Франсуа-Анри Дезерабль

Властитель мой и господин

© Éditions Gallimard, 2021

© Н. Мавлевич, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Издательство CORPUS ®

* * *

Тебе

Нежна ты иль тверда, как скалы?

Твое лукаво сердце

Иль невинно?

Не знаю, но оно, спасибо небу, стало

Властителем моим и господином[1].

Поль Верлен

Я хотел изображать сознание происходящего, бег времени[2].

Анри Мишо

1

Я понял, что добром все это не кончится, едва переступил порог оружейной лавки. Так позже, много позже призна́ется Васко, когда мы с ним будем вместе сидеть на террасе кафе. В тот день – то есть в день, когда Васко зашел в оружейную лавку, – он получил письмо с настолько серьезными угрозами, что решил обзавестись огнестрельным оружием.

Дело было в октябре, в пятницу около полудня, неподалеку от Северного вокзала. В витрине, скажет мне Васко, кроме винтовок и пистолетов, всяких браунингов, кольтов, люгеров и беретт, – слова знакомые, но он едва ли знал, что именно они обозначают: модели или виды оружия; “беретта”, например, это что: название системы или одной определенной марки, или же имя собственное, ставшее нарицательным? – помимо этого всего, в витрине было разложено холодное оружие: кортики, шпаги, кинжалы, ножи и даже сабля для шампанского.

Хозяин лавки сидел внутри на табуретке, перед компьютером, с бутербродом в руке.

Он поднял голову: чем могу служить?

Да вот, сказал Васко, я думаю вступить в стрелковый клуб, что вы мне посоветуете?

Ээээ, протянул оружейник, придется вам зайти через годик…

И объяснил Васко, что все не так просто, у нас не Америка, где каждый может вынести из магазина в бумажном кульке пистолет, точно дюжину пончиков, – нет, во Франции требуется разрешение, а чтобы получить его, надо соответствовать определенным условиям: быть совершеннолетним, состоять в стрелковом клубе, не иметь за плечами судимости и принудительного психиатрического лечения и так далее. Обращаться за разрешением следует в префектуру, приложив к заявлению кучу бумаг, документов, справок, свидетельств, анкет, и все это может затянуться на месяцы, если не на целый год, а могут, посулил оружейник, и вовсе не дать разрешения, учитывая все эти нынешние теракты.

А что делать, если мне угрожают и я должен защищаться? – спросил Васко.

В таком случае лучше всего, посоветовал оружейник, подойдет телескопическая дубинка, вот такая, как эта. Он достал из витрины черную никелированную дубинку с рукояткой из рифленой резины, чтобы не скользила в руке, – “идеальная модель экстра-класса всего за 59 евро и 90 сантимов”. Дайте-ка посмотреть, попросил Васко. В сложенном виде дубинка была длиной в двадцать один сантиметр, а в раскрытом – пятьдесят три, в самый раз, чтобы держать нападающего на расстоянии.

Лучше так, чем никак, подумал Васко и вышел из лавки с телескопической дубинкой в нейлоновом чехле. Почти месяц он выходил из дому не иначе как с этой дубинкой и с замиранием сердца, потому что каждую минуту ждал, что столкнется у подъезда с Эдгаром, вооруженным бейсбольной битой; тот так ведь и написал в своем электронном письме: мозги тебе вышибу битой.

Для самоуспокоения Васко нежно поглаживал дубинку – “Ты ж моя хорошая!”: достаточно схватиться за рукоятку, тряхнуть, и хоп! – она раскроется на всю длину. И превратится в мощное оружие – врежешь разок в челюсть, обещал оружейник, и твой противник полгода будет только жидкий супчик хлебать. Вот так Васко и думал об Эдгаре: только подойди – будешь у меня полгода на жидком супчике.

2

Так вот это о чем! – воскликнул судебный следователь:

Ни кольт, ни люгер,

Ни браунинг, ни беретта,

Жри супчик, Эдгар![3]

Ну да, сказал я. Это хайку. Посчитайте слоги: пять – семь – пять. Всего семнадцать.

Где же семнадцать? – Следователь тихонько бормотал по слогам и загибал пальцы:

Ни-кольт-ни-лю-гер (5)

Ни-бра-у-нинг-ни-бе-рет-та (8)

Жри-суп-чик-Эд-гар (5).

Во второй строчке не семь слогов, а восемь.

Нет, семь. Из-за дифтонга: брау — это один слог. В стихах слоги могут укорачиваться или удлиняться, если это нужно для размера. Вот, например, если сказать “ты судья, блюститель права”, это будет не только грубая лесть, но еще и четырехстопный хорей, а если по-другому: “ты судия, блюститель права”, получится уже четырехстопный ямб. Так что, считая брау одним слогом, мы получим в строчке семь слогов, а в трех – семнадцать. Но вы меня вообще-то не затем позвали, чтоб я вам курс стихосложения читал.

Верно, сказал следователь. Вюибер, принесите мне вещественное доказательство номер один.

Секретарь пошел за вещдоком номер один, а следователь тем временем закурил сигаретку. Он и мне предложил, но я не курю, никогда в жизни не курил, тогда он стал курить один, пуская дым в открытое окно и задумчиво глядя на фонтан Сен-Мишель; волосы его трепетали, их трепал ветерок, жабо ниспадало на грудь – ни дать ни взять поэт, а может, поэзия и была его истинным призванием и жить он хотел как поэт. Может, он очутился на студенческой скамье юридического факультета случайно, потом, случайно, в Национальной школе судопроизводства, а позже, уж совсем случайно, – в парижском Дворце правосудия, где изучал дела, расследовал обстоятельства, допрашивал свидетелей, но в глубине души все это время мечтал об одном – стать поэтом или просто играть в поэта, принять подходящую позу: разглядывать закат над Сеной в съехавшем набок жабо и декламировать сонеты.

Вот о чем думал я, ну а он… он думал о бесстрастных реках, об Аквитанском принце на разоренной башне, о том, что плоть, увы, устала и что издалека льется тоска скрипки осенней[4], или о более прозаических вещах: о том, что скоро надо забирать из школы сыновей и не забыть зайти в химчистку – жена просила взять оттуда ее черную кожаную юбку, о сетчатых чулках с кружевными подвязками, которые она иной раз под нее надевает, а может, ни о чем не думал. Открылась дверь, вернулся секретарь, следователь потушил окурок о край подоконника.

Узнаёте его? – спросил он.

Если не ошибаюсь, это секретарь, ответил я.

Секретарь улыбнулся, а следователь лишь нахмурился.

Нахмурился и показал на доказательство номер один, которое принес секретарь: вот этот предмет узнаёте?

Еще бы не узнать! Я часами глядел на него, поглаживал рукоятку и дуло, брал с величайшей осторожностью в руки. Даже в шутку наводил его на Васко, нажимал на крючок, слушал, как звякает внутри, когда стреляешь вхолостую, без патрона, и собачка ударяет по барабану. Я бы узнал его из тысячи.

Ну так что, узнаёте?

Я мог бы ответить нет, не знаю, никогда не видел этот шестизарядный лефоше седьмого калибра, мог бы ответить – сожалею, вижу первый раз, но вспомнил, что давал присягу – клялся говорить правду и ничего, кроме правды, вспомнил, что даже поднимал правую руку, глядя в глаза следователю, тут, в его кабинете, и было видно, что шутить он не расположен.

Дайте-ка посмотреть, сказал я.

И вот я снова совсем близко видел этот револьвер и снова разглядел через прозрачный пластиковый пакет выгравированные на стволе перед барабаном буквы ELG со звездочкой, инициалы JS и, разумеется, серийный номер 14096, столь скандально прославленный в истории литературы.

Да, узнаю, признал я.

Следователь обрадовался: что ж, отлично! Продолжим устанавливать связь между револьвером и этой тетрадью.

Тетрадь – это первое, что он показал мне, когда я явился в его кабинет. Обыкновенная, фирмы “Клерфонтен”, в крупную клетку, формата 21 на 29,7 см. Из девяноста шести страниц уцелело чуть больше половины, остальные нашли свой конец в моей мусорной корзине. Под тонкой прозрачной обложкой черным фломастером написано:

ВЛАСТИТЕЛЬ МОЙ И ГОСПОДИН

В тетради были стихи. Это нашли при Васко: револьвер и исписанную тетрадь с двумя десятками стихотворений, после баллистической экспертизы к этим уликам присоединилась третья: пороховые следы на руках. Вот и все, подумал тогда я, что осталось от великой любви.

Ну и ну, сказал я. Следователь не зря призвал меня – он не без основания полагал, что я помогу ему разобраться в этом деле. Настоящая головоломка, пожаловался он, совсем нет свидетелей, вернее, свидетели есть, целых двести пятьдесят человек, но ни одного объективного, все так или иначе знали жертву, и все как один были на стороне жертвы и дружно хаяли подследственного, а сам он знай повторял одно имя: Тина. Тина-Тина-Тина, – без конца твердил Васко, как будто это заклинание могло ее вернуть. Спросите у Тины, упорно говорил Васко, но эта самая Тина, жаловался следователь, сотрудничать со следствием отказывалась; Васко же отсылал его к тетради: все в ней, прочитайте стихи.

Хоть вы мне объясните? – взмолился тогда следователь.

Я слыл лучшим другом Васко. И был одним из самых близких друзей Тины. Вот почему он, следователь, возлагал особые надежды на меня. Я согласился разъяснить ему все, что он хочет, и даже, если угодно, дать толкование стихам, предупредив, однако, что это может занять много времени и ему придется запастись терпением. Раскрутить это дело – это целое дело!

Мне платят, сказал он, за то, чтобы я слушал, что мне скажут.

С чего начать?

Расскажите о ней. О Тине.

3

Молчание. Первое, что я услышал от Тины, было молчание.

Ее тогда пригласили в утренний эфир на радио поговорить о ее новой пьесе, и ведущий спросил, что делает театр: лишь воспроизводит реальность или преобразует ее, стремясь достичь универсальной формы, – обычно на такой вопрос отвечают общими словами, но это же Тина: она привыкла взвешивать каждое слово, поэтому задумалась всерьез.

Повисла пауза, которую ведущий заполнял, как мог: сообщал время (9 часов 17 минут), напоминал название станции и имя гостьи, ее возраст (двадцать восемь лет), профессию (актриса), заголовок пьесы (“Два с половиной дня в Штутгарте”), в которой она так играла, что получила премию Мольера в одной из номинаций (лучший женский дебют), и, наконец, содержание этой пьесы (последняя встреча Верлена и Рембо – два с половиной дня, которые они провели вместе в Штутгарте в феврале 1875 года), пока не догадался сформулировать вопрос иначе: театр – это мимикрия или мимесис?

Я был дома, чистил зубы в ванной, а приемник стоял на стиральной машине, так что мне было слышно, как течет тонкая струйка воды, а еще слышнее – как молчит Тина, да, я слушал молчание Тины и думал, что хорошо бы выделить разные виды молчания, описать и составить их перечень: от многозначительного до угнетающего молчания, от торжественного до горестного, от зимнего молчания в глухой деревне до благочестивого в храме, от скорбного молчания у гроба до романтического в лунном свете – хорошо бы их все описать, все, вплоть до радиомолчания Тины.

Целых десять минут длилось это молчание, прерываемое только вопросами ведущего, который постепенно стал задавать их извиняющимся тоном, будто смущенный долгими задумчивыми паузами Тины, столь непривычными на радио и обретавшими еще больший вес от каждого нового вопрошения. Сначала мне было любопытно, потом эта ее манера стала раздражать. Казалось, она упивалась своим молчанием, как другие упиваются своими речами. В конце концов ведущий поставил песню – “Наследство” Бенжамена Бьоле, – помню, как сейчас, в то утро я слушал ее первый раз, чудная песенка. Я напел две строчки: “Если любишь листопад и осенних дней закат” – знаете? Нет? Ну, ладно.

В общем, после песни Бьоле Тина заговорила.

Не о себе, не о своей пьесе, оставляя без ответа вопросы ведущего, – Тина принялась читать стихи. Сколько, спросила, у нас осталось времени? Десять минут? Тогда позвольте, я вам почитаю кое-что из Верлена, кое-что из Рембо, просто стихи почитаю. И десять минут подряд, в прямом эфире, в прайм-тайм, она декламировала стихи, начала с сонета из “Сатурнийских стихотворений”, потом, едва закончив, не дала ведущему сказать ни слова и приступила к другому сонету, на этот раз Рембо, “В «Зеленом кабаре»”, а дойдя до последних строк, сказала: послушайте, какая там аллитерация: “И кружку пенную, где в янтаре блестит светило осени своим лучом закатным”[5], она прочитала эти строчки еще раз, выделяя звуки: “бле-ссстит”, “сссве-тило”, “осссе-ни”, “сссвоим, и сразу, без перехода, выдала “Пьяный корабль”, отчеканила все, с первой до последней, двадцать пять строф именно так, как надо, хорошо поставленным голосом, образующимся не в голосовых связках, не в складках гортани, которые щекочет воздух из легких, а гораздо глубже и дальше – где-то в сердце, в утробе, внизу живота, – голосом, заставляющим вас действительно слышать морских приливов плеск суровый, видеть лишаи солнц и сопли дождей, толпу морских коньков и звездные архипелаги[6], пока на одной из конкурирующих станций какой-то местный советник клеймил составленный втихомолку командой бездарей грабительский проект реформ, которые тяжким бременем лягут на муниципальные бюджеты, на другой – некий министр отстаивал этот проект как необходимую при нынешних обстоятельствах меру, чтобы сбалансировать бюджет, стимулировать экономический рост и упрочить доверие граждан, на третьей – профсоюзный лидер предостерегал главу правительства, заявившего о своей решимости держаться намеченного курса и в то же время надеющегося на диалог с обществом, на четвертой – какой-то комик пародировал их всех под деланый смех ведущего утренний эфир; Тина читала стихи, а я сидел в своей ванной комнате, прислонившись к стиральной машине, замерев и вместе с миллионами других слушателей вдыхая воздух лишь в цезурах между полустишиями.

Тина казалась мне то фальшивой, то искренней, то душевной, то кривлякой, я запутался, не понимал, что чувствую: восторг, досаду или же то и другое вперемешку; как бы то ни было, она внушила мне желание посмотреть ее пьесу. Билеты были проданы, оставались только самые дешевые места “с ограниченной видимостью” за тридцать восемь евро, и я наивно подумал, что видимость будет ограничена частично, слегка, что за такую цену я увижу хотя бы две трети сцены, а если постараюсь и наклонюсь, то, может, и всю целиком, но эта формулировка оказалась не безобидным предостережением, как я полагал, а эвфемизмом, вернее, настоящим обманом: мне досталось откидное сиденье за колонной, да что там колонной, за здоровенным, толстенным несущим столбом, на котором, казалось, держалась вся конструкция, убери его – и здание рухнет; признаться, в тот момент я был не против – пусть бы рухнуло на головы мошенников, продавших мне билет; я всячески извивался, вытягивал шею из-за головы соседа, все напрасно. Я не увидел ровным счетом ничего из “Двух с половиной дней в Штутгарте”. Тридцать восемь евро на ветер. Да еще семьдесят остеопату. За вывихнутую шею.

Вышел я оттуда, как нетрудно себе представить, не в самом лучшем настроении. Ну, хорошо, но слушать-то, скажете вы, мне ничто не мешало, и я мог слышать все, от первой до последней реплики, точно повторявшей слова Верлена, когда он узнал о смерти Рембо, – да, но я-то хотел глазами увидеть эту пьесу, “трогательную и волнующую” (газета “Пуэн”), “ошеломительно реалистичную” (“Монд”), “сыгранную двумя актрисами с величайшим мастерством” (“Телерама”), с “юной Лу Лампрос, потрясающе исполнившей роль Рембо” (“Оффисьель де спектакль”), и “актрисой года в роли Верлена” (так писали о Тине в журнале “Эль”). Из общего восторженного хора выбивалось только мнение “Фигаро”: “Шедевр пустословия, беспомощная сценография, которую едва ли искупает претендующее на смелость распределение ролей (двух поэтов играют две женщины – гениальная идея!)”, – продюсеры сочли этот пассаж слишком длинным, чтобы поместить его на афише in extenso[7], но все же решили воспроизвести его в сокращенном виде, вот так: “Шедевр […]!” (“Фигаро”).

Так и было написано крупными буквами на афише у входа в театр: ШЕДЕВР […]! (“Фигаро”), выше – название пьесы, еще выше – портреты двух актрис, Лу и Тины, лицами в разные стороны; не знаю почему, но меня зацепил взгляд Тины, ее глаза, эти глаза…

О которых ваш друг написал стихи, сказал следователь.

томит хандра

и сердце точит

тоска щедра

бессонны ночи

и до утра

поют мне очи

плен колдовства —

зеленый топаз

твоих глаз

(их же два, целых два!)

Точно, сказал я, это про глаза Тины, они точно зеленые, и их точно два. И какие зеленые, бог ты мой! Особого, тино-зеленого цвета. Он только в ее глазах и бывает. Васко говорил – цвета Амазонской долины с птичьего полета, с синей прожилкой; радужка – как морские волны, бурлят, клокочут, не знают покоя, и черный зрачок тонет в этой стихии, как истерзанный бурей корабль. На афише глаза ее тоже были зеленые, но бледного, размытого дождями цвета; губы тронуты легкой улыбкой, чуть выступающий широкий подбородок и накладные усы в пол-лица.

Я мог бы рассказать следователю, как мне удалось через продюсера спектакля, которого я знал, добиться встречи с Тиной, как мы с ней подружились, мог бы сказать, что с тех самых пор у нас установились нежные доверительные отношения (не стану отрицать, поначалу мне, конечно, хотелось с ней переспать, да и у нее какое-то время была такая мысль, ну, пусть не мысль, а просто что-то шевельнулось, по крайней мере, мне хочется так думать, хотя она сама никаких поводов мне не давала и явно не собиралась изменять Эдгару, – ясное дело, это было до Васко. Но желание быстро прошло, мы оба его сублимировали, сохранив только духовную составляющую эроса, – оно и к лучшему, наша дружба гораздо лучше недолговечного плотского союза, в каком-то смысле она вполне заменяла любовь, может, дружба – это и есть такая форма незавершенной любви).

Я многое мог бы ему рассказать, но все это не касалось сути дела. А сути касалось вот что: мы с Тиной стали видеться каждую неделю, по вечерам в четверг, ее свободный день в театре. Встречались в баре при “Отель Партикюлье”, это было удобно вдвойне: во-первых, совсем рядом со мной, во-вторых, и от ее дома недалеко, так что ждать ее мне приходилось не долго. Тина жаловалась, что страдает давней и, видимо, неизлечимой манией: она никогда не учитывала время на дорогу. Выходила из дому минута в минуту тогда, когда ее ждали где-то в другом месте, как будто стоило ей щелкнуть пальцами, и она могла перенестись куда угодно, на самом же деле обычно являлась туда на четверть часа позже, иногда больше и никогда меньше, опаздывала на поезда, что делать, старик, приспосабливайся, – говорила она. Вот почему, когда в одну из таких встреч я сказал ей, что в субботу вечером жду гостей и придет Васко, которого я давно хотел ей представить, а она ответила: “постараюсь забежать”, я рассудил, что рассчитывать увидеть ее в тот вечер среди нас не стоит.

4

Васко нравились только брюнетки или золотистые блондинки, а у Тины волосы были рыжие, с оттенком красного дерева. Тине нравились зеленоглазые мужчины, а у Васко глаза были голубые с коричневыми прожилками. Тина была совершенно не во вкусе Васко, а Васко – совсем не во вкусе Тины. Они никак не должны были друг другу понравиться и все же понравились, полюбили друг друга и мучились из-за того, что любят, потом разлюбили друг друга и мучились из-за того, что не любят, опять сошлись и разошлись насовсем… но не будем забегать вперед.

Очень скоро после этого, после той первой встречи, Васко стал приставать ко мне с вопросами. Он хотел знать о Тине все, – почти как вы сейчас, сказал я, хотите все знать о Васко. Она ведь все-таки тогда пришла. Опоздала, конечно, но пришла. Мы уже перешли к десерту, Васко болтал про боулинг с Малоном, своим адвокатом, – в то время он еще не был его адвокатом, а был нашим другом, адвокатом по профессии. Я слушал вполуха – Васко рассказывал ему, как единственный раз в жизни играл в боулинг, как-то вечером в среду в Жуанвиль-ле-Пон, кошмар, он говорил, страшно вспомнить, каждый второй шар улетал вбок… а кегли стояли как строй лилипутских солдат, готовых броситься в атаку на него, и постыдный ноль на табло результатов. То еще удовольствие я получил в этом боулинге, – сказал Васко, и тут в дверь постучали. Это была Тина.

В руках она держала букет желтых нарциссов, который заслонял ее лицо, и только по бокам виднелись волосы и серьги, громадные серьги с лепестками гортензии, она в них походила на какую-нибудь андалузскую принцессу, как представлял себе такую принцессу Васко, потом он так ее и звал: моя, говорил, андалузская принцесса. Это тебе, сказала мне Тина, и я поставил цветы в вазу, а Тина стала извиняться, что опоздала, она сбежала с другой вечеринки, там кое-что перехватила, а шампанского у тебя нет? Я налил ей бокал, она выпила с нами, о чем-то вроде бы мы говорили, я только помню, что все слушали Тину, Васко так прямо замер, придурковато улыбаясь и глядя ей прямо в глаза, будто хотел в них поселиться. Проигрыватель пел “Обещаю тебе”, но пластинка была поцарапанная, и голос Джонни застревал на слове “ложем”. “И звезды в небесах над нашим скромным ложем – ложем, ложем, ложем”, заикался Джонни. Тут Тина встала, подняла лапку проигрывателя, и раз – музыки больше не было…

Она стала петь, сказал следователь.

Ух ты! Откуда вы знаете?

Вот, читайте.

О, где найдется ей на свете ровня?

Ни мы ее не обольстим, ни вы!

Я поклоняюсь ей, себя не помня,

Увы!

Кто видел на ее лице гримаску?

Кто прятался в укромном уголке,

Невинную сорвать мечтая ласку

В тоске?

А если б вы глаза ее узрели,

Торжественные, словно две свечи,

В церковном теплящиеся приделе

В ночи!

И даже если музыка запнется,

Разочаровываться не спеши:

Внезапно наша Тина распоется

От всей души![8]

Стоя рядом с проигрывателем, который играть перестал, она подхватила слова с того места, на котором заклинило Джонни. Пела “Обещаю тебе” a capella, закрыв глаза и держа руку у рта, будто в ней зажат микрофон. Ее голос обещал нам “смятенный беспредел, и жгучие мгновенья, и двух горячих тел согласные движенья”[9], нога притопывала, рука дрожала, по щекам текли слезы, она пела так, словно стояла на сцене “Олимпии” или “Берси”, с надрывом и томными тремоло (клянусь, такого исполнения я больше никогда не слышал), всю душу вкладывая в пение, а у нас захватывало дух от восторга, умиления и ужаса – пела-то Тина фальшиво, не в такт, не в лад, на октаву выше, чем надо. Словом, как драная кошка.

Завершив выступление, Тина поклонилась публике, выдула еще бокал шампанского, сказала “ну все, мне пора бежать” и на прощанье облобызала нас всех с таким жаром, будто мы ей самые родные люди на свете и другой семьи у нее нету; Васко же этот поцелуй вырубил, как хук с апперкотом. Она ушла, а он так и остался в ауте, домой уполз, забыв у меня свою куртку, а с утра пораньше колошматил мне в дверь, как ненормальный, я ему, видите ли, не сразу открыл, – был, откровенно говоря, в довольно плачевном состоянии с перепоя. Сначала мне пришлось подумать, стоит ли по такому случаю вылезать из постели, натягивать трусы, тащиться в коридор и отпирать дверь, потом я собирался послать Васко куда подальше – нечего вламываться к людям в воскресенье ни свет ни заря и вытаскивать их из постели, но передумал – он принес мне круассаны.

Всё! Я не успел открыть рот, как он сказал: ВСЁ! Я хочу знать о ней всё: откуда она, где, с кем и как давно живет, что делает, и главное – как мне с ней встретиться. Давай. Выкладывай.

Он, разумеется, и сам уже порылся в интернете и узнал все, что мог сообщить ему гугл, то есть не так уж много, только ту часть жизни Тины, которую она сочла нужным открыть для всех, отбросив мелкие детали и кое о чем умолчав, сведений масса, а по сути всего ничего: гугл, например, не знал, что она следует пословице, согласно которой утром надо есть как король, днем – как принц, а вечером – как нищий, откуда гуглу знать, что обедала Тина легче некуда: какой-нибудь супчик, или яблочко, или яблочная косточка, а завтракала как людоед, ее завтраки были достойны Пантагрюэля, сам видел, она лопала на завтрак все подряд, все, кроме хлеба с маслом, масло она ненавидела, чего гугл тоже не знал, как не знал и того, что по утрам, после двух йогуртов, двух яиц всмятку и двух чашек кофе, Тина всегда читала два стихотворения: одно Верлена и одно Рембо, стихи Верлена и Рембо она любила больше всего на свете.

Бинго, сказал Васко. Вот оно!

Предлог, чтобы увидеть Тину.

Следователь читал заключения экспертизы, они лежали у него на столе в толстой синей папке с надписью черным фломастером:

Дело В. Аско

В. – это имя, Венсан. А фамилия – Аско. Поэтому Васко. Все звали его только так: друзья, коллеги, Тина, я – все-все. Кроме Эдгара. И следователя. Эдгар говорил: сукин сын. Или более пышно: этот проклятый сукин сын Васко. А следователь говорил: “месье Аско”. Или подследственный, потому что месье Аско был его подследственным. Или – ваш друг, потому что подследственный был моим другом. И в синей папке было много всего собрано о моем друге, начиная с его CV, а CV у Васко начиналось с довольно хлипкого образования: поучился немного истории, немного юриспруденции; потом он встретил одного заядлого библиофила, который заразил его страстью к редким книгам, далее – стажировка в Национальной библиотеке и день, определивший его призвание, – день, когда он держал в руках рукопись “Созерцаний”; Васко, рассказывая о том дне, всегда читал одно и то же, самое знаменитое из этого сборника, а может, и из всей французской поэзии стихотворение из трех александрийских катренов, без названия, оно начинается так: “Я завтра на заре, когда светлеют дали…” Васко его знал наизусть, как многие поколения школьников, бубнил его заунывным тоном, там говорилось, как отец задумал пойти на могилу дочери и положить “букетик падуба и вереска цветок”. И вдруг, читая рукопись, Васко узнал, что сначала Виктор Гюго в этом стихотворении хотел возложить на могилу “букетик падуба и сальвии цветок”. Там было написано: “И наконец дойдя, сложу я на могилу / Букетик падуба и сальвии цветок”, но последний стих зачеркнут и исправлен на “и наконец дойдя, сложу я на могилу / Букетик падуба и вереска цветок”. Васко будто воочию увидел, как почтенный классик отложил перо, погладил свою белоснежную бороду и передумал: решил заменить сальвию на вереск – так благозвучней и точнее, – вот это и заворожило Васко в работе с рукописями: читая их, буквально прикасаешься к процессу рождения шедевра, они позволяют увидеть мысль.

После той стажировки Васко пришлось окончить специальное учебное заведение и сдать экзамен: Национальную школу хартий и экзамен на право работать хранителем библиотечного фонда. Он окончил эту школу, сдал экзамен и подал документы в Национальную библиотеку Франции, добрую старую НБФ, – его приняли. Все это было проанализировано, поскольку могло помочь охарактеризовать личность Васко и объяснить причины его поступка, все фигурировало в заключении экспертов, которое покоилось в синей папке, лежавшей на столе перед следователем, но я, сидевший перед ним, думал, что, несмотря на старания экспертов, в их заключении был серьезнейший, на мой взгляд, пробел: там не говорилось, как познакомились мы с Васко.

Это случилось пять лет тому назад, я собирал материалы для задуманного романа и пришел в НБФ заказать одну старинную книгу, которая, как я считал, могла бы мне пригодиться, но оказалась совершенно бесполезной, поскольку тот роман я так и не написал. Васко дежурил в зале редкой книги, кроме нас с ним, там не было никого, мы разговорились, и он рассказал мне, что входит в его профессиональные обязанности, – он должен выполнять одновременно две совершенно противоположные задачи: с одной стороны, охранять собрание редкостей, то есть никому их не давать и не показывать, а с другой – пускать их в ход, то есть как раз выдавать и показывать. Чистая шизофрения.

Беседа завязалась в библиотеке, там мы разговаривали исключительно о литературе, продолжилась в кафе неподалеку от его дома и совсем рядом с моим, там наша взаимная симпатия упрочилась, и вскоре Васко стал моим едва ли не самым близким другом. Чаще всего мы с ним встречались на Монмартре, но иной раз я заглядывал к нему в зал Y, хранилище редких книг НБФ, где он священнодействовал вот уже несколько лет.

Хочешь взглянуть на оригиналы “Поры в аду” и “Сатурнийских стихотворений”?

Такое сообщение он послал Тине, вытребовав у меня номер ее телефона.

Тина открыла для себя Верлена в двадцать лет, случилось это в одном дешевеньком баре, из тех, что служили ей вторым домом. Она любила такие – с белесым светом, пивными кранами и игральным автоматом в углу, рядом с клозетом; ей нравилось общество алкашей, чье будущее записано на подставках для кружек и билетах моментальной лотереи; хлебнут пивка – и можно жить дальше. Томик “Сатурнийских стихотворений” валялся на обтянутой красной искусственной кожей банкетке, она открыла его, стала читать и сразу плакать. Слезы ручьем лились по щекам, она нашла в Верлене родственную душу, брата, бегущего, как и она, от реальности, от ничтожной реальности, которую отменяют пьяные миражи; с такой же, как у нее, душой – окрыленной, но опаленной; дерзко ходившего по краю пропасти, упавшего в нее и вновь восставшего с лучезарными стихами, где “призраки парят в зареве багряном, как в песках закат”[10]. От Верлена она перешла к Рембо, прочла сначала его ранние стихи, потом “Озарения”, потом неистовый и темный короткий текст, который она по-свойски называла просто “Пора”.

