Кухмейстер

Мужская поваренная книга

Иллюстратор Константин Соколов

Закуски

Буженина с кноделями

Ранняя февральская весна натащила на низкое городское небо моросящую наволочь, натаяла на газонах линзы чёрного снега и развела везде слякоть локальных гримпенских трясин. Низко опустив капюшон, долго стоял в сумеречных клочьях летящего серого тумана, прижимая нос к мокрому от дождя стеклу витрины цветочного магазина с расцветшими орхидеями. Злобно скаля клыки истого гастроэнтузиаста, смущал букетчиц. Многозначительно показывал зародышам будущих Галатей только что купленную неподалёку, под настроение, полуфунтовую пачку байхового чая «Лондон». Вдоволь наигравшись в Потрошителя, направил свои стопы через дорогу — в мясную лавку, за чудным нежнейшим свиным окороком для изготовления домашней буженины к завтрашнему обеду, посвящённому возвращению в трепещущее лоно семьи моей пиратки.

Вернувшись домой, перво-наперво затворил маринад. Три-четыре листика лавра, собранного рачительными руками душеньки моей на склонах Ахун-горы, пару гвоздичек, обезьянью жменьку горошин смеси перцев и соль. Закипятил, оставил остужаться. По остывании погрузил в маринад омытый свиной окорок. Готовил обмазку. Мельчайше рубленные дольки чеснока смешал с посечённым укропом, красным и чёрным перцами и влил в смесь для вязкости и бодрой адгезии немного оливкового масла. Раздувая от вожделения ноздри, вынул из маринада мясо и сушил его белоснежным расписным кухонным рушником. Нежно напевая окороку колыбельную, переворачивал его с боку на бок и щедро натирал одуряюще пахнущей обмазкой. Долго и с недоверием рассматривал дьявольскую прелесть кухонных нововведений — мешки для запекания мяса из, прости меня Боже, грешного, полиэтиленрефталата. Мял в руках прозрачную тонкую чушь, шелестел, засовывал внутрь мешка голову и через хрусткое осматривал с будущей позиции окорока то, что древние эллины называли «хаос», а первобытные славяне в двадцатом веке величали «космос». В порыве ража познания пробовал даже лизать изнутри мягкие стенки. В гневе топорща бороду, шептал: «Ишь ты, гадюка какая! Прозрачно, как стекло, а мнётся…» Осенив себя для уверенности крестным знаменем, отправил милый окорок в мешок, плотно завязал бечевой и погрузил в чашу мультиварки. Для выхода пара мстительно нанёс зубочисткой три прокола басурманскому мешку. На дно чаши плеснул стакан воды, захлопнул крышку. Не убоясь хищной пляски крупных красных цифирь на дисплее и коварно-жалобных попискиваний электроники, включил режим «тушение» и отпрыгнул подальше. Чувствовал себя смелым и храбрым как никогда.

По звонку репетира мультиварки о готовности вынимать изделие не спешил. Неутомимо наблюдая за убаюкивающе тикающей клепсидрой, выжидал до полуночи полного остывания буженины. Сам же, заслуженно прилёгши, как римлянин, на клинию, слегка побулькивал в ритм времени рюмашкой чачи. Той самой чачей, что физически — всего лишь беспохмельный дистиллят виноградного вина, а метафизически — широкие врата в великолепный мир, где агнец дружит со львом, где нет старости и злости, где женщины вечно милы и юны, где нет печали о сходящем на нет старом добром времени…

Хотя сожаления о наступивших необратимых и катастрофических изменениях в отношениях полов всё ещё волнуют иногда. Вот взять, к примеру, случай, наблюдаемый нами прошлым летом во время ежедневного оздоравливающего променада. Гулять в тот вечер случилось нам аккурат мимо студенческого городка. Спортивно-худосочного вида молоденькая девица стремительно подошла к зданию мужского общежития и, задрав короткостриженую голову, по-разбойничьи пронзительно свистнула. Распахнулось окно на третьем этаже, появилась радостная лопоухая физиономия её возлюбленного и стала всеми частями тела делать сложные приглашающие жесты. Весело фыркнув, недоросль принялась лихо карабкаться по решеткам на окнах и водосточной трубе вверх. Спустя мгновение влюблённые голубки под аплодисменты фланирующей публики страстно поцеловались на подоконнике и скрылись с глаз в глубине комнаты. Вспоминая сиё и ворча себе тихонько под нос: «Мы перестали пролазить в окна наших возлюбленных дам… Нет уж былого романьтизьма…», уснул крепчайшим сном праведника.

Разбужен же был от того, что вашего покорного слугу грубо хватали за тёплые ноги холодными руками какие-то два злодея. Трясли сонное тщедушное моё тельце, кричали что-то глупое, суетное и размахивали над головой фомкой. Но разум титана мысли — он и в экстремальных ситуациях работает великолепно. Нападавших успел обезоружить коронной фразой из боевого кухонного НЛП: «Лаванда согревает наш мозг, уставший от прожитых лет». Бандюки остановились, задумались, и всё стало проясняться.

Белка моя единоутробная, вернувшись ныне в час ночи после рейда своего подводно-диверсионного отряда судей по тылам мирных прибрежных сёл в честь закрытия яхтенных гонок, не смогла достучаться-добудиться. Ключей же от нашей пещерки ей сроду не доверялось. Сперва — по нежной молодости, а потом по ветрености характера. Первый час она развлекала себя попытками пилкой для ногтей вскрыть дверь, безуспешно откручивая шурупы на притворной планке. Ха, дилетантка! К исходу второго часа, нафантазировав себе всяких весёлых жутей о вероятном скором вдовстве, аварийно вызвонила коллегу моего. И по его приезде, составив преступное сообщество или в простонаречье — шайку, вскрывала с ним дверь бандитской фомкой, взятой напрокат у перепуганного до усирачки такими ночными штурмами управдома.

Чистил и варил картофель. Сварив — толок толокушкой. Перемешивая, добавил панировочные сухари и специи, влил пару яиц. Катал колобки кноделей и опускал их вариться в солёную воду. Периодически смахивая непрошенную слезу и сморкаясь в передник, слушал милушку свою. Она, насупив брови и чеканя слог, будучи уже в состоянии, как говорят гусары, «в полсвиста», читала мне лекцию, длинную и страстную, о вреде моего хронического алкоголизма. Лекция изобиловала жуткими подробностями о пагубном воздействии оного алкоголя на мой детский организм и глубинах моего же морального падения. Но не зря верно сказал лорд Байрон: «Дайте женщине зеркало и несколько конфет, и она будет довольна». Дочитав, голубушка моя помолчала немного в скорбной задумчивости и, приглядываясь к нарезанию буженины и красивому выкладыванию на блюдо кноделей, сглатывая слюнку, коварно пообещала: «Все равно буду с тобой дружить».

Подавал этой банде обед, превратившийся в очень ранний завтрак, с опаской. Понял одно: однако как быстро дичают и криминализируются наши дорогие женщины. Одна взломанная дверь и всё! Все строгие семейные морально-этические устои летят весело под откос, и стройнящиеся дамы ночью жрут за обе щеки как миленькие…

Варёные раки

Пришла, ой пришла пора пожинать камни. Младшенький-то мой уже добытчик. Кажется ещё вчера бегал крошка по поместью с деревянной сабелькой за девками дворовыми крича «Убью, постылые!», а сегодня, кровинушка моя родная, уже выходит ночкой тёмною с кистенем и гуслями за чужим добром разным на наследственную отчую разбойную тропу. Днём же ясным, когда вострый нож сумеречного татя мирно спит за поясом, таскает с работы подношения своего начальника. У них, видите ли, на службе сложилось этакое кооперативное общество взаимопомощи: «Едовые резервы».

Вчера припёр молодую кукурузу, честно экспроприированную шефом на чужой частной делянке. Уворованное у кулачья моментально сварили и зожрали, счастливо урча под тревожный революционный треск свечей в старом шандале, щедро мажа початки коровьим маслом и обильно посыпая крупной йодированной солью.

Сегодня же, прежним источником, прибыла сотня раков. Варили их в три приёма, так как сиротская наша малая кастрюлька городского интеллигента не рассчитана на этакое вакханальное изобилие. Варили членистоногих отряда Crustacea с укропом, солью, смесью перцев и чесночком неочищенным. Плясали ногами витиеватые па под строгий ритм офисного бубна и кидали раков живьём в кипащу воду. При сём хохотали зверски и посылали пальцами непристойные знаки одновременно и в надир и в зенит.

Но… что я хочу сказать про этих ваших раков? Колко, хлопотно, и непродуктивно. Изволили откушать по штуки три, не более… Живейшая, интереснейшая застольная беседа угасла сама собой. Переглянулись мы исподлобья, суровыми бирюками насупясь, и молча, не сговариваясь, молниеносно ринулись в близлежащую лавочку, где симпотишные молодайки пекут восхитительно нежные чебуреки с мясом. Вернулись, сели за стол, дружно вонзили свои алчущие впечатлений клыки в скворчащие чебуреки. Ароматный сок брызнул и побежал по подбородкам и… «Мгновенье, прекрасно ты, продлись, постой!..»

Кулебяка

О, женщина, тебе коварство имя!

Ещё при первом нашем знакомстве, в ту пору, когда злыдне моей едва-едва исполнилось одиннадцать, предупреждал я, катая её очертя голову на своей быстро-самобеглой керосиновой мотоциклетке по городу, о своих серьёзных планах на нашу будущую счастливую семейную жизнь. Тщательно предупреждал, подробно, с расстановкой и по пунктам. И уж точно, помню как сейчас, настойчиво упоминал о том, что третьего числа месяца января, года две тысячи семнадцатого от Рождества Христова, в день светлой памяти княгини Ольги, изволится мне в рабочий полдник откушать во здравие своё весьма скромной кулебяки всего-то о двух углах гнутой. И особо, примечал-подчёркивал при этом, о готовке вышеупомянутой кулебяки непременно милыми ручками супруги своей.

Ха!.. Не тут-то было. Не успело минуть и всего ничего, чуть более четверти века, все клятвы обманщицей были забыты, обещания выброшены из ветреной головки прочь. На Новый год, с двенадцатым ударом курантов, недопив шампанское и едва запечатлев на устах моих мимолётный легкомысленный поцелуй, умчалась она в свой ежегодный рождественский вояж по диким имеретинским побережьям. Там, осуществляя с товарищами своими жестокое яхтенное судейство и бурно отдыхая от обрыдших цивилизационных пут, переодевшись в морские одежды и повязав головы платками на пиратский манер, грубыми просоленными громкими голосами и столь же солёными словечками, пугают они до глубоких обмороков нежных и юных соревнующихся яхтсменов.

А несчастный автор сих строк остался посреди постпраздничного разора один на один с тремя голодными сиротками на руках. Тремя — потому как подельника моего в бинарных битвах за хлеб насущный и молодой худобой стройнящегося как кедр ливанский, стоит пока вершить лишь за одну особь. Вашего же покорного слугу, здоровой полнотой и дородной статью солидно напитанного, несомненно следует, хотя бы из уважения к умению вкусно пожрать, числить сразу не менее чем за две персоны.

Впрочем… список сироток смело можно и ещё увеличить, так как ровно в ту пору угораздило прибиться к нашему скромному шалашу и брата моего, странствующего монаха Отца Косьму. Странствующего отнюдь не волею своей. Как все беды наши мужские, с рождения и до, пожалуй, самой смерти, имеют в основание своём женский произвол и коварство, так и путь его мирской, видите ли, любезные читатели, произрастал волею матери нашей; жестокий бескомпромиссный культуролог и воинствующий искусствовед, выгнала пострижника на время праздников из родового имения взашей. Дабы физиономией своей ехидной, бородой окладистой и едкими охальными замечаниями, а тем паче прожорливостью неуёмной не портил стройности праздников и не отвлекал маменьку на стояние у плиты от тихой зимней элегии благочестивых дум её.

Привечал гостя дорогого скромно, посылая к порогу с рюмашкой чачи на подносе молодого своего коллегу. Вслед гремел строгим наказом проследить, обмёл ли монах в сенях метёлкой свои ступалы от праха мирского, и не принялся ли, по обыкновению забывчивому своему, следить в чисто мытой горнице. Сам же в то время, неспешно помешивая и вдумчиво снимая шум, варил куриный бульон на студёной колодезной воде. Опускал в будущее консоме для волшебства неочищенную луковку. Сварив и вынув куру из бульона остужаться, месил в хлебопечке дрожжевое тесто. Упреждая возможную критику а-ля натюрель знатоков поварёшек и рубелей, уверенно заявлял: прогресс делает своё чёрное дело, и квашню руками, как завещал нам Александр Афанасьев, чтоб «жопа была мокра» месят ныне только коварно порабощённые нами женщины.

Отмерив и влив в форму подогретую воду, добавлял в неё, помешивая, соль, сахар, масло и сухое молоко. Насыпав муки и сделав в белоснежном кракатау сверху кратерок, сыпанул в него дрожжи и включил режим замеса. Приглядывал одним глазом за бодрыми стараниями умнички хлебопечки. Вторым оком же, на правах самого глубоко пострадавшего из присутствующих от прекрасной половины человечества, под весьма одобрительное кряканье после каждой очередной рюмки нашего записного женоненавистника монаха, читал крайне поучительную лекцию о превратностях дамских каприз коллеге своему, ещё не познавшему по молодости ужасов семейной жизни. По случаю знаменательного дня строил базис своих выкладок на легендах о вышеупомянутой княгине Ольге.

