Nicole Eagen,” Exponential View, December 27, 2019. https://www.exponentialview.co/p/cybersecurity-in-the-age-of-ai.

389

Matt Burgess, “To Protect Putin, Russia Is Spoofing GPS Signals on a Massive Scale,” Wired, March 27, 2019. https://www.wired.co.uk/article/russia-gps-spoofing.

390

Andy Greenberg, “The Untold Story of NotPetya, the Most Devastating Cyberattack in History,” Wired, August 22, 2018. https://www.wired.com/story/notpetya-cyberattack-ukraine-russia-code-crashed-the-world/.

391

Donghui Park, “North Korea Cyber Attacks: A New Asymmetrical Military Strategy,” Henry M. Jackson School of International Studies, June 28, 2016. https://jsis.washington.edu/news/north-korea-cyber-attacks-new-asymmetrical-military-strategy/.

392

Edward White and Kang Buseong, “Kim Jong Un’s Cyber Army Raises Cash for North Korea,” Financial Times, June 17, 2019. https://www.ft.com/content/cbb28ab8-8ce9-11e9-a24d-b42f641eca37.

393

“North Korea GDP,” Trading Economics. https://tradingeconomics.com/north-korea/gdp.

394

“North Korea GDP.”

395

Seth Jones, Containing Tehran: Understanding Iran’s Power and Exploiting Its Vulnerabilities (Center for Strategic and International Studies, January 2020). https://www.csis.org/analysis/containing-tehran-understanding-irans-power-and-exploiting-its-vulnerabilities.

396

В конце 2020 года Министерство юстиции США предъявило обвинения шести российским гражданам, которые якобы входят в группировку Sandworm. Минюст США связывает группировку Sandworm с атаками на критическую инфраструктуру Украины, выборы во Франции, Олимпийские игры в Пхенчхане, разработкой шифровальщика NotPetya и другими инцидентами. Прим. ред.

397

“Six Russian GRU Officers Charged in Connection with Worldwide Deployment of Destructive Malware and Other Disruptive Actions in Cyberspace,” US Department of Justice, October 19, 2020. https://www.justice.gov/opa/pr/six-russian-gru-officers-charged-connection-worldwide-deployment-destructive-malware-and.

398

Обвинения России во вмешательстве в американские выборы 2016 года отрицаются российскими официальными лицами, в том числе лично президентом России. Прим. ред.

399

“MH17 Ukraine Plane Crash: What We Know,” BBC News, February 26, 2020. https://www.bbc.com/news/world-europe-28357880.

400

Andrew Marino, “Sandworm Details the Group behind the Worst Cyberattacks in History,” Verge, July 28, 2020. https://www.theverge.com/21344961/andy-greenberg-interview-book-sandworm-cyber-war-wired-vergecast.

401

В России о заражении NotPetya сообщили «Роснефть» и «Башнефть». Прим. ред.

402

Rae Ritchie, “Maersk: Springing Back from a Catastrophic Cyber-Attack,” I–CIO, August 2019. https://www.i-cio.com/management/insight/item/maersk-springing-back-from-a-catastrophic-cyber-attack.

403

“The Sinkhole That Saved the Internet,” TechCrunch, July 8, 2019. https://social.techcrunch.com/2019/07/08/the-wannacry-sinkhole/.

404

“National Cyber Force Transforms Country’s Cyber Capabilities to Protect the UK,” GCHQ, November 19, 2020. https://www.gchq.gov.uk/news/national-cyber-force.

405

Dustin Volz and Robert McMillan, “Hack Suggests New Scope, Sophistication for Cyberattacks,” Wall Street Journal, December 18, 2020. https://www.wsj.com/articles/hack-suggests-new-scope-sophistication-for-cyberattacks-11608251360.

406

Simon Oxenham, “I Was a Macedonian Fake News Writer,” BBC Future, May 28, 2019. https://www.bbc.com/future/article/20190528-i-was-a-macedonian-fake-news-writer.

407

Soroush Vosoughi, Deb Roy and Sinan Aral, “The Spread of True and False News Online,” Science, 359(6380), 2018, pp. 1146–1151. https://doi.org/10.1126/science.aap9559.