Как сладко, когда тебя уносит лавиной слов… Стихи привели ее к прозе, проза к театру, любовь к театру заставила пойти на курсы актерского мастерства, потом в театральный институт, первый раз она провалилась, поступала еще раз, еще раз провалилась, там полторы тысячи претендентов на тридцать мест, ни малейшего шанса, настоящий Верден, Дарданеллы[11], бойня, похлеще, чем на медицинский факультет, а в третий и последний раз два первых прослушивания прошли удачно, а на третьем она едва не сорвалась на отрывке из зануды Корнеля, но все-таки прошла по конкурсу и переступила порог института со странным чувством: как будто выполняет свой долг перед жизнью, ну а с тех пор, как окончила, ценность ее собственной жизни определяется театром, в театре она живет, и жизнь ее состоит в том, чтобы заучивать тексты и произносить их перед публикой, это две фазы жизненно необходимого процесса, как вдох и выдох; только две вещи на свете приносили ей удовлетворение: три удара в пол театрального жезла и чтение стихов Верлена и Рембо, непревзойденный источник энергии; собственно, читать ей больше не требовалось – она знала и могла декламировать их на память, если не все, то большую часть, а не только самые известные, вроде “Осенней песни” или “Ощущения”, и, когда люди удивлялись, что она их знает наизусть, она просто отвечала, прикладывая руку к губам: но это не моя заслуга, они сами входят в сердце и исходят из уст.

Да, хочу, лаконично ответила Тина на эсэмэску Васко.

5

“Да” ответила Тина и Эдгару, когда тот спросил, хочет ли она стать его женой.

А когда следователь спросил меня, знал ли я Эдгара Барзака, мужа, – вы его раньше видели, мужа-то? – я ответил: всего один раз, на званом обеде у него дома, то есть у них дома, поправился я. У Эдгара и Тины.

Конечно же, я мог бы подробно описать ему Эдгара, начать с того, что ему под сорок, у него квадратная челюсть, зеленые глаза – да, у него тоже зеленые, – и светлые, очень светлые волосы, а росту в нем метр девяносто, не меньше. Что еще? Он никогда не расстается со своим дутиком. Никогда. Эдгар вырос в Провансе, в бастиде, большом каменном доме, где до сих пор живут его родители. С самой свадьбы. Огромное каменное строение, а вокруг оливы и кипарисы. Семья – все сплошь замшелые буржуа и католики в сотом колене, такая семейка. И малость прижимистые – зимой из экономии топили не во всех комнатах родового гнезда. Вот откуда у Эдгара повышенная чувствительность к холоду, вот почему он всегда надевает поверх пиджака дутый жилет из темно-синего нейлона, – этот жилет бросается в глаза, он-то и поразил меня при первой нашей встрече.

Вот я и сказал – дутик. Эдгар никогда не снимал свой дутик. Он знал, как хорошо выглядит в этом дутике и несмотря на него, а Васко вообще называл его ни Эдгаром, ни Барзаком, а только метонимически – Дутиком. Так и говорил: Дутик злится, Дутик хочет моей смерти. Дутик дутиком, но в Эдгаре была какая-то природная, непринужденная грация, sprezzatura, как говорят итальянцы, то есть врожденное изящество, какого не приобретешь нарочно, оно или есть, или нет, и в Эдгаре оно было (а в Васко – нет). Кроме того, у Эдгара было атлетическое сложение: широкие плечи, мускулистые руки и торс, хоть ваяй его в мраморе, и когда я его увидел рядом с Тиной, увидел, как они рядышком сидят на диване в гостиной, то подумал, что смотреть на эту пару в постели было бы не противно, скорее наоборот.

Тина тогда спала по большей части с Васко, Эдгар-то этого не знал, а я знал, поэтому мне было очень неловко, когда позднее, в тот же вечер, он стал мне рассказывать, как встретился с нею.

Тина в то время уже не играла в театре. И слышать о театре не хотела. Все это после “Сирано”. После того как один довольно известный режиссер предложил ей роль Роксаны – ее первую первую роль! – сначала все восхищался, какая она потрясающая, так восхищался, что однажды пригласил ее на ужин, якобы поговорить о пьесе. А после ужина к ней подкатился, но она его отшила. И тогда сразу оказалось, что не такая уж она и потрясающая, как-то не так играет, и ему уже не казалось, что она – именно та Роксана, какую он искал, и он уже не был так уверен, что она создана для этой роли. Ладно, подумала Тина, пусть мне опять дадут вторую роль, но нет, никакой второй роли, вторые роли все заняты, нет даже роли статистки, и режиссер предложил ей быть деревом.

Вы знаете театр? Но даже те, кто не знают театр и ни разу туда не ходили, – даже они знают “Сирано”. Хотя бы в общих чертах. Нос, монолог о носе, сцена под балконом… Третье действие, сцена седьмая: Сирано шепотом подсказывает Кристиану страстные слова, Роксана на балконе млеет… помните? Следователь помнил. Отлично помнил. Так вот, режиссер хотел заставить Тину играть дерево под балконом. Хотел, чтоб костюмер приделал ей к рукам ветки и чтоб она стояла задрав руки. Элемент декорации. Три года театральной школы – ради того, чтобы ее разжаловали в элемент декорации. Слишком накладно, можно бы употребить ее с бо́льшим толком, дать, например, произнести немного текста, но нет, ей было велено стоять на сцене задрав руки. Все, я отваливаю, сказала Тина. Счастливо оставаться со своими ветками. А я отваливаю. Прощай, театр. С тех она торгует книгами.

Но вернемся немного назад.

В ее басконские годы в Биаррице – Тину тогда еще звали Альбертиной, ей исполнилось восемнадцать лет – она отхватила аттестат с отличием и восемнадцать баллов по французскому языку и литературе; лето, она не знает точно, что собирается делать дальше: то ли бездельничать, то ли идти учиться на филологический, а впрочем, некоторые считают, что это примерно одно и то же. Знает только, что хочет в Париж, жить в Париже. С собой у нее небольшой чемодан на колесиках, сзади здоровенный рюкзак, впереди вся жизнь, у ног ее весь город, под ногами лестница на седьмой этаж без лифта – она сняла квартирку-студию на бульваре Барбес у хозяина, державшего также кебабную с парикмахерской, он говорил своим клиентам “шеф”, они ему – “уши открыть, с соусом самурай”. Она укоротила имя: из слишком книжной Альбертины стала Тиной. Тина открыла для себя театр, прошло пять лет – Тина театр бросила. Надо решать, что делать дальше. Дай ей волю, она бы только и занималась, что чтением, выпивкой да сексом. Любить и быть любимой ей не нужно, а нужен голый секс, чем больше, тем лучше, наслаждаться, дарить наслаждение и ничуть не раскаиваться, повторяя в уме за Бодлером: “Но что вечное проклятие тому, кто на секунду обрел бесконечность наслаждения?”[12]; для нее наслаждение – отдушина, отрада, способ хоть ненадолго сбросить повседневное бремя, ведь жить – ужасно тяжкий труд.

Она встречает букиниста, он ей нравится. Букинист рассказывает, какая это славная работа: свободное расписание, перед тобой проходят люди со всего света, весь день на свежем воздухе, рядом Сена; о неприятных сторонах профессии он не упоминает, а только говорит, что всегда есть вакансии. “Подавай заявление!” Она идет в мэрию Парижа с папкой, в которой сложены ее CV, мотивационное письмо, копии всяких документов, выстаивает очередь; мест всего двадцать на сотню с лишним желающих – ее не берут. Букинист предлагает ей поработать его помощницей и набраться опыта: заменять его три раза в неделю и получать за это двадцать процентов выручки; она согласна, и с пятницы по воскресенье она стоит на набережной Гранз-Огюстен перед бутылочно-зелеными прилавками.

И вот однажды ей встречается Эдгар. Случилось это вечером в феврале, он закончил пробежку вдоль Сены и остановился сделать дыхательные упражнения напротив книжных прилавков Тины. Было холодно, Тина дрожала, Эдгар снял свой дутик, накинул ей на плечи: вот, наденьте! Тина растерялась, не нашлась что сказать, но слезы бывают красноречивее уст: уста молчат, а слезы говорят, – Тина расплакалась. Расплакалась в объятиях Эдгара – она сама себе обрыдла, ей кажется, будто она шатается на узеньком карнизе на краю пропасти; она трясется от рыданий, обмякнув в его объятиях, и навзрыд повторяет: я устала, устала. В ту ночь они спят вместе, и Тине первый раз за долгое-долгое время спокойно.

С самого детства в ней живет здоровенный олень, он буянит, ревет, раздирает ей внутренности своими ветвистыми рогами. С тех пор как в ее жизни появился Эдгар, олень унялся, свернулся калачиком и, главное, не бодается, как будто Эдгар обломал ему рога. Тина ночует у Эдгара два-три раза в неделю, потом – пять-шесть раз, Эдгар толкует ей о прелестях семейной жизни и постепенно приводит к мысли поселиться вместе. Она решает съехать со съемной квартиры, пакует коробки – десять коробок, всего десять штук, вот и все мое прошлое. На кусочке картона – обратной стороне упаковки от бумаги для самокруток – она пишет два имени, свое и Эдгара, рядом, через изящную лигатуру: ЭДГАР & ТИНА и, напевая “Эдгар и Тина… Эдгар и Тина”, прилепляет картонку скотчем на их почтовый ящик.

Тина вернулась в театр, прошло несколько лет, и она забеременела. Пора бы завести семью. Семья – это такой бардак, думала Тина, это когда разным людям приходится жить под одной крышей и на ограниченном пространстве – людям, как правило, разного возраста, с разными интересами, целями, разными, а иной раз несовместимыми характерами и противоположными темпераментами; они настолько разные, что почти не разговаривают друг с другом. Или разговаривают, но друг друга не понимают, а понимают одно: что им, по сути, нечего сказать друг другу, как будто это люди разных культур и говорят они на разных языках, – и несмотря на это, жить надо вместе, а как – никто не знает, во всяком случае, она, Тина, понятия не имела; такой бардак – семья, да еще материнство – такая головная боль!

Пока сама не забеременела, Тина говорила: если женщина хочет покончить с собой, она себя не убивает, а становится матерью, поэтому на сообщения о новорожденном она отвечала соболезнованиями. Теперь она колеблется, подумывает избавиться от ребенка, делает первое УЗИ – там двое; и почему-то, не колеблясь и доли секунды, она решает: оставляем! А когда близнецам исполнился год, день в день через год после того, как она произвела на свет Артюра и Поля, Эдгар встал на одно колено, достал из кармана кольцо белого золота с сапфиром и сделал ей предложение. С оговоркой: “Венчаться придется в церкви, так хочет мама, ты же ее знаешь!”

И вот в тот вечер, когда Тина пригласила меня на ужин, а Эдгар рассказал мне, как они с Тиной встретились, я спросил, верит ли она в Бога.

Видишь это шампанское? Тина показала на стоявший перед ней бокал “Рюинара”. Это Вселенная, а пузырьки, которые бегут наверх, – планеты. Мы живем на таком пузырьке, и некоторые из нас, жителей пузырька, видят сомелье, который наливает нам шампанское. Или же думают, что видели, или надеются увидеть. Что до меня, я сомелье никогда не видала и не заморачиваюсь по этому поводу, но шампанское пью. Венчаться в церкви она, однако же, согласилась.

6

Фонд редкой книги

Счастья минуты редки

(И ты на столе)

Семьдесят девять метров, – сказал Васко, показывая на башни НБФ, – они высотой в семьдесят девять метров. Тина молчала, поэтому он продолжил изливать на нее поток цифр: НБФ каждый год обслуживает более миллиона посетителей, в ней четыре тысячи читательских мест, девяносто один лифт, из которых четыре третий день не работают, шестнадцать эскалаторов и шестьсот пятьдесят туалетов. Тысячи книг доставляются из хранилищ в читальные залы по подвесному рельсу протяженностью в восемь километров. И это еще не все: сто тридцать одна установка для кондиционирования, тысяча триста конвекторов и шестьсот пятьдесят восемь вентиляторов и вытяжек постоянно обрабатывают воздух, так что в хранилища, кабинеты и читальные залы он поступает профильтрованным; в НБФ дышишь более чистым воздухом, чем на альпийских лугах. Если начнется эпидемия, спасаться надо здесь.

Через два дня после того, как Васко отправил Тине эсэмэску, они встретились на огромной эспланаде НБФ над Сеной у подножия четырех башен в форме раскрытых книг и долго смотрели на зеленые дебри внизу – с эспланады были видны лишь верхушки деревьев; оба молчали, робели, держались, как позже сказал мне Васко, отчужденно, как будто некое чутье подсказывало им, что должно произойти, как будто они знали, что вот-вот случится нечто непоправимое, но еще можно дать задний ход, остановить неумолимую машину, которую называют фатумом или же не столь вычурно – судьбой, можно расстроить ее прихоти; для этого надо было бы, чтобы Тина извинилась или, еще лучше, без всяких извинений пошла прочь, пятясь, спустилась по ступеням, на которые только что взошла, потом вошла в метро, из которого только что вышла, снова села в поезд, но проделала обратный путь: по 14-й линии до Сен-Лазара, потом по 3-й до Мальзерба и вернулась домой. Надо было, чтобы фильм прокрутился назад или чтобы он оставался немым, но Тина не ушла, а Васко заговорил.

Когда потом, много позже, они будут вместе вспоминать о том первом свидании и первородном монологе (так они назовут его по аналогии с первородным грехом), Тина признается Васко, что в ту минуту подумала: язык у этого парня подвешен что надо, но сам он скучный, как осенний дождь. И оба они, лежа на смятых простынях в гостиничном номере, будут смеяться над своим смущением и над смущенным смехом Тины, – она и правда рассмеялась тогда, на эспланаде, судорожным смехом, который не смогла подавить, в ту минуту она пожалела, что пришла, попыталась найти предлог, чтобы улизнуть, и черт бы с ними, с Верленом и Рембо, но, ничего не найдя, подумала: господи, этому конца не будет… и уж никак не могла бы вообразить, что час спустя станет с жаром обнимать этого зануду ногами.

Словом, вошли они в библиотеку. Сначала пришлось вынуть все из карманов, открыть сумку, пройти через рамку – почти как тут у вас, – потом Тина оставила свои вещи в раздевалке, ей выдали прозрачный пластиковый футлярчик, куда она переложила часть вещей из сумки, она сняла плащ и осталась в обтягивающих выцветших, искусно разодранных на коленках джинсах с черным кожаным поясом, черных сапожках и голубой блузке с расстегнутыми верхними пуговицами, в вырезе, сказал мне Васко, виднелся сероватый лифчик, давно утративший эротическую белизну в барабане стиральной машины.

Они прошли через мастерскую реставраторов, Тина увидела хирургов НБФ за делом: они обновляли переплеты, уголки, рубчики, корешки, прошивку и позолоту разных книг; ее поразило, как скрупулезно и старательно они работают, восхитили их кропотливость и терпение, она завороженно разглядывала все инструменты и материалы, которые они используют: кожу, ткань, японскую бумагу, клей, – там, говорила Тина, много клея, порошкового клея Klucel, – его однажды нюхнул Васко, он ей рассказывал, взял и вдохнул, а потом минут двадцать был в блаженном улете.

Затем они миновали турникет и тяжелые двери, спустились по эскалатору, дальше еще один турникет с охранником, еще одни двери, еще несколько эскалаторов, длинный коридор на уровне земли, и вот он наконец, зал Y, читальный зал Фонда редкой книги. Там стояли столы, на столах индивидуальные лампы и такие мягкие подставки из бархата или полотна, которые скатываются валиком и позволяют пользоваться книгой, не повреждая переплет, – Васко говорил, их называют футонами или люльками, в зависимости от размера. Если бы все шло, как положено по правилам, Васко должен был бы оставить Тину ждать в зале, а сам пойти за оригиналом “Сатурнийских стихотворений” в хранилище, или, выражаясь официально, служебное помещение для хранения документов, где собраны тысячи книг, принести его в читальный зал, положить на футон и предоставить ей листать страницы, сколько хочет; вместо этого он повел Тину в коридор, в конце которого и находилось хранилище, куда имели доступ немногие, тщательно отобранные сотрудники, обладатели электронных бейджей, которые они обязаны всегда носить при себе и которые открывают комнату в пятьдесят квадратных метров с единственной дверью и без окон, где хранятся главные сокровища НБФ. Туда-то, в Большое хранилище, Васко и задумал привести Тину.

На другом конце помещения, напротив двери, которую Васко не преминул за собой запереть, стоял стол из канадской березы, не очень широкий, но метра в два длиной, перед столом – стул; Васко предложил Тине сесть и через полминуты принес толстый том с золоченым обрезом, который достал из картонной коробки, положил его на стол, вернее, на приготовленную заранее люльку из лилового бархата, бережно раскрыл и, выдержав паузу, сказал: за три года, с 1452-го по 1455-й, из типографии Гутенберга в Майнце вышло сто восемьдесят экземпляров Библии, монах-переписчик за это время мог бы скопировать только один. Сегодня во всем мире сохранилось сорок девять таких экземпляров, из них двенадцать отпечатаны на пергаменте. Из этих двенадцати только четыре полных, один из них хранится в НБФ, и он перед тобой.

Когда в следующий четверг Тина мне все это рассказала: как Васко выложил перед ней Библию Гутенберга, самую первую печатную книгу, главнейшее из всех сокровищ библиотеки, которому нет цены и которое не показывают никому, за редчайшим исключением, – рассказала, что она держала эту книгу в руках и листала страницы, воочию видела лигатуры, сокращения, буквицы, миниатюры, латинский текст, набранный готическим шрифтом в два ровных, как башни НБФ, столбца из сорока двух строк, что прочитала опять-таки своими глазами первую, напечатанную красными буквами фразу и вдобавок разглядела исправления, внесенные пером между строками и на полях, – а в заключение сказала: в общем, какой-то мудреный старинный фолиант, я не знал, на кого больше злиться: на Васко, который дал в руки едва знакомой женщины Библию Гутенберга, вместо того, чтобы показать ее мне, своему лучшему другу, или на Тину, которой выпало такое счастье, а ей по барабану.

После этого Васко отошел вглубь зала – кое-что принести, так, одну штучку – и через две минуты вернулся с правленой корректурой “Цветов зла”. Вот сукин сын, сказал я Тине, с дикой завистью разглядывая фотографии, которые она прокручивала передо мной на треснутом экране айфона: несколько заискивающее посвящение “непогрешимому поэту”[13], рукописное “в печать” с подписью “Ш. Бодлер”, поправки черными чернилами и знаменитая запятая, которую снял типограф и восстановил поэт, – тут я словно услышал, как Бодлер чертыхнулся и произнес незнакомым нам голосом знакомые слова: “Категорически настаиваю на этой запятой”.

Васко опять ушел, оставив Тину наедине с “Цветами зла”, на этот раз отсутствовал чуть дольше и вернулся с оригинальным изданием “Поры в аду”. Кладя его на стол перед Тиной, он задел ее пальцы своими, и от этого ее вдруг захлестнуло мощное, острое желание; непреодолимая жажда наслаждения обожгла нутро, притом едва ли не больше, чем насладиться самой, ей хотелось доставить наслаждение другому и именно так извлечь удовольствие для себя; пройдет несколько месяцев, и она признается Васко в гостиничном номере, что то легчайшее нечаянное касание пробудило в ней страсть, скажет грубо, напрямик, словами, произносить которые неприлично и стыдно, я тогда захотела тебя, сразу, – Тина погладит его большой палец своим указательным, – захотела расстегнуть твой ремень, сорвать трусы, взять губами твой член, я бешено хотела ощутить, как он растет под моим языком, хотела сосать, глотать, поклоняться тебе, стоя перед тобой на коленях, любовь моя, – все это там, в гостинице, Тина скажет Васко, но следователю я этого передавать не стал, сказал только, что их обоих охватило слепое сокрушительное вожделение и они сдерживали до поры его приступы, оттягивая миг, когда наконец сольются их губы, ведь пик удовольствия заключен в том, пусть недолгом, отрезке времени, когда еще ничего не сказано, но все уже решено, оба томятся нежностью и неизбежностью, оба знают: сейчас, вот сейчас… поцелуй.

Меж тем Васко принес оригинальное издание “Сатурнийских стихотворений” и вручил его Тине. Она открыла книгу дрожащими от волнения руками и, широко, по-детски распахнув глаза, стала читать по порядку: “Покорность”, Nevermore, “Через три года”, “Обет”, читала едва слышным в тишине зала голосом, сосредоточенно, как читают молитвы, – это Васко мне говорил, и до сих пор его рассказ совпадал с рассказом Тины, а дальше их слова расходились в одном-единственном, но очень важном пункте. Он, Васко, уверял, будто его поцеловала Тина, она же говорила, ничего подобного, это Васко вздумал ее поцеловать, тот первый поцелуй был его дерзкой затеей, и всякий раз, как кто-нибудь из них пересказывал мне, что тогда произошло, оба – и он, и она – требовали, чтобы я принял чью-то сторону, а я уклонялся. Но вы же следователь, вам и карты в руки.

Твой лоб на мой склони, ладонь в ладонь вложи,

И клятвы расточай (а завтра не сдержи),

Девчонка шалая, – и до зари проплачем![14]

Это последний терцет “Усталости”, пятого из “Сатурнийских стихотворений”. Четыре первых Тина прочитала тихо, как и начало этого сонета – оба катрена и первый терцет, – но первый стих последнего терцета продекламировала громко и отчетливо: “Твой лоб на мой склони, ладонь в ладонь вложи”; естественно, Васко увидел в этом приглашение, призыв, и что бы вы сделали на его месте? Скорее всего, точно то, что сделал он: вложили бы ладонь в ее ладонь и лоб на ее лоб склонили и губы заодно прижали бы к ее губам. Но все-таки не он ее поцеловал, упирался Васко, для поцелуя губы должны двигаться, а он их только приложил к ее губам, они ведь так просили нежности, и тогда Тина вдруг уронила на стол Верлена и вскочила. Васко уж подумал: сейчас отпрянет и убежит, и больше он ее не увидит, и она ему больше ни слова не скажет, но Тина вместо этого заговорила на другом языке, искони всем понятном: порывисто обхватила его затылок и впилась в его губы.

Васко одной рукой держал ее талию, другой – затылок, вот теперь уже он целовал ее – в шею, в уши, а следователь, развесив уши, слушал мой рассказ: как Васко расстегнул остальные пуговицы на блузке прильнувшей к нему Тины и попытался расстегнуть бюстгальтер одной рукой, потом другой, потом обеими сразу, но никак – дурацкая застежка в четыре ряда крючков требовала умственных усилий и сложных манипуляций, поэтому он просто спустил бретельки, и Тина, которая бюстгальтер носила всегда, оказалась с обнаженной грудью.

Не так уж много есть на свете способов заниматься любовью, во всяком случае там, в Большом хранилище, выбор был невелик: стоя, прислонившись к стеллажам, или лежа – на полу или на столе. На стеллажах стоят книги, на полу жестко, холодно и неудобно, оставался только стол. Кто не видал такого в кино: чья-то рука лихо сметает с письменного стола бумаги и папки, и на освободившемся пространстве быстренько перепихиваются сослуживцы, и кто хоть однажды не мечтал о таком, может, и вы когда-нибудь прямо на этом столе, сказал я и игриво улыбнулся, но следователь не ответил, и я вернулся к Васко, он-то как раз примеривался, чтобы как в кино, но с тамошнего стола никак нельзя было все к чертовой матери скинуть на пол, на нем лежали не просто бумажки и папки, а Библия Гутенберга, корректура “Цветов зла” с пометками автора, оригинальное издание “Поры в аду” и аналогичное – “Сатурнийских стихотворений” – самые ценные редкости из Фонда редких книг, поэтому Васко оторвался от губ Тины и сказал: надо это убрать.

Только представьте себе эту парочку: распаленные взаимной страстью, изнемогая от желания, наполненные им до краев, они – представьте только – заставляют себя расцепиться, обуздать свои инстинкты, умерить пыл и бережно, с предельной осторожностью раскладывают книги по коробкам и ставят каждую коробку на место, потому что поставленные не на место книги в библиотеке из тысяч и тысяч томов – это книги пропавшие, их называют книгами-фантомами, и Васко этих фантомов боялся панически. Поэтому, снедаемые неотступным адским желанием, они методично, скрупулезно расставили книги по полкам.

Лишь после этого Тина легла на стол и чуть приподнялась, опираясь на локти, чтобы Васко снял с нее джинсы, у него не сразу получилось их стянуть, они застревали внизу, на ступнях, но, повозившись, он все-таки справился. Теперь на Тине оставались только синие стринги, и их она спустила ниже колен. Васко стал целовать ее губы, щеки, шею, груди, пробирался все ниже, сначала вертикально, потом концентрическими кругами – над и под пупком, с внутренней стороны бедер, Тина чувствовала его горячее дыхание, он все бродил, нерешительно, робко, несмело вокруг да около крошечной бездны, гулял по краю, будто боялся сгинуть в ней, пока Тина, изнывая, не схватила его за волосы и, жадно, требовательно придвинувшись, не прижалась сама к его губам.

Тогда язык Васко проник внутрь и, вместо кисловатого вкуса, как могло бы быть, ощутил жар, маслянистую влагу. Тина в истоме откинула голову на бархатную люльку, где только что лежала Библия Гутенберга, волосы ее растрепались, веки опустились, рот приоткрылся; Васко, пригнувшись и сжимая ее груди вытянутыми вверх руками, все ласкал ее языком, сначала тихонько, потом crescendo; Тина обхватила и все плотнее сжимала ногами шею, затылок Васко, так что он почти терял сознание и мог бы умереть, так вот сплюснутым; полупридушенный, еле слыша, как Тина прерывисто дышит и хрипло просит его продолжать, Васко, стараясь из последних сил доставить Тине удовольствие, неистово вылизывал ее, хотя она никак не ослабляла хватку; в момент оргазма Тина резко выгнулась и дернула голову Васко, он со всего маху ударился челюстью о край стола и без чувств замер у ее ног.

7

Тина часто вспоминала первые дни и недели жизни с Эдгаром, тогда им казалось немыслимым заснуть без секса, и спали они потом, сплетенные в единое тело о двух головах. С рождением близнецов график стал меняться, сначала с одного, а то и двух раз в день они перешли на раз или два в неделю, затем – на раз или два в месяц, и постепенно установился крейсерский режим, они трахались примерно так, как доктора рекомендуют употреблять спиртное: весьма умеренно.

Трижды в неделю, по вечерам Эдгар посещал фитнес-клуб – практиковал crossfit, burning cycle, boxe & rope или body combat, – много английских слов, попросту же говоря, потел, как лошадь, а в остальные вечера, когда у Тины были спектакли, сидел с близнецами, но все-таки выкраивал время покачать бицепсы и брюшной пресс, – все для того, чтобы в воскресенье пощеголять своими six pack[15] в Венсенском лесу, где он с приятелями, раздевшись до пояса, играл в бейсбол, – вот откуда взялась бита.

Насколько вечера Эдгара были энергично-спортивными, настолько дни – однообразно-унылыми; он добросовестно исполнял скучнейшие обязанности мелкого чиновника, ишачил, не разгибая спины, зарабатывал на жизнь и старался не думать, что в любой день она может кончиться; вставал рано утром, ехал в такси Uber, разделив поездку с попутчиком, в какой-то офис при Министерстве финансов и дотемна рассылал подобострастные мейлы абонентам с правительственными адресами, вел записи и составлял отчеты, в надежде, что какой-нибудь советник министра прочтет их, соизволит прочесть или скорее скользнуть по ним взглядом; ведь сколько раз он приходил домой измученным и стонал: только подумай, дорогая, я корпел три недели над сорока страницами, сидел день и ночь, как пришитый, а этот гад скользнул по ним взглядом – и все! Впрочем, больше жаловаться ему было не на что: как-никак полтора месяца оплаченного отпуска, тринадцатая зарплата и бесплатные талоны на обед.

Служебные заботы мучили его и во сне, и он скрипел зубами по ночам. Ему велели носить специальную зубную пластину, он надевал ее на ночь и от этого шепелявил. Ритуал отхода ко сну был такой: Эдгар засовывал в рот свою пластину, целовал свою “девофку” в шейку, а потом гасил свет и засыпал. Тина кое-как с этим свыклась. Нежность, привязанность, которые она испытывала к мужу, заменяли ей удовольствие, какого она с ним не испытывала – я чуть не написал: какого она с ним никогда не испытывала, но откуда мне знать! – а когда потребность становилась столь остра, что требовала удовлетворения – вот это я знаю точно, она мне сама говорила, – она перебиралась с супружеского ложа на диванчик, включала компьютер, заходила на YouPorn, наскоро ублажала себя сама и возвращалась в постель; Эдгар храпел.

Следователю я всего этого не рассказывал, незачем вдаваться в детали и рассуждать о сексуальной жизни Эдгара и Тины, тем более что это во многом мои догадки, может, я сгущал краски, – но, думаю, он и без этого понял, что с Эдгаром все обстояло далеко не так, как в хвастливом александрийском двустишии авторства Васко:

Я переспать с тобой, красавица, не прочь,

Но вряд ли ты поспать сумеешь в эту ночь.

Извините, сказал я, за грубость, но поначалу я и правда думал, что у них на уме только постель.

И был неправ – они любили друг друга.