История фемины сей, говорил я, край как любопытна и познавательна. Судя по той глубокой иронии, с которой мамы-папы дали ей с роду имя Прекрасна, девиантное поведение у девицы было замечено ещё с сопливого детства. С трудом вытерпев асоциальные выходки отроковицы до её десятилетия, родичи скоренько сосватали юную хулиганку, с глаз долой — из сердца вон, князю Игорю. Свёкор же её Вещий, князь Олег, глядя на такой прекрасный подарочек, свалившийся ему, как снег на голову, пытаясь избежать насмешек соседей и друзей, быстренько переименовал невестку в Ольгу, что тоже, ясное дело, улучшений в её характере отнюдь не принесло. Впрочем, честно говоря, и муженёк ей попался под стать — тоже не подарок. И глупый, как выяснилось, и жадный, и развратный одновременно, даром что Рюрикович. Папаша, Вещий Олег, пока ещё был во здравии, справлялся с державою всё как-то сам, не подпуская к штурвалу милых чад. Но выдержал закидоны молодожёнов тоже не долго, лет десять, не более. После чего внезапно впал в некрозоофилию, до неприличия смущая собственную дружину гамлетовскими беседами с черепом своей дохлой лошадки. За сим, не смотря, судя по прозвищу, на явные наличия дюжих паранормальных способностей, неразумно допустил покусание себя мимо проползающей рептилией в левую ножку повыше княжеского сапожка прямо до смерти. Вот тут-то его сынок с невесткой и развернулись.

По готовности замеса извлёк подошедшее тесто и незамедлительно кинулся гнуть кулебяку. Загибал аскетично скромно, как и было задумано мной ещё в прошлом тысячелетии, всего о двух углах. Под первый угол победно легла нежная куриная грудка, мельчайше сёк её ножом и мешал с толчёным варёным картофелем, добавлял перцу, соли и совсем немного, для сочности, полуколец припущенного на смальце лука. Под второй угол кулебяки назначал зелёный лучок и крошёные варёные вкрутую яйца, к ним добавил затейливо завитые стружки коровьего масла и укроп. Таинство сотворения пирога сопровождал дальнейшим поддержанием нашего высокоучёного коллоквиума.

Науськанный женушкой-злодейкой, князь Игорь наконец-то дорвался у проживавших по неразумию неподалёку древлян, до вкусной и забавной процедуры отъёма у кулачья неправедных накоплений в пользу государства и, уже возвращаясь с конфискатом из древлянского Искоростеня, решил, как говорят лётчики, зайти на второй заход. «Идите с данью домой, а я возвращусь и похожу ещё», сказал он своим ратникам и вернулся в гордом одиночестве к обобранным древлянам. Можно, конечно же, пространно и долго обсуждать данный факт, но ведь всем ясно, куда мужчины отправляются сам-один, без весёлых хмельных друзей. Понятно, как божий день, без местной крутобёдрой и волоокой чаровницы дело тут не обошлось. Шаловливый декамерон по неизвестной причине у Игоря совершенно не задался. В чём был прокол княжеского лихого пикапа, история стыдливо умалчивает. Но конфуз случился настолько серьёзный, что древляне, невзирая на чины и звания, крепкой земледельческой смёткой быстренько сообразив о слабом развитии в их время пенитенциарной системы, князя Игоря жесточайшим и затейливым способом укокошили. А заметая следы преступления, они по древней традиции насыпали на могиле князя неприметный высоченный курган, да к новоявленной вдове, не мудрствуя лукаво, выслали сватов, для компенсации, так сказать, душевных и телесных потрат.

Уже загнутую кулебяку, вооружившись вороньим пером, мазал мёдом и, нежно поддерживая под налитые крутые бока, отослал выпекаться. Сам же затеялся биточками. Перемолов остатки куриных мясистостей, смешал их с манной крупой, двумя яйцами и тёртым адыгейским сыром, перчил, солил и катал в натруженных ладонях нежнейшие ошария. Любовно нарекая каждый поимённо ласковыми тайными кухонными именами, опускал их в кипящий бульон.

К радости своей, судя по дальнейшим событиям, внезапно овдовев, наша Ольга разгулялась. Нахлебавшись за пятнадцать лет семейной жизни всякого интересного и домостройного, повторно выходить замуж совершенно не возжелала. Коллега её по сходной ситуации, одиссеевская дура Пенелопа, дабы отпугнуть вьющихся вокруг претендентов на руку и сердце, остервенело вязала, а по ночам распускала свитерок с олешками, но это же совсем не наш формат. Нет ни удали, ни истинно славянской лихости. Прекрасно понимая таковое, в отличие от греческой рукодельницы, Ольга отпугивала назойливых женихов затейливой выкружью увлекательной мести. Первую прибывшую партию древлянских сватов, состоящую из двадцати «лучших мужей», велела прикопать в землю, прямо в ладье их привёзшей. Уже это первое коварство оставило настолько неизгладимое впечатление на Ольгиных современников, что следы его прослеживаются и поныне. Именно в честь данного казуса, до сих пор народная молва банку с консервированной в томате килькой неизменно называет «братской могилой». Догадливые древляне, сейчас же сообразив выгоду от посылки к Ольге сограждан в виде продвижения социальных лифтов и появления массы вакантных мест в Искоростеньской мэрии, снарядили вторую партию сватов из «наиболее знатных своих людей — княжеского рода, купцов, бояр». Этих Ольга на скорую руку велела сперва помыть, а уж затем, уже чистеньких, вкусно пахнущих медовухой и берёзовыми вениками, сжечь прямо в бане. Сама же, отстучав древлянам на местном почтампе скорую телеграмму «Се уже иду я к вам, и устройте мне меды многие…», отправилась в Искоростень лично, в сомнительной компании неких «юных отроков».

Биточки порционно раскладывал сообразно поименованию. Себе клал с именами, начинающимися с гласных букв, а соснедникам, естественно, с согласных. Испёкшуюся до хрустящей золотистой корочки кулебяку подавал на общем блюде, разрезав её на три сочащихся душистым соком больших куса. Предложил сотрапезникам сей харч хватать загребущими руками и жадно пожирать, роняя крошки и начинку прямо в тарелки, на попискивающие и крутящиеся в дымящемся янтарём бульоне биточки.

Пытаясь перекричать густое чавканье, отвлекал внимание колоквиантов рассказом об очередном озорстве устроенном Ольгой на свежем кургане у древлян в час «испития медов многих». Во время тризны и «игрищ военных разныя», видя как древляне напились и «лежат недвижны», княгиня сначала велела своим отрокам «пить за них», а затем, уже с избытком нахмелив свою несовершеннолетнюю мелюзгу, приказала шпанюкам древлян умертвить. Шомполами в уши.

К скорбной печали своей наблюдал у застольников стремительно набегающую сытую осоловелость и внезапную полную глухость к поучительным и увлекательным побасёнкам. Назидательно тыча в них указательным пальцем, припоминал обжорам ещё недавнюю голодную ртутную живость их умов. Мстительно поджав красиво очерченные губы, даже не упомянув о ловле Ольгой суеверных древлян на числа три и четыре, коллоквиум завершил.

Курник

Весёлая компания

За печкою сидит

И, распевая песенки,

Усами шевелит.

Бросил ныне по внезапной немощи телесной милые сердцу моему родные ухваты и противни. Жесточайшее люмбаго пришло незвано в гости, будь оно неладно. С содроганием вспоминая пахнущий прогорклым пережаренным маслом общепитовский ужас, стал изучать рынок развозной на заказ частной малопредприниматеськой едовни. Перво-наперво нашлись нам в этом вашем услужливом интернете пироги осетинские. Мясные и сырные. Приказал доставить пару строго к указанному сроку. Ну, доложу вам, дети мои — да! Вопреки всем сомнениям это стоит внимания пары незатейливых строк. Пироги, бережливо завёрнутые рачительной рукой пекаря в вощёную полупрозрачную бумагу, громадны, как колесо арбы, доехавшей по военно-грузинской дороге от Тифлиса до Казани. Жирны изрядно, полны духовитостью вкусной и огненно горячи, как дикие абреки.

Смачно заедая крепкое сытным и острым, рвали себе куски пирога прямо руками. Щедро пачкая во время поедания смышлёные мордочки жирком, говорили о работе. Этими же руками при упоминании о лютом коварстве кяфиров-клиентов искали на своих поясах кинжалы. Откровенно обожравшись, заводили неспешные разговоры об уместности зажигательного плясания кругового осетинского тымбыл-кафта на полный желудок. А после, окончательно уже насытясь и покуривая в неге, плакали друг другу тихо и нежно, поминая, что беда, как говорится, не приходит одна. Так как даже сквозь обожранность не преминуло вспомниться, что помимо телесных недугов навалились на нас ныне и нечаянные духовные страдания.

Тяжкое бремя известности, причём, к ужасу нашему, уже на международном уровне несём мы на своём больном становом хребте. Выяснилось, к примеру, жалуются нам слёзно из стольного града Уолтема, Массачусетской губернии, Северо-Американских Соединенных Штатов некоторые, правда, крайне немногочисленные представители славного иммигрантского сообщества о трагической утрате связи с нашей родной литературой. И настолько сильной утрате, что мощную в своей высокой художественности прозу вашего покорного слуги далее второго абзаца осилить уже и не могут. А через сиё имеют печальное впадение в ничтожность и манкуртовое озлобление. Что тут сказать? Страшный бич современного общества, особо махрово процветающий на чужеземщине — клиповое сознание. Печальное наследие телеграфности ФИДО на юные неокрепшие умы детей индиго и, что более всего вероятнее в своей первостепенной значимости, изнывный отрыв от родной великорусской матери кухни, а как следствие — травление себя в отсутствии генетически близких борща, водки и сала богомерзкими гамбургерами и чизкейками. Через что всюду им, глубоко западнокультурным, теперь во всех текстах наших чудится графомания, и мнятся чудовищно грубые личные оскорбления от хомо советикуса. А ведь от такого интеллектуального герпеса до банальных ограблений ларьков в беднейших негритянских кварталах уже и рукой подать.

Намеренно постарался втиснуть данный кошмар именно сюда для утешения наших далёких соплеменников. В тихой надёже — поднатужившись, прочтут заокеанные сироты. Осилят, натренировавшись, уже и третий абзац и преисполнятся умиротворяющим елеем духовным от чуткой памяти нашей о них, сердешных. Нам же, мученикам, на привычной горькой стезе пищевых страданий предстояло ныне преодолеть унижение не домашности стряпни поеданием заказного курника. Пирог сей хитрый, как выяснилось, нужно заказывать у мастерицы заранее. За сутки, не менее. Абонировали и кинулись, глотая слюнки от предвкушения, изучать доступные сведения об этом замысловатом провианте. Услужливые страницы поисковика выдали нам гору приводящих в бешенство своей аппетитностью картинок. И описания, описания…

— Курник — один из известнейших русских пирогов, — начал читать я вслух. — Его еще называют королем пирогов, царским пирогом, праздничным пирогом, свадебным пирогом, — перебивали меня коллеги, тыча жадными когтистыми пальцами в тексты. — Этот пирог заказывают в ресторанах приехавшие в Россию иностранцы, его готовят домохозяйки, желающие удивить гостей, о нем можно прочитать в различных литературных и исторических произведениях, — уже нараспев, обнявшись, читали они хором. — В его составе — курятина и мясо, отварные яйца и картофель, белые грибы и шампиньоны, бульон, лук репчатый, рис, гречка, зелень… — тихо стонало моё племя молодое от такого грядущего в скором времени вкусового изобилия.

Ваш же скромный автор, будучи по мудрёному характеру своему тяжёлым пессимистом, смотрел на такую радость коллег с глубоким скепсисом. Молчал, зная — полного счастья в этой жизни не бывает. Так и на лихих с виду буквенных ристалищах у нас не всё гладко. Тихо припоминал к случаю барышень нежных из ближнего зарубежья, что тоже нас огорчают печальными комментариями своими. Трудно им там, на аскетичной и невкусной неметчине. Женщиной, насколько нам известно, вообще быть очень тяжело, и при первой же возможности нужно избегать этого. Стонут они, милые, от гнёта перегруженности исповедей наших византийских мелкими витиеватыми деталями. Не осознают всего великолепия своего чудного причастия к чтению нашей прозы «Годуновского» стиля, ориентирующейся на монументальные традиции русской классической литературы. Куда же вы, спешливые насельницы смешной своей краткостью жизни, вечно торопитесь? Поймите, читать сиё нужно неспешно, вдумчиво перебирая затейливый бисер авторской мысли. И, замерев в немом восторге, слушать тихий переливчатый перезвон поморских коклюшек, внезапно возникающий в ваших симпатичных головках от изысканной вязи слов стиля иконописной рублевско-дионисиевской эпохи…

Тихая печаль и некая даже где-то элегия все эти длинные сутки исполняла нас в ожидании. Легкая, почти незаметная надежда теплила наши сердца. Но… чудеса дважды в отчётные периоды не случаются, и печальные предчувствия мои не замедлили материализоваться. Курник этот оказался, в отличие от пирогов осетинских, полное, извините за такие матные слова, фиаско. Как можно всерьёз воспринимать размороженные блины из ближайшей кулинарии, скупо переложенные бездуховными, выращенными в тёмных сырых подвалах, вёшенками и варёной синей курой за достойный серьёзных профессиональных едоков со стажем харч? Тряс в гневе костылями над головой. Плевался. Схвативши столовый нож для масла, яростно рыча, грозился принести кровавую клятву мести — по появлению первых признаков проблеска здоровья, поразить безжалостно насмерть окружающих настоящим домашним печевом.