408

Sean Simpson, “Fake News: A Global Epidemic Vast Majority (86 percent) of Online Global Citizens Have Been Exposed to It,” Ipsos, June 11, 2019. https://www.ipsos.com/en-us/news-polls/cigi-fake-news-global-epidemic.

409

Digital News Report 2018, Reuters, p. 144.

410

Samantha Bradshaw and Philip N. Howard, The Global Disinformation Order: 2019 Global Inventory of Organised Social Media Manipulation, Working Paper 3 (Oxford, UK: Project on Computational Propaganda, 2019). https://comprop.oii.ox.ac.uk/research/posts/the-global-disinformation-order-2019-global-inventory-of-organised-social-media-manipulation/#continue.

411

Diego Martin and et al., Trends in Online Influence Efforts (Empirical Studies of Conflict Project, 2020). https://esoc.princeton.edu/publications/trends-online-influence-efforts.

412

Gregory Winger, “China’s Disinformation Campaign in the Philippines,” Diplomat, October 6, 2020. https://thediplomat.com/2020/10/chinas-disinformation-campaign-in-the-philippines/.

413

Jack Stubbs and Christopher Bing, “Facebook, Twitter Dismantle Global Array of Disinformation Networks,” Reuters, October 8, 2020. https://www.reuters.com/article/cyber-disinformation-facebook-twitter-idINKBN26T2XF.

414

Исследовательский центр Европарламента опубликовал доклад, в котором проанализировал протесты, прошедшие в США в 2016 году. В заключении доклада подчеркивается, что доказательства вмешательства России в выборы 2016 года не найдены, но это не повод терять бдительность. Прим. ред.

415

Lorenzo Franceschi-Bicchierai, “Russian Facebook Trolls Got Two Groups of People to Protest Each Other In Texas,” VICE, November 1, 2017. https://www.vice.com/en/article/3kvvz3/russian-facebook-trolls-got-people-to-protest-against-each-other-in-texas.

416

“How Covid-19 Is Revealing the Impact of Disinformation on Society,” King’s College London, August 25, 2020. https://www.kcl.ac.uk/news/how-covid-19-is-revealing-the-impact-of-disinformation-on-society.

417

“Coronavirus: ‘Murder Threats’ to Telecoms Engineers over 5G,” BBC News, April 23, 2020. https://www.bbc.com/news/newsbeat-52395771.

418

Wesley R. Moy and Kacper Gradon, “COVID-19 Effects and Russian Disinformation Campaigns,” Homeland Security Affairs, December 2020. https://www.hsaj.org/articles/16533.

419

Simon Lewis, “U. S. Says Russian-Backed Outlets Spread COVID-19 Vaccine ‘Disinformation’,” Reuters, March 8, 2021. https://www.reuters.com/article/us-usa-russia-covid-disinformation-idUSKBN2B0016.

420

Peter Walker, “New National Security Unit Set Up to Tackle Fake News in UK,” Guardian, January 23, 2018. https://www.theguardian.com/politics/2018/jan/23/new-national-security-unit-will-tackle-spread-of-fake-news-in-uk.

421

Brian Raymond, “Forget Counterterrorism, the United States Needs a Counter-Disinformation Strategy,” Foreign Policy, October 15, 2020. https://foreignpolicy.com/2020/10/15/forget-counterterrorism-the-united-states-needs-a-counter-disinformation-strategy/.

422

Micah Zenko, “Obama’s Final Drone Strike Data,” Council on Foreign Relations, 2017. https://www.cfr.org/blog/obamas-final-drone-strike-data.

423

“Give and Take — Drone Technology Has Made Huge Strides,” Economist, June 8, 2017. https://www.economist.com/technology-quarterly/2017/06/08/drone-technology-has-made-huge-strides.

424

“MQ-1B Predator,” U. S. Air Force. https://www.af.mil/About-Us/Fact-Sheets/Display/Article/104469/mq-1b-predator/.

425

Reuters Staff, “Factbox: The Global Hawk Drone Shot down by Iran,” Reuters, June 21, 2019. https://uk.reuters.com/article/us-mideast-iran-usa-factbox-idUSKCN1TL29K.

426

“Bayraktar TB2 Unamnned Aerial Combat Vehicle,” Military Today. http://military-today.com/aircraft/bayraktar_tb2.htm.