Скажем осторожнее: они начинали питать друг к другу чувства, похожие на то, что принято именовать любовью, но окончательно наличие любви признается словесно, а выговорить эти слова они оба боялись, не смели и самим себе признаться, что любят, а до тех пор, пока любовь оставалась невысказанной, несформулированной, она казалась безобидной: подумаешь, какой-то сердечный каприз, просто забава от нечего делать, мимолетная шалость, которая пройдет бесследно. Как там поется в песне: уж лучше не любить, чем разлюбить однажды[16], поэтому Тина предпочитала формулы туманные, обтекаемые – говорила о завихрениях или об избирательном сродстве, Васко ей вторил: какая там любовь, они просто занимаются сексом, да-да, и каждый раз, встречаясь, они клялись друг другу, что больше никогда.

Когда Васко, после того как Тина придушила его ногами, потерял сознание, она его встряхнула, сделала искусственное дыхание изо рта в рот и, наконец, взяла его электронный ключ, сбегала в мастерскую за клеем и сунула ему под нос, тут он мигом очнулся. Потом они вместе вышли из библиотеки, оба молчали, обоим было неловко – так же, как часом раньше, только по другой причине, – и молча дошли до входа в метро. А там расстались, не произнеся ни слова. С ума сойти, сколько можно друг другу сказать, ничего не говоря. Десять дней ни один, ни другая не давали о себе знать. Васко – потому что не знал, что думать о случившемся, Тина – потому что старалась об этом не думать; Васко как будто разбудил в ней желание, которое она считала умершим, но, как оказалось, оно лишь дремало. Все это время, стоило звякнуть мобильнику, как в сердце ее трепетала надежда: это он ей звонит, он прислал сообщение. Увы, не он, каждый раз был не он, и она уж хотела заблокировать его номер, не столько для того, чтобы запретить ему звонить и писать ей, столько для того, чтобы самой себе запретить надеяться на то, что он напишет или позвонит, – ведь она целыми днями только и делала, что ждала и надеялась. Тем бы дело и кончилось, они бы больше не увиделись, если бы Тина не сделала первый шаг и не написала ему как-то в среду утром, отведя близнецов в детский сад:

Ни за что не скажу, что постоянно думаю о тебе, – умолчание.

И если бы Васко не ответил:

А я – что хочу тебя самую малость, – эвфемизм.

И если бы они в тот же вечер не встретились, – ужасная, если хотите знать мое мнение, глупость.

Нам только ночь была приютом

А другом белое вино

Мы отдались сердечным смутам

Обоим было все равно

У нас в глазах застыла нежность

В кафе повисла полутьма

И диктовала неизбежность

Нам продолжение сама

Мне одному принадлежала

Шальная зелень этих глаз

Всю жизнь я будто бы сначала

Ликуя прожил в этот час

Те незабвенные минуты

Вернутся в ритме строк моих

И вспомнишь ты мгновенья смуты

Как вспоминаешь этот стих

Это следующее стихотворение из тетради Васко.

Не помню, как называлось кафе, где они напивались в тот вечер. В стихотворении это не сказано. Зато знаю, слышал от них обоих, что они изголодались по губам друг друга, и не только по губам. Известно, как оно бывает: один начинает что-то говорить, другой подхватывает, бутылка быстро опустела – заказали вторую, рюмка за рюмкой, – и симпатия превращается в склонность, склонность становится очевидной, но очевидность повисает в воздухе; каждый успел распознать в другом свое второе я, но оба об этом молчат, время идет, они бы рады остановить его, но кафе закрывается, пора расплатиться, оба встают, уходят, бредут под руку в темноте, моросит дождь, они укрываются в арке какого-то дома, вдруг открывается подъезд, они заходят, и если говорить о Тине, то она смотрит прямо в глаза Васко, а если о Васко, то он ей выдыхает хайку прямо в шейку:

Милую в шейку

целую, просится с губ

нежное хайку!

Они целуются, насилу расстаются и уже знают: скоро увидятся снова, иначе уже быть не может.

И встречаются снова.

Пропали!

Когда Тина играла, она после спектакля обычно задерживалась в своей гримерке, потом пропускала рюмочку-другую в бистро у театра и возвращалась домой поздно, нередко даже после закрытия метро; а когда не играла, разучивала роль или писала, сидя в кафе; я ночная сиделка, говорила она, караулю слова.

Так что, играла или не играла, она в любой вечер могла гулять с Васко, не возбуждая подозрений. Они встречались раз или два раза в неделю на Монмартре, в кафе “Реле де ла Бютт”, что-нибудь выпивали и бродили по улицам или сидели там же, на террасе. Должно быть, с месяц они так гуляли, и там же, на террасе кафе, Васко впервые увидел, как по щеке у Тины катится слеза.

В слове “восхищение” тот же корень, что и в “похищении”. И Тина в ту пору не только жила в постоянном восхищении, но и чувствовала себя так, будто ее похитили, вырвали из ее собственной жизни – жизни, в которой она любит одного мужчину, верна ему и собирается за него замуж. Она виделась с Васко слишком часто, чуть не каждый день и ощущала себя на краю пропасти, она сама говорила Васко, показывая пальцами: еще вот столечко, и я пропала – тем самым говоря, не говоря, что она полюбила его. Она винила себя, хотя, по-моему, не была виновата: мы не выбираем, в кого влюбиться, это всегда получается само. Она словно держала между ног, говорила она, гранату с выдернутой чекой, и у Васко еще было время предотвратить взрыв, не прикасаться к ней, – ведь у их отношений не было завтрашнего дня, а ей без предсказуемого завтра хана.

Он что, не понимает, что у нее скоро, через несколько месяцев, свадьба и она любит своего мужа и не хочет любить другого? Нет, он не понимал, Васко не понимал ничегошеньки, не видел он, что весь безудержный пыл, неистовый восторг Тины, то, как она бесстыдно раскрывается перед кем попало, безоглядно отдается любому, будь то близкий друг или кто-то совсем посторонний, как будто готовая доверить им всю себя, – что все это лишь способ скрыть главное: ее душевную смуту, зияние, разверстую бездну, куда увлекает ее неизбывное одиночество; не понимал, что ее постоянно терзал безотчетный, непомерный страх перед будущим, что собственная жизнь всегда казалась ей какой-то шаткой, зыбкой и непрочной, и нужен ей был именно такой человек, как Эдгар, который мог бы ее успокоить, дать ей уверенность, стабильность, четко обрисовать горизонт, мог избавить ее от бесконечного, мучительного трепыханья в ненадежном настоящем. А когда Васко чего-нибудь не мог понять, он отправлялся к Алессандро, своему парикмахеру. Алессандро – итальянец, хорош собою, как греческий бог, а в придачу философ; посмотреть на него – Адонис, а послушать – Сократ. О душевном состоянии Васко всегда можно судить по длине его волос. Когда его томила хандра, он ходил к Алессандро, вот почему в первые дни в тюрьме он был пострижен почти под ноль. Итак, он пошел к Алессандро, рассказал ему о Тине, выложил все – от их первой случайной встречи до нынешних, ни на что не похожих; сказал, что между ними происходит нечто, что сам он затрудняется определить, однако же оно происходит, и это, похоже, роман или его набросок, словом, дело принимает такой оборот, какого Тина, кажется, не желает.

И правильно делает, сказал Алессандро. Во всяком случае, это согласуется с положением, которое я называю теоремой Магритта, – а надо сказать, нет такого предмета, для которого у Алессандро не имелось бы положения, которое он называл теоремой. Существует, втолковывал он Васко, два вида художников: одни творят для глаза, другие – для ума, одни пишут, как видят, другие – как думают. Магритт принадлежал ко второй категории: он не копировал реальность, а показывал всю ее сложность, этот художник, по словам Алессандро, все пропускал через мозг. Среди его картин есть одна, которая, возможно, поможет Васко разобраться в том, что происходит. Картина называется “Предвидение”, это автопортрет художника за мольбертом, он смотрит на лежащее рядом на столе яйцо и одновременно пишет на холсте птицу с раскрытыми крыльями. Художник – провидец, он предвосхищает будущее, в его уме яйцо уже обрело крылья и может на них улететь, говорил Алессандро. Васко не очень понимал, к чему он клонит. Все очень просто, объяснил Алессандро, художник смотрит на яйцо, а видит птицу, то есть следующую стадию яйца. Тина – это художник, яйцо – ваши с ней отношения. И что же она видит, глядя на это яйцо? Видит птицу, а птица – это разрыв, расстроенная свадьба, двое детей, которых ей придется воспитывать одной, их поочередное проживание с родителями – неделя с ней, неделя с отцом, – в общем, она права, вам лучше перестать встречаться.

8

Плавает сердце

Ф. М. А. В. в НБФ

Тсс! Молчок о краже.

Ну а это? – спросил следователь. – Это вот что такое?

Хайку, – ответил я. – Маленькое стихотворение из трех строк-сегментов. Хайку не описывает, а намекает. В нем все лаконично и тонко. Все подчинено строгим правилам. Японская штучка.

Но что это значит? Про что это хайку? – допытывался следователь.

Боюсь, это хайку про суд, про тюрьму, в лучшем случае про нехилый штраф. Это значит, я в полном дерьме.

Я молча прочитал эти строчки, взглянул на следователя, перечитал, снова взглянул на следователя, пытаясь угадать, знает он или нет, но по его непроницаемой физиономии ничего не угадаешь. Я еще раз прочитал хайку, теперь вслух, на голубом глазу и с невинной улыбкой. Невинным в данном случае я только притворялся, и Господу Богу это известно, но следствие ведет не он.

Мне нужно было сохранять спокойствие, не показывать виду, что что-то не так.

Спокойно, братец, спокойно, говорил я себе (обычно сам к себе я обращаюсь ласково, чаще всего говорю себе “братец”), главное, сохраняй спокойствие. Говорить-то я так говорил, но в голове у меня вертелась настоящая карусель, только вместо деревянных лошадок там были Тина и Васко, статуя старика, очки для плавания, отвертка, камин, а на камине – шкатулка, а в шкатулке – тюремный срок.

И, пока следователь ждал, сверля меня пытливым взглядом, чтобы я вытряхнул из хайку поэтическую суть и разъяснил его смысл – а всякая попытка разъяснить убивает поэзию, – я мысленно переживал то субботнее утро, когда мне позвонил Васко – у Тины был день рождения.

Они с Тиной знали друг друга уже почти два месяца, он со мною откровенничал, она передо мной исповедовалась, так что я стал историографом их любви, а это, разумеется, была любовь, пьянящее начало любовной страсти: накануне свидания они наслаждались предвкушением, днем после – воспоминаниями. И как ни старался Васко выглядеть легкомысленным и даже безразличным, как ни притворялся, что Тина – это так, мимолетная интрижка, но голос его звучал иначе, с другими интонациями, когда он заговаривал о ней, – а он только о ней и говорил, только и знал, что Тина да Тина… и вот наступил ее день рождения.

Он спросил, приготовил ли я подарок.

Я заказал увеличенную копию фотооткрытки, на которой Верлен с пышными усами сидит незадолго до смерти в кафе и глядит, прищурившись, куда-то вдаль, на столе лежит трость, накрытая шляпой, рядом со шляпой чернильница и несколько листов бумаги и стоит полный до краев бокал абсента, “зеленой феи” (с желтым отливом), – напитка, без которого слабнет воля, нейдут на ум слова, бумага остается чистой. (Я часто смотрю на этот портрет, сделанный 12 мая 1892 года, Верлен на нем печален – причем видно, что печаль не напускная, – и думаю: он пил как бочка, чтобы заглушить живущую в нем печаль и смыть ее в эту самую бочку, или печаль в нем поселилась потому, что он пил как бочка, – никто ведь этого не знал и не узнает.)

Так вот, я велел увеличить этот портрет, потом отдал его в окантовку, а потом в упаковку – словом, все подготовил, осталось только вручить.

Васко на это тяжело вздохнул – ему подарить нечего, он узнал слишком поздно, и нет ли у меня идей?

Никаких, ответил я.

Ладно, сказал Васко, я перезвоню тебе часика через два, и через два часа перезвонил, сказал, что придумал подарок, да не какой-нибудь, а всем подаркам подарок – он подарит сердце, да не какое-нибудь, а… он выдержал значительную паузу… сердце Вольтера.

У НБФ два здания: новое – Тольбиак на набережной Сены, где работал Васко, и старое, историческое – на улице Ришелье во втором округе Парижа.

Первое – современное, но отделанное под средневековье, второе – старинное, но модернизированное. Тольбиак я знал хорошо, Ришелье – меньше. Несколько раз бывал в зале Лабруста[17] под стеклянными куполами, через которые льется дневной свет, но никогда не заходил в Зал почета, который также называют залом Вольтера – там находится статуя философа из гипса под мрамор работы Жан-Антуана Гудона.

А знаешь, спросил Васко, что там внутри, в этой статуе, вернее, в ее деревянном цоколе, за простой табличкой на четырех болтиках? И рассказал, что когда великий философ умер в доме своего друга маркиза де Виллетта на набережной Театен (ныне набережной Вольтера), 27, его сердце извлекли из тела, погрузили в металлическую шкатулку со спиртом и написали на ней: “Сердце Вольтера, скончавшегося в Париже 30 мая 1778 г.”. Почти целый век сердце переходило из рук в руки, пока наконец не очутилось в НБФ, где шкатулку поместили в ящичек, а ящик – в статую, которую несколько лет тому назад пришлось оттуда вынести на время ремонта.

И вот, сказал Васко, в то утро, когда статую переносили, от нее завоняло, вонь была жуткая, невероятная, стойкая, так что все быстро догадались: наверное, сердце протухло. Вскрыли цоколь, ящичек послали в лабораторию и обнаружили в металлической шкатулке маленькую, миллиметра в три шириной дырочку; сердце там внутри высохло, сморщилось, Васко брезгливо скривился – детали лучше опущу, в общем, его заново погрузили в спиртовой раствор и, когда кончился ремонт, вернули на прежнее место в шкатулку, шкатулку поместили в ящичек, ящичек – в статую, а статую – в Зал почета, откуда, с обезоруживающей наглостью закончил Васко, эта реликвия через час-другой исчезнет.

Я усомнился, что ему удастся похитить несчастное сердце Вольтера, но он, казалось, все продумал. Его послушать, выходило, что это детская игра: достаточно сделать на головке болта насечку в несколько миллиметров, немножко ее углубить и расширить, вставить туда наконечник отвертки и покрутить против часовой стрелки, потом проделать то же самое с тремя другими болтами. Дальше просто: снять табличку, вытащить сердце, переложить его в сумку и замести следы кражи – привинтить табличку теми же болтами, замазать бороздки, сделать ноги, и все шито-крыто.

Сначала Васко задумал провернуть операцию ночью, для этого надо было прийти в Зал почета перед самым закрытием библиотеки, открыть вторую дверь слева, главное, чтоб не первую – первая ведет в кабинет директрисы, пройти по коридору под портретами бывших руководителей библиотеки в самый конец, где находится туалет. Там он должен был спрятаться и выйти ночью, отвинтить табличку, выкрасть сердце, снова спрятаться в туалете и выйти утром, когда откроется библиотека. Соблазнительный план, однако сам же Васко нашел в нем три НО: первое – ночной сторож, который постоянно делает обход, второе – весьма вероятно, что в Зале почета установлен датчик движения, и третье – день рождения Тины не завтра, а сегодня.

Поэтому, подвел он итог, придется нам действовать днем.

То есть как это – нам?

Встречаемся-перед-НБФ-в-пять-часов, скороговоркой выпалил Васко и прервал связь.

Меня легко втянуть в любую шебутную авантюру, но эта была уж слишком стремной – к библиотеке я явился с опозданием на добрую четверть часа, но все-таки явился. Васко меня ждал, он нервно улыбался, в руках у него была сумка с вещами для бассейна: очками, плавками, полотенцем и сланцами, а подо всем этим – шило, отвертка, ручная дрель, молоток, сверло по металлу и замазка – любой охранник, проверяющий сумки на входе, всполошится.

Но Васко хорошо знал повадку охранников библиотеки – сколько раз видел, как они лениво ощупывают рюкзаки, даже не открывая их, или, если откроют, то только заглянут; с чего бы им на этот раз вдруг вести себя по-другому. И верно: сначала я прошел через рамку, вытащив все из карманов, за мной Васко, и никто в его сумке не рылся, приоткрыли – и все. Мы прошли через парадный двор и очутились в Зале почета, где нас ждал, сидя в кресле, сам Вольтер, то есть гипсовый Вольтер, дряхлый, исхудалый старик, на котором висит античное тряпье, с дряблой кожей и лукавыми глазками, смотрит живо, насмешливо, будто перебирает старые воспоминания: детские годы, первые оды, первые стихи, быть может о том, как красотки задирали шелковые юбки перед ним одним[18], а у него воспламенялось и лихорадочно билось сердце, как позднее воспламенялось оно из-за маркиз и герцогинь, секретарей и актрис, из-за молоденькой внучатой племянницы, из-за Сирвена и Каласа, шевалье де ла Барра и графа де Лалли[19], из-за идей Просвещения и имения в Ферне, – теперь это бедное сердце не воспламеняется и не бьется, а покоится, квелое, в деревянном цоколе этой статуи, как удостоверяла надпись на табличке:

СЕРДЦЕ ВОЛЬТЕРА,

ПЕРЕДАННОЕ В ИМПЕРАТОРСКУЮ БИБЛИОТЕКУ НАСЛЕДНИКАМИ МАРКИЗА ДЕ ВИЛЛЕТТА

1864

Было 17.20, до закрытия оставалось всего полчаса, надо было успеть. “За дело”, – сказал мне Васко. Зал почета не сообщался с читальными залами и хранилищами, а только со служебными кабинетами, в субботу вечером там не могло быть много людей. Если Васко сумеет все сделать быстро, вполне возможно, что его не увидит никто, не считая меня, а я стоял на стреме у дверей. Он положил свою спортивную сумку рядом со статуей, вытащил из нее сначала плавки, очки, полотенце и сланцы, потом – шило, отвертку, ручную дрель, молоток, сверло по металлу и замазку и приступил к выполнению плана строго по пунктам: насечка, щелочка и т. д., пока не отвалилась табличка. Мерзавец оказался прав – все просто, детская игра. Он посветил фонариком айфона внутри цоколя, нашел там ящичек и открыл. В ящичке, как и ожидалось, находилась металлическая шкатулка, он завернул шкатулку в полотенце, потом привинтил обратно табличку, замазал щелочки – словом, замел следы.

Дверной проем выхватывал прямоугольник небесной сини. Нам оставалось пройти через рамки, но на выходе, как мы знали, всегда всех выпускают без проверки. Всегда, но не на этот раз. Не в этот день. Позвольте вашу сумку? – сказал охранник. Да, конечно, пролепетал Васко. Охранник открыл сумку, увидел полотенце, очки и плавки. Вы тут плаваете? – спросил он. Ага, сказал Васко и через силу улыбнулся. Но не сегодня. Забыл верх от купальника. Охранник тоже улыбнулся и закрыл сумку, Васко шагнул за рамку, но охранник удержал его за рукав. Никак не отцепится. – И все-таки мне кое-что неясно. – Что? – выдавил Васко и побелел как полотно. – Брассом или кролем? – спросил охранник.

Он, представляешь, спросил, как я плаваю – брассом или кролем, рассказывал Васко Тине в тот же вечер в баре, где мы втроем отмечали ее день рождения, – но потом пропустил.

Он преподнес ей свой дар – сердце Вольтера в сине-зеленой упаковочной бумаге, по сравнению с ним мой Верлен, даже в рамке и увеличенный, выглядел пустяком. Мне Тина сказала спасибо и обняла, а Васко сказала: ты рехнулся, то есть сначала удивилась, обомлела и, обнимая его тоже, все твердила: совсем рехнулся, что мне с тобой делать!

Что делать с ним, они еще не знали, но я предчувствовал, я знал, что будет с сердцем, и не ошибся: Тина никак не могла нести домой сердце Вольтера, Эдгар начнет расспрашивать, и как прикажете объяснять будущему мужу, что это подарок любовника, – подарочек, за который легко угодить за решетку; Васко тем более не мог держать его у себя, это исключено, что же делать? Тут они оба поглядели на меня и умоляюще сложили руки; эх, братец, подумал я, быть этому сердцу твоим, и понял, что оно найдет пристанище в моей гостиной на каминной полке, оно и ныне там, и я никак не ожидал наткнуться на него у следователя, в хайку Васко.

Плавает сердце

Ф. М. А. В. в НБФ

Тсс! Молчок о краже.

Так про что это хайку? – допытывался следователь.

Первый стих объясняет, что было украдено. Второй – где. В НБФ, это легко, в Национальной библиотеке Франции. Ф. М. А. В. – догадаться труднее, это инициалы Вольтера: Франсуа Мари Аруэ – его настоящее имя. Что же касается третьего стиха, самого ясного, который должен был насторожить представителя правосудия, то он мог бы меня погубить, но он же меня спас: это прямой совет Васко, что делать, если вдруг мы окажемся на допросе.

Без понятия, сказал я.

В самом деле?

Честное слово, сам не понимаю.

Ладно, не важно, следователь сделал жест, будто отметает все это в сторону, и правда, в сущности, не важно, где находится сердце Вольтера: у меня дома или в цоколе статуи в НБФ, никто его и не хватился; решив отказаться от этого следа, следователь перешел к следующему стихотворению, я же подумал, что у меня в кармане, в телефоне полно фотографий-улик и что, как выйду, надо будет сразу их стереть.

Жан-Антуан Гудон. Сидящий Вольтер.

1781 г. НБФ, корпус Ришелье, Зал почета.

9

Действительно, ведь не о сердце Вольтера хотел говорить со мной следователь, а о сердцах Васко и Тины, которые на данной стадии повествования колотились все сильнее, все быстрее и норовили выскочить из вдруг ставших тесными грудных клеток. Незачем разводить вокруг любви турусы на колесах, вуалировать ее иносказаниями и разукрашивать метафорами, ведь что такое, в сущности, любовь? Открываются и закрываются клапаны. Конечно, хоть я так и говорил, но понимал, что все это туфта и что на самом деле сводить любовь к чистой физиологии не имеет никакого смысла; любовь – не просто лихорадка двух сердец, а нечто гораздо большее, особенно для Васко, который клялся, что никогда ни в кого не влюблялся, а теперь влюбился в Тину. Любовь – это подъемный механизм, возносишься с земли на небо и там паришь в эфирных сферах, влюбиться значит не “запасть”, а “взлететь”. Итак, Васко влюбился в Тину. И рассказал об этом мне. А Тине все еще не признавался в истинной природе чувств, которые он к ней питал, изо всех сил старался, сказал я, не связывать себя; он любил Тину, знал, что любит, но не сказал ей, пока мог, а теперь уже больше не сможет – она с ним порвала.

В день своего рождения, как я сказал следователю, в тот день, когда Васко преподнес ей сердце Вольтера, чего я не сказал, Тина пришла домой в стельку пьяная, не просто поддатая, не в том приятном, безобидном обалдении, какое наступает после нескольких рюмок вина и быстро выветривается, а в состоянии страшной ясности, которое всего на миг даруют самые крепкие напитки, позволяя нам измерить температуру пожирающего нас огня. Она уселась на диван в темной комнате, налила себе последнюю рюмку и выпила, мучительно перебирая горькие упреки, которыми осыпала себя с тех пор, как в ее жизнь ворвался Васко. Не она ли сама сознательно разрушала то, что в кои-то веки удалось ей построить, довольно хрупкое сооружение, которое зовут семьей; ее жег стыд, причем не только за свои поступки, а гораздо хуже – за то, какой она стала: неверной, безответственной, коварной; она проклинала собственное двуличие, лживость, все свои уловки; олень ее встал на дыбы и ревел. Она твердо решила покончить с этой интрижкой, конечно, ведь это всего лишь интрижка, мимолетное увлечение, возникшее после случайной встречи, а теперь его следовало зачеркнуть; и той же ночью, полная самых добродетельных чувств, она послала Васко сообщение. Она хочет жить спокойно, хочет сохранить главное – семью. Надеется, что он ее поймет. Номер его заблокировала.

И тут же уехала отдыхать с Эдгаром и детьми. Они сняли жилье в Стране Басков, неподалеку от тех мест, где Тина выросла. Красный фахверковый дом на берегу океана. С детьми еще тот отдых – их надо одевать и переодевать, завязывать им шнурки, менять подгузники, мыть их, кормить из бутылочки, гулять с ними, рассказывать им сказки, искать их пустышки, эти гребаные пустышки, злилась Тина и еще больше злилась на себя за то, что ругается при детях, и радовалась, что эти гребаные детишки пока не научились говорить. Только тычут во все пальцами, спрашивают аэтосё? – и надо называть, где что. Но скоро начнется время бесконечных апчу? – тогда придется все объяснять. Пока они изъяснялись односложными словечками, которые произносили важным тоном, поучительно подняв палец, точно изрекали великую премудрость. Но скоро научатся строить фразы с подлежащим, сказуемым, дополнениями, начнут вести бессмысленные речи, которые надо выслушивать или делать вид, будто слушаешь, когда на самом деле хочешь одного: побыть в тишине. Тина была не уверена, что у нее достаточно терпения, достаточно усердия, выдержки, чувства ответственности – нет, совсем не уверена, что у нее есть все эти достоинства, которыми должна обладать хорошая мать. Но она худо-бедно справлялась. Справляться – это и есть родительская доблесть. Это было так тяжко, но и так прекрасно. Особенно поначалу: почти не спать, день и ночь возиться в какашках, круглые сутки сцеживать молоко и в то же время восторгаться улыбке, трепетать над первым зубом, ловить первое слово, следить за первыми шагами и не понимать, как можно было жить раньше без этой любви, откуда взялись неисчерпаемые ее запасы. И уж теперь-то ее точно хватит навсегда.

Рождение близнецов пробудило в ней инстинкт выживания и развило инстинкт убийцы. Секатором отрежу яйца всякому, говорила она, грозя пальцем, кто посмеет хоть волосок на их головках тронуть. Вот что такое материнская любовь, вот что значит любить безусловно. Тебе этого не понять, говорила мне Тина, не понять, каково это, когда из твоей утробы выходит три килограмма плоти от плоти твоей, и это существо мгновенно удесятеряет твою способность любить и всю эту любовь присваивает, нет, тебе не понять. Три килограмма разрослись в двенадцать, дважды двенадцать, Тина теперь не имела права послать все к черту и сдохнуть, на ее попечении было две души. Полуторагодовалые близнецы, сопевшие на двухэтажной кроватке, привязывали ее к жизни. А в ее собственной кровати сопел отец этих мальчишек, а снился ей другой, ее, как ни крути, любовник. Противоречивые чувства раздирали ее, ведь невозможно же быть в одно и то же время безумно счастливой и страшно несчастной, быть с одним мужчиной, а с другим все равно что не быть. Повсюду и всегда Васко вторгался в ее мысли, как будто она не владела собой, а владел ею он, только он; писать ей он не мог, она для этого все сделала, но все-таки надеялась, что он напишет, как-нибудь ухитрится; желала, чтоб он написал, и ненавидела себя за это желание.

Васко, как получил сообщение Тины о разрыве, подумал: вот и хорошо, мало-помалу воспоминания о ней сотрутся, но куда там – с каждым днем, проведенным в разлуке, они становились все ярче. Надеясь их развеять, он ночами бродил по Монмартру. Но она была тут, она зияла на каждом шагу, и это зияние причиняло еще худшую боль, чем простое отсутствие. Об этом его написанные позже “Времена года”:

Весна

Мои глаза умирают не видя твоих

Томясь на слабом огне

Время замедлило бег весь мир притих

Без тебя он не нужен мне

Лето

Без тебя я зябну в жару

Под вентилятором я умру

В клубок свернулся у батареи

И озябшее тело грею

Осень

Напрасно я у твоих дверей

Зачем-то стою увы

Я скоро наверно буду мертвей

Чем эти груды листвы

Зима

Как хорошо бы нам было вдвоем

Жаль что ты не придешь назад

Мы бы смотрели как за окном

Снежинки с неба летят

Поразительно, говорил он, как быстро она отказалась от того, что вытворяла весной, и на раз переключилась с буйной страсти на полнейшее равнодушие.

Она меня любила, говорил он, безумно, неистово любила, любила – никаких сомнений, и вдруг взяла да отвернулась, отреклась от меня, как Рембо отрекся от своих стихов.

Я все имел, говорил он. И уточнял: я думал, что имею все, она во мне не заполняла никакую пустоту, но пустота теперь из-за нее возникла.

Разрыв с любимой, говорил он, хуже, чем ее смерть, оплакиваешь человека, который жив и здоров, оплакиваешь ты один, другие могут его видеть, слышать, прикасаться к нему.

Живешь и просто знаешь: у тебя есть сердце, говорил он, но лишь после разрыва это сердце ощущаешь.

И если бы он мог разрезать себе грудь, вынуть сердце и положить к ее ногам, уверен, он бы так и сделал.

Уверен, он бы так и сделал, однако он не делал ничего и ничего не говорил, а только думал, как подобрать слова, как высказать несказанную боль отвергнутой любви, и философски изрекал: что поделаешь, жизнь.

А что такое, если на минуточку задуматься, что, собственно, такое жизнь? – изрекал он. Редкие проблески счастья на фоне неизбывного горя. Ходишь как миленький на работу, здороваешься с коллегами, смеешься их шуткам и изо всех сил притворяешься счастливым, хотя на самом деле носишь маску, может, не все время, но почти что, может, так не у всех, но почти что, и эта маска становится второй кожей, вторым лицом, веселым, радостным, поверх другого, исковерканного горем.

Но тоска – еще не самое страшное, хуже всего было не знать, тоскует ли и Тина тоже – разделенная мука не так тяжела. Васко не мог утешаться тем знанием, какое было у меня: я знал, что Тина постоянно думает о нем, – она призналась мне сама, взяв слово, что я ничего не скажу Васко.

И я ничего не сказал.