Овощной салат

— А по музейным юбилеям они носят по городу чучело Чехова.

— Как чучело? Какое к чёрту чучело?

— Натурально, чучело! Набьют соломой старинные сюртук и панталоны, привяжут их друг к другу тесёмочками от старых наволочек, прикрутят к длинной палке проволокой. За проволокой медной они каждый раз сюда, к нам, бегают. Каждый раз пытаюсь им для смеху колючую проволоку всучить. Осталась у нас её ещё изрядно. Это мы экспозицию о поездке Чехова на Сахалин оформляли, так колючкой этой все стенды опутали, а всё одно, её целая бухта еще без дела лежит. Да… А как примотают к палке, надевают на всю эту панихиду соломенную котелок, пенсне и носят её по улицам как хоругвь.

— Как, как?

— А так!.. Чисто как хоругвь.

Узкое горизонтальное подвальное окошко под самым потолком мастерской распахнуто, и из него веет приятный сквознячок. Таганрогское лето в самом разгаре. Жара на улице стоит страшная, пустынная, душная, изнуряющая, а в реставрационном подвале свежо и прохладно. Свет везде потушен. По мастерской стелется полумрак. В углу старенький проигрыватель, тихонько похрипывая, нашёптывает винилового Тухманова: «…Я мысленно вхожу в ваш кабинет. Здесь те, кто был. И те, кого уж нет…»

Посреди мастерской на громадном, как поле под Аустерлицем, реставрационном верстаке прямо посреди скрупулезной хирургическрой операции по лечению бесценных исторических экспонатов поверх чистой газеты накрыто нехитрое рабочее застолье.

Всего пара сочнейших томатов, крупный пупырчатый огурец, три дольки чеснока, фиолетовая луковица и сладкий болгарский перчик крупно порезаны острым сапожным ножом в глубокую фотокювету. Поверх они скупо политы художественным льняным маслом, щедро присыпаны крупной солью и тщательно перемешаны мастихином. Именно перемешивание старым, с костяной рукоятью, боевым мастихином и придаёт салату, по уверениям местных корифеев, тот неуловимый реставрационный привкус, коий совершенно невозможно получить в мирных бытовых условиях. Вымытый пучок зелёного лука истекает алмазными каплями воды на свежеструганную плоскость куска буковой доски. На раскалённом предварительно бунзеновской горелкой, а теперь звонко пощёлкивающем при остывании шамотном кирпиче стонут жиром кусочки, зажаренной до выгибания, копчёной колбаски. Замасленный лист инфолио коричневого крафта полон уложенных валетом холодных жареных бычков. Свежайшая лепёшка армянского хлеба разломана на щедрые душистые куски. Початая бутылка водки «Столичная», охлаждённая в раковине под проточной водой, стоит на столе посредине. Этикетка от струи воды у неё сползла и сморщенная теперь криво сидит внизу бутылки.

Мы вдвоём сидим вечером после работы и тихонько выпиваем. Борис, мой сотрапезник, лет тридцати, худ, высок и сутул. Нос у него как ятаган, громадный и крючком. Весь он нервный, на правом глазу тик. Он тайный пирофоб и явный шизоид. Он, умудрённый и опытный реставратор, передаёт мне, молодому неофиту, под стаканчик дела и травит потихоньку музейные страшилки…

— Ага. Выходят из музея, строятся свиньёй и идут. Впереди, гордо подняв головы, замы генерального по научному и литературному отделам несут чучело, следом, как почётный караул, гендиректор с завхозом и главбухом, а уж за ними стройные и подтянутые старухи-музейщицы в колонне по четыре в ряд. Морды у всех торжественные. Оно и понятно. Мероприятие-то у них наисерьёзнейшее. Ни улыбочки, ни ужимочки. Молча ножками в ботиках шорк-шорк, шорк-шорк…

Только периодически их как будто что-то прошибает, и они внезапно, как по команде, начиная чётко печатать шаг, тоненькими, слабенькими старушечьими голосками затягивают нестройно, но нежно и проникновенно о скоротечности жизни. Поют этот, ну… Gaudeamus, гимн студенческий. Ща, ща, как там:

…Наша жизнь коротка, Конец ее близок; Смерть приходит быстро, Уносит нас безжалостно, Никому не будет пощады!..

— То ли свою молодость, то ли Чехова, молодого студиозуса Таганрогской гимназии, поминают. Ух, подожди! Как вспомню, мороз по коже…

Передёрнувшись, Боря смачно хлопает стопарик, скудно закусывает зелёным лучком и, закурив, продолжает:

— Да… так вот! Дойдут, стало быть, от музея к памятнику Чехову в скверик и стоят. Хоругвь соломенную прислоняют к памятнику. А сами к микрофону ломятся. Первой всегда генеральная наша о достижениях. Это понятно, но скучно. Проценты, выдача на гора… и о достигнутом. А следом уже любопытнее… Шоу начинается! Вторым номером обычно Аннушку, поэтессу нашу музейную, пыльным мешком по голове крепко притрушенную, выпускают. Стихи о Луне читать. Почему о Луне? А она только о ней только и пишет. За ней, дабы разбавить лирику, слово берёт зам по науке: «В моей жизни не было, нет, и уже не будет места мужчинам. Есть в моей жизни только Чехов. Все думы мои о нём…» Дура старая!

— Эээ… Боря, а что же ты её так?

— А как не так? Она же каждую пятницу, каждую!.. После обеда в пятницу приходит ко мне с баночкой стеклянной. Пол-литровой. И просит у меня клей. У неё унитаз в сортире, видишь ли, треснул, и она имеет желание его «р-р-реставрировать»… И я ей каждую пятницу наливаю пол-литра эпоксидной смолы, а отвердитель не даю.

— Вот же ты скотина!

— Ага. Я уж года два как скотина. Сознаю и каюсь. Ну, нет у меня отвердителя. Нет. Кончился. И вот каждую, каждую пятницу я скотина! Она приходит и говорит мне: «Боря, я в прошлую пятницу вечером всё так ладно склеила, а он на утро… А на утро он опять развалился. Уж я прямо отчаялась. Руки просто опускаются, но… может быть, теперь всё получится? Дай мне снова, милый, клея, я всё же ещё раз попробую»…

Паштет из куриной печёнки

— Паштет, — произнёс я утром, едва открыв глаза, — домашний нежнейший паштет из куриной печёнки, крученый для обворожительной мягкости трижды — вот наше истинное спасение!

Изрёк мысль сию в переходном состоянии между сном и явью. В то загадочное время, когда балованные неженки ещё сладко потягиваются своих в постельках, а сильные духом мужи, такие как ваш покорный слуга, уже озабочены особенностями меню предстоящего ужина.

Блюдаж грядущего составлял, непрестанно памятуя о временно лишенной вероломными стоматологами возможности кусаться в полную силу яхтенной судье, внезапно материализованной полным морским штилем в мою обильную скорбными хлопотами жизнь.

Закупил в лабазе под паштетные забавы печёнки куриной жмени три, сала сельского с тонкими розовыми прожилками изрядный шмат, полдюжины крупненьких коричневых яиц и неизменный репчатый лук. Рекомендуемую же многими опытными и рачитыми кулинарами и по сему неизменно входящую в рецепт паштета спелую морковь с праведным гневом отверг. Так… в общем-то, необоснованно, просто по прихоти.

Из-за вчерашнего известия о решении коварных эскулапов вставить моей незаблудке стальные клыки и, как следствие, жутких ночных хтонических кошмаров на тему отрицательных героев русских сказок женского полу, допустил свою незабвенную по её просьбе к торжественному самостоятельному священнодействию на кухне на удивление почти без каприз.

Впрочем, крайне недоверчиво и ревниво наблюдал за непривычными кухмейстерскими манипуляциями, полных девичьего иррационального, а по сему неописуемых в формате данного опуса.

В течение готовки не только плясал ногами весёлые антраша, перенятые мною у каннибалов Суматры, но и поддерживал одновременно непринуждённую беседу, способствующую родственным душам безудержно единиться во время кухонных игрищ. Вопрошал с глубоким состраданием, каково это отдать всю себя на поругание в лапы иезуитам от медицины. Услышав же ответ: «А так же, милый, как при сексе, глаза закрыты и больно, а во время процесса нежно спрашивают, не устала ли я,» — немедля бросился тщательно отмывать трясущимися руками всё обильно пачканное грубиянкой. Нежно ласкал родную утварь теплой водичкой, утешая её вполголоса: «Не плачьте, родные, всё проходит»…

За трапезой настороженно глядел на свою благоверную, отощавшую было за беззубостью на традиционных для неё в нашей семье постных ржаных сухариках, а ныне допущенную по болезни к уписыванию за обе щеки паштета «Нежность». Спрашивал её, узко прищурившись и сжимая крепко в кулаке двузубую вилку, о тайных ея перспективных мечтаниях на ближайшую полнозубую жизнь. Уточнял с пристрастием, не изменится ли её традиционное почтение и любовь к мужской домашней кухне.

Рыба вяленая и копчёная

Разнузданной оргии в честь юбилея басурманского интернета в нашей конторе, в основном специализирующейся на продаже двоичного кода доверчивым, наивным и неграмотным селянам, повелел быть!

По сему с утра приказал: семян подсолнечника на рабочих местах не лузгать, дрянь всякую, противнопахнущую, сегодня не жрать, костров в офисе для жарения наловленной по дороге на работу городской дичи не разводить и традиционную, расширяющую сознание сивуху, круто настоянную на карбиде, спозаранку не хлестать.

Ближе к обеду, прислонив к стеночке весь свой слабосильный коллектив, учредил строевой смотр. Внимательно сверяясь со списком, устроил перекличку. Придирчиво проверял чистоту ушей и хлестал жестоким глаголем за грязь под ногтями. Горько, до слёз, сокрушался изрядно потрёпанным внешним видом лихих членов вэб шайки. Читал въедливую лекцию о правилах хорошего тона в людных местах. Предупреждал закоренелых творческих клептоманов о жестоких и незамедлительных казнях, непременно на городской площади, за лихоимство. Остерегал лютыми репрессиями офисных варнаков от поедании пищи голыми руками прямо с прилавков в магазине.

Вызвал такси и тревожным голосом предупредил водителя о предстоящей поездке не как обычно в ближайший пивной гаштет, а неожиданно в даль далёкую, прямо к магазину «Тихий Океан». Желание побаловать себя и коллектив копчёной рыбкой да икоркой красной, зернистой, объяснял кочегару исключительно малопристойными жестами. С трудом скрепя сердце от названной стоимости поездки, зычно скомандовал грузиться в самобеглую повозку. Впереди стального лихо огнедышащего коня для вящей безопасности погнал самого выносливого мерчендайзера с двумя ярко-красными флажками в руках и пронзительной сигнальной дудкой в зубах.

Четко отбивая парадный строевой шаг, вошёл в магазин во главе плотного строя своих свирепых офисных паладинов. Оглядывая огромные магазинные пространства, наваленную горами рыбу, фрукты и прочие обильные съестные припасы от обуревающего меня восторга хорошо поставленным басом, громко и ритмично, декламировал всем Гоголя: «…так, що хоть бы в кишени було рублив и с тридцять, то и тогди б не закупив усиеи ярмаркы!»

У прилавка с копчёной рыбой, едва удерживая на прочной сворке рвущихся к еде оголодавших подчинённых, ревниво и настороженно наблюдал за двумя дородными и приличными с виду гражданами, стоявшими перед нами в дорогих пиджаках и галстуках. Солидные господа изволили вдумчиво и крайне неторопливо выбирать вяленую рыбку. Кивал понимающе головой. Оно, конечно да, дело выбора пищи серьёзности и обстоятельности требует от нас, потомственных кормильцев, необычайной. Чай, не девку-вертихвостку какую глупую себе в жёны шукаешь.

Кстати говоря, девка-то с ними уже была. Да только её к вопросу выбора рыбы не допускали, не иначе как по причине молодости и неправильного выбора пола при зачатии. Болезненно худенькая, она в гордом одиночестве свои драные джинсики печально тёрла у другого прилавка, с роскошными обсахаренными сухофруктами — дарами крайнего юга.

Шипя «Фу, фу!», делая страшные глаза, разрывался на части, бегая от рыбного ряда во фруктовый, дабы отогнать от прелестницы ударами безжалостного стимула своих диких нукеров, поклонников пирамиды Маслоу, нескромно перевозбуждённых одновременным созерцанием обильной еды и скромных женских прелестей. Тут же метался обратно и, вытянув шею, весь, вздрагивая от волнения, продолжал наблюдать за необычным и крайне занятным (прямо японский театр Кабуки в бравой трактовке стиля актёрами провинциальной глубинки) процессом выбора рибки.

Белолицая продавщица с нарисованным углём и суриком лицом в полупоклоне, прогнув слегка стан от почтения и явно задерживая от волнения дыхание, в обеих ладонях молча подавала одному из покупателей, тому, что постарше, с брюшком, побольше и посолиднее, лещика. Осторожно и бережно, как хрустального. Старший самурай так же бережно принимал его в сложенные лодочкой ладони. Скривив ломкой волной рот, он низко и как-то даже вывернув набок наклонял к лещику голову. Прищурив один глаз, другим медленно и внимательно он скользил вдоль всей рыбины, от хвоста к носу. Обсмотрев, гневно отрицательно качал головой и передавал леща обратно продавщице. Она медленно клала рыбу в витрину, брала следующую, и процесс повторялся снова и снова. Снова и снова…

Наконец многое время спустя два хвоста были выбраны. Жрица Меркурия клала их на листы коричневой упаковочной бумаги. После доставала откуда-то кусок стальной проволоки, необычно хитро свёрнутой в форме этакого скрипичного ключа, и засовывала длинной стороной лещу прямо, я извиняюсь, глубоко в анус.