427

Umar Farooq, “How Turkey Defied the U.S. and Became a Killer Drone Power,” Intercept, May 14, 2019. https://theintercept.com/2019/05/14/turkey-second-drone-age/.

428

Associated Press, “Major Saudi Arabia Oil Facilities Hit by Houthi Drone Strikes,” Guardian, September 14, 2019. https://www.theguardian.com/world/2019/sep/14/major-saudi-arabia-oil-facilities-hit-by-drone-strikes.

429

Shaan Shaikh and Wes Rumbaugh, “The Air and Missile War in Nagorno-Karabakh: Lessons for the Future of Strike and Defense,” Center for Strategic and International Studies, 2020. https://www.csis.org/analysis/air-and-missile-war-nagorno-karabakh-lessons-future-strike-and-defense.

430

Robyn Dixon, “Azerbaijan’s Drones Owned the Battlefield in Nagorno-Karabakh — and Showed Future of Warfare,” Washington Post, November 11, 2020. https://www.washingtonpost.com/world/europe/nagorno-karabkah-drones-azerbaijan-aremenia/2020/11/11/441bcbd2-193d-11eb-8bda-814ca56e138b_story.html.

431

Dan Sabbagh, “UK Wants New Drones in Wake of Azerbaijan Military Success,” Guardian, 2020. http://www.theguardian.com/world/2020/dec/29/uk-defence-secretary-hails-azerbaijans-use-of-drones-in-conflict.

432

Joseph Trevithick, “China Conducts Test of Massive Suicide Drone Swarm Launched from a Box on a Truck,” Drive, October 14, 2020. https://www.thedrive.com/the-war-zone/37062/china-conducts-test-of-massive-suicide-drone-swarm-launched-from-a-box-on-a-truck.

433

Joseph Trevithick, “RAF Uses Autonomous Drone Swarm Loaded with Decoys to Overwhelm Mock Enemy Air Defenses,” Drive, October 8, 2020. https://www.thedrive.com/the-war-zone/36950/raf-tests-swarm-loaded-with-britecloud-electronic-warfare-decoys-to-overwhelm-air-defenses.

434

Zachary Kallenborn and Phillipp C. Bleek, “Drones of Mass Destruction: Drone Swarms and the Future of Nuclear, Chemical, and Biological Weapons,” War on the Rocks, February 14, 2019. https://warontherocks.com/2019/02/drones-of-mass-destruction-drone-swarms-and-the-future-of-nuclear-chemical-and-biological-weapons/.

435

Missy Cummings, The Human Role in Autonomous Weapon Design and Deployment, 2014. https://www.law.upenn.edu/live/files/3884-cummings-the-human-role-in-autonomous-weapons.

436

Nick Statt, “Skydio’s AI-Powered Autonomous R1 Drone Follows You around in 4K,” Verge, February 13, 2018. https://www.theverge.com/2018/2/13/17006010/skydio-r1-autonomous-drone-4k-video-recording-ai-computer-vision-mapping.

437

“Autonomous Weapons and the New Laws of War,” Economist, January 19, 2019. https://www.economist.com/briefing/2019/01/19/autonomous-weapons-and-the-new-laws-of-war.

438

Burgess Laird, “The Risks of Autonomous Weapons Systems for Crisis Stability and Conflict Escalation in Future U. S.-Russia Confrontations,” Rand Corporation, 2020. https://www.rand.org/blog/2020/06/the-risks-of-autonomous-weapons-systems-for-crisis.html.

439

Jindan-Karena Kann, “Autonomous Weapons Systems and the Liability Gap, Part One: Introduction to Autonomous Weapons Systems and International Criminal Liability,” Rethinking SLIC, June 15, 2019. https://www.rethinkingslic.org/blog/criminal-law/51-autonomous-weapons-systems-and-the-liability-gap-part-one-introduction-to-autonomous-weapon-systems-and-international-criminal-liability.

440

Marta Bo, “Autonomous Weapons and the Responsibility Gap in Light of the Mens Rea of the War Crime of Attacking Civilians in the ICC Statutey in Weapons and Targeting,” Journal of International Criminal Justice, March 2021, mqab005. https://doi.org/10.1093/jicj/mqab005.