Ну, почти ничего.

Только сказал: ты напиши ей. Напиши ей письмо.

Это письмо достал из ящика Эдгар, когда они вернулись после лета, вместе с кучей счетов, анкет, квитанций, рекламных проспектов и прочего хлама, который, как говаривала Тина, лишает жизнь драматизма и превращает в бумажную эпопею. Стало быть, среди этого хлама было письмо для нее, и Тина сразу же узнала почерк на конверте, старательный, почти что детский, вот этот самый, сказал я и указал на тетрадку со стихами.

С тех пор как, сыграв в “Двух с половиной днях в Штутгарте”, Тина получила премию Мольера за лучший женский дебют, она довольно часто, раза два-три в месяц, получала письма от зрителей, которые видели ее на сцене; “твои поклонники”, с искренней гордостью произносил Эдгар, он и правда гордился, что разделяет ложе с известной актрисой; вот и теперь – это наверно от поклонника, Тина кивнула – да, наверно, одной рукой проворно сунула письмо в свою сумку, а другую прижала к груди, чтобы унять запрыгавшее сердце. Вскрыла конверт она позже, уединившись наконец в ванной комнате, и медленно прочитала письмо, строчку за строчкой, до постскриптума, в котором Васко умолял ее хоть как-нибудь дать ему знать, что она получила послание. Тина с минуту постояла с письмом в руках, а потом…

Потом она его поцеловала, договорил за меня следователь, как будто прочитал у меня в голове или как будто он сидел за занавеской и видел сам, как Тина мажет губы помадой, прикладывает письмо к зеркалу и целует, целует много раз, кладет в конверт, потом, лизнув, запечатывает и прячет в то единственное место, куда наверняка не сунется Эдгар, – в коробку с гигиеническими прокладками. (Следователь нашел сложенное пополам письмо между страниц в тетради Васко.)

На следующий день Тина отослала письмо отправителю, а еще через день разблокировала номер Васко в телефоне. Вечер они с Эдгаром провели дома, в гостиной: она лежала на диване, держа в одной руке бокал с вином, а в другой – телефон, с наушниками в ушах, он отжимался на ковре. Она послала сообщение Васко: отправила письмо тебе обратно, потом добавила: ты меня бесишь, мне больно, целую, целую тебя. Значит, встретимся? – ответил Васко. А Тина написала: немыслимо иначе, до встречи с тобой была не жизнь. Васко: давай сейчас. Тина ему: сегодня вечером никак. Васко: дай хотя бы услышать твой голос. Где ты? Я позвоню? Тина ему: я дома, но не одна, говорить не могу. Васко: плевать, звоню, – что он и сделал.

И пустился в пламенный монолог; на тысячу ладов он повторял Тине то, что написал в письме, сказал, что это лето было худшим в его жизни, что она, Тина, снилась ему каждую ночь, что ему снилось, будто он распят на ее теле, как на кресте, а этот крест носил каждый прожитый день без нее, и это все невыносимо, – вот что он говорил, а Тина – она лежала на диване с наушниками в ушах, метрах в двух или трех от Эдгара, выполнявшего стойку на локтях и пальцах ног, и сказать ничего не могла; внешне она была стоически спокойна, внутри же у нее все кипело, она слушала Васко, который повторял, что жизнь без нее для него нестерпима, жить и не видеть ее он не может; он слышал только дыхание Тины, но различал в нем потаенное смятение, не в голосе – она молчала, а в модуляциях дыхания; тогда-то он впервые ей сказал, что любит, повторил три раза: люблю тебя, люблю, люблю, – и дал отбой.

10

В послеполуночном кафе полупустом

На утлых столиках едва мерцали свечи

Когда явилась ты дверь распахнув рывком

Навстречу роковой и неизбежной встрече

По стенам факелы маячили в огне

И в куртке бежевой, в сережках самых стильных

В полупустом кафе в ту ночь предстала мне

Ты парижанкою в сапожках семимильных

Взглянула на меня насмешливо в упор

Небрежно чмокнула, сказала: que calor![20]

И твой рукав затлел свечой воспламененный

Случилось то чему случиться суждено

Так предсказала ты но помнится одно:

На ткани бежевой багрянец воспаленный.

Ну наконец!

Что наконец?

Сонет, ответил я. Добрый старый сонет без всяких выкрутасов.

Сонет можно сравнить с супружеской любовью, в обоих случаях достоинства проистекают из обязательных ограничений. В сонете это определенное количество стихов, деление их на два катрена и два терцета, одинаковое количество слогов в стихах, чередование мужских и женских рифм и т. д. В супружеской любви – тягостная необходимость постоянно быть рядом, неизбежная рутина со всеми вытекающими, непрошеное засилье банальности и т. д. Прекрасное, даже возвышенное рождается вопреки всему этому, и наоборот: прелесть, впрочем, легкодоступная верлибра и адюльтера связана с тем, что все ограничения отринуты и возникает упоительное чувство полной, абсолютной свободы, от которой кружится голова; вопрос таков: чего стоит свобода, лишенная стесняющих ее правил? У вас есть три часа на развитие темы.

Но следователь даже не улыбнулся – видимо, в школе не силен был в сочинениях.

А вы заметили, подал голос секретарь, что тут почти нет знаков препинания?

Конечно, сказал я. Так же как в написанном восьмисложником стихотворении, которое начинается “Нам только ночь была приютом”, образ, к слову сказать, заимствован у Арагона, ну да ладно. Это он хочет идти в ногу со временем, да и действительно идет, хотя и с опозданием на век: Аполлинер в “Алкоголях” еще в 1912 году обходился без запятых.

Зачем? – полюбопытствовал секретарь.

Что зачем?

Обходиться без запятых?

Ну а зачем их ставить-то, Вюибер? – Следователя прорвало. – Ритм и деление на строки прекрасно заменяют знаки препинания. Так говорил Аполлинер. – Он встал, подошел к окну. – Послушайте, Вюибер, – и давай шпарить “Мост Мирабо”.

Наизусть.

С начала до конца.

С закрытыми глазами.

И со слезами на глазах.

А потом он спросил, любим ли мы Аполлинера. Он – да. Любит – мало сказать. Он помолчал и прибавил: а знаете, когда он умер?

И рассказал, как 9 ноября 1918 года по улицам Парижа ходили толпы с криками “Смерть Гильому! Смерть Гильому!” (так французы на свой лад звали кайзера Вильгельма II), а Аполлинер в своей квартирке на бульваре Сен-Жермен, слыша их и не зная, кому выносит приговор народ: отрекшемуся кайзеру или ему, предпочел второй вариант и выполнил волю народа – позволил испанскому гриппу прикончить себя. Забавно, правда?

Ну-с, следователь хлопнул в ладоши. Продолжим. Вернемся к этому сонету. Что вы еще о нем знаете? Говорите. Скажите мне все.

Я бы и рад сказать все, но в этих стихах не было ничего такого: никаких иносказаний, ничего загадочного, никакого скрытого смысла, который я мог бы раскрыть, поэтому стал рассуждать не о сути, а о форме. Продолжил свой анализ сонета Васко. Что в нем явно новаторское, так это “в упор – calor” в первом терцете, рифма из слов двух разных языков. Заметьте, сказал я, это можно поставить автору как в плюс, так и в минус – истолковать как формальный изыск и неоспоримую оригинальность поэта-полиглота или, наоборот, как признак скудного словарного запаса и поиски недостающей рифмы в иностранном языке.

Ваш друг говорит по-испански? – спросил следователь.

Claro[21], ответил я.

А Тина?

Тина может сказать только Tequila. Ну и еще hijo de puta[22], прибавил я, она вообще ругалась главным образом на иностранных языках. Hijo de puta, motherfucker, vaffanculo, а самое ее любимое: holy motherfucking shit. Уж я-то ее знаю, и можете поверить, когда у нее загорелся от пламени свечи рукав, она точно сказала не que calor, а скорее всего: о, holy motherfucking shit, я, кажется, горю! – но этого Васко в стихи не вставил.

Хотя вообще вставлял, что хотел. Например, написал, что куртка Тины была бежевой, а на самом деле она была, да и сейчас остается, серой, темно-темно серой, почти что черной, точнее сказать – антрацитовой. Но если бы он написал “и в куртке антрацитовой, в сережках самых стильных”, получилось бы пятнадцать слогов, а не двенадцать, как нужно в александрийском стихе, и сонет бы сломался. И пусть себе эта куртка сколько угодно будет в жизни антрацитовой, по-настоящему она бежевая, раз так написано в стихах, потому что поэзия выше жизни. Откуда, например, известно, что стол в “Зеленом кабаре” Рембо был и правда зеленым? Все знают, что в то время столы были дубовые, а древесина дуба, как все знают, не зеленая, а каштановая, светло-каштановая. Но раз Рембо увидел стол зеленым, мы тоже так его и видим.

Стол в гостиной Эдгара и Тины был не зеленым и не каштановым, а красным. Ярко-красный пластмассовый прямоугольный стол. Я точно знаю, потому что сам его видел в тот вечер, когда Тина пригласила меня на ужин и я познакомился с Эдгаром. Пришел я чуть раньше времени. Эдгар еще не вернулся с работы, вот-вот будет, пообещала Тина, сама она возилась на кухне, доделывала фрикасе из курицы, фламбированное коньяком. Посиди, сказала, в гостиной, там в шкафу есть шотландский виски двенадцатилетней выдержки, плесни себе и поделись впечатлением. Я повесил куртку на вешалку в коридоре рядом с курткой Тины, той самой, бежево-антрацитовой, и пошел в гостиную – ничего похожего на модный минимализм, все стены от пола до потолка заняты книжными полками, сотни, тысячи книг расставлены без видимой логики: не по жанрам, не по издательствам, не по алфавиту, а по личному рейтингу Тины, по ее, как она говорила, шкале пристрастий. Слева наверху – то, что она ценила превыше всего, то есть романы, которые продиктованы властной потребностью, написаны под знаком memento mori, словно они должны доконать своего автора, словно смерть должна забрать его, едва он поставит точку, – написаны так, как следует писать романы: подразумевая, что все твои произведения станут посмертными. Тина ждала от писателя, чтобы он сочинял свои книги, как завещание, творил перед лицом смерти и глядя ей в лицо. Такие занимали верхние полки, а все остальные, чьи достоинства шли, в соответствии со вкусом Тины, по убывающей, располагались ниже и слева направо, так что в правом конце самой нижней полки стояли те, которые она считала посредственными или даже дурными: сборники слабеньких, хромых стихов, косящих под верлибры, слезливые рассказы “из жизни” с фальшивыми страстями, page-turners[23] на потребу массовому читателю, перекроенные в прозу сценарии фильмов с Netflix, романы, в которых оттесненный на второй план язык не самоцель, а лишь одно из средств, ни хуже ни лучше других, рассказать какую-нибудь историю; шаблонное детективное чтиво, всякие feel-good books[24], от которых хочется немедленно броситься в Сену, разные пустяки, ерундистика – словом, по выражению Тины, фигня, – среди этой фигни, в правом конце самой нижней полки, на задворках Тининой библиотеки я как-то раз нашел свой первый роман, подаренный ей “с самыми теплыми дружескими чувствами”. Я не удержался и указал на это Тине, но она не растерялась: объяснила, что это полка, отведенная для книг ее друзей. Ну тогда ладно, сказал я и, так и быть, поверил, что она была подругой Эрнеста Хемингуэя, чей увесистый академический томик стоял по соседству с моей книжкой. На моем месте Эрнест хлопнул бы стаканчик виски, так же поступил и я.

Пришел Эдгар в своем дутике и в компании с министерским коллегой Адриеном. В тридцать два года этот Адриен уже был обладателем приличной лысины, адамова яблока такой величины, будто он проглотил йо-йо, и поста программиста в управлении Министерства финансов. Он сразу мне не понравился – тем, что слишком манерный, высокомерный, презрительно кривит губу, а может, тем, как после каждой фразы держит значительную паузу, и не поймешь: то ли глубокие метафизические размышления его одолевают, то ли желудочные колики.

Четыре года назад он опубликовал исторический роман. Плохо, когда вас не публикуют, но хуже, гораздо хуже другое: когда вас опубликовали, вы все прошли – послали рукопись в издательство, с замиранием сердца ждали отзыв, наконец получили и были вне себя от радости; впервые держали в руках книгу с вашим именем крупными буквами на обложке и вашей рожей на рекламном пояске, обеспечили внимание прессы – убили два дня своей жизни на то, чтобы надписать полторы сотни книг полутора сотням журналистов, каждому находя особые слова, надеялись на взрыв восторга и дожидались дня Д, когда книга появится на прилавках книжных магазинов и все вас узнают и признают, читатели оценят по заслугам ваши труды, – и вот день Д настал, но ни тогда, ни в следующие дни ничего не происходит – книги нигде нет, магазины не стали ее заказывать, а если заказали, то не выложили на прилавок, а засунули куда-то на дальние полки или вообще не распаковывали коробки, проходит месяц, другой, и вот весь тираж книги, в которую вы вложили душу, идет под нож. Тогда вы думаете, что ваша книга никчемная, незачем было ее сочинять и что вы сами никчемная личность, способная лишь на то, чтоб накатать опус, не вызвавший никакой реакции в прессе, не было даже крохотной заметки в каком-нибудь местном листке, на худой конец – записи в блоге, а разошлось всего сорок два экземпляра.

Эту цифру – сорок два экземпляра – Адриен узнал, получив от издателя сведения об авторском отчислении с продаж – листок А4, где были указаны названия издательства и романа, дата выхода в свет, количество заказанных, проданных и возвращенных экземпляров. Он все прочитал, увидел цифру 42, вспомнил, что двадцать экземпляров купили его родители, чтобы положить под елочку на Рождество всем дядям, теткам и кузенам, а еще десять купил он сам в подарок коллегам по министерству (большинство книгу не прочитали, но его прозвали сначала писателем, потом по созвучию пёсиком, и с тех пор только так и зовут), и сделал несложный подсчет: 42–20–10 = 12. Его роман купили двенадцать человек. Одно время его подмывало их всех отыскать, поблагодарить отдельно каждого, а потом окончательно отказаться от литературной карьеры.

Однако он не отказался и засел за новую книгу. Плохо, когда ваш первый роман прошел незамеченным, но хуже другое: написать новый, употребив на это все выходные и каникулы за три года, отправить рукопись тому же издателю, который успел вас забыть, не помнит даже ваше имя и называет вас Орельеном, потом дожидаться два месяца и получить свой труд обратно. А все для чего? Чтобы услышать “мне жаль, дорогой Орельен, но роман ваш не особенно удачный, и публиковать его мы не будем”, затем отправить рукопись в другое издательство, затем в третье, в четвертое – и всюду наталкиваться на отказы.

Адриен не понимал, в чем дело. Впрочем, отказал же когда-то Галлимар Марселю Прусту… А до этого были Аполлинер, Верлен, Рембо – мысль о том, что многие ныне прославленные гении остались непризнанными при жизни, сильно его утешала. Вполне возможно, он и сам творит для потомства, возможно, пьянящий запах славы вдохнет он не в этой, а в потусторонней жизни. И все же он упорно продолжал искать издателя. И приставал ко мне – не мог бы я за него походатайствовать? Как-никак, удалось же мне выпустить несколько книжек (точнее, две, и с относительным, хотя и возрастающим успехом: вторую даже перевели на албанский, чем поначалу я гордился, пока не понял, что от этого лишь увеличилось число моих потенциальных не-читателей: прежде меня не читали шестьдесят семь миллионов человек, теперь их стало семьдесят три миллиона, зато я удостоился приглашения на книжную ярмарку в Приштину, откуда привез награду за второе место – конную статуэтку Георгия Кастриоти Сканденбега (1405–1468, национального героя, вождя антиосманского восстания). А раз я выпустил несколько книжек, то, значит, должен знать такого-то и такого-то; “в общем, я вам принес”, сказал Адриен, вытаскивая пухлую рукопись из своего дипломата; и тут остановилась музыка.

Случилось это, когда мы трое пили аперитив в гостиной, а Тина хлопотала на кухне. Свой телефон, соединенный “джеком” со звуковой колонкой, она неосмотрительно оставила на красном столе, и Ален Башунг громко пел “Я ночью лгу”. Но вдруг голос Башунга оборвался, и на всю комнату раздалась стандартная мелодия, по умолчанию стоящая во всех айфонах, – это Тинин айфон и звонил, а колонка усиливала звонок, превращая его в современный набат; на экране же белым по черному вспыхнуло имя Васко. Ой-ой-ой, подумал я. Они с Тиной встречались тогда все чаще, и не только в кафе и подъездах чужих домов, но в самых разных местах. Прошло время обжиманий в коридоре. И бурных, но коротких часов тайных свиданий уже было мало. Теперь им нужны были целые ночи, чтобы и засыпать, и просыпаться новым ясным утром в объятиях друг друга. Пришло время гостиниц.

Ответил Эдгар. Алло, что вы хотите? Ох, знал бы ты, приятель… он хочет твою жену, они договорились завтра провести вместе ночь. Но у Васко хватило ума несколько раз повторить алло, алло, как будто не было связи, и отключиться. В этот момент вошла Тина с блюдом фламбированного фрикасе. Тебе звонили, сказал Эдгар, не подозревая ничего дурного, какой-то Васко, но связь прервалась. Тина же, вместо того чтобы смутиться, побледнеть, что-то залепетать, расколоться, пуститься в объяснения, разрыдаться, не моргнув глазом сказала – ну да, Мишель Васко, тот тип из НБФ, он все к ней пристает, чтобы устроить публичное чтение, нет, но какая наглость звонить в такое время, она ему перезвонит завтра утром и прямо скажет, что об этом думает, ладно, кому фрикасе? (Не зря ей дали премию Мольера.)

Мне было искренне жаль Эдгара. Его наивность и доверчивость как будто поощряли неверную жену. Вся ситуация в тот вечер была унизительной для него, не знавшего ничего, неловкой для меня, знавшего все, и неприятной для Тины, которая, не подавая виду, терпела муки совести, – хотя, как знать, может, я ошибаюсь, может, совесть ее не терзала и она уже предвкушала завтрашний день. По четвергам каждое утро, одеваясь, она мечтала, как вечером раздевать ее будет Васко: запустит руку ей под свитер, снимет бюстгальтер и станет целовать ее шею и грудь, потом расстегнет джинсы и будет нежно, кончиками пальцев ласкать ее, потом уложит ее вниз животом на кровать, она чуть приподнимется, зарывшись головой в подушку… ну и дальше, понятно… и они будут вместе всю ночь.

Тина врала, будто уезжает в Лилль на репетиции пьесы, которую ставят в тамошнем театре. Каждый четверг она садилась в поезд 20.22 на Лилль с пересадкой в какой-нибудь парижской гостинице, ночевать дома у Васко она отказывалась наотрез. Он жил на Монмартре, на улице Соль, рядом с розовым домом, описывать его жилище незачем – следователь проводил там обыск и все отлично знал. Видел темноватый первый этаж, люстру и мраморный камин, кресло с торшером для чтения, малюсенькую ванную, другую ванную, побольше, на втором этаже, рядом со спальней, где стоит кровать из канадской березы, письменный стол и книжный шкаф. Я толком и не знал, как Васко удалось отхватить целый дом площадью в семьдесят квадратных метров по цене какой-нибудь каморки для прислуги; он иногда сдавал его иностранным туристам, которые за триста евро в сутки получали кусочек мечты – Монмартр Пабло Пикассо, точь-в-точь как на открытках (на Airbnb Васко так и писал: Cosy house in the Paris of Pablo[25]).

После того как Васко признался Тине в любви, он ждал такого же признания от нее. Однажды, когда они сидели на ступенях церкви, примыкающей к Пантеону, и пили из горлышка, передавая друг другу бутылку, она сказала, цитируя Коко Шанель: я пью только в двух случаях – если я влюблена или если не влюблена.

Но была ли она влюблена? Мог ли Васко рассчитывать на взаимность? Признается ли она в любви, которую он втайне у нее вымаливал? В тот раз он спросил: так ты влюблена или нет? Тина ничего не ответила. Выпила, что оставалось в бутылке, и потащила Васко в пустынный темный закоулок, весьма удобный для гнусных преступлений и торопливых совокуплений, прижалась спиной к стене, лихорадочно расстегнула джинсы, всунула руку Васко себе между ног и потребовала, чтобы он взял ее прямо так, стоя, – с вызывающим видом сказала: возьми меня; и что же, с одной стороны, имели место конкретные обстоятельства: на улице средь бела дня прохожие могли увидеть, возмутиться, донести, любовников могли привлечь – в УК нашлась бы подходящая статья о прилюдных действиях сексуального характера, – и суд приговорил бы их к какому-нибудь штрафу, а попадись свирепый судья, то и к тюремному сроку, – с одной стороны, обстоятельства взывали к благоразумию и подсказывали, что ничего такого делать не следует, но с другой стороны, было желание Тины, алчное, бешеное, необузданное, перед которым трудно устоять; и желание Тины подчинило себе обстоятельства.

С ума сошла, сказал Васко.

От тебя, ответила Тина.

А потом:

А ты – от меня.

Молчи.

Делай со мной, что хочу.

11

Однажды в четверг утром Тина позвонила будущей свекрови – обсудить приготовления к свадьбе. Обе с самого начала терпеть друг друга не могли. Мать Эдгара осуждала Тину за легкомыслие, экстравагантность, за все, что она называла “капризами актерки”, а Тина считала свекровь упертой святошей, которой доставляло злобное удовольствие донимать ее колкими замечаниями. Высокая, тощая, в жизни не проработавшая ни дня, она обзывала французов лентяями, считала, что они слишком рано уходят на пенсию, и с такой гордостью рассказывала, как выходила у себя в Маноске на демонстрации против права на брак для однополых пар, будто защищала в ту зиму свободу на баррикадах. Стерва, отзывалась о ней Тина.

Поговорили о меню, о выборе вин и пирожных, потом Тина перевела разговор на детей, сказала, что за последнее время близнецы сильно выросли, у них появилось много новых слов, например, они наперебой зовут “бабулю”. Бабушка растрогалась и в тот же вечер пригласила их всей семьей в Воклюз. Эдгара перспектива провести двое суток с матерью не очень вдохновляла, но, поскольку Тина настаивала, они изучили расписание и цены, Эдгар оплатил билеты – ах, черт, они невозвратные, и деньги назад не вернут, а как же мое субботнее чтение в Санлисе! Ведь каждую субботу вечером у нее музыкальные чтения на пару с оперной певицей – ну, ты же знаешь! – в аббатстве Сен-Венсан, да нет, Эдгар не знал, ну как же, вспомни, там даже пианистка будет, да нет, Эдгар не помнил, она ему не говорила, что должна читать Ролана Барта, “Фрагменты речи влюбленного”, в Санлисе, он бы запомнил, разве можно забыть о таком грандиозном событии: чтение с пианисткой и оперной певицей. Ладно, что делать, он сам поедет с близнецами, без нее.

Уловка удалась – Тина обеспечила себе уикенд с Васко.

Гостиницу она выбрала на востоке Парижа – ей понравилось не столько место, сколько название: “Артюр Рембо”. Статью о “литературных гостиницах” она прочла в какой-то газете: это сеть высококлассных, комфортабельных современных гостиниц, говорилось там, где все, от расположения до обстановки, напоминает о том или ином писателе и его произведениях. Первым открыли гостиницу “Сванн” в восьмом округе, недалеко от дома № 102 на бульваре Осман, где Пруст писал “В поисках…”, потом – “Гюстав Флобер” в Руане, “Александр Вьялатт” в Клермон-Ферране, “Марсель Эме” на улице Толозе на Монмартре, и, наконец, совсем недавно появилась гостиница “Артюр Рембо”.

Тина заказала номер на две ночи под чужим именем. В пятницу вечером она проводила Эдгара с детьми на Лионский вокзал, поцеловала их на прощание и пошла не домой, а прямо в гостиницу, где Васко сидел в баре и беседовал с директором, попивая абсент.

Шестьдесят семь градусов. Огонь по жилам и тяга изливать душу. Шестьдесят семь градусов открывают сердца и развязывают языки. Во всяком случае, язык Тины – точно. У Тины семья – двое детей и их отец, который скоро станет ее мужем, любимым мужем, да, она его любит, ведь я люблю его, Васко, люблю, твердит она и говорит, что по сравнению с этим они с Васко ничто, да, мы с тобой ничто, такая ерунда по сравнению с тем, что я уже сумела с ним построить, но эта ерунда не дает мне покоя, терзает, я одержима этой ерундой, твердит она уже не Васко, а директору, принимаясь за новый абсент, все это полная дичь, безрассудство, абсурд, говорит она и глоток за глотком пьет обжигающий, как ее жизнь, напиток.

Они сидели так добрых полчаса, потом директор их покинул, но перед этим подарил купон на скидку в семьдесят процентов за номер сроком на полгода; с купонами на скидку – как с любовью: у них имеется срок действия, который истекает; срок истечения заложен и в любви, с той только разницей, что на купоне он четко обозначен, ты знаешь с точностью до дня, когда он перестанет действовать, а про любовь никто заранее не знает.

В гостинице было сорок две комнаты, и каждая, помимо номера, носила имя какого-нибудь стихотворения Рембо или города, где он бывал – Аден, Лондон, Харар, – или же человека, знававшего его и звавшего его по имени, пока он был еще юношей с растрепанной шевелюрой, причисляющим себя к поэтам, то бишь ясновидцем, похитителем огня[26], а не наводящей ужас легендарной фигурой, которую мы называем сегодня Артюром Рембо. Тина спросила, свободен ли номер 42 – “Поль Верлен”, – да, свободен. Четвертый этаж, рядом с номером “Изамбар”[27]. Двери лифта, на стенке которого красовался катрен из “Пьяного корабля”, закрылись, и что было дальше, я не знаю, кроме того, что они провели, запершись в этом номере, один день и две ночи и даже ни разу не позавтракали, хотя завтраки были оплачены. Дальше что же… распаленные тела, пляска неистовых сердец в ночи, ненасытные губы и языки, вновь и вновь оживающий жар, – при этих словах секретарь закатил глаза, для бесстрастных душ страсть – это что-то непристойное.

Тогда и я на миг закрыл глаза. Закрыл глаза в кабинете судебного следователя и попытался представить себе ту первую ночь Васко и Тины в гостиничном номере, Васко уже раздет, а Тина стягивает трусики и держит их в руке. Вот она повернулась, встает на колени и просит Васко взять ее так, в то время как Эдгар укладывается в постель в своей бывшей детской в Воклюзе. Уикенд у папы с мамой, и ничего худого на уме. На другой день он поедет в Маноск с близнецами, поведет их в “Макдоналдс”. Дети обожают “Макдак”, на десерт они возьмут макфлурри, Артюр – с M&M’s, Поль – с KitKat. А потом он оставит детей у бабули, а сам пойдет погулять, пройдется, может быть, по магазинам, купит себе новый дутик, того же цвета, только потеплее. На зиму, чтобы грел. В номере воздух разогрет, раскален, Тина хочет, чтобы Васко крепко держал ее и трахал оксюморически – нежно и грубо, ласково и властно, оттягивал голову за волосы и душил, да, именно душил, рукой за шею, чтобы она задыхалась, а потом отпускал и хлопал ее наотмашь по заду – что такого? – но все это любовно. Чтобы он благоговел перед ней и делал ей больно. Стонала “пусть мне будет больно”, желала быть разом повелительницей и рабой, грязной, низменной, но сияющей чистотой, строптивой и покорной, принцессой и шлюхой. Черт, тут все такой же зверский холод. Двести квадратных метров, каменные стены – конечно, протопить накладно, но все же старики могли бы постараться. Хорошо еще, включили отопление в комнате у детей. Но не у него. Что толку жить в солнечном краю, если мерзнешь ночью под одеялом! Если когда-то в детстве он осмеливался заикнуться взрослым о чем-то подобном, то получал в ответ только ругань. Тебе бы все транжирить, дармоед – вот ты кто. Будь с ним Тина, уж она бы его согрела по-своему, она это умеет, если хочет, хе-хе. Теперь Тина трахает Васко, сидя на нем верхом, и шумно дышит. Теперь она хочет, чтобы он лежал тихо и молча и только чтобы не ослабевал его член. Хочет, чтобы Васко был пассивным инструментом ее удовольствия. Я тиран, он мой раб, я делаю с ним, что хочу, он в моей власти. Он все никак не мог уснуть. Сегодня он не упражнялся. Сделать, что ли, несколько отжиманий и планок, раз уж не спится? Ему без нее плохо. И с чего он разнервничался? Позвонить ей? Десять минут первого, она, перфекционистка во всем, небось повторяет свой текст на завтра, для музыкального чтения в Санлисе. С пианисткой и оперной певицей. Могла бы все-таки сказать об этом раньше. Забыла. В последнее время она вообще какая-то рассеянная. Все, она кончила. Бурно, в сладостной судороге, губы ее дрожали, зрачки стали огромными, но ей хотелось еще и еще. Тина, само наслаждение, целует Васко, целует его в лоб, веки, губы, хищная, ненасытная; ее вдруг охватила неуемная жажда впиваться в него поцелуями, она целует шею, грудь, живот и волоски внизу, темные завитки, которые, как муравьи, ползут вверх до пупка. Тина их лижет, смешивая со своей слюной пот Васко, спускается ниже, в пах, целует мошонку и член. Надо взять его в рот, но сначала снять с запястья резинку и забрать свои волосы в хвост, чтобы лицо было открыто, чтобы он ее видел, понимал по глазам, с каким безумным наслаждением она проводит языком по гладкому кончику; она могла бы довести его до оргазма такой сладкой мукой. Но может быть, она уже легла. Все равно позвонить? Взять да и позвонить просто так, просто услышать ее голос, сказать, что они добрались, пожелать ей спокойной ночи? А вдруг он ее разбудит? Хотя в прошлый раз она, хе-хе, не очень-то проснулась. Он все проделал с ней, полусонной, и, кажется, она была совсем не прочь и бормотала что-то про Гутенберга и Рембо. Надо же, сны и те у нее интеллектуальные. Сейчас позвоню. Член Васко – и больше ничего во всей комнате, всё в нем, а он во рту у Тины, она сначала гладила его пальцами, потом водила им по своему лицу, потом захватила губами и теперь бешеными, быстрыми рывками доводит его до края, желает этого… Васко держался, сколько мог, но всему есть предел, и больше ни секунды… пусть рухнет мир… всё… у него оргазм, а у Тины – пропущенный звонок.