С чавком вырывая обратно, подносила скрипичный ключ к носу, нюхала, томно прикрывала глаза, протяжно мычала, изображая всем своим малоподвижным лицом крайнюю степень восторга. Досыта нанюхавшись, она протягивала проволоку главному толстячку, тот тоже, жадно вцепившись, нюхал железо и в свою очередь в тональности ля минор сладостно, подгибая колени, стонал. После, передавал ключ своему сглатывающему нетерпеливую слюнку подельнику, тоже приобщиться.

Вдоволь насладившись и настонавшись, парочка нюхачей со свёртками, подхватив под белы ручки свою спутницу, неторопливо и помпезно отвалила к кассе.

За сим, как подошла наша очередь, наш черёд малопристойных игрищ с задней половиной представителей отряда лучепёрых вырвал с криком и скандалом у торговки из рук тайный секретный ключ и, запрокинув назад голову, прижимая крепко к персям драгоценную добычу, стремглав бежал прочь из магазина…

…Дома же, уже глубокой ночью, тревожно затворив на болт все ставни, заперев входную дверь на все засовы, наказал домашним своим не смежая глаз бдить до утра. Палашей и фузей из рук не выпускать. Запальные фитиля не гасить. Перекликаться зычно каждые десять минут. А сам при трепещущем неверном свете сальной свечки внимательнейшим образом снимал в кабинете с секретного раритета подробный эскиз, образмеривал тщательно и карябал подробное пояснение к применению сего непристойного чуда.

Купорил чертежи, объяснительную реляцию и сам проволочный раритет в конверт коричневой плотной бумаги. Запечатывал сургуч на конверте семейной печатью и надписывал строгое распоряжение вскрыть для передачи драгоценного опыта грядущему поколению не ранее следующего столетия.

Рыба жареная

Учитель: Дети, запишите предложение: «Рыба сидела на дереве».

Ученик: А разве рыбы сидят на деревьях?

Учитель: Ну… Это была сумасшедшая рыба.

Изрядным сюрпризом явилось случившееся поутру, ещё в полусне, настойчиво-назойливое и душистое видение жареной рыбы сулы. Был удивлён, поражён, обескуражен и просто ошарашен нечёткостью работы ведомства Гекаты, так как настоящим ценителем жареной рыбы в нашей семье является мать моя, безжалостный и бескомпромиссный культуролог. Несмотря на врождённую мужественность и воспитанный годами жестоких лишений аскетизм, игнорировать, хоть и столь явно ошибочные, знаки судьбы было совершенно никак неможно. Раздражённо ворча и, как бедный московский князь, скаредно вздыхая, нервными пальцами просчитывал редкую наличность в ветхом старом вязаном калите. Выходя прочь, тщательно запирал засовы и налагал на них пудовые замки. Прозорливо остерегаясь гнусных татей, коварно настораживал на дорожке у калитки ловушки волчьих ям.

Отправляясь в путь настойчиво себе повторял: «В отличие от хмурого параджановского храма, к весёлому и оптимистичному таганрогскому рынку ведёт много дорог», но и туда, и обратно брёл исключительно Полицейской улицей (бывшей ул. Чехова). Придерживаясь теневой стороны улицы, презрительно фыркал, наблюдая чахлых детёнышей бледненьких северных отпускников, набрасывающихся с криком: «Персики, персики!» на обильную падалицу жердёл, растущих у пыльных обочин. На рынке (а таганрогский рынок — тема особая: всему миру, конечно же, при слове «рынок» наперво застит слух одесский Привоз, но, смею вас уверить, пусть одесситы не обижаются, таганрогский рынок тоже вполне «вещь в себе»), изволил закупить свежайшей сулы и бычков.

Шествуя обратно и решив передохнуть, присел в сквере на лавочку и, безнадёжно быстро мимикрируя под аборигена, со вкусом смолил самонабивную душистым табаком цигарку. Выпуская дым из ноздрей, опасливо поглядывал на явно напряжённую таким дефективным соседством бронзовую спину статуи Чехова. Подкармливал бычками очень кстати подошедшего бездомного с явными следами сладких ночных пороков и героических битв на мужественной морде, серого кота-бродягу. Вытягивал рыбок из кулька осторожно, беря двумя пальцами за скользкие хвосты. Сетовал мурчащему коллеге-коту на временное наше одиночество. Приводил ему в пример мудрых травоядных вомбатов, кои, живя устойчивыми семейными парами, объединёнными усилиями могут дать суровых дроздов даже извечному своему врагу — хищной собаке динго. После вытирал руки сорванным сочным подорожником и щурился на нахальных жирных солнечных зайцев, просачивающихся сквозь густую листву и весело скачущих по дорожкам. С громким хрустом лузгал из газетного кулёчка жареные с солью семена подсолнечника. Лихо и далеко сплёвывая шелуху, задирал проходящих мимо дам абсолютно вне зависимости от их возраста задорным и хрипловатым: «Молодаечка! Молодаечка-а-а… А вы сейчас куда-а-а идёте?..» Назабавившись вдоволь, кряхтя натруженной спиной, отправился, правда, уже не особо спеша, домой, к своим пенатам и очагам.

Будучи уже у родного горнила, профессионально работал от бедра, «по-македонски», одновременно на двух сковородках. В первой в оливковом масле тушил смесь из длинной соломки сладкого перца, имбиря и чеснока. На другую же, с подсолнечным маслом, вываляв предварительно в муке, швырял куски сулы. Обжигая заботливые руки брызжущим маслом, переворачивал куски на другой бочок. Впадая в мрачные гоголевские реминисценции, гонял от плиты мокрой тряпкой наглых пакостников кухонных чертей и подкармливал милого и скромного домового. Кошкам варил в кастрюльке бычков. Настойчиво добивался от рыбки золотистой хрустящей корочки. Мешал овощи. По лёгкому подвяливанию овощи снял с огня и, перемешав, посолил, поперчил и выдавил поверх пол-лимона.

Щедро досаливал рыбу крупной, искрящейся алмазами солью, лазая жирными пальцами прямо в солонку. Жадно, прямо руками, рвал куски плоти от костей и отправлял в рот. Откусывал зубами от ломтя буханки душистого белого «заводского» хлеба крупные куски и жевал, жевал, жевал… Захлёбываясь, запивал холодным светлым пивом из плачущего снаружи каплями запотевшего высокого бокала. Злобно утробно урча, отодвигал локтём прочь лезущую наглыми лапами мне в тарелку кошицу Шурку. Впрочем, немедля устыдившись, швырял ей, сидящей тут же на обеденном столе, куски рыбы. Воровато озираясь, налил прямо на стол для неё небольшую лужицу пива. Прилегши за сим отдохнуть после трапезы, мостил на свой вздувшийся живот обожравшуюся до шарообразного состояния Шурку. Тихим убаюкивающим голосом читал лоснящемуся четырёхлапому трикотажу лекцию о вреде неумеренности в еде и катастрофических последствиях подросткового пьянства.

Рыба, тушенная с морковью и луком

— Добавь прах черных зерен греха, следом — щепотку сладкой смерти и залей элементом стихии воды с температурой горения ада. Вуаля, зелье готово.

— Милая, ты всего лишь приготовила кофе, а пафоса, как на черной мессе.

— Зато как эффектно!

Содержать в современном жилище городского типа в строгой узде морально-этических норм активно практикующую ведьмочку крайне тяжело. Неизбежны всевозможные малоприятные эксцессы. Несущийся из окна во двор едкий запах от вечно кипящего на угольной жаровне котла с малоаппетитными зельями вызывает недоразумения с хлопотуном управдомом. Постоянно сохнущие на общем балконе детские пелёнки провоцируют задорные скандалы с молодыми мамашами, праведно опасающимися дурного сглаза. И это ещё не упоминалось о проблемах, связанных с сочетанием особенностей конструкции пластиковых окон, и настойчивым желанием полётов на помеле по ночам. Отвратительное же поведение ведьмы, лишившейся почившего внезапно в бозе чёрного кота, своего верного компаньона по тёмным делам, и вовсе переходит все разумные границы.

Хитрейший черномазый Вульён Вульёныч наш, мстительно помахав напоследок лапкой, ушёл в страну вечной охоты на осенние золотистые поля, полные толстых вкусных мышей, оставив вашего покорного слугу один на один с остервеневшей рыжей бесовкой. Поминая сволочного шерстяного дезертира нелёгким словом, с некоторой опаской наблюдал выходки злющей фурии. Суеверно крестился и отплёвывался. Засыпая, уже сладко проваливаясь в небытие, внезапно испуганно вздрагивал всей тушкой и судорожно складывал пальцы обеих рук в виде знаменитого египетского оберегающего иероглифа «крокодил, надетый анусом на пирамиду».

Припоминая общеизвестное — «нутряная суть женская и кошачья есть одно и то же», не мудрствуя лукаво решил приглушить горе потери фосфорсодержащими блюдами. В рыбном магазине к исполнению, по совету назойливой продавщицы, было приобретено три фунта стейка жирной рыбки со странным названием жерих. Рекомендации распущенной торговки, кстати постоянно жалобно заявляющей о своём порочном желании поселиться в нашем хлебосольном доме в роли кошечки, естественно, не возымели бы никакого действия, если бы не колдовство семантики в созвучии названия рыбы с фамилией известной художницы Джерих.

Спонтанная идея провести забавный магический обряд пресуществления показалась по-инквизиторски изрядно забавна и свежа. Ну что нам, скажите на милость, стоит превратить лёгким кухонным колдунством рыбку в сочную плоть московской примитивистки, славящейся своими весьма оптимистичными картинами, и скормить моей несчастной страдалице для улучшения настроения? Накоротко рассказав о предстоящем обалдевшей от таких плодоядных забав работнице прилавка, умчался вприпрыжку закупать недостающие ингредиенты. В прочих лавках, теряя терпение и лицо, недостойно живо жестикулировал руками, притоптывал ножкой, покрикивал зычным голосом, спешил.

Рыбку, разделав на небольшие куски, обваливал в муке и поджаривал до слегка румяной корочки. Полукольца лука и мелко потёртую морковь томил под крышкой весьма недолго. Щедро бухнув в овощи томатной пасты, настойчиво выпаривал, солил и перчил. Поджаренную рыбу бережно выкладывал на дно глубокого сотейничка и заботливо перекладывал овощной смесью. Плотно накрыв крышкой, томил на самом нежном огне. Сам же в это время кромсал зелень, чистил дольки чеснока и резал, постоянно обжигаясь, ещё пышущий жарким паром, только что испечённый белый хлеб.

Поднимая стопки с неизменной чачей, чокались и произносили заздравицы богине Бастет. Мстительно прищурившись, обещали при будущей встрече надрать кое-кому из трикотажных уши за внеплановое покидание поля битвы…

С трудом продрав поутру глаза и вновь услыхав тихие горькие всхлипывания, сердито рычал. Вырвав из слабеющих ручонок чернокнижницы старинный, зачитанный до дыр гримуар, поволок с руганью за ухо на рынок. Прямо в кошаче-собачий ряд на предмет немедленного приобретения, полагающегося по статусу каждой уважающей себя ведунье, «animal company».

Выпятив важно живот и чинно прохаживаясь вдоль рядов, с презрением отвергал породистых блохастиков. Интересовался исключительно породой «Таганрогская Помойная», извечно славящейся своим дружелюбием, крепким здоровьем, благовоспитанностью и непритязательностью в еде. Придерживая крепко за локоток хлюпающую от умиления Рыжую, осторожно показывал её кошкам. Выжидал знака. Увидав же, как говорил поручик Ржевский, «рвущуюся из платья» к нам из клетки милую маленькую чёрную кошечку, показал на неё перстом, изволил распорядиться вручить ведьме кису и щедро отсыпал жменю медяков хозяйке.

Уже дома, наблюдая за лихой наглой поскачью новоприобретённого комка перьев, мстительно крутил дули в сторону рыбного магазина, подразумевая, что место кошечки уже занято, а видя полное бесстрашие в знакомстве с нашими кошачьими аборигенами, задумчиво произнёс:

— Кавалерист девица… — и, помолчав, процитировал. — Родные Шуркой звали, ваша светлость!

Яичница с овощами и сыром

Морозным снегоскрипным февральским вечером в жарко натопленной зале родового гнезда, затерянного где-то на юру под сенью темно-синего шатра неба, полного громадных плошек звёзд, прожигал свирепым взором своих пламенных глаз в толстой корке наледи на стекле окна две дыры. Внимательно наблюдая за плавкой льда, в глубоком сотейнике, возложенном на огонь в камине, не глядя готовил хитрое, но крайне питательное и простое в изготовлении экономическое блюдо под названием «Мужчинам некогда».