441

Terri Moon Cronk, “DOD’s Cyber Strategy of the Past Year Outlined before Congress,” US Department of Defense, March 6, 2020. https://www.defense.gov/Explore/News/Article/Article/2103843/dods-cyber-strategy-of-past-year-outlined-before-congress/.

442

Paul M. Nakasone and Michael Sulmeyer, “How to Compete in Cyberspace,” Foreign Affairs, August 28, 2020. https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/2020-08-25/cybersecurity.

443

Azeem Azhar, “AI and the Future of Warfare: A Conversation with General Sir Richard Barrons,” Exponential View, December 27, 2019. https://www.exponentialview.co/p/-ai-and-the-future-of-warfare.

444

Reid Standish, “Why Is Finland Able to Fend Off Putin’s Information War?” Foreign Policy, March 1, 2017. https://foreignpolicy.com/2017/03/01/why-is-finland-able-to-fend-off-putins-information-war/.

445

Eliza Mackintosh, “Finland Is Winning the War on Fake News. Other Nations Want the Blueprint,” CNN. https://edition.cnn.com/interactive/2019/05/europe/finland-fake-news-intl/.

446

Azeem Azhar, “How Taiwan Is Using Technology to Foster Democracy,” Exponential View, October 23, 2020. https://www.exponentialview.co/p/how-taiwan-is-using-technology-to.

447

Ben Buchanan and Fiona S. Cunningham, “Preparing the Cyber Battlefield: Assessing a Novel Escalation Risk in a Sino-American Crisis,” Texas National Security Review, October 2020. http://tnsr.org/2020/10/preparing-the-cyber-battlefield-assessing-a-novel-escalation-risk-in-a-sino-american-crisis/.

448

Jens Stoltenberg, “Nato Will Defend Itself,” Prospect Magazine, August 27, 2019. https://www.prospectmagazine.co.uk/world/nato-will-defend-itself-summit-jens-stoltenberg-cyber-security.

449

“CyberPeace Institute Calls for Accountability of Intrusion as a Service,” CyperPeace Institute, January 10, 2021. https://cyberpeaceinstitute.org/news/cyberpeace-institute-calls-for-accountability-of-intrusion-as-a-service.

450

“Western Firms Should Not Sell Spyware to Tyrants,” Economist, December 12, 2019. https://www.economist.com/leaders/2019/12/12/western-firms-should-not-sell-spyware-to-tyrants.

451

Bill Marczak et al., “The Great IPwn: Journalists Hacked with Suspected NSO Group IMessage ‘Zero-Click’ Exploit,” The Citizen Lab, December 20, 2020. https://citizenlab.ca/2020/12/the-great-ipwn-journalists-hacked-with-suspected-nso-group-imessage-zero-click-exploit/.

452

Vincen Boulanin, Limits on Autonomy in Weapons Systems (SIPRI, 2020). https://www.sipri.org/sites/default/files/2020-06/2006_limits_of_autonomy.pdf.

453

“Dear Mark Zuckerberg. I shall not comply with your requirement to remove this picture.” https://www.aftenposten.no/meninger/kommentar/i/G892Q/dear-mark-i-am-writing-this-to-inform-you-that-i-shall-not-comply-wit.

454

https://www.bbc.co.uk/news/technology-37318031.

455

“Facebook U-Turn over ‘Napalm Girl’ Photograph,” BBC News, September 9, 2016. https://www.bbc.co.uk/news/technology-37318040.

456

Chris Hughes, “It’s Time to Break Up Facebook,” New York Times, May 9, 2019. https://www.nytimes.com/2019/05/09/opinion/sunday/chris-hughes-facebook-zuckerberg.html.

457

Майкл Сэндел (р. 1953) — американский политический философ, профессор Гарвардского университета, автор книг, переведенных на 23 языка. Washington Post называла его «возможно, самым известным университетским профессором США». Прим. ред.

458

Michael Sandel, What Money Can’t Buy: The Moral Limits of Markets (London: Penguin Books, 2012).

459

Юрген Хабермас (р. 1929) — немецкий философ и социолог, профессор Франкфуртского университета имени Иоганна Вольфганга Гёте. Один из наиболее влиятельных политических и социальных мыслителей второй половины XX века, создатель концепций коммуникативного действия и этики дискурса. Прим. ред.