Ау! – Следователь пощелкал пальцами у меня перед глазами. – Что с вами?

Простите, сказал я, я отвлекся.

Сосредоточьтесь! Вы сказали, что не знаете, что было дальше, после того как они заперлись в номере.

Знаю только, что в номере была ванна, Тина лежала в горячей воде под слоем пены, а Васко, сидя на табуретке, читал ей стихи; через двадцать минут он вышел из ванной, за ним Тина в банном халате, воду она не спустила, чтобы и он мог помыться. Васко сказал – не сейчас, но Тина уговаривала – вода остынет. Он согласился, ладно, вошел в ванную и сразу все понял: Тина написала пальцем на запотевшем зеркале: я тебя люблю.

Васко влез в воду и смотрел, как постепенно исчезает я тебя люблю; ему бы тогда увидеть в этом некий знак, догадаться, что столь недолговечное признание предвещает скорый крах, но я, говорил мне Васко, ничего не увидел, верней, увидел только Тину, лежащую на кровати в еле запахнутом халате на голое тело, томную, манящую андалузскую принцессу, она шепнула в полумраке комнаты: иди ко мне, любимый, и они снова сплелись в объятиях, гоня прочь мысль о неизбежном; в данном случае неизбежным было то, что Эдгар в конце концов все узнает, но в ту минуту он спал один в нетопленой детской, надев свой дутик поверх пижамы и с пластиной во рту, а Тина в комнате гостиницы, еще ощущая вкус губ Васко, его пота и спермы, лежала рядом с ним – головой на его груди, грудью – на бедрах, и ее сердце билось вплотную к его члену, да еще как громко билось, рассказывал Васко, колотилось вовсю, тик-так, тик-так, тик-так, как в бомбе часовой механизм, – в здоровенной бомбе замедленного действия, которая, как они оба знали, должна была взорваться у них под ногами, не знали только, где, когда и при каких обстоятельствах.

Ну а пока они пили, – сказал следователь, предъявляя мне тетрадь.

За нечаянность встреч

Беззастенчивость плеч

Наших комнаток тайны

И восторг неслучайный

За дозволенность вдруг

Неожиданных штук

За все то что в судьбе

Нужно мне и тебе

За отчаянный миг

Руки губы язык

Поцелуев обвал

Наготы карнавал

Полуобморок сон

Нас забравший в полон

Страсть твою и мою

Вот за это я пью

Ты сказала, любовь моя

E basta così

12

Говорил я со следователем, а думал о секретаре.

Чтобы рассказать всю эту историю – рассказать следователю, а значит, и секретарю, – я обращался к своим воспоминаниям, воспоминания же прошли сквозь деформирующую призму памяти, а потому, как бы ни старался секретарь, как бы добросовестно и точно он ни записывал каждое мое слово, эта история в его записи отражалась с неким преломлением.

Впрочем, он все равно в нее не вникал. И слушал только потому, что так полагалось, по долгу службы. А сам, верно, думал: осточертела мне эта гребаная парочка в вечных поисках абсолюта, их черт знает которая вариация несчастной взаимной любви, их вулканические страсти, черная романтика, она с ее ненасытной, взбалмошной, дикарской душой и он… тьфу, слова доброго не стоит… недоделанный Вертер с его плёвыми несчастьями и дрянными стишонками. Сам секретарь наверняка был человеком порядочным и рачительным, разумным и бережливым, вел размеренную семейную жизнь без сердечных излишеств – словом, был тем самым “хорошим отцом семейства”, который еще недавно упоминался в Гражданском кодексе[28]. Такие, как он, носят и ремень, и подтяжки, пьют умеренно, подписывают договоры страхования, во всем придерживаются здравого смысла, полны презрения к презирающим условности, высмеивают любовные страдания и стараются держаться от них подальше.

Но может, я и ошибался. Может, под костюмом секретаря, левее галстука, билось живое сердце, может, в молодости, прежде чем переключиться на более безопасные страсти вроде рыбной ловли, коллекционирования марок или прогулок в горах, он тоже мечтал о романтических приключениях, из которых потом можно будет скроить роман, – ибо плох тот писарь, что не мечтает стать писателем. Будь тут, в этом кабинете, рядом со мною Тина и сумей она прочитать мои мысли, она бы предостерегла меня от поспешных суждений так, как любила это делать, то есть откопала бы в своей набитой прочитанными текстами памяти подходящую цитату, например, из Жюля Ренара, сказавшего: “Можно быть поэтом и с короткой стрижкой”.

Васко, возобновил я свой рассказ, стригся все короче и короче. Он не находил себе места: Тина вот-вот должна была выйти замуж, и для него было в равной мере немыслимо как вычеркнуть ее из своей жизни, так и вырвать из ее собственной. В шахматах это называется цугцванг. Попасть в цугцванг значит быть вынужденным сделать проигрышный ход. Как ни пойди, все равно проиграешь, – так и думал Васко. Мы в тупике, говорил он, а Алессандро щелкал ножницами и утешал его, как мог: подумаешь, увещевал он Васко, ну выйдет она замуж, будет любить своего мужа, но и тебя будет так же любить, и вы еще двадцать лет останетесь любовниками, tutto bene. Васко сомневался, как это можно любить двоих сразу, но Алессандро возражал: любовь не пирог; и в самом деле любовь не пирог, который можно разделить на сколько угодно более или менее равных частей. Когда у женщины рождается второй ребенок, разве она наполовину меньше любит первого? Нет, она отдает всю любовь целиком одному и другому, потому что любовь не делится, а умножается. Сердце, как и Вселенная, расширяется, так что Тина прекрасно сможет быть любовницей Васко без малейшего урона для любви к мужу.

Несчастье супружеских пар, по мысли Алессандро, заключается в том, что они видят в браке бессрочный двусторонний договор об исключительных сексуальных правах. А если бы они сочли взаимодопустимым переспать иной раз с кем-то третьим и вечером в постели рассказать об этом супругу или супруге, поделиться, как прошел день: представляешь, сегодня в обеденный перерыв Жан-Жак трахнул меня на ксероксе, и знаешь, милый, такая встряска изредка – просто кайф! Если бы это считалось чем-то естественным, безобидным и такое воркованье на подушке вошло в норму, было бы куда меньше разводов. Васко поделился этой идеей с Тиной. Это правда, сказала она, когда любовь между супругами притупляется, было бы неплохо привлекать субподрядчиков.

Брак представлялся ей этаким треугольником, вершины которого – супружество, родительство и секс. Эдгар был хорошим супругом, очень хорошим отцом, заботился о ней и близнецах, любовно их растил, – да просто превосходным был отцом, даже следил за их пищеварением и приучал к горшку. Так что в их треугольнике две вершины соединялись отлично, но только две, а не три, и все же до появления Васко Тина была ему верна. Эдгар ведь вырос в католической семье и не потерпел бы измены: двадцать восемь лет строжайшего воспитания вкупе с двумя тысячелетиями аскетической, антигедонистской морали возводят неверность в ранг худшего из всех грехов. Они обговорили все заранее; а если я тебе изменю, ты сильно обидишься? Смертельно, он сказал. Смертельно.

Не знаю, как вы, а я вижу жизнь как две параллельные линии: одна – это то, к чему вы стремитесь, чем хотите быть; вторая – то, что вы есть на самом деле. Они, конечно, никогда не совпадают полностью, но штука в том, чтобы максимально выправить отклонения. О том, насколько удалась ваша жизнь, судят не по тому, каково расхождение между линиями, а по тому, как вы старались его сократить.

Эту теорию я рассказал и Тине, она-то как раз этот разрыв увеличивала. К чему стремилась Тина? К спокойной, мирной жизни, без обмана и смятения чувств, и при этом любила Васко, а раз любила, продолжала с ним встречаться, иначе не могла, а раз встречалась, была вынуждена лгать Эдгару, опять-таки иначе не могла. Эдгара она тоже любила, не такой страстной, безрассудной любовью, как любила Васко, но другой – надежной, крепкой, долгой, да и потом, он был отцом ее детей, дети для нее – это всё.

Цугцванг, чертов цугцванг, повторял Васко, он знал, что обречен на поражение; рано или поздно Тина поймет, что без него ей проще жить, чем с ним, и сожжет мосты, как однажды уже делала, но на этот раз окончательно. Со временем она внушит себе, что их любовь была чем-то несерьезным, воспоминания о ней затолкает в глубины сознания или вытеснит вовсе, сотрет в памяти его образ, научится обманывать себя и верить, будто никогда – ни до, ни после, ни сейчас – не любила никого, кроме Эдгара, а брошенный любовник Васко станет ей противен. Вот так поступит его андалузская принцесса, ну а когда-нибудь потом, когда вырастут дети, она влюбится снова, но только не в него. Его же забудет, и все. И что тогда останется от их любви? Горечь, грусть, сожаления о том, что было, чего не было и что могло бы быть. Вот это, думаю, он и хотел сказать в стихотворении, которое у нас перед глазами:

Любовь моя, поверь, придет тот день печальный,

Когда моя любовь, нелепа и смешна,

Достойная хвалы и песни погребальной,

Уйдет – и пустота разделит нас одна.

И мы, познавшие огонь первоначальный

И неуемные, как бурных ласк волна,

Тоскуя, избежим любви многострадальной,

Которая была нам до смерти нужна.

Тебя не возбудит звук имени опальный,

И я пойму: меж нас воздвигнута стена,

И стану звать тебя, несчастный и нахальный,

И вздрогну, и вздохну от тягостного сна.

Что делать, милый друг, ведь страсти след скандальный

Рассеется, когда страсть выпита до дна,

Любовь есть палимпсест бесценный, уникальный,

Но соскреби любовь – и запись не видна.

13

Может случиться, что я убью человека.

Так сказал однажды утром Васко нашему другу адвокату мэтру Малону: может случиться, что я убью человека, – и спросил, что ему будет, если именно так и случится.

Васко в то утро встал очень рано, а в телефон заглянул, только когда сел завтракать. Оказывается, среди ночи он получил письмо без темы; читать его и даже открывать не было смысла, он сразу понял, в чем дело, едва взглянув на адрес, который заканчивался на gouv.fr.[29]

Я не сразу узнал, что произошло. У Тины в последнее время был какой-то отсутствующий, озабоченный вид, она казалась то веселой, то печальной, настроение ее менялось каждый день, а иногда каждый час, она могла в один миг перейти от глубокой подавленности к бурному возбуждению; Эдгар заметил, что она стала какая-то взвинченная, нервная, чего-то недоговаривает, словом, какая-то странная, – ты какая-то странная, все повторял он и постоянно спрашивал, в чем дело, что ее тревожит, но Тина всякий раз отмахивалась. Сначала он списал это на предсвадебные хлопоты, ведь надо было столько всего предусмотреть и уладить, обо всем со всеми договориться: с чертовым ресторатором, упрямо не желавшим учитывать пищевые ограничения приглашенных, среди которых есть вегетарианцы, веганы и полно идиотов, выдумавших себе аллергию на глютен; с диджеем, непременно желавшим запустить в конце вечера Мишеля Сарду; а еще выбрать платье, разослать приглашения, – все это ее изводило, но это нормально, так и должно быть, свадьба есть свадьба. Кроме того, она страшно много работала – готовилась к первым в своей жизни киносъемкам – ей дали роль в фильме про Эвариста Галуа – и приступила к репетициям одной пьесы, которую должны были показать в Авиньоне на альтернативном OFF-фестивале вскоре после свадьбы.

Тогда, чтобы как-то развеять ее, Эдгар подарил ей абонемент в фитнес-клуб. Там были бассейн, сауна, хаммам и, главное, групповые занятия. Тина воспользовалась этим, чтобы еще чаще устраивать тайные свидания: два раза в неделю, по вечерам, она под предлогом сеансов йоги встречалась с Васко. Происходило это всегда в одной и той же гостинице, в одном и том же номере, но каждый раз по-новому: в номере “Верлен” гостиницы “Артюр Рембо” они лихорадочно раздевали, обнимали, ласкали друг друга и доводили ласки до конца, а потом долго лежали молча, упиваясь удовольствием молчать вдвоем, этим немым единением, которое и есть подлинный язык сердца, и с энтомологическим рвением взаимно исследуя каждый сантиметр любимого тела; но стрелки часов неумолимо двигались, Тина одевалась, горячо целовала Васко, с трудом заставляла себя оторваться от его губ и возвращалась домой с йоги. Через месяц Эдгар заметил, что у нее прибавилось гибкости и стройности.

Однажды вечером, когда Тина, по обыкновению, на целый час заперлась в ванной – она не принимала душ в гостинице, чтобы как можно дольше сохранить запах Васко, его кожи, пота, спермы, оттиск нашей любви, говорила она, любовь моя, я хочу сохранить оттиск нашей любви, – Эдгар увидел на полу около кровати ее приоткрытую спортивную сумку, все вещи были аккуратно сложены, футболка и легинсы совершенно сухие, чистые, не потные и, судя по запаху, свежевыстиранные. За ужином он спросил, каким видом йоги она занимается. Медитативной, направленной больше на дух, чем на тело, и состоящей из замираний в разных позах и техники дыхания, или же динамической с почти балетными фигурами и мышечным напряжением. И Тина выдала себя: аштанга-йогой, выхожу из зала взмыленная.

В ту ночь Эдгар не смог уснуть. Он смотрел на спящую Тину, такую красивую и безмятежную, бедная девочка, как ее измотал этот спорт. Эта йога. Чертова эта йога. И вот среди ночи он сделал то, чего поклялся себе никогда не делать. А всего-то протянуть руку и взять айфон Тины, который заряжался около кровати. Открыть его можно было, или прикоснувшись пальцем владелицы, или набрав шестизначный пароль. Легко угадать – дата рождения их сыновей. На экране фоном – фотография Артюра и Поля вместе с ним, Эдгаром, дети едят макфлурри, их рты, носы и щеки перепачканы мороженым; это селфи, которое Эдгар снял два месяца назад в Маноске. “Пошлем мамочке”, сказал он тогда, и мамочка ответила: “Мои любимые”, потом прибавила “люблю вас” и целую строчку сердечек; так, значит, когда мамочка получила это фото, она не выходила из зала в Санлисе после музыкального чтения, как сказала ему, и не было никакого музыкального чтения в Санлисе, и ни в какой Санлис она и не думала ездить, нет, мамочка была в Париже, со своим любовником, в какой-то гостинице, и трахалась там с ним, как последняя сучка.

Вот чего Оруэлл не предвидел. Он многое предугадал, но не это. Не додумался Оруэлл, что появится такая маленькая вещица, в которой будут храниться записи обо всем, что мы делали и говорили, каждое наше слово, и что мы будем по собственной воле всюду таскать ее с собой. В ее телефоне было все. Полная хроника супружеской измены, переписка по WhatsApp, такая, можно сказать, бесконечная, содержащая то, что в последующие дни Эдгар, учиняя судилище Тине, назовет вещественными доказательствами: сотни, тысячи сообщений и фотографий, которыми Тина с Васко обменивались несколько месяцев. Эдгар проследил эту нить до самого начала, прочел самые первые, невинные, пока довольно редкие эсэмэски; потом другие, отправленные после встречи в НБФ, уже более частые и с подтекстом; потом те, где оба тянули, ходили вокруг да около, не решаясь признаться самим себе, что влюбились; весь их роман откомментирован, проанализирован, отпрепарирован. Ему было больно читать написанное, но еще больнее представлять себе то, о чем не написано. Никакой пощады – ему открылись все чувства Тины, вплоть до желания разукрасить кожу Васко поцелуями, она именно так написала в последнем, посланном всего лишь несколько часов тому назад сообщении: хочу еще и еще разукрашивать поцелуями твою кожу.

Я не могу, конечно, влезть в голову Эдгара. Поэтому не знаю точно его мыслей в тот момент, когда он обо всем узнал, могу только предположить, что он был потрясен, оскорблен; ведь его так долго водила за нос женщина, которую он любил и которая, как он верил, тоже его любила, родила ему сыновей, собиралась выйти за него замуж; вот она рядом с ним, в одной с ним постели, в их супружеской постели, лежит и спит и грезит о другом. Могу вообразить его сидящим на краю кровати с айфоном Тины в руке, экран слабенько освещает его лицо и глаза, в глазах смесь гнева с омерзением; его трясет, он подавляет дрожь, встает, влезает в тапочки и шепчет: флюха (у него во рту пластина). Он ей покажет, будьте уверены. Но сначала разделается с этим фукиным фыном Фафко.

Тут же в ночи Эдгар послал по электронной почте письмо Васко: сообщал, что прочел in extenso[30] их с Тиной переписку, что ему известно все об их связи, напоминал, что знает его адрес, грозился как-нибудь, в один прекрасный день или вечер – там посмотрим – подстеречь его перед домом и отходить бейсбольной битой, любезно посылал в известное место, а в конце, поскольку все его мейлы автоматически завершались стандартной формулой вежливости, заверял его в наилучших чувствах.

Всеми этими деталями – как Эдгар усомнился в верности Тины, как раскрыл ее измену и послал сопернику письмо с угрозами – я тоже не стал обременять следователя и уложил весь рассказ всего в три фразы, на две больше, чем получилось у Васко, вместившего весь эпизод в один классический александрийский стих с полустишиями и цезурой:

И грозный небосвод на головы нам пал.

И все? – спросил я. – В самом деле? Всего один стих?

Написал один стих да и стих, кивнул следователь, и я не понял: это он нарочно скаламбурил? Нарочно или нечаянно? Я сомневался и потому улыбнулся – если сомневаешься, всегда полезно улыбаться, особенно в разговоре со следователем.

Может случиться, что я убью человека. Так с порога заявил Васко, с порога кабинета мэтра Малона, нашего друга адвоката, а кабинет у него просторный, с окнами на улицу Ренн; паркет, камин, лепнина под благородно высоким потолком – на суконном языке агентов по продаже недвижимости говорят про такие: “солнечный и комфортабельный”, – ну да, у этих агентов есть свой жаргон, чаще всего напыщенный и лживый, так “двухуровневая квартира” означает, что в доме есть чердачная каморка, “дух старины” – что не работает бойлер, “в нетронутом виде” – что требуется капитальный ремонт, “нетипичная планировка” – что туалет на лестнице, но в данном случае, сказав про кабинет “солнечный и комфортабельный”, они бы не соврали.

Таким он и был. В самом деле.

Похож на ваш, – сказал я следователю и приврал, чтобы польстить ему: только в вашем и света, и комфорта, пожалуй, еще побольше; ну а Васко, войдя в кабинет нашего друга адвоката, подумал о несоответствии между роскошью помещения, помпезным, блестящим его убранством и грязными, постыдными делами, которые в нем обсуждают. Ведь в этих стенах, увешанных творениями мастеров, под огромной, сияющей хрустальными висюльками люстрой непринужденно болтают, попивая кофеек, о грабежах с применением насилия, торговле наркотиками, умышленных убийствах, сексуальном абьюзе, коллективных изнасилованиях, а иногда, в порядке отвлечения, о незаконном лишении свободы руководителя предприятия.

Васко разглядывал нашего друга адвоката: расстегнутый ворот белоснежной рубашки под темно-синим блейзером, физиономия как у героев немого кино, серьезный взгляд, сдержанная улыбка – наш друг адвокат был экономен в эмоциях и улыбался совсем не часто, зато уж если улыбался, то, глядя на него, я вспоминал определение, которое Камю дал понятию “обаяние”: обаятельный человек транслирует уверенность в том, что получит ответ “да”, хотя еще не задал никакого вопроса, – весьма полезное, заметил следователь, качество, когда ты должен убедить присяжных.

На столе адвоката стоял компьютер, лежали перьевая ручка, пресс-папье, маркеры, разные кодексы – гражданский, уголовный, уголовно-процессуальный – в обложках разных цветов и стопка картонных папок с документами, на одной из которых, оранжевой, было написано зеленым фломастером: “Утренние грабители, Пабло Пикассо”.

Это что, похитили картину великого испанца? – спросил Васко.

Да нет, обыкновенные карманники, пояснил адвокат. Шайка воришек из Бобиньи, которые орудовали ранним утром в метро, обчищали полусонных пассажиров, а добычу делили на конечной станции пятой линии “Пабло Пикассо”. Так что, может случиться, что ты убьешь человека?

И Васко ему все рассказал: про Тину, как они встретились полгода назад, как их потянуло друг к другу, как возникла невероятная, казалось бы невозможная любовь, постепенно ставшая куда более вероятной и еще какой возможной, – словом, все и подробно, закончив мейлом от Эдгара, который пришел этой ночью. Где я живу, он знает. И может размозжить мне башку бейсбольной битой. Мне нужен ствол.

Восемь лет, отозвался наш друг адвокат. При правильной защите, отсутствии судимости, снисходительном прокуроре и благосклонных присяжных можешь отделаться восемью годами тюрьмы. Возможно, больше, но никак не меньше. Хотя, конечно, можно будет попытаться доказать необходимую оборону. Тут он открыл Уголовный кодекс и процитировал статью 122–5: “Не является преступлением причинение вреда лицу, неоправданно посягающему на личность обороняющегося или другого человека, если оно совершено в пределах необходимой обороны”.

Ну вот! – Васко щелкнул пальцами. Проблема решена.

Не совсем, осадил его наш друг адвокат. И пустился в технические уточнения. Чтобы самооборона была признана правомерной, требуется доказать три совокупных фактора: 1. Что посягательство было неоправданным; 2. Что оно было сопряжено с действием; 3. Что примененные средства обороны были пропорциональны характеру и опасности посягательства.

Проще говоря, если Эдгар, как обещает, явится к Васко с битой, а тот, как намеревается, пульнет в него из пистолета, пусть позаботится переадресовать свою корреспонденцию во Флёри-Мерожис или Френ[31].

Пропорциональность, сказал мэтр Малон, определяет судья, исходя из пресловутого “внутреннего убеждения”. А доказывать, что имело место посягательство, придется самому Васко. Так что мэтр Малон отсоветовал ему приобретать огнестрельное оружие, как бы ни сложились обстоятельства. Кроме того, наш друг адвокат не верил в реальность угроз – в самом деле, вряд ли тот, кто и вправду задумал убить человека, станет предупреждать его заранее, – со временем все уладится, и пусть Васко идет себе домой.

Ты прав, согласился Васко, ты прав, пойду-ка я домой.

От адвоката он вышел минут через пятнадцать – вышел, перешел через дорогу, снял сигнализацию со своей “веспы”, припаркованной довольно далеко. Потом нажал и подержал на айфоне кнопку Home и спросил внятно и твердо: “Сири, скажи, где находится ближайший оружейный магазин”.

14

Но вернемся к Эдгару.

Обычно в субботу с утра он уводил близнецов в парк Монсо. Это была традиционная, чисто мужская, как он говорил Тине, прогулка, а Тина была только рада поспать еще часок-другой. Возвращались они в одиннадцать, мальчишки прыгали к ней в постель, будили, она их крепко обнимала, целовала, приговаривала: “сынули-роднули”, они лепетали: “мамуль, мамуль”, и все трое катались в обнимку по кровати. Но в ту субботу они и к двенадцати еще не вернулись.

Тина позвонила Эдгару, раз, еще раз, но все время попадала прямо в мессенджер. Наверно, выключил телефон, на него иногда нападал такой стих: “все, задолбало, надоело зависеть от этой дряни в собственном кармане”. Одно время он всерьез собирался отделаться от мобильника. Оно бы и ничего, но тогда, Тина знала, он, если что, будет брать ее айфон; предвидя такую опасность, она его отговорила как бы невзначай.

В конце концов она встала, сварила себе кофе, принесла его из кухни в гостиную и стала пить, глядя в окно на облетевшие платаны и клены. Когда ее спрашивали, где она живет, она говорила не “в семнадцатом округе”, а “в парке Монсо”. И называла его “мой парк”. Мой милый маленький парк. Она была сепаратисткой, хотела бы принадлежать к “вольной коммуне Монсо”. Ладно, подумала она, сяду-ка я поработаю. И только когда стала искать листки со своей ролью, увидела на красном столе пьесу-вербатим – полную запись своей переписки с Васко. Эдгар не поленился ее распечатать – сто девяносто семь страниц на двух сторонах. А сверху на стопке фотография, которую он присылал ей из Маноска и которую она сделала фоном экрана. Изорванная в мелкие клочки.

Поставьте себя на ее место.

Представьте себе, как вас шибануло.

Как вас захлестывает стыд, переполняет страх.

Как рушится ваш мир, и как это нестерпимо больно.

Вообразите, как ужасно терзаться неизвестностью и чувствовать свое бессилие: вы снова и снова звоните Эдгару, но бесполезно – ответа нет, только мессенджер.

Внутри у вас проснулся олень, да не один, а два или три, или целая сотня, они брыкаются, бодаются, дерутся, раздирают вам нутро.

Только представьте себе на минуту.

Оставалось ждать.

До вечера Тина просидела одна, заливаясь слезами и заливая горе вином, отчего слезы текли еще хуже; и слезы, и вино имели одинаковый вкус – бесповоротного краха.

Эдгар вернулся на другой день, один, без детей.

Сказал: нужно поговорить.

Будь его воля, он бы подверг ее пытке в средневековом смысле слова – допросу с истязанием. Будь его воля, он бы для начала сжег ей правую руку, ту, что писала все эти послания Васко, потом облил бы кипящим маслом, воском и расплавленным свинцом всю плоть, которую Васко ласкал, лизал, покусывал и прижимал к себе, наконец, привязал бы распутницу к четырем лошадям и пустил их галопом в четыре стороны; четыре куска растерзанной Тины он превратил бы в пепел и этим пеплом приправил обед Васко, сукина сына Васко.

Но такой воли Эдгару никто бы не дал.

Пытки вышли из моды.

Они даже запрещены законом.

Да и сам Эдгар предпочитал, пожалуй, действовать иначе – не так явно, но более изощренно; он уже много знал, но хотел узнать все, испытывал потребность представить себе все воочию, в мельчайших подробностях. Я же избавлю вас от подробностей. Не стану описывать бесконечный допрос, который учинил он Тине; часами, чуть ли не сутками ругал ее до полусмерти, швырял в нее, словно камнями, вопросами, пока далеко за полночь не падал на кровать в изнеможении.

Едва проснувшись, он снова принимался казнить ее. Ты снилась мне, любимая, говорил он жене, мы шли с тобой за руку, счастливые и влюбленные, я тебе улыбался и вдруг толкал тебя под автобус. Вот что ты сделала со мной, Тина: я превратился в сумасшедшего, в безумца, которому снится, что он толкает любимую жену под автобус. Тина не спала вовсе, почти не ела, из дому выходила только в аптеку – пополнить запасы транквилизаторов или забрать почту: хоть она строго-настрого запретила Васко писать ей, но все равно боялась, что он не послушается, напишет ей письмо, а Эдгар наткнется на это письмо и рассвирепеет еще больше. Каждый день около двенадцати, после прихода почтальона, она проверяла почтовый ящик, чтобы удостовериться, что в нем нет новых вещдоков.

На ящике по-прежнему красовались два имени “Эдгар & Тина”, но, думала Тина, значок & теперь можно заменить на vs, versus, против, как в боксе, потому что между ними происходил настоящий боксерский поединок, только психологический: он наносил удары, она старалась их выдерживать. “Эдгар vs Тина”.

Когда Эдгара не было, Тина, подавленная, сидела дома одна и не могла ничем заняться. Пыталась читать, но каждая страница представлялась ей какой-то невнятной галиматьей, нагромождением бессмысленных фраз, буквы разбегались перед глазами, все плыло, мысль не могла ни за что зацепиться; Эдгар заставал ее в слезах и говорил: прости, прости меня, милая, становился на колени у кровати и плакал с нею вместе; они вместе плакали, и он гладил ее по спине, по голове, но очень скоро все начиналось сначала, он брезгливо отдергивал руку, говорил “ты мне противна”, не желал к ней прикасаться, как подумаю, что этот сукин сын оставлял сперму на твоей коже, поверить не могу, расскажи мне, что вы с ним делали и как, мне нужно понять. Нет, он не мог себе представить, что эти губы, которые целовали его каждый вечер, могли чуть раньше, в тот же самый день, ласкать член другого мужчины, говоря так, он прикасался к ее губам, гладил их пальцем, а теперь, любимая, скажи мне еще раз, как вы это делали – стоя? лежа? с презервативом или без? Как он кончал: в презерватив? Или же тебе в рот? Ты ведь всегда любила в рот? Давай со мной так же, как с ним. И с тем же пылом, так же страстно, как с ним, и не говори, что это было просто так, я прочел вашу переписку, Тина, я все прочел, все ваши письма знаю наизусть, прочел твои грязные письма, любовные письма, ты грязная влюбленная сучка, вот ты кто, Тина, я знаю, ты его любила, сучка, любила, – Эдгара душили рыдания, а Тина, покорная, полная раскаяния, пыталась унять его ярость.

Так продолжалось двадцать дней.

Двадцать дней Эдгар утверждал свое мужское достоинство, унижая любимую женщину. Двадцать дней бесконечных причитаний, смысл которых вкратце сводился к тому, что Тина – просто потаскушка, похотливая дрянь, она кувыркалась со своим хахалем по гостиничным номерам, пока он, Эдгар, занимался детьми, – они в конце концов вернулись: глядя на них, Тина терзалась еще больше.