В сотейник бросил ветчинки и, припустив из неё жирка, сыпанул резаного лука. Как только ветчинка метаморфировала в шкварки, добавил ложку томатной пасты, притушил её и вывалил поверх, распаренный в течение пяти минут в микроволновке покупной набор овощей «Страшный сон агронома». В притомлённые жаром овощи вбил дюжину яиц и густо засыпал поверх тёртым сыром. Сдвинув сотейник к краю камина томиться до готовности и стал читать жёсткую нотацию своим сидящим за столом и ждущим ужина злыдням сыновьям:

— Говорил я вам, дети мои милые, что доведут вас шкоды и девки до цугундера? Говорил я вам, что главное для выживания нашей прибабахнутой семейки в социуме — это элементарная мимикрия под простых и незатейливых аборигенов? Всё! Сарынь на кичку и конец конспирации. Явка провалена! Впереди позор, поток и разграбление. Ждем с часу на час толпу разгневанных селян с факелами и батогами палить именье. А вы, разлюбезные чады мои, имея нынешнюю репутацию, не сможете попасть даже в тюрьму. Вечно будете скитаться вы, гонимые, и жрать только подобную сегодняшней пищу, готовя её таясь и скоро на кострах в волчьих оврагах под Тамбовом.

Сыны мои дули губы, смотрели строго в пустые тарелки, но раскаянья на мордахах было совершенно не видать. Швырнув в сердцах на стол им сотейник, стал, бегая по зале и в аффекте заламывая руки, рассказывать в лицах верной боевой подруге своей, а по совместительству милому чудовищу, породившему деток моих, подробности сегодняшнего моего визита в школу.

В кабинете директора школы стойко пахло валерианой, алкоголем и прочими вкуснейшими ароматами, традиционно сопровождающими педагогическую деятельность. На заваленном бумагами рабочем столе стояла початая бутылка коньяка, блюдце с нарезанным лимоном и две рюмки. Сам директор вяло раскинулся в своём кресле. Глаза закрыты, на лбу запрокинутой на подголовник головы парил намоченный ледяной водой носовой платочек, положенный заботливыми ручками сострадательной секретарши.

— Плох? — спросил я шепотом у деловодительницы.

— У мэтра ныне жуткая мигрень, — тихим до трагичности голосом отвечала она мне.

Вздрогнув от нашего перешептывания, директор, немного приоткрыв один глаз, слабо шевельнул рукой, делая мне приглашающий садиться жест. Открыв второй глаз он снял с чела платок и разлив в рюмки коньяк, придвинул ко мне лимон, выпил и тихим голосом, полным отчаянья, произнёс:

— Скажите, вы верите в предчувствие? А я теперь верю. Ведь как же я не хотел изначально соглашаться на перевод ваших детей в мою школу. Как же я не хотел…

И щедрыми мазками в смелой экспрессивной манере он живо стал описывать мне сегодняшние школьные события.

На большой перемене мой старшенький миленько прогуливался под ручку со своей возлюбленной. Уж о чём у них шла беседа, доподлинно неизвестно, да только юная Капулетти предложила для доказательства ей своей любви распылить в рекреации школы имеющийся у неё баллончик перцового газа. Очарованный нежной страстью дурень взял баллончик и, ничтоже сумняшись, распылил. Газ же, к радостному восторгу влюблённых голубков, оказался вонюч и летуч гораздо более, чем они ожидали.

Во время моего сурового и незамутнённого всякой ерундой образования просто открыли бы для проветривания окна, а шалуну бы всыпали на заднем дворе розг. Но ныне, во время победившей демократии и тотального плюрализма, всё происходило куда затейливее — старуха-вахтерша звонко сыграла школьным звонком заученное заранее наизусть сложное и красивое крещендо, обозначающее бактериологическую атаку. Директор объявил по школьному селектору режим чрезвычайного положения, вызвал МЧС с полицией, а педагоги согласно плану эвакуации начали немедленно выводить детей из школы. Всё шло чинно и благородно. Учителя с красными флажками маршировали впереди стройных колонн, дети, взявшись за руки по двое, по команде шли чётко не в ногу. Скучный порядок оживляли только мои два негодяя. Пристроившись в хвост шеренги младших классов, они азартным дуэтом, подвывая страшными аварийными голосами, орали:

— Мы все здесь умрё-ё-ём! Мы здо-о-охнем! Родители, бедные наши родители уже не увидят нас живыми. Могилки наши маленькие густо порастут незабу-у-удками…

Чем живенько и спровоцировали среди маленьких сопляков слёзы, истерику, панику и, как следствие, свирепую драку в столпотворении у выхода, а у учителей, пытающихся разнять деток, предынфарктное состояние.

Но постепенно всё пришло в норму. Изрядно помятых и чумазых чад разобрали по домам счастливые родители, трём обморочным молоденьким учительницам начальных классов оказывали помощь врачи и психологи, а доблестные спасатели с мужественными лицами героически проводили дегазацию школьных помещений. Пока в кабинете директора суровые полицейские составляли протокол, опрашивая влюблённую парочку, объявившую перцовый газават системе народного образования, самому директору как-то беспричинно взгрустнулось. Нервно закурив, он высунулся по пояс в распахнутое окно и с выражением тихой элегии на утомлённом образованием лице стал любоваться красивым зимним пейзажем.

По странному стечению обстоятельств именно в это время, коварно спрятавшиеся от эвакуации в кабинете биологии, младшенький мой уже со своей пассией шумно выясняли меж собой отношения. Вопрос его возлюбленной был поставлен ребром — способен ли он по отношению к ней на столь же крепкие любовные чувства, какие его старший брат питает к своей любимой, или ему слабо. Младшему оказалось совсем не слабо. Объект приложения любовной страсти был найден мгновенно, и в так же распахнутое для проветривания окно вылетело гипсовое учебное пособие под названием «мозг первобытного человека». Не иначе как злой рок разместил окно кабинета биологии в аккурат над окном директорского кабинета. Но было бы наглым обманом утверждать, что мозг первобытного человека попал прямо в мозг директора. На самом деле он, набрав скорость, свистя пронёсся в волнующей близости у виска директора и, ударившись о бетонную отмостку, радуя глаз, разлетелся красивейшими разноцветными брызгами.

— Видите ли, — говорил мне директор, — я бы перенёс данный казус куда более стоически, так как именно в этот момент помыслы мои были о тщетности моего бытия, и феерический гипсовый мозговой фейерверк навёл меня на недвусмысленно прямые аллюзии. Но именно в тот момент, когда с глубокой внутренней благодарностью небесам за знак свыше я посмотрел вверх, то вместо ожидаемого мною облика святого Фомы Аквинского увидел совершенно счастливую физиономию вашего отпрыска. Он, растянул рот двумя пальцами, высунул язык и чётко мне произнес: «Бе-бе-бе, бе-бе-бе»…

За сим директор на удивление вспылил и с криком «Убью гадёныша!», не мешкая, бросился вершить справедливое возмездие. Младшенький же, понимая, что простой путь к спасению ему заказан, запечатлев на устах своей красавишны жаркий прощальный поцелуй, прямо на глазах ворвавшегося в класс директора, следуя достойному примеру члена академии де сиянс М.В.Ломоносова, сиганул в окно второго этажа. Вот тут директора и накрыло окончательно:

— Понимаете, у меня внутри как будто что-то оборвалось. Я бросился к окну, страшась увидеть поломанное тельце, раскинувшееся в крови поверх разбитых мозгов, а увидел сбоку в снегу на крыше пристройки следы и далее цепочку следов уже на земле. И вашего счастливца, машущего мне весело ручкой со школьного двора. А сразу за этим я потерял сознание…

Мы, не чокаясь, хлопнули снова по рюмашке, и он продолжил:

— Речь моя в данном случае идёт о банальном гуманизме и человеколюбии. Я даже не требую, я вас умоляю, если хоть где-то в уголке вашего сердца ещё теплится хоть капля милосердия, не приводите больше ваших детей в мою школу…

Горячие блюда

Борщ

Самое лучшее и возвышенное, что может случиться в жизни мужчины — это борщ.

Самое лучшее и возвышенное, что может сотворить в своей жизни мужчина — это борщ.

С данным нарративом, конечно, можно спорить и не соглашаться, но принять его по прочтению этих строк вам теперь придется безоговорочно, тем более доказательств он особых, собственно говоря, и не требует. Противопоставлять примату борща традиционную для мужчин триаду — дерево, дом и сына, а следом, в нагрузку, всяких венер с каллипигой, джоконд с луврами и спутники с небоскрёбами не имеет никакого смысла. Вся эта ложная система цивилизационных ценностей коварно навязана нам ещё теми астеническими голоногими греческими мыслителями, что бегали в простынях по баням и вместо полезного мытья, не закусывая толком, пили много вина, а назюзюкавшись до изумления, борясь с икотой, учили человечество, как жить дальше.

Для исправления этого постыдного эволюционного перекоса вам нужно не многое, всего лишь хотя бы раз отведать настоящего, подчеркнём это — настоящего — борща. А если вам, неофиту, ещё ни разу не прикоснувшемуся к этому чуду, в ваш первый раз посчастливиться причаститься не обычным, а южнорусским борщом, то такой судьбе можно только искренне позавидовать. Несомненно, следует пояснить — именно южнорусский борщ служит блещущим венцом суровой нашей мужской кулинарии, альфой и омегой степной кухни, являясь сам по себе стройным и цельным, пусть пока и не признанным серьёзным философским течением.

К процессу чудотворства подходил методом древних иконописцев. Перед писанием икон, перед прикосновением к высокому, богомазы всячески постились и всевозможно настраивали себе чистоту помыслов. Не поленившись так же ещё изволил счислить и фазу луны, подготовил свой общий внутренний благостный настрой и соизволил начать волшебный танец борща.

На рынке в мясных рядах, а необходимо заметить — приобретения борщевых продуктов следует производить исключительно на рынке, но никак не в этих ваших смешных магазинах, сперва выбирал торговок. Мелких, молодых, не симпатичных, с дурным глазом и вострым носиком отвергал прочь. Сразу шёл в говяжий ряд к статным и дородным метрессам, вельможно стоящим подле своего товара. Приняв обличие несчастного муженька, в первый раз посланного злой чертовкой женой, как головой в омут, на базар, заикаясь от смущения, неуверенно просил продать «этакое что-нибудь борщевое». Вызывал этим у мясных ведьм жгучие слёзы сострадания к «жалкому мужчинке» и негодование по отношению к «его стерве жене» и, как следствие, немедленный сбор летучего ревнючего женского коллоквиума по выбору «этому несчастию» лучшего недорогого куска говядины с мозговой косточкой, «такова, шоб супружница его дома не прибила».

В овощных-зеленных же рядах наоборот — выпятив грудь и саркастически выгибая бровь, затравил до дрожи в руках тщедушного селянина явно мужского полу простой, чёткой и громкой командой: «Всё для борща. Лучшее. Цена не важна. Быстро!». Обратно, с покупками, царственно ехал на наёмной повозке. На краткий, но ёмкий вопрос рулилы, внимательно разглядывающего мои пакеты со снедью: «Борщ?», глядя на его раздувающиеся от чувственных воспоминаний ноздри, ответил ещё краче: «Да!». Получив в ответ от него ещё более краткое, но безмерно уважительное: «О-о-о…», остаток пути провёл в молчании, но в крайне приятных раздумьях о наличии на свете тайного мужского борщевого братства. Дома, отряхнув себя от пыли и внешней суеты, испив кофею, приступил к таинствам…

Здесь необходимо предупредить доверчивого читателя об отсутствии в данной эпистоле рецепта в обычном, традиционном понимании этого слова. К тому есть целый ряд причин, из которых, как думается, сразу можно упомянуть таинство посвящения. Воля ваша, господа, но передавать огульно драгоценнейший семейный рецепт так, за здорово живёшь, неизвестно кому — увольте покорно. Человек, не подготовленный нравственно и духовно, не прошедший медленными, вдумчивыми шагами все стадии кухмистерской подготовки, просто не в состоянии творить сиё колдунство, а лишь опозорит не только себя, но и саму идею борща. К тому же борщ, и это абсолютно точно, являясь орудием не только, и даже не столько насыщения, а еще и мощнейшим расслабляющим средством воздействия на мужскую психику в злых, недобрых руках может натворить просто страшное количество бед. Впрочем, непосвящённым не стоит опускать руки, а следует, напротив, предпринять все возможные усилия для добывания себе сей тайны. В качестве несомненной протекции можно упомянуть особую жизненную важность обладания сим чудным знанием. Умеющего готовить борщ, за хороший, годный продукт вознесут и прославят. Вы сможете уже более не искать себе никакой другой отхожий промысел — вас будут передавать с рук на руки, из семьи в семью, из поколения к поколению, как переходящее почетное знамя, как безумно ценную фамильную драгоценность. Вы всегда сможете смело смотреть в своё будущее, не боясь ни грядущих невзгод, ни пустых волнений. Однако за коварно обманутые мечты, за единожды сваренный невкусный борщ поселяне могут вас и убить. Запросто, с лёгкостью и изощрённой жестокостью.

Сей же опус, несомненно, ориентирован на тех, кто уже встал на почётную борщевую тропу. Рассчитан на укрепление их духовного настроя при поднятии себя на подвиг по приготовлению данного чуда кулинарного искусства, а так же, что крайне немаловажно, сиё произведение предназначено для восполнения совершенно незаслуженного обделения борща вниманием со стороны русских литераторов. Здесь, в этом молчании, прямо мнится наличие какого-то вероломного заговора высших сил. С какого момента на Руси начались лютые гонения на борщ, а литераторам выдвинут негласный запрет об упоминании его в своих произведениях, официальная история умалчивает. Мы, к сожалению, не будем в формате данного краткого рассказа рассматривать объёмную, но тёмную и страшную для борща ночь царского самодержавия, а сразу перейдём к более близкому к нам времени.