460

“Data Never Sleeps 8.0,” Domo. https://www.domo.com/learn/data-never-sleeps-8.

461

Лестер Лоуренс Лессиг (р. 1961) — американский общественный активист, профессор права в Гарвардском университете. Известен прежде всего в связи со своей борьбой за изменение законодательства в области авторского права, особенно в применении к интернету. Основатель организации Creative Commons и идеологический вдохновитель движения за свободную информацию. Прим. ред.

462

Lawrence Lessig, “Code Is Law,” Harvard Magazine, January 1, 2000. https://harvardmagazine.com/2000/01/code-is-law-html.

463

“Apple and Google Partner on COVID-19 Contact Tracing Technology,” Apple Newsroom, April 2020. https://www.apple.com/uk/newsroom/2020/04/apple-and-google-partner-on-covid-19-contact-tracing-technology/.

464

Prabhash K. Dutta, “16 Lynchings in 2 Months. Is Social Media the New Serial Killer?” India Today, July 2, 2018. https://www.indiatoday.in/india/story/16-lynchings-in-2-months-is-social-media-the-new-serial-killer-1275182-2018-07-02.

465

“India Lynchings: WhatsApp Sets New Rules after Mob Killings,” BBC News, July 20, 2018. https://www.bbc.co.uk/news/world-asia-india-44897714.

466

Reuters Staff, “Facebook’s WhatsApp Limits Users to Five Text Forwards to Curb Rumors,” Reuters, January 21, 2019. https://www.reuters.com/article/us-facebook-whatsapp-idUSKCN1PF0TP.

467

Paul Mozur, “A Genocide Incited on Facebook, With Posts From Myanmar’s Military (Published 2018),” New York Times, October 15, 2018. https://www.nytimes.com/2018/10/15/technology/myanmar-facebook-genocide.html.

468

Matthew Smith, “Facebook Wanted to Be a Force for Good in Myanmar. Now It Is Rejecting a Request to Help With a Genocide Investigation,” Time, August 18, 2020. https://time.com/5880118/myanmar-rohingya-genocide-facebook-gambia/.

469

Madeleine Carlisle, “Mark Zuckerberg Says Facebook’s Decision to Not Take Down Kenosha Militia Page Was a Mistake,” Time, August 29, 2020. https://time.com/5884804/mark-zuckerberg-facebook-kenosha-shooting-jacob-blake/.

470

Nick Clegg, “You and the Algorithm: It Takes Two to Tango,” Medium, March 31, 2021. https://nickclegg.medium.com/you-and-the-algorithm-it-takes-two-to-tango-7722b19aa1c2.

471

Carissa Véliz, “Privacy Matters Because It Empowers Us All,” Aeon, 2019. https://aeon.co/essays/privacy-matters-because-it-empowers-us-all.

472

“Google Form S-1,” 2004. https://www.sec.gov/Archives/edgar/data/1288776/000119312504073639/ds1.htm.

473

Farhad Manjoo and Nadieh Bremer, “I Visited 47 Sites. Hundreds of Trackers Followed Me,” New York Times, August 23, 2019. https://www.nytimes.com/interactive/2019/08/23/opinion/data-internet-privacy-tracking.html.

474

Brian X. Chen, “I Downloaded the Information That Facebook Has on Me. Yikes.,” New York Times, April 11, 2018. https://www.nytimes.com/2018/04/11/technology/personaltech/i-downloaded-the-information-that-facebook-has-on-me-yikes.html.

475

Gabriel J. X. Dance, Nicholas Confessore and Michael LaForgia, “Facebook Gave Device Makers Deep Access to Data on Users and Friends,” New York Times, June 3, 2018. https://www.nytimes.com/interactive/2018/06/03/technology/facebook-device-partners-users-friends-data.html, https://www.nytimes.com/interactive/2018/06/03/technology/facebook-device-partners-users-friends-data.html.

476

Megan Leonhardt, “Democrats and Republicans in Congress Agree: The System That Determines Credit Scores Is ‘Broken’,” CNBC, February 27, 2019. https://www.cnbc.com/2019/02/27/american-consumer-credit-rating-system-is-broken.html.