Мне она больше не звонила, почти не писала, я же был другом Васко, так что, отдаляясь от меня, она от него отдалялась.

Но как-то раз я повстречал ее в кафе; она страшно осунулась, похудела после целого месяца черных мыслей, бессонных ночей, была бледной как смерть, с кругами под совершенно сухими глазами. Она заплакала, но плакала без слез, как будто слезы у нее давно кончились, кинулась мне на грудь и рыдала, оплакивая свою любовь к Эдгару, запятнанную любовью к Васко, от которой она отреклась.

Но я, черт подери, без него не могу, не могу, повторяла она, он не выходит у меня из головы, влезает в каждую мою мысль; я слушал ее и думал, что это самое точное определение любовной страсти: когда ты думаешь о ком-то неотступно, не способен перестать о нем думать. Она не могла ни звонить, ни писать ему, а если бы увиделась с ним хоть на минуту, хоть случайно, Эдгар бы умер. Он так и сказал ей, дословно: если ты с ним увидишься, я покончу с собой. Как будто только Тина отделяла его от смерти, если она уйдет, останется только смерть. У них еще был шанс, один-единственный – я согласен тебе его дать! – и Тина ухватилась за него, готовая на все, чтобы спасти их семью, их брак, потому что любила Эдгара, правда любила, не представляла себе жизни без него, и свадьбу никто не отменял, я вскоре должен был получить приглашение. Она очень хотела, чтобы я присутствовал на этом торжественном событии, и, разумеется, просила, чтобы я ничего не говорил Васко. Ведь если бы Васко узнал, как Эдгар мучил Тину, он, можете не сомневаться, взял бы свою дубинку, подстерег с ней Эдгара, и тот потом хлебал бы жидкий супчик. Полгода бы сидел на жидком супчике.

Следователь сидел молча – переваривал то, что услышал. Было слышно, как муха пролетает. Точнее, летали целых две мухи, время от времени они садились отдохнуть то на мой стул, то на плечо следователя, то на край стола или даже на тетрадь Васко, а потом снова заводили моторчики и кружили по комнате, следователь, не выдержав назойливого жужжания, в конце концов схватил Уголовный кодекс и попытался прибить хоть одну муху, – я усмотрел в этой сцене метафору Правосудия, подумал: опять и опять сильный давит слабого всей тяжестью репрессивных законов, но всем известна медлительность Правосудия, из-за которой оно часто пробуксовывает, вот и теперь муха ускользнула от кары и, торжествуя, уселась как ни в чем не бывало на плечо секретаря. Однако время шло – время идет, – сказал следователь, и надо было двигаться дальше – ну-с, дальше, – сказал он и зачитал следующее стихотворение, четыре строки александрийским стихом с опоясывающей рифмой, которое называлось “Синеглазая блондинка”.

Смотрю и не дышу, о, как мне повезло:

Две ручки на груди уложены стыдливо,

Смеженные глаза… О, до чего красивы

Нагие прелести возлюбленной Эло

…ди! – пискнул я. Элоди! Синеглазая блондинка, с которой Васко встретился в китайском ресторанчике на улице Аббесс.

Тине, конечно, было скверно, но и Васко ничуть не лучше.

Он честно пытался прогнать воспоминания о Тине с помощью разных ухищрений, зарегистрировался, например, на сайте знакомств. Создал свой аккаунт, поместил три фотографии, задал желаемые параметры и сразу получил доступ к профилям нескольких десятков кандидаток, но ни одна ему не подошла, верней, одна почти пришлась по вкусу (внешне вылитая Тина), но она украсила свой словесный портрет цитатой из Пауло Коэльо. Мимо. А главное, у всех женщин имелся общий, принципиальный изъян: все они были не Тина.

И вдруг появилась Элоди. Они с Васко стояли рядом у прилавка китайской закусочной, Элоди заказала курицу с имбирным соусом и кантонский рис, а когда пришла очередь Васко, он сказал: “Мне все наоборот: кантонский рис и курицу с имбирным соусом. Элоди засмеялась. Или скорее улыбнулась легчайшей улыбкой, но так, что Васко онемел и столбиком, что твой весенний рулетик, застыл у прилавка. Синеглазая блондинка ушла, а он так ничего о ней и не узнал, не узнал даже имени – Элоди; стоял, едва дыша и глядя, как она уходит, а с ней улыбка, рис, и курица, и синие глаза. Он думал о ней десять дней подряд – не целыми, конечно, днями, а в промежутках между мыслями о Тине. Каждый день заходил в ту китайскую лавочку, надеясь, что счастливый случай снова сведет его с Элоди; от курицы с имбирным соусом и кантонского риса его уже тошнило. И наконец, о чудо, однажды он ее застал! Достаточно умудренный жизнью, чтобы не полагаться на случай целиком и полностью, он понимал, что следующего совпадения их координат в пространстве и времени можно не дождаться, а потому на этот раз осмелился заговорить с ней; они вместе вышли на улицу, сели на скамейку и съели свою китайскую снедь, потом она ушла – мне пора! – но дала ему свой телефон – позвони мне! – а несколько дней спустя они встретились снова в зале Плейель, где она давала скрипичный концерт. Да, Элоди играла на скрипке, как Энгр, и даже лучше, потому что профессионально. А еще писала картины, ее “скрипкой Энгра” была живопись. Она носила туфли на высоченном, сантиметров десять, каблуке, а поскольку и без каблуков в ней было метр восемьдесят росту, Васко, чтобы поцеловать ее, пришлось встать на цыпочки, – ведь он в конце концов поцеловал ее, в два часа ночи на улице Лепик.

Они провели вместе ночи две или три, точнее не скажу – не знаю, но я тогда решил, что между ними началось что-то серьезное. И зря – ничего такого. У Эло, как у Васко, нечто такое только что кончилось, и этот конец ознаменовался глянцевой обложкой журнала “Вуаси”: на ней фотография Элоди под руку с неким певцом варьете была перечеркнута надписью: “Между ними все кончено!” Ей хватило полугода, чтобы любовный капитал иссяк; с тех пор биение ее сердца стало похоже на спазмы, и она уже никому ничего не могла дать, в том числе Васко. Я больше ничего не чувствую, говорила она, полная сердечная анестезия. Как-то утром, утром того дня, когда они виделись в последний раз, Элоди попросила у Васко листок бумаги и простой карандаш (она назвала его “серым” – так говорили в Ницце, откуда она родом) и извиняющимся тоном сказала: если спросить, способна ли я в данный момент влюбиться, то вот простой ответ. Она нарисовала круговую диаграмму – вот такую:

И тут Васко наконец понял то, что вообще понять не так уж трудно, истину столь очевидную, что ее и высказывать как-то неловко: момент, когда происходит встреча, куда важнее для судьбы любви, чем личность того, кого встретишь. Kairos[32] – растолковал ему Алессандро, большой ценитель греческих слов. Удачный момент. А с синеглазой скрипачкой он встретился в такой же неудачный момент, как с зеленоглазой актрисой тому назад полгода. И вот теперь зеленоглазая актриса выходит замуж за другого человека, у которого, скорее всего, немало достоинств, но главное из них – то, что он оказался в нужном месте в подходящий момент, а именно от этого, как ни глупо, обычно и зависит счастье в любви.

Проклятый кайрос! – вздохнул Васко. И все-таки я ей напишу. Напишу Тине.

15

И написал письмо, опять.

Но и на этот раз, несмотря на все предосторожности Тины, его достал из ящика Эдгар.

И в ответ на него опять отправил мейл.

Теперь уже пообещав не просто размозжить Васко голову, а убить.

Получать угрозы неприятно, особенно поначалу.

Поначалу тебе неспокойно, ты не выходишь из дому или выходишь с опаской, но мало-помалу привыкаешь, говоришь себе: это всего лишь слова, – по крайней мере так рассказывал мне Васко. Перспектива надолго сесть в тюрьму, думал он, удержит Эдгара от убийства; переломать Васко ноги битой – это да, на это он, пожалуй, способен, но представить себе, что Эдгар достает револьвер и стреляет в него, невозможно. Я подбивал его все-таки подать жалобу или хотя бы заявление в полицию на всякий случай, но нет, Васко не хотел – он хотел одного: увидеться с Тиной, и надеялся, что она в следующую среду пойдет на аукцион Christie’s неподалеку от Елисейских Полей.

И попросил меня пойти на Christie’s с ним вместе. Когда я пришел, торги уже начались, зал полон, ни одного свободного места. Так что я остался стоять у входа в углу, рядом с фотографами и операторами и далеко от Васко – он сидел в третьем ряду, я узнал его со спины по джинсовой рубашке. Чтобы он понял, что я тут, я написал ему смс: обернись, написал и отправил, но его телефон, видимо, был в самолетном режиме или с выключенным звуком, а может, он не услышал вибрацию звонка в кармане, – не знаю, только он не обернулся, верней, обернулся не сразу.

При входе мне вручили каталог с описанием, номером и исходной ценой каждого лота. Аукцион начался со стула эпохи Людовика XIV, доставленного в 1789 году – не самый счастливый год его правления – в замок Монтрёй, который король подарил своей сестре Елизавете, не предполагая, что пять лет спустя она закончит жизнь разрубленной на две неравных части: тело на скамье, голова в корзине палача, – вот что, подумал я, случается, когда заказываешь для своего дворца четыре стула “из резного бука” (так утверждалось в каталоге), а у людей за стенами, ограждающими парк и восемь гектаров садов, нет и корки хлеба.

Лот номер шесть, часы “Патек Филипп” 1955 года, был продан за семьдесят пять тысяч евро. Экран показывал часы “Патек” и цену в разных валютах – не только в евро, но и в долларах и фунтах, юанях и иенах, в рублях и даже в швейцарских франках, так что каждый мог легко следить за ходом торгов, будь он американец, англичанин, китаец, японец, русский или владелец кругленького счета в Женеве, – а перед ним, за кафедрой красного дерева, на которой золотыми буквами было написано название почтенного аукционного дома, священнодействовал аукционист, встряхивая пепельно-седой шевелюрой и мастерски орудуя молоточком слоновой кости с эбеновой рукояткой, похожим на палочку с кусочком маршмэллоу, который поджаривают на костре: каникулы, летняя ночь, дети сидят у огня и поют старинные песенки.

Следующие лоты, ампирные часы с маятником и ваза-ароматница попурри в неоклассическом стиле, были проданы быстро, настала очередь топ-лота; фотографы сняли крышки с объективов, операторы настроили камеры, зал набился битком, кроме галеристов, антикваров, букинистов и прочих профессионалов, тут было полно профанов – людей состоятельных или просто любопытных, которые хотели поглазеть, а притягивал всех лот № 12, ради него все и пришли, – все, кроме меня (я пришел ради Васко) и Васко (он пришел ради Тины, но Тины-то не было).

Между тем она могла бы тоже прийти, я бы даже сказал, удивительно, что не пришла, учитывая ее безмерную любовь к Верлену и Рембо, ведь далеко не каждый день выдается случай увидеть револьвер, из которого один поэт стрелял в другого. Это и был лот № 12: уникальный лот, возгласил аукционист, шестизарядный лефоше калибра 7 мм, изготовлен в Льеже около 1870 года, серийный номер 14096 – тот самый, из которого 10 июля 1873 года в Брюсселе Поль Верлен чуть не убил Артюра Рембо.

Я часто думаю о том дне. И словно вижу перед собой тех двоих: голубоглазого лохматого Рембо и Верлена, который держится за рюмку и рассеянно глядит вдаль, как на знаменитой картине Фантен-Латура, с той только разницей, что они не на пирушке “Дрянных мальчишек”[33] в компании поэтов, чьих имен никто не помнит, тех, что старательно нанизывали стих за стихом, зарабатывая себе славу и не догадываясь, что получат ее благодаря тому, что как-то раз попозировали художнику, сгрудившись в углу стола вместе с Верленом и Рембо, – теперь эти двое в Брюсселе, на Гран-Плас, в “Доме пивоваров”, неподалеку от Галерей Святого Юбера и от оружейной лавки Монтиньи, где утром того же дня Верлен приобрел револьвер, – из него он через три дня, если к нему не приедет жена, собирался застрелиться, о чем твердит Рембо, опрокидывая стакан за стаканом, а Рембо, опрокидывая свой, молчит, ему все надоело, он хочет обратно в Париж, о чем пока не говорит Верлену, чтобы его не расстраивать, – просто молчит и смотрит на Верлена, потом встает и тянет друга за рукав и подставляет ему руку – пошли! – и вот они идут в гостиницу “Виль-де-Куртре” на улице Брассёр, где снял номер Верлен. Пришли. “Ах, ты уходишь, получай же!” – Верлен выпускает две пули, одна попала в пол, другая – в кисть Рембо. Вскоре Верлена арестовывают на перроне вокзала, с револьвером в руке.

И вот он, этот револьвер.

На аукционе Christie’s, на столике, в двух шагах от пюпитра, справа от аукциониста, который оценил его неимоверно высоко: исходная цена – восемьдесят тысяч евро, сказал аукционист, и тут же на середину зала, в пространство меж рядами стульев вышел какой-то человек, Васко же именно в этот миг заглянул в свой мобильник.

Тот человек носил зеленую шляпу и темно-синюю куртку. Позднее я узнал, что это был директор гостиницы “Артюр Рембо”, знакомый Тины и Васко. Синяя куртка сразу перебила торги, объявив зычным голосом – как раз пока Васко, прочитав смс “Обернись”, оборачивался, – объявив сто двадцать тысяч.

Сто двадцать тысяч от господина в зеленой шляпе, – подхватил аукционист, – кто-нибудь даст сто двадцать пять?

Возможно, на том бы дело и кончилось и директор гостиницы забрал бы лот № 12, если бы в ту секунду Васко не помахал мне рукой в знак того, что увидел меня, а аукционист, заметив его поднятую руку, не решил по ошибке, что он желает увеличить цену. Сто двадцать пять тысяч из третьего ряда, воскликнул аукционист, и все взоры обратились на Васко, и Васко мог бы объяснить, что вышло недоразумение, он просто помахал другу в конце зала и вовсе не думал торговаться, не собирался приобретать револьвер, то есть да, но не этот, не револьвер Верлена, а главное, не за такую астрономическую сумму, откуда бы он ее взял – в карманах у него пусто, а счет едва не каждый месяц уходит в минус. Но ничего такого Васко не сказал. Ни слова. Только опустил руку, и все.

В эту минуту он только потенциально оказался владельцем револьвера, но мог бы стать им и официально, если бы никто не поднял цену. Слава богу, директор гостиницы не отступился и тут же предложил пять тысяч евро сверху, тем самым заставив публику отвернуться от Васко и отвратив от него кучу неприятностей. Однако, похоже, Васко в тот день сам нарывался на неприятности. Можно подумать, ему это нравилось.

Следователь взял стоявший на столе макет великолепной трехмачтовой шхуны (подарок, пояснил он, я его привез из Бреста, где раньше служил; я навел справки о нем и поэтому знал, что он там вынес решение о прекращении дела против одного хорошего человека, который выкинул за борт нехорошего, причем одни говорили, что перевод по службе – это награда за гуманность, другие – что это наказание за попустительство) и, держа его в обеих руках, за корму и за нос, сказал мне: ну-ну, продолжайте. Глядя на него, я подумал: терять-то нечего, и раз он, судя по всему, любит морскую романтику, дай-ка я заверну ему метафору, и сказал: знаете, каждый из нас плывет по бурному морю жизни на утлом суденышке, и каждый старается, как может, удержаться на плаву. Бывает, судно дает течь, тогда мы вычерпываем воду. А бывает, неизвестно почему, просто смотрим и, вместо того чтобы вычерпывать, делаем что? Сами топим его. Пробиваем корпус. Мы знаем, что пойдем ко дну, да и ладно, нам интересно только, не слишком ли холодная водичка.

Так и в жизни.

Мы не выдерживаем.

Срываемся с резьбы.

Раним друга в брюссельской гостинице.

Поднимаем руку на парижском аукционе.

И говорим: сто сорок.

Именно это и произошло в тот день. Васко опять поднял руку и спокойно, уверенно, словно обдумав и взвесив на весах судьбы каждое слово, произнес: сто сорок.

Ага, поединок, обрадовался аукционист: сто сорок тысяч евро, господин в третьем ряду.

Сто шестьдесят, мгновенно отозвался директор гостиницы, решивший набавлять по двадцать тысяч.

Сто восемьдесят, сказал Васко.

Но директор гостиницы не сдался и предложил двести тысяч. Тут я подумал, что Васко валяет дурака, однако теперь уже хватит шутить, но куда там, не на того напали. Когда аукционист спросил, кто готов дать двести пятьдесят тысяч, он ничего не сказал, даже не поднял руку, а только утвердительно кивнул, и понеслось… Аукционист поворачивался то к одному, то к другому – то к Васко, то к директору, размахивая руками, как дирижер, только вместо палочки у него был молоток.

Триста пятьдесят, решился директор гостиницы, слегка поколебавшись; колебание означало, что он выпускает последний патрон и, если Васко повысит ставку, он на этом остановится.

Васко повысил.

Триста шестьдесят тысяч евро, повторил за ним аукционист, глядя на директора гостиницы: будем повышать? не будем?

Не будем, с досадой бросил директор.

Продано?

Возражений не последовало, аукционист ударил молоточком по пюпитру, ну и вот.

Вот теперь ясно, сказал следователь и показал мне хайку:

Взмах руки. Christie’s.

И револьвер Верлена

С молотка продан.

Да-да, сказал я. Продан за триста шестьдесят тысяч евро. Это цена молотка, а еще комиссия покупателя – итого четыреста тридцать четыре тысячи пятьсот евро.

Торги продолжались, еще остались другие лоты, но большая часть публики покидала зал. Я увидел, что директор гостиницы направляется к Васко, и подумал: эх, братец, он сейчас накостыляет твоему дружку, да так, что по кусочкам собирать его придется. Однако нет. Директор оказался джентльменом, пожал сопернику руку и поздравил. Fair play! Но видимо, в нем еще теплилась надежда: если надумаете когда-нибудь расстаться с этой вещью, сказал он, обращайтесь ко мне, – и протянул ему визитку.

Рехнулся ты, что ли, совсем с катушек съехал? – накинулся я на Васко. Может, теперь, в пересказе, не слышно, но, будьте уверены, сказал я, поворачиваясь к секретарю, я снабдил свою речь восклицательным знаком, и даже не одним, а двумя и тремя, так что смело пишите: “Рехнулся ты, что ли!!! Где ты, дурья башка, возьмешь четыреста тридцать четыре тысячи?”

Четыреста тридцать четыре тысячи пятьсот, поправил меня Васко. Да не волнуйся, я кое-что придумал. Зато теперь мне действительно есть чем обороняться.

16

Настанет, Тина, день, мои стихи поймут,

Всю многозвучность их… Короною своей

Ты будешь их носить, даря свой отблеск ей.

Вот почему они меня переживут.

Настанет, Тина, день, когда поймут меня

При помощи твоих прекрасных ярких глаз.

Как много видишь ты, когда в закатный час

Глядишь в глубины завтрашнего дня![34]

А вот это недурно, сказал следователь.

И как с ним не согласиться? Это стихотворение было намного лучше всех остальных в тетрадке Васко. Кто бы спорил! Сам Васко, спрятав гордость в карман, признался бы, что стихи не его, а Арагона. А в любовных стихах никто – ни Дю Белле, ни Ронсар, ни Лабе, ни Верлен, ни Рембо, ни Малларме, ни Мюссе, ни Сапфо, ни Шенье, ни Шедид, ни Элюар, ни сам Аполлинер – ему в подметки не годится, причем любовь Арагона имеет имя – Эльза.

Прекрасно, просто прекрасно, восхищался следователь, он прочитал стихотворение вслух, и я догадываюсь, что он думал: невозможно, немыслимо, думал он, чтобы человек, написавший такие стихи, замыслил убийство. Я промолчал. Ради Васко не стал уточнять, что стихи написал Арагон, а он только заменил Эльзу на Тину.

Прошло два месяца, с тех пор как Васко приобрел револьвер, и жизнь его превратилась в какую-то абсурдную математическую задачу, не имеющую решения: пусть в сутках двадцать четыре часа, и пусть семь из них, ночью, Тина спит; какова вероятность того, что Васко встретит ее на улице, учитывая, что она выходит из дому три раза в день: первый – утром, чтобы отвести детей в сад, второй – около полудня или чуть позже, выпить кофе или же рюмку белого вина, смотря по настроению, внутри кафе или на террасе, смотря по погоде: если солнце, то на террасе, а если дождь, то внутри; и третий – забрать детей, – так какова для него вероятность увидеть ее, пусть тайком, пусть на миг, если он каждый день проходит мимо ее дома только один раз?

Точно не знаю, но думаю, ответ таков: вероятность ничтожно мала. Двадцать четыре часа – это тысяча четыреста сорок минут, из них надо вычесть семь часов сна, получается, семнадцать часов, то есть тысяча двадцать минут, в течение которых Тина предположительно может выйти из дому. Конечно, в определенные часы шансы встретить ее возле дома или чуть дальше, на углу бульвара были неизмеримо больше, чем в другие, например, по утрам, между восемью и девятью, когда она водила детей в сад, или в конце дня, когда она их приводила обратно, но в это время Васко запрещал себе проходить мимо ее дома, это, считал он, слишком легко, и предпочитал положиться на случай, на Провидение, кроме того, он хотел, чтобы Тина при встрече была одна, поэтому проходил там вскоре после обеда, и в результате не встретил ее ни разу.

Еще он частенько появлялся там часов в двенадцать ночи.

Тина с Эдгаром жили на четвертом этаже солидного дома, окно гостиной выходило на бульвар Курсель, и снизу, даже с противоположного тротуара увидеть обитателей квартиры, если только они сами не подойдут к окну, было невозможно. Но ночью в окне горел свет, и это доказывало Васко, что Тина дома. Она там, за кадром, читает или слушает музыку или же учит роль. Несколько минут Васко молча стоял под окном, думал о Тине, мечтал, а потом возвращался домой.

Эдгар решил продать квартиру. Тина ее любила, но Тину никто не спрашивал, Эдгар так и сказал: тебя никто не спрашивает после всего, что ты сделала, и она, пристыженная, не возражала. Для нее переезд был возможностью начать все сначала, а для него – урвать с паршивой овцы шерсти клок: цены на недвижимость росли, и “чудное гнездышко напротив парка Монсо” (заголовок объявления), купленное три года назад за шестьсот тридцать тысяч евро, теперь выставлялось за восемьсот. Объявление висело в витрине агентства по недвижимости, а агентство было в двух шагах от квартиры, которую Васко тут же узнал благодаря Верлену: помимо описания, расположения, цены и уровня энергоэффективности, в нем была фотография гостиной с огромной библиотекой и увеличенным портретом Верлена – тем самым, который я подарил Тине, – среди книг.

Васко открыл дверь агентства, здравствуйте, я хотел спросить: вот та квартира, “чудное гнездышко”, она все еще продается?

Да, отвечал низенький агент в пиджаке и водолазке цвета хаки, сейчас владельцы уехали на выходные, и мы как раз организуем показ завтра утром. Хотите взглянуть?

Это было в пятницу, а по субботам мы с Васко обычно встречались “У Марселя”, в кафе, где подают лучшие в Париже панкейки. Васко рассказывал мне, как он провел неделю, то есть говорил неизменно о Тине и ни о чем другом, как он мечтал о Тине, мечтал, что она позовет его среди ночи в гостиничный номер, как он весь день дрочил и представлял себе не только Тину, а выдумывал какие-то нелепые сценарии, дикие фантасмагории, например, как четверо грузчиков по очереди трахают Тину на глазах у Эдгара, привязанного к батарее с засунутым в рот носком.

И вот однажды в субботу он явился к “Марселю” и с ликующим видом сказал: угадай, где я только что был! И рассказал, что утром, когда шел дождь, он встретился в доме 66 по бульвару Курсель с тем самым человечком из агентства, одетым в ту же водолазку, что и накануне. Агент набрал на домофоне код. Васко с бьющимся сердцем вошел за ним в подъезд, потом поднялся по лестнице на четвертый этаж и подошел к двери слева, двери квартиры, где жили Тина с Эдгаром. Агент вытащил из кармана связку ключей, попробовал один, коротенький с зубцами, – не подходит, потом другой, плоский с бороздками, – тоже не тот, потом третий… Васко уж засомневался, есть ли подходящий, но дверь в конце концов открылась; после вас, пропустил его невысокий агент в водолазке.

Первое, что он увидел, войдя в квартиру, это тумбочка напротив двери, какая есть у нас всех, на тумбочке коробочка из-под печенья, а в коробочке всякие мелкие штуковинки: резинка для волос, английская булавка, ключи, зажигалка. И в этой коробочке из-под печенья, не такой уж и маленькой, а вполне ничего, с обувную коробку, я нашел знаешь что, угадай!

Что? Скажи.

Да ничего.

Он передумал.

Ну скажи!

Но он не захотел, только сказал, что задержался около коробки, пока агент не подпихнул его в гостиную. Конечно, сказал он, обводя рукой книжные полки, надо представить себе, что этих полок нет. Если освободить от них стену, тут можно устроить отличный уголок с телевизором и диваном. Васко такое предложение не вдохновило.

Гостиная, сказал агент, сообщается с американской кухней, оборудованной со всем современным комфортом. На холодильнике висели прикрепленные магнитами рисунки Артюра и Поля, ни на что не похожие каляки цветными фломастерами, плевок в лицо фигуративному искусству. Справа спальня близнецов, смежная с родительской, небольшой, но очень светлой, выходящей на юг и, как отметил агент, с примыкающей к ней гардеробной в три квадратных метра.

Входит в общую площадь? – с деланой деловитостью осведомился Васко.

Гардеробную отделяла от спальни перегородка из гипсокартона, в одном месте пробитая явно кулаком. Никакого ремонта не требуется, сказал агент, все в полном порядке, разве что эту дырку заделать, да еще, может быть, ванную комнату стоило бы освежить. С этими словами он открыл раздвижную деревянную дверь в небольшую комнатушку, облицованную белым кафелем.

Заметьте, сказал агент, тут есть ванна – в Париже это настоящая роскошь. Васко эту ванну знал. Тина, игнорируя экологические соображения (на одну ванну тратится раз в пять или семь больше воды, чем на душ), предпочитала мыться в ванне, а не под душем, душ, говорила она, омывает тело, а ванна – душу. По вечерам, уложив детей и прочитав им сказку на ночь, она набирала полную ванну обжигающе горячей воды, добавляла пену, гасила свет, ставила на край ванны зажженную свечу и полчаса слушала джаз, закрыв глаза, ни о чем не думая и наслаждаясь каким-то животным или детским счастьем погружаться в воду, чувствовать ее кожей, и этот короткий ежедневный сеанс атараксии стократ искупал абсурдность жизни. Удовольствие было подчас очень острым и сильным, почти эротическим. Тогда Тина зажимала душ между ног, делала струю еще горячее и регулировала напор по настроению и желанию или же брала свою утку.

У нее была купленная в секс-шопе на площади Пигаль плотная желтая утка-вибратор с оранжевым клювом и синими глазами. Однажды, нежась в ванне, она послала Васко фотографию: как она лежит в мыльной пене, с уткой на груди. Васко фотографию распечатал и постоянно носил с собой в бумажнике. Теперь утка валялась на боку на дне ванны, вместе с детскими игрушками.

К стене был приделан крючок, на нем висел темно-синий купальный халат, халат отражался в квадратном зеркале, зеркало висело над двойной раковиной, раковина держалась на деревянной тумбе, тумба была приоткрыта, внутри виднелись щипчики для ногтей, флакон пены для бритья, пачка транквилизатора, анестезирующий гель, призванный “понизить чувствительность полового члена”, и всевозможная косметика: Васко успел разглядеть помаду и бальзам для губ, тени для век, тональный крем и бесчисленное множество всяких сывороток, лосьонов и кремов, служащих одной цели: ослабить и замедлить неизбежное увядание кожи.

И вот, наконец, святой грааль, сказал Васко. И с виноватой, но гордой улыбкой поставил на стол, рядом с тарелкой, на которой остались крошки панкейков в лужице сиропа, флакон духов, духов Тины.

Обо всем этом: как Васко ходил под окнами Тины, как посетил ее квартиру и украл ее духи, – я следователю рассказывать не стал; у Васко и без меня достаточно пунктов в обвинительном заключении, и дополнительных не надо, я здесь не для того, чтобы топить друга; поэтому я только сказал, что прошло два с половиной месяца и жизнь без Тины для Васко больше не имела вкуса, цвета и запаха, – как минеральная вода без газа, вставил следователь, – точно, подтвердил я, как минеральная вода без газа.

И тогда Васко исчез. Собрался и уехал в Венецию.

О, в Венецию, вздохнул следователь, и, клянусь, это “О” было полно сожалений, к которым примешивались угрызения совести, они, возможно, относились к какой-нибудь юношеской любви, давно, как он думал, забытой и вдруг словно вынырнувшей из вод Гранд-канала, по которому однажды ночью, лет двадцать тому назад, он плыл, потягивая спритц под клекот волн; однако столь же вероятно, что это “О” означало, что в Венеции он не был ни разу, хотя давно мечтал, и вдруг его кольнуло: какого черта он сидит тут, в этом кабинете, в пять часов вечера, и разбирает какие-то стихи, когда мог бы любоваться чайками, кружащими в небе над площадью Сан-Марко, или гондолами, скользящими под мостом Риальто, или заходящим солнцем, озаряющим собор Санта-Мария-делла-Салюте.

В Венецию, повторил я. Венеция – известный усилитель чувств; если вы прибыли туда счастливым, уедете счастливее в десять раз; если – несчастным, несчастье ваше увеличится стократно.