В советские годы на борьбу с присутствием борща в литературе был брошен совершенно весь репрессивный аппарат. Любая строчка, упоминающая о борще, безжалостно вырубалась кровавым чекистским топором под корень. Возьмём, к примеру, всего лишь два примера. Так, когда в 1921 году изумительному, по определению Анны Ахматовой, поэту М.Л.Лозинскому пришла смелая идея при переводе Божественной комедии Данте включить в первые строки комедии оду борщу, то еще при написании рукописи он был задержан ГПУ и находился две недели к ряду под арестом. Официально обвинение звучало «По делу Н. Гумилева», но на самом деле всё это время литературоведы в штатском, истово следующие лозунгу «У всех должен быть холодный завтрак, горячая любовь к партии и вычищенный погреб», крайне настойчиво убеждали его изменить перевод. И если бы не неизвестный герой-эпикуреец, проникший в ряды язвенников-чекистов и выкравший изначальный текст перевода, мы бы никогда бы не узнали эти блещущие подлинной сибаритной красотой строки:

Вкуснейший борщ доев до половины,

Я сумрачной потери лик предугадал,

Утратив пира половину, бреду уже во тьме.

Каков он был, о, как вам расскажу?

Тот дивный сытный борщ,

Чей незабвенный вкус я в памяти несу!

А вот М.А.Булгакову, несомненному гурману и лакомке, для единственного крошечного упоминания о борще пришлось написать целый роман. И какой роман! Вот тот самый крошечный отрывок, именно из-за которого читатели увидели роман лишь десятилетия спустя:

«…Пелагея Антоновна внесла дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде на которую сразу можно было догадаться, что в ней, в гуще огненного борща, находится то, чего вкуснее нет в мире, — мозговая кость. Проглотив слюну, Никанор Иванович заворчал, как пес:

— А чтоб вам провалиться! Поесть не дадут. Не пускай никого, меня нету, нету!»

Михаил Афанасьевич мудро спрятал упоминание о борще в самую середину своего романа, но и это не помогло. Неупокойное око жестоких сатрапов не дремало, и роман и автора за подобное еретическое отступничество ждала впереди тяжёлая и трудная судьба.

Не видя более отдушины в печатном слове, волнующая тема борща перекочевала в устное народное творчество — по вечерам во дворах молодые шпанюки под гитару в три аккорда хрипло пели на мотив колыбельной из мультфильма Умка: «Ложкой борщ мешая, дочь идёт большая, что же ты, глупышка не ешь…», за что их безжалостно гоняли участковые и домком. Более же старшее поколение, ходя в гости друг к другу, вело про борщ те самые знаменитые «кухонные разговоры интеллигенции». Чему, скромный автор этих строк, а тогда ещё кроха малая, пешком сидящая под столом, но уже с изнывающим любопытством подслушивающая застольные беседы взрослых, был лично свидетелем. Как-то, в душные застойные восьмидесятые, отец мой, тайный карбонарий и якобинец, разогрев сперва себя и гостей рискованными до неприличия политическими анекдотами, сразу следом, опасливо озираясь и понизив голос до шепота, рассказал в край крамольную побасёнку:

— Представляете, вчера вечером на улице, естественно, совершенно случайно подслушал у раскрытого на первом этаже окна разговор. Хорошо поставленный мужской голос басом вещал: «Я — человек какой? Я — человек простой! Всё остальное ты как хочешь, но что бы каждый день был борщ. Повторяю! Я — человек такой. Я — человек простой. Делай всё, как ты хочешь, но каждый день мне на стол борщ!..» И так по кругу. Стоял и слушал минут десять, а потом бежал в страшном волнении домой с одной мыслью. Если уже такое говорят в семьях — этот режим рухнет. Помяните моё слово. Время коммунистов сочтено. Мене, мене, текел, упарсин!

Гости расходились молча, притихшие, пришибленные такими смелыми революционными речами и прогнозами. Как за данное вольнодумство на отца не последовал донос «куда следует», уже не известно. Скорее всего, все присутствующие были честнейшими, истинными поклонниками борща, или политический режим и вправду уже был совершенно подточен в самом своём основании.

Минули годы, прошли, сменились эпохи, мелькнул и затерялся терминатор двух тысячелетий. Ваш же слуга покорный, близясь к закату греховного существования, в сединах одряхлевая, обременяя тяжкой недужною плотию келью свою, не устаёт доверять пергаменту этому, уж как сподобил его Владыка небесный, память о дивных и ужасающих делах людских вокруг блюда дивночудного — борща…

…Но вернёмся же к нашему рецепту. К этому времени как раз у нас с вами поспела пора погружения в борщ капусты. А ровно через пять минут по этому грешному миру пошел аромат. Нет, не так, аромат не то слово. Благоухание — так будет вернее! Вдыхал его, вдыхал… и злобно рыча, слушал за воротами посторонние, подозрительные, отвлекающие шумы. Как будто что-то мягкое уронили на землю. Взяв себя в руки и выбежав с острым тесаком на улицу, увидел вечную соперницу в кулинарных изысканиях, соседку мою, вреднейшую тетку Марию, упавшую без чувств навзничь прямо на обочину дороги, раскинувшую руки и уже не шевелящуюся. Бросившись к ней, начал, приводя её в чувство, немилосердно хлестать её по ланитам ладонью. Она же, слегка оклемавшись, не открывая глаз, тихонечко и жалобно так застонала:

— Господи! Запах, запах-то от борща вашего какой изумительный, просто невозможный…

Плюнув в дорожную пыль, бросил её безжалостно и дальше исходить слюной и подыхать от чёрной зависти. Ушел к себе, затворив накрепко все засовы. Погасив на плите огонь, запустил в кастрюлю рубленый чесночок и зелень, дал недолго настояться, набабахал себе громадную миску борща, накидал повех сметаны, нарезал краюху ржаного хлеба. Сел, налил и сразу выпил рюмку ледяной водки, настоянной на бруснике, смачно кхекнул и немедля закусил ложкой борща, потому как нет ничего вкуснее на свете, как пустить огненный борщ поверх ледяной водки. Снова смачно кхекнул. Вспомнив соседку, мстительно усмехнулся, процитировал негромко, сам себе, слова из финала Гамлета: «…Так ты ему скажи и всех событий открой причину. Дальше — тишина…», и уже молча затеялся пировать дальше.

Дичь

Дичи в городских каменных джунглях не счесть, но добывать её несколько затруднительно. Меткая стрельба в общественных местах из именного штуцера как-то совершенно не приветствуется местным электоратом. К тому же попадающая в прицел вкусная и питательная пушнина зачастую издаёт смущающее вас мяуканье, лай, а то и вовсе странные звуки, отдалённо напоминающие связную речь. Тем не мнение, жарким летним полднем, изнывая от приторной цивилизованной пищи и желая, как пращуры наши некультурные, вкусить жёсткой, ещё трепещущей окровавленной дичи, залёг у дыры в заборе родового имения в высокую траву. Достал патрон, скусив край и насыпав на полку фузеи огненного зелья, закрыл полку. Забив шомполом патрон и пулю в ствол, взвёл курок и стал, вздрагивая от азарта, в напряжённом ожидании выцеливать себе обед. Среди редких прохожих до безумия бесили мои явные конкуренты — разгуливающие в камуфляжном тряпье мужчины. Видя их, не смущался обнаружить свою потаённую лёжку:

— А вас всё равно видно! — запальчиво кричал им в гневе в дыру забора.

А дичи, достойной моего собственноручного литья пули, всё не было. От долгого и бесплодного ожидания думы мои поневоле погрузились в былое…

Трещала тревожная зима нового смутного перестроечного года. В конце февраля сопка нашего дивизиона, укутанная в белые покрывала заботливыми снегопадами, оказалась полностью отрезана от большой земли.

Дивизион, стоящий на самой макушке, был совсем невелик, общего списочного состава человек на шестьдесят. Вся жизнь, как говорится на северах, была привозная. Свет добывали из дизель-генераторов, воду — летом из водовозок, а зимой из снега. Из-за небольшого количества народа, удалённости, замкнутости и тяжёлых условий дивизион был не совсем той советской армией, которая известна большинству читателей. Мнения о нём имелись диаметрально противоположные. В полку, расположенном в городе, и у офицеров, и у солдат считалось попасть на дивизион тяжелейшим наказанием, каторгой и ужасом. Те же, кто обжился, притёрся к изрядно специфичным дивизионным условиям жизни считали себя баловнями судьбы. Социальный строй на сопке чем-то напоминал коммуну. Обитатели делились скорее не на начальников и подчинённых, а на более или менее опытных в вопросах выживания мужчин в погонах, женщин и детей. Дети росли, шкодили, и караул, несший охрану по периметру всего этого безобразия, защищал, скорее, не от проникновения супостата извне, а по большей части ловил молокососов при несанкционированных прогулках в тайгу за территорию части. Офицерские жены драли шалунов за уши и одновременно кормили прорву голодных мужиков, готовя на большой дровяной плите на общей кухне. На горькую мужскую долю выпадали совместные заготовки дров, акробатические этюды по добыче из-под снега угля, зачастую почему-то именно ночные авралы по бесконечной заготовке снега для пополнения запасов питьевой воды в вечнотекущей системы отопления. Всё же свободное время отнимала бравая защита воздушных рубежей. Но по вечерам, после ужина, уже отправив женщин спать, так как нет ничего более полезного для нежного цвета лица, как полноценный здоровый сон, в обеденной зале столовой мужчины всегда находили возможность для совместного камерно-струнного музицирования и проведения тонких литературных диспутов.

Когда же погодными условиями дивизион оказывался отрезанным от большого мира, и вовсе началось так называемое официальным языком разложение войск и братание, а неофициальным — обычная человеческая жизнь. Вся связь с цивилизацией прекращалась. Страна жила своей бурной перестроечной жизнью, а дивизион своей — автономной. Нет, связь, конечно же, была — и телефонная, и радиорелейная. Но по странному стечению обстоятельств, как только путь из вне на дивизион оказывался перекрыт, полевой телефонный кабель связи с полком непостижимым образом рвался, а в эфире у связистов начинались такие помехи, что членораздельную речь было совершенно не понять. Доходчиво доносились из полка только краткие и ёмкие армейские команды, имеющие окончания на ать и ять. Когда же по итогам срыва боеготовности прибывала проверка, связистам традиционно вкручивали фитиля, но, впрочем, неглубокого — проверяющих всегда поражала сцена отбытия на ремонт линии связиста с инструментами, в каре из четырёх хмурых бойцов на лыжах и с автоматами наизготовку. На вопрос потрясённого паркетного офицера: «Зачем такой дикий хапарай, неужели из-за склонности мерзавца к дезертирству?» Его в ответ кошмарили рассказами о стаях голодных волков и медведях-шатунах, обожающих свежую солдачатину, и безуспешно предлагали лично в этом убедиться, прогулявшись вдоль телефонной линии в тайгу.

Должен извиниться, кое-что из написанного выше, естественно, байка и чушь несусветнейшая. Печально, но литературных диспутов, конечно же, не было, а был в наличии самый обычный армейский дивизион, ничем не хуже или лучше всех остальных, коих было раскидано по самым глухим уголкам нашей страны просто тьма. Человеческие детёныши на них болели авитаминозом и диатезом, офицерские жёны, костеря на чём свет стоит, своих мужей, вывозили своих чахленьких чад греться под солнышко на юга, а офицеры, круглосуточно нянькая молоденьких вооруженных юношей, по странному недоразумению называемых солдатами, ежедневно пили.

Вот и в тот день, вызванный на дом к осиротевшему после отъезда жены с дочкой дивизионному замполиту, я застал его в глубоко философском настроении. По всей кухне живописным натюрмортом раскинулись следы вчерашнего бурного мальчишника, а к кухонному столу было прислонено стоящее на полу охотничье ружьё.

— А знаете, коллега? — сказал замполит, переливая остатки коньяка из бутылок в плоскую металлическую походную фляжку. — Я не вижу никаких препятствий, что бы ни отправиться совместно с вами сегодня на охоту и удовлетворить клокочущую во мне низменную страсть — убить кого-нибудь.

Слегка озабоченный отсутствием грамотно составленного завещания, но тут же успокоенный замполитом тем, что убивать он сегодня будет исключительно невинных тварей, я согласился, и мы пошли на охоту.

Просто обязан заметить, замполит был мужик замечательный, с великолепным сочетанием ума с изысканным чувством юмора. Говоря кратко, фразой братьев Стругацких из их Града обречённого: «…Вы знаете, Кацман, — сказал однажды полковник. — Я никогда не понимал, зачем в армии нужны комиссары. У меня никогда не было комиссара, но вас бы я, пожалуй, на такую должность взял…» В первый раз я попал под пристальное внимание его глаз после того, как по его просьбе написал на куске ватмана плакатными перьями объявление о предстоящем воскресном кроссе на десять километров с полной боевой выкладкой. Настроение после известия о беготне дурниной на дальность расстояния в законный выходной с сопки вниз, а потом вверх, было радостно приподнятое. Повинуясь моему внезапному порыву, к скучному официальному тексту сама легла приписка о том, что кросс будет проходить под девизом: «Свободу узникам апартеида!» Пришедший забрать объявление замполит сперва в удивлении выгнул бровь и задумался, а затем, радостно заржав, умчался в казарму вешать творение на информационную доску. За искреннее сострадание узникам апартеида нам с замполитом прилетел капитальнейший разнос от начальника штаба. А сразу за разносом, собственно, и было составлено нами и вероятнее всего всё-таки больше от скуки, нежели чем от врождённого чувства фронды для остро щекочущего нервы весёлого бойкота режима то, что в уголовно-процессуальном кодексе именуется преступным сообществом, а в народе — шайкой.