477

Ellen Wright Clayton and others, “The Law of Genetic Privacy: Applications, Implications, and Limitations,” Journal of Law and the Biosciences, 6(1), 2019, pp. 1–36. https://doi.org/10.1093/jlb/lsz007.

478

Xinyuan Wang, “Hundreds of Chinese Citizens Told Me What They Thought about the Controversial Social Credit System,” The Conversation, December 17, 2019. http://theconversation.com/hundreds-of-chinese-citizens-told-me-what-they-thought-about-the-controversial-socialcredit-system-127467.

479

Azeem Azhar, “Untangling China’s Social Credit System,” Exponential View, February 6, 2020. https://www.exponentialview.co/p/-untangling-chinas-social-credit.

480

Heidi Ledford, “Millions of Black People Affected by Racial Bias in Health-Care Algorithms,” Nature, 574(7780), 2019, pp. 608–609. https://doi.org/10.1038/d41586-019-03228-6.

481

Jennifer McCoy and Murat Somer, “Toward a Theory of Pernicious Polarization and How It Harms Democracies: Comparative Evidence and Possible Remedies,” The Annals of the American Academy of Political and Social Science, 681(1), 2019, pp. 234–271. https://doi.org/10.1177/0002716218818782.

482

Paul Lazarsfeld and Robert Merton, “Friendship as a Social Process: A Substantive and Methodological Analysis,” in Morroe Berger, Theodore Abel, and Charles H. Page, eds, Freedom and Control in Modern Society (New York: Van Nostrand, 1954). https://archive.org/stream/in.ernet.dli.2015.498862/2015.498862.Freedom-and_djvu.txt.

483

Zeynep Tufekci, “YouTube, the Great Radicalizer,” New York Times, March 10, 2018. https://www.nytimes.com/2018/03/10/opinion/sunday/youtube-politics-radical.html.

484

Tufekci, “YouTube, the Great Radicalizer.”

485

Rino Ribeiro et al., “Auditing Radicalization Pathways on YouTube,” ArXiv:1908.08313 [Cs], 2019. http://arxiv.org/abs/1908.08313.

486

Gregory Waters and Robert Postings, Spiders of the Caliphate: Mapping the Islamic State’s Global Support Network on Facebook (Counter Extremism Project, May 2018). https://www.counterextremism.com/sites/default/files/Spiderspercent20ofpercent20-thepercent20Caliphatepercent20percent28Maypercent202018-percent29.pdf.

487

Avi Selk, “ ‘Maybe Someone Dies’: Facebook VP Justified Bullying, Terrorism as Costs of Network’s ‘Growth’,” Washington Post, March 30, 2018. https://www.washingtonpost.com/news/the-switch/wp/2018/03/30/maybe-someone-dies-facebook-vp-justified-bullying-terrorism-as-costs-of-growth/.

488

Deepa Seetharaman and Jeff Horwitz, “Facebook Executives Shut Down Efforts to Make the Site Less Divisive,” Wall Street Journal, May 26, 2020. https://www.wsj.com/articles/facebook-knows-it-encourages-division-top-executives-nixed-solutions-11590507499.

489

Джеймс Бойл (р. 1959) — шотландский правовед, писатель, специалист в области авторского, информационного права и общественного достояния, один из основателей и бывший председатель Creative Commons, автор нескольких книг и более чем сотни научных и журнальных статей. Прим. ред.

490

Karl Polanyi quoted in James Boyle, “The Second Enclosure Movement and the Construction of the Public Domain,” Law and Contemporary Problems, 66 (2003), pp. 33–74. https://doi.org/10.2139/ssrn.470983.

491

Boyle, The Second Enclosure, p. 37.

492

James M. Acton, “Cyber Warfare & Inadvertent Escalation,” Daedalus, 149(2), 2020, pp. 133–149. https://doi.org/10.1162/daed_a_01794.

493

Schonfeld, Erick, “The FriendFeedization of Facebook Continues: Bret Taylor Promoted to CTO,” TechCrunch, June 2, 2010. https://social.techcrunch.com/2010/06/02/facebook-cto-bret-taylor/.