Пруст сказал, что любовь делает сердце чувствительным к времени и пространству. Время, проведенное вдали от Тины, казалось Васко бесконечным. Знать, что надеяться не на что, как сказал тот же Пруст, не мешает все же чего-то ждать. И вот Васко сидел в съемной комнате в Венеции и ждал. Есть что-то утешительное в том, чтобы соответствовать самым затасканным шаблонам любовной страсти, как, например, опустошать бутылку за бутылкой, слушая La canzone dell amore perduto[35], едва ли не самую печальную песню в мире, потом мало-помалу опустошать флакон духов Тины, с каждым днем все больше пропитывая их ароматом помещение, которое в конце концов, опустошенный сам и понукаемый хозяйкой, он покинул. Итак, однажды утром он вернулся в Париж, еще более удрученный, чем когда уезжал, еще больше одержимый любовью к Тине и желанием снова увидеть ее; и стал караулить Тину у входа в парк Монсо – ведь рано или поздно она должна там появиться.

За три дня мимо него прошли тысячи людей разного пола и возраста, мужчины и женщины, молодые и старые, он даже узнал нескольких знаменитостей: Клода Лелуша, Валери Перрен, Фабриса Лукини, который бодро расхаживал по парку в берете, декламируя Лафонтена, – в общем, прошел кто угодно, только не Тина. Тогда Васко решил поджидать ее не у входа в парк, а у решетки напротив ее подъезда, и пусть он нарвется на Эдгара, если не Тина, а Эдгар его увидит, но риска никакого не было, потому что Эдгар и Тина… Тут следователь перебил меня. Он знал.

Знакомой улицей я шел в вечерний час,

Маршрутов городских беспечнейший любитель,

Надеясь увидать твой дом – твою обитель —

И может быть, словить взгляд изумрудных глаз.

И я мечтал, что ты воскликнешь: “Вот те раз,

Судьбы не миновать! Вы ль это, мой властитель,

Мой господин! Ко мне подняться не хотите ль?

Скорей обнимемся, мне не хватало вас”.

Но тут я парочку узрел в оконной раме,

С глазами хитрыми и с влажными губами,

И оба свесились они зачем-то вниз.

И я подумал: кто они? Что им неймется? —

И понял: с выступа, где проходил карниз,

Снимают вывеску со словом “Продается”.

17

“Чудное гнездышко напротив парка Монсо” было продано.

Эдгар и Тина переехали из семнадцатого в девятый округ, в центр треугольника, образованного станциями метро “Льеж”, “Сен-Жорж” и “Пигаль”; в девяностые годы там было полно секс-шопов и баров с девочками, а сегодня квартал настолько джентрифицировался, что кто-то из нынешних обитателей окрестил его SoPi – сокращение от South Pigalle[36], а торговцы недвижимостью подхватили это название: SoPi – это круто и стильно, это по-нью-йоркски, это может привлечь иностранных инвесторов, увеличить цену квадратного метра, это позволит хорошенько набить карманы.

Тина взяла с меня слово не сообщать ее новый адрес Васко, и сколько тот меня ни умолял, я свое слово сдержал. Он на меня обиделся, разозлился, дулся чуть ли не две недели, и скорее всего, не столько Тина, сколько я тайный адресат “Ковчега голубя”.

Ковчег голубя[37]

Проклята

да будет прабабка

супруги отца человека

что надрезал кору той гигантской гевеи

из сока которой добыли тот латекс

из которого сделали тот каучук

что пошел на резину колес

той бетономешалки

в которой замешан

асфальт тротуара

где встретились

твои мать и отец

Почему такое название? Не знаю. Знаю, что Тина переехала и что Васко, возможно, тоже вскоре пришлось бы переехать. Из-за выходки на Christis’s он мог потерять работу.

Статья L321–14, абзац 2 Торгового кодекса – знаете? – спросил я.

Минутку, отозвался секретарь, поискал на Légifrance[38] и прочел вслух: “Проданное на аукционе имущество может быть выдано покупателю, если аукционный дом получил заявленную сумму или приобретатель представил ему гарантию на выплату”.

Вот-вот. Разумеется, аукционный дом, в данном случае Christie’s, не получил заявленную сумму за револьвер. Но счел достаточными принесенные Васко гарантии: ведь, как подумали в Christie’s, он купил лот № 12 не для себя, а для НБФ.

Надо сказать, что сотрудники НБФ – довольно частые посетители аукционов и могут участвовать в торгах, пользуясь преимущественным правом на покупку культурных ценностей. Для этого, объяснил я следователю, в годовом бюджете библиотеки предусмотрено несколько сотен тысяч евро; нередко случается так, что какой-нибудь библиотечный сотрудник вдруг объявляется после завершающего удара молотка и сочувственно сообщает покупателю, что предмет, который тот уже считал своим, будет приобщен к коллекции Национальной библиотеки.

Однако сотрудники всегда поднимают руку только после удара молотка и никогда не делают этого до. Никогда, зачем им повышать ставку?! Вот что должно было насторожить Christie’s, и Васко не должны были выдавать револьвер, когда он явился забрать его и предъявил свое удостоверение хранителя.

Но все же выдали.

Запакованным в пупырчатую пленку и с аукционной справкой.

Патроны Васко нашел в интернете – десять штук калибра 7 мм за шесть евро. Десяток меньше чем за десятку, сказал он.

И вот однажды вечером, в декабре, мы встретились с ним в Булонском лесу, в двадцати шагах перед ним и в метре от земли висела привязанная к ветке орешника банка от кока-колы; Васко хотел проверить, на что способна эта старая пушка, – следователю я этого не рассказывал, незачем ему знать все.

Незачем знать, что я в шутку прицелился в Васко и спустил курок. Как и то, что, зарядив револьвер, Васко предложил мне стрелять первым, а я отказался, якобы признавая за ним право первенства, а на деле из страха, как бы оружие не взорвалось у меня в руке; твоя идея, сказал я, твой револьвер, ты и стреляй! И он сделал шесть выстрелов – с двадцати, с десяти, потом с пяти шагов от мишени – и ни разу не попал, поскольку целился на полметра выше, как последний лох, так что жестянка осталась целой и невредимой. Потом он вытряхнул гильзы, перезарядил барабан и протянул мне револьвер: давай теперь ты. Нет уж, спасибо. Ну, как хочешь. И он разнес жестянку выстрелом в упор.

Естественно, очень скоро в НБФ пришел счет за револьвер. Представляю, какой это был шок. Четыреста тридцать четыре тысячи евро! Библиотека, конечно, платить отказалась. Васко, узнав об этом, поделился со мной термином “бешеная ставка”, то есть такая, которую кто-то заявил, а выплатить не может. В этом случае купленный объект заново выставляется на торги, и несостоятельный приобретатель должен оплатить разницу между старой и новой аукционной ценой. Именно это и должно было произойти. Christie’s должен был получить обратно револьвер, снова выставить его на продажу и стребовать с Васко разницу в цене. Так бы и было, но!

Но эта история непременно попала бы на первые страницы газет, а Christie’s совсем не хотелось скандала, а Васко был не прочь – еще бы! – иметь в собственности револьвер Верлена, к тому же для самозащиты ствол, пусть даже подержанный, все же лучше, чем телескопическая дубинка, пусть даже новая.

Поэтому произошло вот что: Christie’s расплатился с продавцом, а Васко предоставили год на то, чтобы возместить долг, по прошествии же этого срока его могли привлечь к уголовной ответственности. И это еще не все: в случае просрочки каждый месяц начислялась пеня в две тысячи евро, которую следовало выплатить на другой день по истечении срока. Все что угодно, согласился Васко, у него были заботы посерьезнее – ему грозило увольнение.

Сколько бы он ни утверждал, что “только воспользовался ротозейством служащих Christie’s” – такова была его линия защиты, довольно легкомысленная, чтобы не сказать непоследовательная, – было ясно, что сделал он это не по ошибке, а сознательно. А предъявив при получении лота свое удостоверение хранителя, он дал понять, что действует не как частное лицо, а как представитель НБФ, тем самым “нанеся ущерб репутации профессионального сообщества, к которому принадлежал”, – так было сказано в заключении дисциплинарного совета, отстранившего его от должности на полгода. Да мне пофиг, сказал мне Васко, и правда ему было пофиг – в конце концов он дешево отделался, а полугодичный отпуск пришелся ему очень кстати, чтобы настрадаться сполна и перебрать все струны любовного недуга.

А любовный недуг предполагает мелкие лазейки. Хитрости, чтобы попытаться его превозмочь. В запасе у Васко таких было много. Одна из них состояла в том, чтобы набрать номер Тины и, поскольку она заблокировала его номер (заблокировать, разблокировать и т. д. – любовь в эпоху смартфонов), попасть на голосовую почту и услышать сначала синтетический голос, женский, но без всякого выражения: “Здравствуйте, ваш звонок перенаправлен…”, а затем голос самой Тины, который произнесет одно слово: “Тина”. И только ради этого, ради того чтобы хоть полсекунды слышать ее голос, три разлетающихся искрами буковки и, н, а после заглавной Т, он по шесть, семь, восемь раз на дню набирал этот номер, запретный только для него, и оставлял длинные любовные послания, бросал их в пустоту, как бросают бутылку в море, только бутылка имеет хоть какой-то шанс, попав в благоприятное течение, достигнуть другого берега, а тут нет ни течений, ни другого берега, одна застывшая безбрежная стихия, ни малейшего шанса на то, чтобы послания Васко достигли ушей Тины. Все это можно бы счесть бессмысленным и смешным, но ничего, ты слышишь, говорил мне Васко, ничего не бывает смешным и бессмысленным, даже Сизиф не зря толкал свой камень – по крайней мере, поддерживал форму.

Чего нельзя было сказать о самом Васко. Он даже днем сидел с закрытыми ставнями. Делать простейшие вещи – встать, умыться, сходить в туалет – теперь стало невмоготу, все равно что горы сворачивать. Еду он заказывал на дом, но почти не ел, валялся в постели в одной и той же растянутой футболке и старом спортивном костюме, потный, немытый, с жирными волосами. От него дурно пахло, и, что хуже всего, ему было на это плевать. Если он вдруг и выходил из дому, то шел на кладбище Монмартр, как он говорил, на разведку. Он натолкнулся там на могилу Стендаля – простую стелу белого мрамора с бронзовым медальоном, на котором изображен профиль писателя. А вместо эпитафии: SCRISSE, AMÒ, VISSE. Писал, любил, жил. Неподалеку Васко нашел могилу вот с такой надписью: Робер Л. (1923–2006), супруг Николь Л., урожденной Ж. (1932–20). После первых двух цифр 2 и 0 был оставлен пробел, который следовало заполнить в день, когда умрет Николь Л., урожденная Ж. Эта Николь еще была жива, но ее имя, девичье и в замужестве, дата ее рождения и две цифры даты смерти уже были выгравированы золотом на мраморе, как будто смерть сидела здесь и поджидала ее. Как будто, как сказал Васко, вся суть этой Николь сводилась к тому, что она была женой Робера, а после его смерти ей оставалось только умереть. Вот и я Николь, сказал мне Васко, разумея под этим: я тоже жду смерти. Что хорошо со смертью: тому, кто призывает ее всерьез, никогда не приходится долго ждать: револьвер или яд, бритва или веревка, толика доброй воли – и дело с концом.

18

Твое надписываю имя на конверте

Сегодня вечером

Потом по лестнице сбегу не чуя ног

И в ящик опущу с предощущеньем смерти

Назначенный тебе набор бессвязных строк

Поруганной любви рифмованный итог

Потом вернусь домой и погляжу на фото

(То, где в угоду мне снялась ты нагишом)

И вспомню о тебе

И ванну напущу и даже для чего-то

Воображу, как ты поплачешь о былом

И стану вспоминать все снова я и снова

Вот бритва наконец и все сомненья прочь

И забытье, и сон, пока, еще живого,

Багряная вода меня уносит в ночь.

С этим стихотворением следователю все было ясно и без меня, никакого подтекста, все читается прямо.

Он знал, что Васко нашли в ванне, с бритвой, снотворными и портретом Тины в руках; он читал медицинское заключение: “Тяжелое моральное состояние, суицидальные идеи”; он видел запястье Васко – кустарщина! Васко потерял не так много крови, он резал вены кое-как, горизонтально и не слишком глубоко; потом подействовало снотворное, и он уснул, а проснулся в отделении скорой помощи, где молодой интерн залатал его иголкой с ниткой под грубые врачебные прибаутки; оттуда, поскольку он “представлял опасность для самого себя”, его перевели в психиатрическую больницу Святой Анны.

Скорая подъехала к больнице по аллее Поля Верлена. Главную аллею в больнице, где лечат все душевные хвори, начиная от меланхолии, назвали в честь самого большого меланхолика среди всех поэтов, и ведет эта аллея на улицу Винсента Ван-Гога, который всего лишь отрезал себе кусочек левого уха и только потом, позднее, выстрелил себе в грудь, и улицу Жерара де Нерваля, певца “черного солнца Меланхолии”[39], повесившегося на оконной решетке. Но и это еще не все. К аллее примыкает чудный садик – парк Шарля Бодлера. Ну да, автора “Парижского сплина”. Для полноты картины не хватает только статуи Чорана.

Стряхните с любовного недуга романтические лохмотья, и останется вот что: в палате с незапирающейся дверью сидит на краю привинченной к полу кровати несчастный малый и, подперев голову рукой, смотрит в зарешеченное окно. Таким я нашел Васко. На ногах болтаются башмаки без шнурков – их отняли. Вид так себе, но и у соседа-японца – не лучше. Парижский синдром, сказал мне Васко и объяснил, что каждый год набирается с десяток пациентов, по большей части японцев, пострадавших от разрыва между реальной и идеальной картинкой Парижа, которую рисовало им воображение: чистенькие улицы, усатые месье в беретах и с багетами под мышкой, стройные красотки в туфлях на десятисантиметровом каблуке и туалетах от Шанель, – а тут еще изнурительный перелет, разница в часовых поясах, – все это вызывало различные расстройства: например, сосед Васко потерял сознание на станции “Шатле”, очнулся в Святой Анне и с тех пор принимает себя за Наполеона.

Васко пролежал там несколько дней. Психиатры не возражали против выписки, при условии, что кто-нибудь будет за ним присматривать, и вот я пришел, а вышли мы вместе. Японец на прощанье помахал рукой своим гвардейцам, и вскоре мы сидели на террасе кафе, Васко пил горячий шоколад, а я – кофе. Мы с ним еще раз перебрали всю цепочку событий, начиная с его встречи с Тиной и кончая надрезами бритвой; тогда-то он мне и сказал: я понял, что добром это не кончится, едва переступил порог оружейной лавки.

Оказалось, Тина ему написала письмо – наконец-то! – короткое и сдержанное, в котором говорилось, что она сделала “разумный выбор” и решила остаться с “мужчиной всей ее жизни”, с которым, как она напоминала, она уже давно “связала свою судьбу”. Она надеялась, что Васко ее поймет, и желала ему всего хорошего. Письмо заканчивалось вежливой формулой: “Твоя Тина”.

Твоя, повторил я.

От такого и каменному сердцу впору разорваться.

Впрочем, у той, что писала письмо, вовсе не было сердца.

Это было холодное, бесчувственное существо.

Это была не Тина.

И все же это была она.

Это ее жадные, ненасытные губы, так часто покрывавшие восторженными поцелуями губы Васко, так часто впивавшиеся в них, так часто лепетавшие “любовь моя”, – это они произнесли “Твоя Тина”.

И это ее рука, та, которую он держал – твой лоб на мой склони, ладонь в ладонь вложи, – ее пальцы, которые она любила сплетать с пальцами Васко, держали ручку.

Ручку, написавшую “Твоя Тина”.

Он понял, прочитав эти слова, что она больше никогда не будет “его Тиной”. От этой мысли сердце его упало и окончательно разбилось. “Твоя Тина” убила Васко. По сути, он давно уже был полумертвым, оставалось довести дело до конца, да поскорее, желательно до ночи.

Скорее сдохнуть, но сначала возложить вину за свою смерть на Тину. Написать ей ответное, прощальное письмо. Чистой бумаги под рукой не оказалось, а оказалась чистая тетрадка. Вот эта самая, я показал на тетрадь фирмы “Клерфонтен”. Сказать хотелось многое, а время поджимало, поэтому он решил написать ей стихи, небольшое, в две-три строфы, стихотворное сообщение – дескать, “я завтра-на-заре-когда-светлеют-дали-уж-кровью-истеку”, – что он и сделал. Написал стихи – мы здесь читаем черновик, потом он выправил его, переписал набело на другом листке, вырвал его из тетради, вложил в конверт, надписал, сходил на почту и отправил по адресу режиссера Тининой пьесы – для Тины. Потом вернулся домой, пустил воду, наглотался таблеток и порезал себе кожу бритвой. Мог бы взять да пустить себе пулю в сердце, он потом говорил, что побоялся промахнуться, но, если хотите знать мое мнение, по-моему, он побоялся совсем умереть. По-моему, все это был блеф, вопль, последнее предупреждение Тине: он будто бы прощался с нею навсегда, но все еще лелеял искорку надежды, что она вернется.

Я не узнавал его, а порой думал, что не знал его вовсе, – но правда ли мы знаем своих друзей? Иной раз вообще перестаем их понимать, бредем вслепую, натыкаемся на стены, пока в один прекрасный день не выскажем друг другу все, что накипело, – так зажигают спичку в ночи, не для того, чтобы лучше видеть, а чтобы измерить долю тьмы, которую каждый из нас несет в себе.

И вот несколько дней спустя, когда мы с Васко сидели в кафе, я попытался ободрить его, не стал потчевать его избитыми благоглупостями, а постарался быть с ним честным, сказал, что ему предстоит еще долго страдать, думать о Тине он перестанет не скоро, ему придется этому учиться, и ее образ надолго останется у него в мыслях, сначала на первом плане, потом понемногу, на это потребуется не один месяц, отcтупит, уйдет в подсознание, померкнет, как обои экрана, на которые все меньше и меньше обращаешь внимание. Желание превратится в воспоминание, мысль о Тине еще будет посещать его, но все реже и со временем станет смутной, пока наконец не исчезнет совсем, и как однажды утром, после долгой зимы, вдруг наступает весна, так же наступит день, когда произойдет невозможное: он излечится от любви к Тине.

Конечно, ему было нестерпимо слушать такое. У него в голове, сказал он мне, вертелись слова Верлена, сказанные, когда тот узнал о смерти Рембо. И он цитировал мне знаменитые строки ливанского поэта Эль Базереда:

Пусть станут пепельными кудри,

Пусть само тело превратится в пепел,

Не разлюблю ее.

Потому что она в нем, она его часть, она во мне, все повторял он: неотделимая часть моего существа.

Что ж, раз она в тебе, так сделай из нее что-то толковое, хотя бы опиши ваш роман, предложил я Васко. Он упирался – незачем, раз она все равно не вернется, но все-таки, когда однажды мы зашли к нему домой взять кое-что из вещей и он по-прежнему бубнил свое “незачем”, взял и сунул в карман чемодана тетрадку “Клерфонтен”. В первые три дня после этого он не писал ничего, и в нем по-прежнему бродила искусительная идея самоубийства. Он валялся на моем диване, глядя в потолок, но даже самой созерцательной натуре это когда-нибудь надоедает. И на четвертый день он принялся писать, изливать на бумагу все, что было у него на сердце, а точнее, в сердце, и все, что было в сердце, перекладывать в стихи. Ритм и рифмы спасали его.

Мне он об этом не говорил, ничего не показывал, но ночевал-то он у меня, и я все время находил в своей корзине изорванные или скомканные листы бумаги; жизнь возвращалась к нему по капле, по мере того как множились черновики. Через десять дней он вернулся к себе домой и продолжил писать там. Прошла еще неделя, ему явно становилось лучше, он даже исхитрился вернуть кое-какие долги и выплатить какую-то часть из четырехсот тридцати четырех тысяч франков, которые причитались с него за револьвер Верлена.

Он вспомнил о директоре гостиницы “Артюр Рембо”, с которым схлестнулся на аукционе Christie’s. “Если надумаете когда-нибудь расстаться с этой вещью, обращайтесь ко мне”. Васко позвонил в гостиницу, позвал к телефону директора и, не вдаваясь в детали, сказал, что ему нужны деньги, крупная сумма, причем очень срочно, а потому он вынужден продать револьвер. Ваше предложение еще в силе? Более чем когда-либо, ответил директор гостиницы, и, поторговавшись с полминуты, они сошлись на трехстах пятидесяти тысячах евро, такова была последняя ставка директора на аукционе. Расходы по перепродаже, восемьдесят пять тысяч евро, легли на Васко, всего с учетом пени за просрочку он должен был выплатить около ста тысяч.

Но прежде чем заключить сделку, директор желал взглянуть на револьвер. Разумеется, согласился Васко, хотите – в пятницу? Нет, пятница не годилась, в этот день он открывал новую гостиницу своей сети – “Пьер Мишон” в Шателю-ле-Марше в департаменте Крёз, захолустье, конечно, но директор рассчитывал на приток готовых раскошелиться поклонников Мишона. Давайте в понедельник, в пятнадцать часов, у меня в холле? В понедельник – идет, обрадовался Васко, но еще до понедельника была суббота, а на субботу назначена свадьба.

19

Свадьба должна была состояться в Бомон-де-Пертюи, в Любероне.

Будь я писателем XIX века, допустим Стендалем, я начал бы с описания департамента Воклюз, его культурных достопримечательностей, особенностей кухни и климата. Упомянул бы о знаменитой романской церкви, о мшистом Воклюзском источнике, о крутых узких улочках. Сделал бы длинное отступление о местных жителях, потом остановился бы на какой-нибудь старинной семье, скажем, на роде Барзак, и набросал портреты его представителей.

Сначала рассказал бы о деде, Жане-Луи, многие годы избиравшемся депутатом. О том, как он за бесценок купил лучшее во всем городке, а по мнению многих, и во всем департаменте, строение: огромную бастиду, каменный дом, похожий на крепость; в момент покупки это были одни руины, но оборотистый Жан-Луи добился, чтобы их признали историческим памятником. Как вследствие этого реставрация проводилась за казенный счет и как на средства налогоплательщиков дом обрел прежний блеск; я бы подробно описал его десять комнат, шесть ванных, кухню в провансальском стиле, два парадных зала и, конечно, террасу.

На террасе я заострил бы внимание и перешел к собравшимся на ней гостям с бокалами шампанского в руках.

Эх, будь я Стендалем! Уж я бы дал себе волю, как он, когда в начале “Красного и черного”, не жалея страниц, разглагольствует о городке Верьер, о фабрике набивных тканей, которая его обогатила, о мэре г-не де Ренале, о его шевелюре с проседью, его доме и саде, о массивных уступчатых стенах, которые он построил, о власти общественного мнения во французских городишках и т. д., прежде чем в конце четвертой главы представить нам наконец главного героя, Жюльена Сореля.

Но я не Стендаль. И не настолько увлекаюсь реализмом. Скажу больше: я ненавижу реализм, так же как ненавижу свадьбы.

Да, свадьбы я ненавижу.

Никогда не понимал, что за радость с балаганным задором размахивать салфетками, а под утро, обвязав голову галстуком, горланить “Озера Коннемары”.

Кроме того, каждая свадьба напоминает мне о моей собственной. Я ведь тоже был женат, хоть следователю об этом не говорил. Моя свадьба проходила в Венеции, в церкви Санта-Мария-деи-Мираколи. Получить разрешение венчаться там было нелегким делом, для этого пришлось выполнить кучу формальностей, в том числе нам обоим дать письменное обязательство. Я в своем написал, что не знаю точно, верю я в Бога или нет, но готов помолиться о том, чтобы Он был. Зато я твердо верил, что та, на ком я собирался жениться, – это женщина моей жизни, моя суженая, если такое бывает. Вот почему я хотел скрепить нашу любовь торжественной и священной церемонией церковного брака. В тот день моя невеста подошла к алтарю с цветочным венком на голове, под звуки Ave Maria Шуберта. Мои свидетели опоздали: один перепутал время, другой не попал на самолет. После венчания мы с женой вступили в зал ресторана на островке Сан-Серволо, нас встретили дружескими возгласами и песней Sarà perchè ti amo[40]. Еще позже, среди ночи, мы танцевали вальс на пустой площади Сан-Марко. Жене было больно ходить на высоких каблуках, мне жали новые туфли. В гостиницу мы вернулись босиком, держа туфли в руках. Любовь – это очень просто, чтобы сказать об этом, не требуется никаких замысловатых фраз: то был счастливейший день в моей жизни, вот и все.

И возможно, как раз в тот час, когда я сидел в кабинете у следователя, эта наша любовь пошла прахом. Рассказывать пришлось бы очень долго. Рассказывать, как я свято верил, что у нас будут дети, мы состаримся вместе, умрем в один день и наш прах развеют над Венецианской лагуной. Стройте, стройте планы на жизнь, чтобы она их расстроила. Но моя жена меня бросила, и от меня будто отрезали лучшую часть, отрезали, отпилили, когда она ушла, а это случилось за несколько дней до двухлетия нашей свадьбы и за несколько дней до свадьбы Тины.

Итак, я приехал к Барзакам в Бомон-де-Пертюи и в ожидании, когда начнется церемония, прогуливался в одиночестве среди олив и кипарисов, не ища себе компанию; настроение было паршивое, из друзей Тины я практически не знал никого, а из друзей Эдгара – только Адриена. Его коллегу. Того самого “пёсика”. Я все-таки прочел его рукопись – обветшалая академическая проза, такая пыльная, что не осилить без метелки, написано очень старательно, по-школярски, так ребенок, высунув язык, раскрашивает картинки и пуще всего боится заехать за линию, – прямо хочется наградить автора хорошей отметкой. А главное – в этой писанине не чувствовалось сердца. Настоящий писатель должен быть со своими героями мягок сердцем и сух глазом, у Адриена же сердце было черствым, а глаза на мокром месте. Я со всей доступной мне деликатностью посоветовал ему несколько лет подождать и работать, а потом представить другой роман; он же обиделся на мою искренность и упорно продолжал толкать этот. Я увидел его у Барзаков, а он притворился, будто меня не видит.

Погода портилась, я вернулся в вестибюль за шарфом и, проходя через парадный зал, осмотрел накрытые столы.

Их было двадцать пять, по десять приборов на каждом.

Тина, я уверен, предпочла бы выйти замуж по-быстрому, без всяких гостей, позвав в свидетели двух случайных людей с улицы, вместо этого на свадьбу пригласили не только близких родственников и друзей новобрачных, но еще и друзей их родных, каких-то старых тетушек, которых они сто лет не видели, каких-то четвероюродных кузенов, словом, седьмую воду на киселе, и – надо же – мне определили место рядом с Марго.

Марго – кузина Тины, однажды мы с Тиной встретили ее на улице, и все вместе выпили по чашке кофе.

Тупая как осел, сказал я.

Травоядное животное.

Широченный рот со вздутыми губами, выпуклые скулы, застывшая блаженная улыбка и вид восторженный, как у осла в рождественском вертепе. А сиськи как у прачки. Помнится, именно это – первое, что мне пришло в голову, как только я увидел эту женщину: у нее сиськи как у прачки, подумал я, и мне представилось, как она, стоя на корточках у ручья, стирает белье – натирает его древесной золой, потом топчет босыми ногами, потом несет корзину с чистым бельем на плече, и сиськи-шары колыхаются при каждом шаге; я мог бы еще долго развивать свои эротико-исторические фантазии, если бы Марго не заговорила, и тут мне в голову пришла вторая мысль: силы небесные, какая дура! Сама дурь, абсолютная, вот как бывает абсолютный слух. Речь ее – сплошь банальности и пошлости, а тон – непрошибаемо жизнерадостный, просто жуть. Все у нее офигенно, обалденно, отпад.

Тупая как осел, повторил я. Вызовите ее – убедитесь сами.

На каждом столе лежало меню. Обильное, как всегда на свадьбах: мильфей с фуа-гра и коврижкой, жаркое из перепелов в винном соусе, ризотто с лесными грибами, всевозможные десерты, кофе, вина, шампанское – и все это для чего? – для угощения двухсот пятидесяти гостей, которые в итоге едва успели сесть за стол. Я поменял карточку с именем Марго на карточку ее соседки, взял свой шарф и вышел в сад; бракосочетание вот-вот должно было начаться.

Ведь Тина в конце концов отказалась венчаться в церкви, а поскольку Эдгар был рад выполнить любое ее желание (уточним – это было еще до того, как он узнал о ее измене), он не стал настаивать. Мать Эдгара приняла новость в штыки: эта шлюха меня доконает, сказала она, имея в виду невестку. Эдгар с ней разругался и даже пригрозил, что вообще отменит свадьбу, так что спустя десять дней мать скрепя сердце извинилась перед ним и сдалась: раз они так хотят, ладно, пусть будет светская церемония в приусадебном саду. А уж она от себя закажет мессы за спасение их душ.

20

Описывать, где все происходило, не стану, вы же видели фотографии.

Да, следователь видел снимки, сделанные жандармами на месте: дом, терраса, ряды стульев между рядами олив, ну и арка, конечно. Полукруглое полотнище, украшенное любимыми стихами Тины, которое держалось на двух воткнутых древками в землю алебардах. Все собрались в саду, на первых рядах сидели родители, дедушки с бабушками, свидетели, сестры Эдгара, мать Тины, а за ними – все остальные: друзья, слуги, тетушки, дядюшки, кузины-кузены и я. Рядом с одним из кузенов, весьма неопрятного вида: нечищеные туфли, мятые брюки, плохо заправленная и тоже неглаженая рубашка, на шее слишком длинный, небрежно завязанный галстук, – наверняка это родственник Тины, а не Эдгара (его кузены все как один элегантные, костюмы сидят на них как влитые, можно подумать, они прямо в костюмах родились, а запищали первый раз из-за того, что галстук туговат).