Буквально на следующий день у нас состоялся прелюбопытнейший разговор:

— Товарищ рядовой, правда ли ваше недавнее признание в тесном кругу своих товарищей о посещении вами в годы розового детства изостудии во дворце пионеров?.. Так… правда. Фу, как вам не стыдно. Нет! Это не называется стукачеством, это называется информаторством. А будьте теперь любезны, озвучить мне, с каких тонов вы бы начали наносить краску на объекты наглядной агитации? Так… правильно, со светлых. Тогда вот вам.

И он положил предо мной на стол открытку. На ней, на фоне развивающегося красного знамени изображен был суроволикий солдат в каске, судорожно сжимающий в руках автомат. Поверх всего этого великолепия шла мудрая надпись: «Служи по уставу — завоюешь честь и славу!»

— Вот тебе идеологически грамотная парсуна. Ставлю боевую задачу: увеличить это безобразие до размера пять на три метра и повесить на торец казармы. — Да не справлюсь я. Всю жизнь только чертил. Ну, буквы, пожалуй, смогу, но рисовать не умею совершенно! — Поздравляю вас, произошло маленькое военное волшебство — уже умеешь. Только что мною в политотдел полка было рапортовано, что у нас стараниями нашего героического дивизионного руководства и лично моими методом сложнейшей армейской селекции в прекрасном нашем коллективе, прямо средь свинарей и кочегаров, внезапно выращен художественный талант фактически мирового уровня. Более в услугах их халтурных полковых мазилок мы не нуждаемся. А посему — назад дороги нет, позади Москва. Приступайте, коллега!

Куда было деваться? Памятуя о печальном опыте Остапа Бендера, громадный щит и маленькая картинка были расчерчены на строго пропорциональные квадраты, и дело пошло. Правда несколько озадачивала реакция замполита. Как только изображение было отрисовано карандашом, он уже без улыбки на процесс ваяния смотреть не мог. По мере продвижения процесса веселье его всё нарастало, и к финалу работ он уже от смеха постанывал и похрюкивал.

— Заканчиваешь? Ну, давай, давай скорее, сил уже смотреть на эту порнографию никаких нет, — говорил он, просто укатываясь со смеху, глядя, как я ползаю по щиту в коленно-локтевой позе с кисточками и красками. — Да, что тут, в конце концов, смешного, тащкапитан? — уязвлено возмущался я, чувствуя в себе уже некое глубокое родство с Моне и даже немножечко с самим Рафаэлем и не находя ни в своих высокохудожественных страданиях, ни в облике сурового солдата на изображении ничего весёлого. — Цыц, воин! Не скажу, пока не закончишь и не повесишь плакат.

Плакат был закончен, и ребята из моего отделения водрузили его на стенку казармы. Счастливый замполит, потирая радостно руки, отвёл меня в сторону и, тыча в воина на плакате пальцем, предложил:

— А теперь, дружище, извольте пересчитать ему пальцы на левой руке.

Я обмер. Поверх цевья автомата лежал большой палец, а остальные пять крепко сжимали цевьё снизу.

— И вот только попробуй кому-нибудь об этом проболтаться или закрасить лишний палец. Убью! Я может быть теперь каждый день, идя на службу в этот дурдом, буду радоваться. — Зато текст красиво получился! — Текст — да-а-а… хорош! Впечатляет. Только зачем ты слово «славу» написал с буквы з? — Как! Где? — Всё, всё. Расслабься, шучу я так.

Упомянутое уже чувство юмора у замполита было хорошее, но иногда несколько своеобразное. Именно он одним прекрасным утром ярко высветил передо мной древнюю тезу о том, что мальчики никогда не взрослеют.

— Так! Сегодня у нашего горячо любимого уставника начальника штаба день рождения. Вечером планируется тихое офицерское застолье, плавно перерастающее в лихую гусарскую попойку. Нужен подарок. А какой лучший подарок имениннику? Правильно! Подарок, сделанный своими руками. Ты прямо сейчас рисуешь и клеишь мне из картона точную копию пачки сигарет Овальные. Только вместо названия «Овальные» пишешь слово «Кизяк», а вместо «Минздрав предупреждает…» ваяешь «Министерство обороны майора имярек уже предупреждало».

Работа закипела. Я ваял, а замполит увлечённо потрошил заводскую пачку сигарет.

— Замполиты, политруки… Мы по-прежнему комиссары!.. — тихонько напевал он, вытрушивая до половины табак из каждой второй сигареты, и, засунув в гильзу немного наструганной серы от спичек, забивал табак обратно.

Так мы и продолжали невинно развлекаться дальше. Возникший однажды у нас жаркий спор о том, что тексты скучной, набившей оскомину наглядной агитации никто не читает, был разрешён просто и элегантно. Я, уверявший, что не читают, готовя стенд под итоги XIX партконференции, прервал на середине текст статьи, отсчитал необходимое количество букв и вписал вместо них строчку стихов из Носовского Незнайки: «Торопыжка был голодный, проглотил утюг холодный», а затем продолжил далее текст доклада. На первом же офицерском собрании замполит под гомерический хохот офицеров, прочитавших всё-таки от скуки текст стенда, выглянул из ленкомнаты в коридор и, увидев меня, с нетерпением ожидающего результатов, весело произнёс:

— Корнет! Ваша карта бита.

Но апофеозом наших совместных забав стал мой «дембельский аккорд». Сверху была спущена реляция о полной переделке ленкомнаты в свете последних политических моментов. На моё предложение — и нам активнее включиться в бодрые процессы перестройки и, смело ломая вековые устои, стилизовать оформление ленкомнаты под готический собор, замполит просто с демоническим блеском в глазах горячо согласился. Всего через месяц состоялась торжественная сдача объекта. Священное для каждого сознательного военного помещение выглядело торжественно и таинственно. Маленькие стёкла окон с частыми переплётами, заклеенные разноцветными полупрозрачными плёнками, напоминая старинные витражи, давали бесподобную игру света. Стенды были со стрельчатыми арками, шоколадно-коричневого цвета, с фанерными контрфорсами и аркбутанами по бокам, поверх стендов шли большие белые готические же пенопластовые буквы заголовков «Боевой путь части», «Ленинский комсомол», «Дело Ленина живёт и побеждает» и так далее. Дальняя торцевая стена, занятая ареопагом портретов членов ЦК КПСС, была оформлена под стройные высокие трубы церковного органа, и казалось, строгие старики из политбюро вот-вот запоют вприсядку величественные хоралы Иоганна Себастьяна Баха. Приехавший принимать работу начальник политотдела полка, войдя в ленкомнату, сперва от такой красоты слегка остолбенел, потом, заворчав что-то одобрительное, обнажил голову, заложил назад руки и принялся расхаживать в глубочайшей задумчивости.

— Нет! Мне определённо нравится, — говорил наш серьёзный искусствовед не в шатском. — А что? Свежо, солидно, серьёзно. Смелые тёмные глубокие цвета. Белоснежные стройные буквы, навевающие на мысли о чистоте партийных помыслов. Но!.. Что-то не так… Вот не так, что-то…

Обеспокоенный непонятным, он то отбегал подальше и, складывая пальцы, как опытный фотограф «рамочкой», рассматривал перспективу ленкомнаты сквозь неё. Наглядевшись издалека, приближался совсем вплотную и жадно нюхал ещё вкусно пахнущие свежей смолистой сосной реек, водоэмульсионной краской фона и медовой гуашью букв стенды. Нанюхавшись, обходил всё помещение тревожным дозором как по, так и против часовой стрелки. Мы с замполитом, сияя как медные чайники улыбками победителей, стоя рядом по стойке смирно, делали на него равнения головами то вправо, то влево. Через полчаса его озарило. Он просто весь как бы взорвался изнутри. Первую минуту, собирая себя в кучку, напрочь потеряв дар речи, он хватал молча как рыба ртом воздух, тряс над головой кулаками и топал ножкой, а потом его прорвало:

— И-и-и… идиоты, — кричал он. — С-с-с… суки! Э-э-э… это что за елупень? Я вас (нецензурное слово) конем до селезенок!..

Далее последовали уже совершенно непечатные, но замечательные в своей сложной виртуозности фразы, суть которых сводилась к твёрдому обещанию устроить нашей «шайке негодяев и идеологических диверсантов» целый комплекс захватывающих мероприятий в его, начальника политотдела, самом тщательном исполнении. Замполиту обещали турпоездку по красивейшим местам природных заповедников, где не бывал даже Макар, и гораздо далее, а вашему покорному слуге — вовсе не дисбат, нет, а тюрьму. Годков этак на десять, не менее.

Ну да пусть его… Вернёмся к охоте. Было безветренно и морозно. Низкое северное солнце сияло, снег под ним сверкал разноцветной россыпью бриллиантов и хрустел под ногами. А белое безмолвие Джека Лондона звенело внутри нас. Куропаток было не счесть. Белоснежные, толстенькие и явно очень аппетитные, они, нахохленные, сидели на верхушках почти каждой ели. Выбрав, по его словам, самую наглую замполит по колено в снегу стал подкрадываться к ней. Выстрел! Снежная шапка с верхушки ели вместе с куропаткой водопадом сорвалась вниз.

— Попал, попал! — радостно закричал торжествующий замполит.

Но. У самой земли куропатка внезапно захлопала крыльями, вырываясь из потока падающего снега, вышла из пике и низко-низко, просто стелясь по насту, полетела прочь. Ошарашено проводив негодницу взглядом, замполит стал подкрадываться к следующей сосне с, казалось, нисколько не озабоченной стрельбой куропаткой на верхушке. На этот раз был дуплет. Бух-бух. И всё повторилось. Увидев падающую вместе со снегом куропатку, замполит радостно кричал, а птичка точно так же перед самым настом расправила крылья и улетела.

— Заешь, — сказал утомлённый после пятой или шестой попытки замполит, вновь провожая взглядом улетающую куропатку. — Это просто мистика какая-то. С такого расстояния, да из двух стволов и не попасть? Всё, хватит с меня! Домой.

По дороге, найдя высокий снежный заструг, мы нарисовали на нём мишень, замполит, отойдя совсем недалеко и тщательно прицелившись, выстрелил. Вся дробь кучно легла правее мишени на метр, не менее.

— Как пить дать — начальника штаба работа, — задумчиво разглядывая стволы, сказал замполит. — Это он после той самой пачки сигарет сперва пожелал мне ни пуха ни пера, а после одалживал на день моё ружьё. Ла-а-адненько… будем мстить.

Мы расстались. Замполит пошёл к себе, а я, увидев ехидные рожи двух наших дизелистов, стоящих на крыше капонира электростанции и внимательно следящих за нашими развлечениями, завернул к ним в гости на чаёк. Дизелисты, оба как на подбор крупные хлопцы из глухой таёжной деревни, как и полагается настоящим дизелистам были чумазы, лохматы, веселы и в край циничны. В бетонных заглублённых в землю капонирах, в которых стояли кунги с дизель-генераторами, царила вечная мгла. Осветить капониры не было ни малейшей возможности — любая вкрученная лампочка тут же перегорала. На все недоумённые вопросы об этом горячие деревенские дизель-элекрики, активно жестикулируя пудовыми ладонями, тут же принимались объяснять теорию блуждающих токов Фуко. На моей памяти только раз, во время какого-то большого ремонта, бульдозером разгребли снег, распахнули ворота и этот гадюшник осветили. Взору изумлённого начальства предстала таинственная, вся заиндевелая карстовая пещера. Под металлическими мостками высились ряды могучих красивых, метра полтора в высоту и по полметра толщиной в основании, сталагмитов весьма странного вида. Они были по всей высоте поперечно-полосаты. Полоска тёмно-коричневая и рыхлая, полоска янтарно жёлтая, полоска тёмная, полоска янтарная. Каждая сантиметра по два. И так снизу доверху. Засранцы дизелисты бесконечно пили чай, заваривая его в трёхлитровой стеклянной банке с помощью чудовищного устройства из четырёх лезвий безопасной бритвы. А после, ленясь выбегать в мороз подальше, выкидывали спитую заварку прямо под мостки, а следом и чаёк начинал проситься из них наружу. За долгую зиму и наросло то, на что природе обычно требуются тысячелетия. Смелый и пытливый геолог, наш начальник штаба, пробормотав что-то вроде: «Потолок ледяной, дверь скрипучая, за шершавой стеной тьма колючая…» стал осторожно исследовать столь любопытный природный феномен.

— Ну, это заварка, — говорил он, отколупывая ногтём и нюхая тёмную слоистую субстанцию. — Это понятно, а желтенькое это что? — Солярка накапала, тащмайор, — стыдливо потупясь, басили в ответ дизелисты. — Солярка?.. Застывшая?.. — недоверчиво переспрашивал начштаба, яростно натирая жёлтый участок сталагмита, а после осторожно облизывая кончик пальца. — Летняя, некондиционная. Замёрзла, собака такая, — разводя руки, искренне сокрушались дизелисты.

Живя безвылазно у своих оглушительно грохочущих дизелей, давая народу круглосуточно свет, они фактически не появлялись в казарме. Разве что в баню — попытаться безуспешно оттереть с себя въевшийся мазут с копотью да постирать свою засаленную высококачественным военным маслом робу. Через призму такого своеобразного образа жизни они наблюдали наши армейские экзерсисы как бы со стороны, как дивный, длинный и интереснейший сериал.