494

Azeem Azhar, “Fixing the Social Media Crisis: Sinan Aral & Azeem Azhar” [podcast]. https://podcasts.apple.com/gb/podcast/fixing-the-social-media-crisis/id1172218725?i=1000510469428.

495

will.i.am, “We Need to Own Our Data as a Human Right — and Be Compensated for It,” Economist, January 21, 2019. https://www.economist.com/open-future/2019/01/21/we-need-to-own-our-data-as-a-human-right-and-be-compensated-for-it.

496

Martin Tisné, “It’s Time for a Bill of Data Rights,” MIT Technology Review, December 14, 2018. https://www.technologyreview.com/2018/12/14/138615/its-time-for-a-bill-of-data-rights/.

497

Garrett Hardin, “The Tragedy of the Commons,” Science, 162(3859), 1968, pp. 1243–1248. https://doi.org/10.1126/science.162.3859.1243.

498

For a good discussion of Hardin and Ostrom’s relative contributions to this debate, see Brett Frischmann, Alain Marciano and Giovanni Battista Ramello, “Retrospectives: Tragedy of the Commons after 50 Years,” Journal of Economic Perspectives, 33(4), 2019, pp. 211–228. https://doi.org/10.1257/jep.33.4.211.

499

Carol Rose, “The Comedy of the Commons: Custom, Commerce, and Inherently Public Property,” The Unviersity of Chicago Law Review, 53(3), 1986.

500

“Virological: Novel 2019 Coronavirus Genome,” Virological. https://virological.org/.

501

Rino Rappuoli and others, “Vaccinology in the Post — COVID-19 Era,” Proceedings of the National Academy of Sciences, 118(3), 2021. https://doi.org/10.1073/pnas.2020368118.

502

“424B5,” Moderna Stock Offering, SEC. https://www.sec.gov/Archives/edgar/data/1682852/000119312520033353/d871325d424b5.htm.

503

“COVID-19 Vaccine Tracker,” March 2020. https://www.raps.org/news-and-articles/news-articles/2020/3/covid-19-vaccine-tracker.

504

“Coronavirus: The World in Lockdown in Maps and Charts,” BBC News, April 6, 2020. https://www.bbc.com/news/world-52103747.

505

Hannah Mayer et al., “AI Puts Moderna within Striking Distance of Beating COVID-19,” Harvard Business School Digital Initiative, November 24, 2020. https://digital.hbs.edu/artificial-intelligence-machine-learning/ai-puts-moderna-within-striking-distance-of-beating-covid-19/.

506

Carrie Arnold, “How Computational Immunology Changed the Face of COVID-19 Vaccine Development,” Nature Medicine, July 15, 2020. https://doi.org/10.1038/d41591-020-00027-9.

507

50 watt-hours is the equivalent of using a typical LED lightbulb for about six hours, using a modern iron for about two minutes, or running a laptop for about thirty minutes.

508

Niall P. Hanan and Julius Y. Anchang, “Satellites Could Soon Map Every Tree on Earth,” Nature, October 14, 2020. https://doi.org/10.1038/d41586-020-02830-3.

509

This idea was first espoused in 1865 by William Jevons in his essay “The Coal Question.”

510

Sheila Jasanoff, The Ethics of Invention (New York: W. W. Norton and Company, 2016).

511

Melvin Kranzberg, “Technology and History: ‘Kranzberg’s Laws’,” Technology and Culture, 27(3), 1986, pp. 544–560. https://doi.org/10.2307/3105385.

512

Jasonoff, The Ethics of Invention.

Content

Азим Ажар
Экспонента. Как быстрое развитие технологий меняет бизнес, политику и общество

Эту книгу хорошо дополняют:

Информация от издательства

Введение. Великий переход

Глава 1. Предвестник

Глава 2. Экспоненциальная эпоха

Глава 3. Экспоненциальный разрыв

Глава 4. Компания с неограниченной ответственностью

Глава 5. Бесплодные усилия труда

Глава 6. Мир неоднороден

Глава 7. Новый мировой беспорядок

Глава 8. Экспоненциальные граждане

Заключение. Изобилие и справедливость

Библиография

Благодарности

Об авторе

МИФ Бизнес

Над книгой работали

Примечания