Ждали только Тину.

Эдгар тоже ждал Тину. Стоял под аркой, меж двух алебард, сложив руки за спину, в цилиндре, белом галстуке-лавальер и во фраке, в котором выглядел ужасно нелепо. Ciao, sprezzatura! Казалось, он еле втиснулся в этот фрак, как будто взял его на размер меньше, к тому же ему явно было не по себе, что вообще-то нормально для жениха, но в данном случае он был озабочен уж слишком; оно и понятно – прошло десять минут с назначенного времени, а Тина все не появлялась.

Ставлю десять евро, она не придет.

Это сказал кузен, мой сосед. Десять евро, что не придет. И, задрав голову, прибавил: погодка что-то не ахти.

И правда, небо отяжелело и посерело, стало свинцово-серым, без всяких оттенков посветлее и потемнее, без сгустков и переливов, – нет, равномерная, тусклая, гладкая серость, этакая классическая ноябрьская хмарь, но в июне.

Двадцать, сказал теперь я.

Он-то, кузен, шутил, а я нет. Но у меня перед ним было неоспоримое преимущество. Я знал то, чего не знал он: что этот брак легко мог сорваться.

Вдруг Тина передумала? Вдруг в последний, несчастный момент решила уйти от Эдгара к Васко? Вдруг она говорила с ним по телефону? Может, она уже сбежала через какую-нибудь потайную дверь? С каждой минутой веселое возбуждение все больше уступало место общему замешательству, нарастало какое-то напряжение, тут и там раздавались нервные покашливания и смешки, в воздухе повисла некая неощутимая тяжесть, однако во всем этом чувствовался терпкий привкус, во всяком случае, его чувствовал я: чем не сцена из романа! И точно как в полифоническом романе, каждый относился к происходящему по-своему: все гадали, что с Тиной, при этом одни искали причины ее отсутствия, другие вычисляли последствия, но те и другие озабоченно перешептывались: если невеста не объявится, то будет ли банкет?

Невеста, невеста… только это слово и было у всех на устах. Говорили, что она заперлась в своей комнате, одна. Отец и подружки пытались поговорить с ней через дверь. Запертую на ключ. Подружки невесты были явно встревожены. Видимо, что-то не ладилось, хоть они делано веселыми голосами уверяли, что все в порядке, небольшая помеха, ничего страшного, невеста сейчас придет. Однако она все не приходила, спокойнее от этого не становилось, особенно Эдгару, бедному Эдгару, – казалось, он совсем скукожился в своем фраке. Он стоял под пасмурным небом, растерянный, тихий, с потемневшим лицом, будто играл в рулетку и поставил все свое состояние на красное поле, а шарик остановился на черном.

Сорок, сказал кузен, теперь он уверенно ставил на исчезновение Тины.

И в самом деле, вероятность того, что она не придет и оставит беднягу Эдгара с носом, увеличивалась с каждой минутой, друзья жалостливо улыбались ему, пытаясь подбодрить: будь уверен, старик, мы с тобой! – он в ответ тоже улыбался им из-под арки, но какой-то бледной улыбкой, так улыбаешься, когда с тобой происходит несчастье, а ты не хочешь в это верить, нет, этого не может быть, нет, только не со мной, не сейчас, не перед всеми, верить не хочешь, все чего-то ждешь – еще минутку, господин палач! Мне было больно смотреть на него.

Прошло еще две минуты, вы скажете – ну что такое две минуты – пустяк, едва успеешь прочитать до конца “Мост Мирабо”, но к этим двум минутам надо прибавить пятнадцать уже истекших, и получается семнадцать, – уже семнадцать минут, как Тина должна была прийти, а церемония начаться. Да и вообще время – штука не объективная, а весьма и весьма субъективная, как и температура на улице, ведь различают же температуру по термометру и по ощущению, вот и время надо различать: по часам и по ощущению, так что каждая минута, всего шестьдесят секунд по часам, тянулась для Эдгара целый век, представьте себе – семнадцать веков стоять и ждать женщину, на которой ты женишься, перед семейством в полном составе – перед родителями и их родителями, которые смотрят на тебя и думают: где она там застряла? придет? не придет? – перед друзьями, которые уже не верят, – семнадцать веков торчать под аркой в цилиндре и фраке – это долго.

Не просто долго – нескончаемо.

Тогда Эдгар, корчась от унижения, которое было уже не спрятать, придушенным голосом заговорил; сначала поблагодарил родных и друзей за то, что они собрались, за то, что все откликнулись на приглашение засвидетельствовать их любовь. И тут он сымпровизировал целую речь. О любви. Его любви к Тине. Он рассказал, как они встретились на набережной Гранз-Огюстен, где она работала букинистом, рассказал об их жизни вдвоем, а потом вчетвером, с Артюром и Полем, любимыми детками; голос его окреп, стал уверенным, сильным, глубоким, он трогательно, с чувством описал, как они ездили всей семьей отдыхать и были счастливы, наслаждаясь простыми радостями, которые скрепляют жизнь.

Затем Эдгар пустился в панегирик Тине. Похвалил ее смелость, душевность, чувство юмора и красоту, дерзкую красоту Тины; я бы хотел, сказал он, быть поэтом и сочинить элегию, оду, мадригал в честь красоты моей жены; стоило бы записывать каждое его слово, каждую фразу, потому что каждое слово было метким, каждая фраза била точно в цель; но все эти слова, все эти фразы были потеряны, писца-секретаря для них не нашлось. Где вы были? Что делали? – я укоризненно ткнул пальцем в сторону секретаря.

Эдгар, которого я всегда считал приятным, симпатичным малым, но довольно серым, хорошим, но, как говорится, не большого ума, Эдгар, которого так страшно оскорбила Тина, признавался нам in absentia в пылкой любви к ней, она, говорил он, для него всё: инь и ян, небо и земля, альфа и омега, стержень жизни, он бы хотел всю жизнь служить ей, баловать ее, да вот еще вчера он подарил ей брошь с изображением Верлена и Рембо, она обрадовалась и заплакала и обещала сегодня надеть эту брошь на свадебное платье; на последних словах голос Эдгара дрогнул, ведь теперь уже ясно, что все пропало, она не придет, и он ее, возможно, больше не увидит никогда; мне было его бесконечно жаль, и я сочувствовал ему от всей души; меж тем глаза его наполнились слезами, он поднял их к небу, плотно затянутому облаками, и сказал: как говорил Верлен… но поперхнулся и замолк: он тщетно рылся в памяти – ни одного стиха Верлена не находилось. Пусто. Ни одного. Никак. Совсем. Но подвернулся стих Бодлера, и Эдгар беззастенчиво приписал его Верлену; как говорил Верлен, повторил он и указал на пелену облаков, как говорил Верлен, люблю облака… облака, плывущие там… далёко… далёко… сказочные облака, – но никто больше не смотрел на небо и на облака, и даже на Эдгара: в конце аллеи появилась Тина под руку с отцом. Остриженная наголо.

На ней было белое шелковое платье с кружевами, на груди, у самого сердца, приколота брошь, подарок Эдгара, в руках букет прекраснейших пионов, на голове венок из живых цветов, но волос под ним не было. Она остригла волосы, нашла в ящике кухонного стола ножницы, закрылась в спальне, встала перед напольным зеркалом, разглядывая свои длинные рыжие волосы, а потом схватила прядь и – щелк! – яростно отчекрыжила, и еще раз, еще, десять, двадцать раз, волосы клоками падали на пол, валялись у ее ног; когда же ее отец с помощью одного из поваров взломал дверь и вошел внутрь вместе с подружками невесты, они увидели, что Тина, наряженная в свадебное платье и с ножницами в руках, сидит посреди комнаты в плетеном кресле, остриженная наголо.

То есть отдельные пучки волос еще торчали, она не успела их срезать и оболваниться под ноль; ворвавшиеся в спальню новобрачных потрясенно вскрикнули, когда же после первых воплей и вопросов они пришли в себя от изумления, отец Тины принес из своей комнаты электрическую машинку, установил насадку на шесть миллиметров и принялся тщательно сбривать остатки волос на голове своей дочери, водя машинкой от затылка к темени, потом ко лбу и обратно и регулярно вытряхивая застрявшие в лезвиях волосы, потом начисто выбрил шею и за ушами, взял полотенце, намочил его теплой водой, вытер гладкую лысую башку Тины и, поцеловав ее в макушку, надел цветочный венок.

И вот теперь отец и дочь шли рука об руку к арке с листами бумаги на ней, а не верящие своим глазам гости расступались перед ними, недоумевая, что эта чокнутая Тина сделала с волосами, должно быть, ее очередная блажь; Тина, проходя перед ними, была уверена, что они думают именно так, и пусть их думают что хотят, пусть считают, что ей место в психушке, плевать; кто ее знает, тот поймет, как понял я: этот жест – не блажь и не каприз, а радикальное очистительное, освободительное действие – отрезав волосы, она отрезала рога оленю.

Она шла медленно, величаво, спокойно, ее зеленые глаза сияли и были обращены к Эдгару, который так долго ее дожидался, – шла, улыбаясь во всю ширь белозубой улыбкой – ему, мужчине ее жизни, – шла напрямик к нему, а он ведь тоже удивлялся, что с ее волосами, но ему было все равно, потому что он любил Тину, любил такой, какой она была, со всеми ее причудами и несмотря на все ее буйства, любил и ждал, стоя в своем цилиндре и фраке, так ждал, что она подошла и взглянула ему в лицо, а потом они оба повернулись к нам, держась за руки и улыбаясь.

Наконец-то все в сборе, сказал распорядитель и рискнул пошутить: а ведь висело все на волоске. Все рассмеялись, и дальше церемония прошла без сучка без задоринки до самого обмена кольцами, в котором участвовали близнецы: Эдгар помог Артюру надеть кольцо на палец матери, а Тина Полю – на палец отца; и в тот момент, когда жениха и невесту объявили мужем и женой и они приготовились поцеловаться, когда я приготовился зааплодировать, когда все приготовились зааплодировать, все – энергично, весело, трескуче хлопая в ладоши, а я – едва-едва смыкая кончики пальцев, нехотя и, насколько возможно, беззвучно, – ровно в этот момент заревел осел.

Не Марго.

Настоящий осел.

И-а, и-а! – Я постарался воспроизвести этот рев.

Осел щипал травку в конце аллеи, между рядами стульев, а на спине у него восседал некто в светлом льняном костюме, с какой-то карточкой в руках.

Приглашение! – вспыхнуло у меня в мозгу, еще прежде чем я успел удивиться, зачем Васко явился на осле. Приглашение! Так вот что он нашел в прихожей, на тумбочке в коробке от печенья, когда ходил в квартиру Тины, – нашел и стащил – приглашение на свадьбу. Вот откуда узнал, где состоится церемония (следователю я про это, само собой, не сказал).

Васко, сказал я ему, задумал дерзкий ход: похитить Тину в день ее свадьбы. Затея дикая, безумная, чертовски романтическая, фантастически литературная или же совершенно идиотская – как посмотреть.

Сначала он хотел похитить ее на мотоцикле, но он не умел ездить, у него не было прав, так что никто бы ему мотоцикл не дал. Тогда он подумал, что можно на лошади, но и в седло он никогда не садился, наездник из него никакой, а ездить верхом не так просто, лошадь бывает строптивая и горячая. Но в здешних местах за тридцать восемь евро можно было нанять на полдня отличного мерина.

Ну да, мерина. Это кастрированный самец животного семейства лошадиных, в том числе и осла, я это знаю от Васко, а он узнал на одном сайте, где в пару кликов можно заказать скакуна. Васко остановил свой выбор на ослике Модестине семнадцати лет, рыжей масти, ростом в холке метр пятьдесят, с печальным взглядом и большими ушами. Конечно, у осликов нет ни грации, ни благородной стати лошади, зато они смирные и благодушные, от них не ждешь, что они понесутся бешеным галопом, это первое, солгал я следователю, что мне пришло в голову, едва я увидел Васко на осле – что бешеным галопом он не понесется.

Осел Модестин застыл в конце аллеи, Васко легонько шлепнул его по крупу, ослик сдвинулся с места и потрусил ровным шагом вперед по аллее под аплодисменты гостей (решивших, что это входит в программу), он и мимо меня протрусил, но я остался верным себе, решительно пассивным фаталистом, – мог бы изменить ход событий, ринуться, например, наперерез Васко, отговорить его и увести, но не стал. Не сделал ничего, как будто ничего уже было не сделать, остался бессильно сидеть ошеломленным зрителем и следить за Васко, который остановил осла метрах в пятнадцати от арки, через два ряда от меня и совсем близко к Марго, которую этот сюрприз привел в восторг – полный отпад, офигенно! Так офигенно, сказал я, что было бы довольно глупо со стороны Марго – она наверняка так и подумала – все это не запечатлеть.

21

На этом месте следователь попросил меня сесть рядом с ним, и я очутился перед бирюзовым морем, песчаным берегом и пальмой – такой фон был на его мониторе. Он кликнул какую-то папку в нижнем углу экрана, в ней – папку “Барзак”, в ней – видео, то, что сняла Марго, и теперь перед нами обоими очутилось изумленное лицо Эдгара – он глазам своим не верил.

Крупный план: Эдгар, очумевший и онемевший, обмякший, словно в тот миг у него помутился рассудок, тычет пальцем во что-то невидимое за кадром, но мы со следователем знали (я – потому что видел своими глазами, а он – с моих слов): это что-то – осел.

За кадром Васко протягивает руку Тине, она тоже застыла и, как я узнал позже, пришла в смятение: откуда тут взялся Васко и не лучше ли ей бросить мужа, детей и двести пятьдесят гостей да сбежать с ним верхом на осле куда глаза глядят.

Съемка издалека: теперь на первом плане шикарная летняя шляпа, капор из соломы и рафии на голове у соседки Марго, а на заднем, довольно расплывчато – в спешке Марго не сообразила навести на резкость, – Эдгар, он выходит из ступора, вырывает из земли одну из алебард, попутно опрокидывая арку, и бросается в атаку на Васко, стремительно и яростно, как целый полк уланов.

Съемка в движении. Камера схватывает первые метры бешеного бега: фалды фрака Эдгара раздуваются, как майка на спине прыгуна с шестом, и алебарду-то он держит, как прыгун свой шест, обеими руками: одной за конец древка, другой за середину, полный решимости разделаться с мерзавцем раз и навсегда, всадить в него острие и выпустить кишки секирой.

Камера неподвижна. Эдгар вдруг на бегу падает на одно колено, роняет алебарду и хватается за живот.

Снято!

Конец ролика.

Все остальное есть в газетах.

Газета “Прованс” опубликовала статью на половину полосы, в которой говорилось, что “брачная церемония в Бомон-де-Пертюи едва не закончилась трагедией: неизвестный полиции человек лет тридцати выстрелил в жениха, внука Жана-Луи Барзака, в прошлом депутата” и т. д.

Когда Васко увидел ринувшегося на него Эдгара, то поначалу даже обрадовался: сейчас Эдгар проткнет его насквозь, и дело с концом, это будет божественный укол, избавительный удар, которого он желал от всего сердца, но разум взбунтовался против сердца, и он инстинктивно выхватил из внутреннего кармана пиджака револьвер; двести пятьдесят пар глаз плюс маленький черный глазок револьвера Верлена были теперь направлены на Эдгара; тот не успел пробежать и десятка шагов, как Васко снял револьвер с предохранителя, вытянул руку, зажмурил левый глаз, прицелился в ноги Эдгару и выстрелил: бабах! Но Васко всегда целился плохо.

Пуля, направленная в ноги Эдгару, угодила ему в живот. Четверть часа спустя, когда Модестин снова пощипывал свежую травку, не обращая внимания на усатого жандарма в кепи, который надевал наручники на Васко, и другого, тоже в кепи, который опечатывал револьвер и тетрадь фирмы “Клерфонтен”, я несся по проселочной дороге под дождем, выжимая все, что можно, из старой машины, украшенной лентами, помпонами и надписью “Молодожены”. Васко доставили в полицейском фургоне в ближайший комиссариат, а я крутил баранку коллекционного “фольксвагена-жука”, вдыхая запах свадебного букета Тины, который она очень скоро выкинет с досады в урну больницы скорой помощи, где со стонущего Эдгара снимут фрак, разрежут на нем ножницами рубаху (расстегивать пуговицы некогда) и увидят, что нет ни крови, ни раны, ничего, что ж, тогда станет ясно: револьверная пуля и правда попала ему в живот и даже оставила несколько перышек, всего лишь перышек от стеганой подкладки, которую он велел пришить к фраку и которая самортизировала убойную силу и без того слабосильной пули, выпущенной из утильного оружия, так что она оставила лишь маленький синяк.

Всего лишь синяк, повторил я, пустяковый синяк, вот и все, чем отделался Эдгар. В рубашке родился парень, констатировал врач. Остальное вы знаете. Эдгар и Тина по-прежнему вместе, Васко ждет суда. Я искренне надеюсь, что мои показания помогут смягчить ему приговор, ведь он и так уже приговорен жить без Тины. “Память о нем, словно солнце, сияет во мне и никак не угаснет”, сказал я в заключение, это слова, которые произнес Верлен, узнав о смерти Рембо, а следователь, помню, сказал мне: на вашем месте я бы сделал из этой истории хороший роман; помню, я выхожу из Дворца правосудия, спускаюсь по его ступеням, стоит теплый вечер, и я обращаюсь к себе: а ведь и правда, братец, надо бы сделать из этой истории хороший роман.

* * *

Этот текст был частично написан на вилле Маргерит Юрсенар[41], напротив гигантской калифорнийской туи.

Читатели Танги Вьеля могли узнать в следователе соответствующего персонажа его превосходного романа “353-я статья Уголовного кодекса”, приношу благодарность писателю за разрешение перенести этого героя из Бреста в Париж.

Сердце Вольтера в конце концов было возвращено на прежнее место. Автор пользуется возможностью выразить признательность Национальной библиотеке Франции, решившей не преследовать его по суду.

Стихи из тетради Васко

Mon maître et mon vainqueur

* * *

Ni Colt ni Luger

Ni Beretta ni Browning

Bois ta soupe Edgar

* * *

mon insomnie

continuelle

la zizanie perpétuelle

la symphonie habituelle

de mes nuits:

le vert inouï

de tes yeux

(et en plus ils sont deux)

* * *

Qui pour lui arriver à la cheville?

Vous m’en voyez navré, ni vous ni nous!

Comment ne pas l’adorer à genoux,

Cette fille?

L’avez-vous vue quand elle fait la moue?

Voyez ses pommettes, et là-dessous

Les fossettes, les deux tout petits trous

Sur les joues.

Et des yeux! voulez-vous que je vous dise?

Yeux qui flambent et ne font pas semblant

De ressembler aux grands cierges tout blancs

Des églises.

Et si d’un coup la musique s’arrête?

Qu’on ne se laisse pas désenchanter

Car Tina soudain se met à chanter

À tue-tête.

* * *

La Grande réserve

Mais nous deux, sur la réserve

(Puis toi sur la table)

* * *

Moi, dormir avec vous? Pourquoi pas mais l’ennui

C’est que vous ne puissiez fermer l’oeil de la nuit

* * *

Nous avions la nuit pour adresse

Pour compagnons d’âpres vins blancs

Au fond des yeux plein de tendresse

Et quelque chose de troublant

Nous étions assis face à face

Dans ce café en clandestins

Où nous écrivions ce qu’effacent

À présent les tours du destin

J’avais tes yeux d’un vert agreste

Rien que pour moi et pour cela

Je pourrais donner ce qui reste

De ma vie pour ces heures-là

J’avais tes yeux d’un vert agreste

Rien que pour moi et pour cela

Je pourrais donner ce qui reste

De ma vie pour ces heures-là

* * *

Mais qu’est-ce donc là

Tapi au creux de ton cou?

Oh! Un haïku!

* * *

Un coeur immergé

F.M.A. dans BnF

Chut! taire le vol

Les quatre saisons

Printemps

Sans voir tes yeux mes yeux se meurent

Et d’une mort à petit feu

Lentement défilent les heures

Celles sans toi m’importent peu

Étй

J’ai froid sans toi la canicule

Se passe de ventilateur

Je sais combien c’est ridicule

Je dors près du radiateur

Automne

Crois-le ou non je sais j’ai tort

D’attendre en vain devant ta porte

Sans toi tu sais je suis plus mort

Que ce tapis de feuilles mortes

Hiver

Tu n’es pas là où peux-tu être

Nous serions bien dans mon cocon

À regarder par la fenêtre

Tomber la neige à gros flocons

* * *

C’était passé minuit dans un café bobo

Tu venais d’en pousser la porte entrebâillée

Aux tables des bougies aux murs blancs des flambeaux

Que venait d’allumer la fille ensommeillée

Tu portais des bottes une jupe un blouson

Le blouson était beige et la jupe était bleue

Les bottes rouges et noires comme un tison

– Une Parisienne en bottes de sept lieues

Ardente et enjouée tu m’as donné alors

Un baiser plein de fougue en disant: que calor!

Ton blouson prenait feu au feu de la bougie

Ce qui advint dis-tu se devait d’advenir

Et me voilà au moins avec un souvenir

De nos amours: une manche à moitié rougie

* * *

Aux rencontres fortuites

Aux écarts de conduite

À nos chambres secrètes

Aux puissances discrètes

Obscures des hasards

Et à tout ce bazar

Que ça fout dans nos vies

À la vie à l’envie

De tes lèvres soudain

De ta langue et tes mains

Caressant à loisir

Mon corps nu au plaisir

Au vertige à l’émoi

Qu’on ressent toi et moi

Je trinque avais-tu dit

Je trinque à tout cela

Mon amour e basta

Così

* * *

Tu verras, mon amour, viendra le jour funeste,

Où l’amour, mon amour, cet amour un peu fou,

Qui mérite à lui seul une chanson de geste,

Laissera, mon amour, un grand vide entre nous.

Et nous qui nous aimons d’amour comme l’attestent

Tes lèvres à présent dans le creux de mon cou,

Nous nous fuirons l’un l’autre comme on fuit la peste,

Nous qui l’un pour l’autre avions une faim de loup.

Tu feras à mon nom une moue manifeste,

J’aurai dans la bouche comme un arrière-goût,

En prononçant le tien, amer et indigeste,

Et serai parcouru d’un frisson de dégoût.

Qu’y peut-on, mon amour, si l’esprit se déleste

Des plus beaux souvenirs quand l’amour se dissout?

Car l’amour, mon amour, est comme un palimpseste,

On écrit là-dessus, puis on efface tout.

* * *

Elle, par miracle, dans mon lit, les yeux clos,

Un bras sur ses seins nus – sa pudeur l’y oblige —,

Et moi, toute la nuit, tremblant, pris de vertige,

À contempler, éperdument, le corps d’Élo

* * *

Main levée Christie’s

Le revolver de Verlaine

Adjugé vendu

* * *

Un jour Tina mes vers qui seront ta couronne

Et qui me survivront d’être par toi portés

On les comprendra mieux dans leur diversité

Par ce reflet de toi que tes cheveux leur donnent

Un jour Tina mes vers en raison de tes yeux

De tes yeux pénétrants et doux qui surent voir

Demain comme personne aux derniers feux du soir

Un jour Tina mes vers on les comprendra mieux

* * *

Le soir tombait, je suis passé devant chez toi.

De nouveau j’ai jeté un oeil à la fenêtre,

De nouveau j’ai pensé que je verrais peut-être

L’émeraude en tes yeux, le saphir à ton doigt.

Me voyant j’ai songé tu te dirais, Ma foi,

Ce qui devait être sera, voici mon maître

Et mon vainqueur qui m’attend là, moins de dix mètres

En contrebas. Tu dirais Monte, embrasse-moi.

À la fenêtre est apparu un jeune couple

– Sourires complices, yeux doux et langues souples —,

Que j’ai vu se pencher par-dessus le rebord

– J’ai pensé: qui sont-ils? mais j’allais le comprendre —

Pour ôter le panneau sur quoi j’ai lu alors,

En lettres blanches sur fond bleu, les mots: à vendre.

* * *

L’arche de la colombe

Maudite

soit l’arrière-grand-mère

de l’épouse du père

de celui qui fit l’encoche dans l’écorce du tronc

de l’hévéa géant d’où commença l’extraction du

latex qui devait donner le caoutchouc

à partir duquel furent produites les roues

de la bétonnière grâce à quoi l’on put faire

le ciment du trottoir de la rue

dans laquelle ton père

a rencontré ta mère

* * *

Ce soir avant minuit avec dans une poche

Une lettre timbrée et ton nom là-dessus

Une enveloppe blanche // // // //

J’irai jusqu’à la boîte aux lettres la plus proche

Où glisseront ces vers que tu auras reçus

Y glisser les quatrains de notre amour déçu

Puis ayant remonté la rue et l’avenue

Je rentrerai chez moi ferai couler un bain

Regardant ta photo (la seule où tu es nue)

Je songerai sans doute

Peut-être penserai-je à tes larmes demain

Et prenant tour à tour mesure de ta peine

Mon courage à deux mains et enfin mon rasoir

Je fermerai les yeux sur la nuit incertaine

Quand l’eau troublée de rouge emporte l’âme au noir

* * *

Quand ses cheveux seront de cendres

Plus tard encor cendres son corps

Je l’aimerai

Источники иллюстраций

1. Extrait des épreuves des Fleurs du mal corrigées par Charles Baudelaire, 1857, Bibliothèque nationale de France, Paris / photo de l’auteur;

2, 3 et 4. Photos de l’auteur;

5. Paul Dornac, Paul Verlaine au café François Ier, 1892. Musée Carnavalet, Histoire de Paris / Photo ccø Paris Musées / Musée Carnavalet.

Примечания

1

Перевод Ирины Кузнецовой.

2

Перевод Бориса Дубина.

3

По просьбе автора все стихи из тетради Васко даны в оригинале в конце книги.

4

Образы из хрестоматийных произведений А. Рембо, С. Малларме, П. Верлена. (Здесь и далее – прим. перев.)

5

Перевод Валерия Брюсова.

6

Отрывки из “Пьяного корабля” Рембо в переводе Бенедикта Лившица.

7

Полностью (лат.).

8

Здесь и далее, если не указано иное, стихи в переводе Елены Баевской.

9

Строчки из песни “Я тебе обещаю”, которую исполнял Джонни Холидей. Слова и музыка Жан-Жака Гольдмана.

10

П. Верлен. Закаты. Перевод Александра Ревича.

11

Верден, Дарданеллы – имеются в виду кровопролитные сражения во время Первой мировой войны.

12

Ш. Бодлер. Скверный стекольщик. Перевод Елены Баевской.

13

Так начинается посвящение “Цветов зла” Теофилю Готье.

14

Перевод Георгия Шенгели.

15

Шесть кубиков пресса (англ.).

16

Слова из популярной песни Доминика А (Доминика Ане).

17

Анри Лабруст (1801–1875) – французский архитектор, в 1860-х годах руководил реконструкцией Императорской библиотеки (впоследствии – НБФ). Сделанный по проекту Лабруста главный зал корпуса старого здания НБФ носит его имя.

18

Намек на одно из ранних стихотворений Вольтера “Стансы о даме, у которой задралась юбка, когда опрокинулась карета”.

19

Жан Калас, Пьер-Поль Сирвен, шевалье де ла Барр и граф де Лалли были приговорены к смерти незадолго до Великой французской революции, пострадав от религиозной нетерпимости и произвола судебных властей. Вольтер боролся за их реабилитацию.

20

Какая жара! (исп.)

21

Конечно (исп.).

22

Сукин сын (исп.).

23

Захватывающие истории (англ.).

24

Позитивные книжки (англ.).

25

Уютный домик в Париже во вкусе Пабло (англ.).

26

Цитата из письма Рембо Полю Демени (15 мая 1871 г.).

27

Жорж Изамбар (1848–1931) – учитель Рембо в Шарлевиле, ставший его другом.

28

До августа 2014 г. в одной из статей французского Гражданского кодекса было записано, что съемщик жилища обязан заботиться о нем, “как хороший отец семейства” заботится о своем имуществе. Теперь это выражение заменили словом “разумно”.

29

Домен gouv.fr принадлежит французским правительственным учреждениям.

30

Полностью (лат.).

31

Флёри-Мерожис, Френ – знаменитые французские тюрьмы.

32

Кайрос – древнегреческий бог счастливого момента, а также сам этот момент, неуловимый миг удачи.

33

“Дрянные мальчишки” (Vilains Bonhommes) – группа французских писателей и художников, устраивавших совместные ужины в Париже в 1869–1872 годах.

34

Л. Арагон. Настанет, Эльза, день. Перевод Маргариты Алигер.

35

“Песня об утраченной любви” (итал.) Фабрицио Де Андре.

36

По аналогии не с лондонским Сохо, а с нью-йоркским хипстерским кварталом SoHo (сокращение от South of Houston Street).

37

Это стихотворение написано в подражание “Голубю ковчега” Робера Десноса: Проклят / да будет отец / супруги того кузнеца что выковал тот топор / которым лесоруб срубил в лесу тот дуб / из которого сделана та кровать / на которой зачат быт прадед / того человека который / вел тот автомобиль в котором / твой отец повстречал твою мать.

38

Légifrance – французский правительственный сайт, где публикуется юридическая информация.

39

Строка из стихотворения Жерара де Нерваля El Desdichado (“Обездоленный”).

40

“Так будет, потому что я тебя люблю” (итал.) – популярная в 80-е годы песня итальянской группы Ricchi e Poveri.

41

Вилла Маргерит Юрсенар — писательская резиденция на севере Франции.

Content

Франсуа-Анри Дезерабль
Властитель мой и господин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Ковчег голубя

18

19

20

21

Стихи из тетради Васко Mon maître et mon vainqueur

Les quatre saisons

L’arche de la colombe

Источники иллюстраций

Примечания