— Ох, и нашумели вы с замполитом, дикари городские! — веселились они. — Всю нашу прикормленную дичь распугали. Ладно, покажем тебе, как добывать куропатку без пыли и шума. Вечером идем на тихую охоту. Сушёная брусника у нас есть, бутылки из-под шампанского нет, но бутылку ты нам добудешь, а больше ничего и не надо. — Ладно мне заливать, — сказал я, подозревая этих природных юмористов в каком-то хитром подвохе. — Бутылка им нужна, ягодки… Прямо как в том бородатом анекдоте — берём кирпич, на него кладём капустный лист, а поверх густо посыпаем перцем. Зайчик прибегает, начинает питаться капустой, а перец попадает ему в носик. Через что он начинает бурно чихать и убивается, ушибаясь носиком о кирпич. — Не веришь, не надо. Вот вечером сам и посмотришь.

Бутылку я им добыл. Оказалось, они брали пустую бутылку из-под шампанского, наполняли её кипятком и, обернув полотенцем, совали за пазуху, что бы не остыла. В твёрдом, прибитом ветром и морозом насте горячей бутылкой проплавлялись на высоту бутылки лунки. Стенки и дно получались ледяные. На дно лунки насыпали с десяток красных ягод — брусники или рябины. Дура-куропатка, видя на дне вкусненькое, ныряла туда вниз головой и попадала в ловушку. Лунка узкая, стенки прочные, сложенные крылья плотно прижаты. На утро охотникам только и оставалось, что, идя вдоль лунок, выдёргивать за лапки замороженные тушки, как морковку с грядок.

— Точно! — тряся головой, дабы стряхнуть наваждение воспоминаний сказал сам себе. — Схема проста и незатейлива. «Кулинария!» — там готовые варёные тушки куропатки, дома дважды через мясорубку, масло туда, после ненадолго на лёд, а затем взбить с тертым сыром, солью и перцем. Во время взбивания добавлять понемногу бордо и взбивать, пока смесь не станет пышной. И с сожалением отвёл прицел от очередного камуфлиста.

Зелёный борщъ

Вотъ вы меня много разъ спрашивали: а какіе признаки весны настоящіе? А я вамъ не переставалъ каждый разъ отвѣчать: всё эти ваши цвѣтенія сакуры, удлиненія дня, жаворонокъ на разсвѣтѣ, дѣвки шалыя, весеннія, раздѣтыя не по погодѣ, и прочая и прочая…

Всё это ерунда!

А вотъ что истина. Мы сегодня, почуявъ, это важно… только почуявъ весну, бросились на рынокъ и въ предразсвѣтной мглѣ на рынкѣ сподобились прикупить деревенскаго куренка килограмма на полтора, желтенькаго и сочненькаго, два пучка сочнаго влажнаго щавеля, пучокъ душистой пѣтрушки, толику картофеля, десятокъ золотистыхъ яицъ и баночку густѣйшей домашней сметаны.

И, придя домой, немедля сварили изъ закупленнаго великолѣпія зеленый борщъ. Сѣли всѣмъ коллективомъ, и старъ и младъ, и хромъ и скорбенъ душой, хлебать. Первый десятокъ ложекъ сёрбали молча, утирая жирныя губы и постанывая тихонько.

А потомъ я, отецъ этого празднества, съ трудомъ и сожалѣніемъ оторвался отъ пиршества и сказалъ съ назиданіемъ, для убѣдительности стуча деревянной ложкой по столу: «Да, дѣти мои, это — ВЕСНА!»

Куриный суп с клёцками

Что должен делать любой уважающий себя мужчина, когда его единоутробную благоверную в очередной раз сманят грубые яхтенные моряки на «лодочках кататься», а вы сугубо мирный сухопутный человек и у вас от полного стакана воды морская болезнь, а от картины Айвазовского «Штиль» дрожат все поджилы? Отвечаю со всей долей ответственности — нарушать. Да! Нарушать и ещё раз нарушать все семейные законы. Смело и гордо попирать ногами все мыслимые человеческие ценности, через что чувствовать себя отмороженным бунтарём.

Осиротев, ворвался на кухню стремительным диким степным монголом, еле сдерживая победный клич своей польской непокорной крови. Немедля, прямо сразу, очертя голову кинулся варить куриный суп с малодоступными в мирное время в нашей семье манными клёцками и шалить насмерть запрещённое ещё при регистрации в загсе гороховое пюре.

Тушку молодого курёнка ласково омыл под струйкой тёплой воды и, похлопывая его нежно по попке, дабы не плакал, сунул в кастрюлю с водой. Туда же для разбавления одиночества птички сунул очищенную луковицу. Терпеливым караулом ждал рядом закипания и снимал, снимал шум. Одновременно для хрустальной прозрачности бульона белоснежной холщёвой салфеткой тщательно протирал со стенок кастрюли накипевшее.

Как только курчонок под вилкой перестал попискивать и стал мягким, изъял его и луковку из кастрюли. Куру бережно положил остужаться на сквознячок, а варёный лук безжалостно вышвырнул прочь. Бульон символично присолил, засыпал в него картофель, нарезанный кубиками, и оставил вариться. Сам же принялся колдовать месиво под клёцки.

В стеклянную полусферическую плошку насыпал жмени три манки, стал вбивать яйца и мешать, мешать… Обильно солил и перчил смесью перцев, добавлял давленного чесночку. Смачивая чайную ложечку водой, стал черпать и закидывать смесь в бурнокипящий бульон. Рубленный же укропчик и пацифистскую веточку лавра добавил, как только клёцки в бульоне стали ощутимо развратно набухать.

Топил до прозрачности кусочки свиного сала в глубокой сковороде. Поверх скворчащих шкварок сыпал резаный лук, пассеровал и вливал в затворённое в крошечном глиняном горшочке пюре из замоченного в страшной тайне с вечера гороха. Рядом же в печи во втором горшочке томил до коричневой корочки ощипанное с курёнка мясо в сметане.

Хлебал хрючево чавкая, упиваясь гордостью за свою отвоёванную в жарких неравных битвах свободу. Мысленно сидя прямо на степной земле у жаркого ночного кострища, поправлял за спиной колчан и косил хитрым глазом за ближайший буйнотравый взгорок, ежеминутно ожидая коварного нападения диких амазонок со спины.

Плов из свинины с черносливом

Бабы — дьявола отродье,

Где любовь к родным краям?

****** купил угодья?

Так не я сказал… — Омар Хайям!

Слушал из уст моей вернувшейся из очередного вояжа благоверной нервический поток сознания о потере ею уже по прибытии и автобусного, и паромного билетов. В докладе в виде оправдания фигурировали: темное время суток, дождь, усталость, множественные благоприобретённые пороки, врождённая идиотия и фундаментальные грехи отцов. В конце повествования особо гордо напиралось на спонтанную и невиданную сообразительность, выразившуюся в конфискации у многих попутчиков ненужных им более билетов.

Сжимал зубы и кулаки, периодически мученически закатывал глаза. Мужественно боролся с общей слабостью и дрожью в ногах, проистекающих из-за ощущения грядущего отлучения от финансовой компенсации за билеты. С сардонической усмешкой, приоткрыв один глаз, внимал фразам растеряхи со сквозящей робкой надеждой на нахождение её, без всякого сомнения, гениальным мужем выхода из данной безнадёги. Швырнув в сердцах на кухонный стол острейший секач, коим в этот момент лихо рубил мясо, взял мягко, но решительно негодницу за шиворот и, слегка придушив, грозным шёпотом вопрошал: сознаёт ли она о толкании вашего покорного слуги, славящегося своей предельной честностью и крайним законопослушанием, на скользкую противоправную дорожку. Предрекал весьма скорое горе и разорение. Чётко прорисовал этапы криминального пути голубушки — от поджигания в телефонных будках номеронаборных дисков в розовой юности вплоть до однозначно грядущих в ближайшем времени ограблений банков и, как следствие, полного перехода всей нашей семьи на нелегальное положение.

Снял с себя передник и решительным командным жестом руки делегировал на сегодня все кухонные полномочия растеряхе, указав направление на кухню. Кратко и ёмко отдал команду: «Плов со свининой и черносливом. Быстро. Качественно. Без затей. По-мужски!» Сам же, трясясь от давно забытого ощущения адреналина в крови, достал из тайника в подполье заветный потёртый, коричневой натуральной кожи саквояж с профессиональными инструментами медвежатника, фальшивомонетчика и заядлого душегуба внутри. Заведя тугую граммофонную пружину, пустил вращаться пластинку, опустил иглу и, немелодично подпевая хрипящему из трубы голосу: «Динь-бом, динь-бом, — Слышен звон кандальный. … Динь-бом, динь-бом, — Слышно там и тут — нашего товарища на каторгу ведут…», сел за стол. Ввинтив в глазницу мощнейшую часовую лупу, маникюрными ножницами резал из билетов-доноров нужные буковки и, взяв их пинцетом, аккуратно клеил гуммиарабиком на подходящий билет. Шевелил губами, едва успевая читать за своими быстрыми и умелыми руками.

Часто бросал работу, волнуясь и тревожно семеня, бегал с проверкой на кухню. Недоверчиво и критически глядя на свою ханум, скрипучим въедливым голосом давал ценные указания о поварской рачительности и рациональности. Беспокоился, не забыт ли к закладке в казан чернослив и чеснок. Вопрошал, было ли раскалено предварительно масло. Страдая, осведомлялся, была ли соблюдена пропорция риса и воды. Скептически заглядывал под крышки всех кастрюль и сковородок на плите. Привередливо снимал пробу. Ловко уворачивался от лихих ударов поварёшкой.

Закончив, предирчиво оценивая, долго разглядывал готовую «липу» под разными углами и на просвет. Ахал и охал, восхищаясь своему могучему криминальному таланту. Поглаживал лежащую рядом на столе, громко мурчащую и щурящую свои зелёные бандитские глаза юную кошицу Шурку. Рассказывал ей о её ответственных обязанностях тотемного животного в нашем преступном семейном сообществе «Чёрная кошка». Заодно упоминал о тяжелой судьбе её дальней родственницы из стольного града Новосибирска. Будущая мать-одиночка, прелестная молодая и игривая черепаховая кошечка Ирка (Ирландская Республиканская Кошачья Армия), названная так за свой тихий и покладистый характер, понесла от секретного кота-физика. Старый опытный соблазнитель днями напролёт работал ещё с самим знаменитым Кутателадзе над теорией относительных предельных законов турбулентного пограничного слоя сжимаемого газа. Ночами же эта драная шкура шлялся по крышам НИИ и, напрочь нарушая режим секретности, чесал молодым доверчивым девкам всякие страсти: как он, к примеру, останавливал лапой пучки элементарных частиц в циклотроне и расщеплял для Самсон Семёновича атомы одним укусом. Кошечки млели и таяли под таким харизматическим напором и отчаянно беременели пачками. Не обошла эта злая судьба-судьбинушка и нашу Ирку. Алиментов, ясное дело, от секретного усатого засранца, коварно не оставившего на память даже своего имени, ждать не приходится. Вот теперь мы, чьё сердце ещё не зачерствело, ищем для будущих котят с ярко выраженным физико-математическим уклоном добрые хорошие руки через интернет.

Позже, уже сытно откушавши плова, совершенно для души, отдыхая, на чистом листе гербовой бумаги из остатка букв наклеил классическое: «Если рассудок или жизнь дороги вам, держитесь подальше от торфяных болот». Послюнив химический карандаш, подписал левой рукой «Доброжелатель» и ещё потемну, ехидно и мстительно ухмыляясь, сбегал во двор и подбросил подмётную цидулю на крыльцо нашего многобуйного хлопотуна управдома.

Pečené vepřové koleno

— Лук вы уже изволили положить раньше, — заметил вольноопределяющийся.

Капрал бросил на него полный отчаяния взгляд.

Вчерашний бесконечный весенний день всё ещё длился и длился, а собственные внутренние часы, те самые, что, несомненно, у каждого, с хрипами и стонами, тикают в подсознании, трагично показывали уже глубокую полночь. Во время варки в тёмном пиве свиной рульки, от аппетитного запаха бегая по стенам и потолку, внимательно наблюдал за супругой, в это время вдумчиво читающей толстую «Квантовую магию». Особо душещипательные пассажи мерзавка злонамеренно зачитывала мне вслух, выбирая места с милыми словечками типа «сеперабельно», «декогеренция» и «редукция сознания». И всё бы это ничего, и не такой «теософский кокс» в своё время пережёвывали так, что аж от зубов отскакивало. Да только именно в это время, мать моя, безжалостный и беспощадный культуролог, отложив на потом таинства квадратно-гнездового буколического земледелия и варку варенья, затеялась жадно читать у себя в имении «Теорию струн и скрытые измерения Вселенной» и, звоня мне, строгим учительским тоном уточняла для себя моё мнение старого опытного выпивохи о Бутылке Клейна.

А ведь как безобидно всё начиналось! С утра, ехидно оставив своих милых дам наедине у границ непознанного, смело решил заняться истинно мужским делом — творением этого мира, а в частности легендарного и овеянного всяческими романтическими легендами и приданиями чешского вепрева колена, и отправился искать в местных лавках свиные рульки.

Со вкусом ругался и торговался в мясном. С рыдающими нотками в голосе терпеливо объяснял о трагичности несоответствия стройного и ранимого собственного душевного идеала и кошмара их торговой действительности. В итоге, с истинным смирением стоика приобретя лишь одну имеющуюся в наличии маленькую рульку вместо трёх запланированных больших, отправился за пивом.

Глядя на мудрёную в своей нарядности и вычурности шрифта вывеску весёлого пивного разливочно-распивочного заведения «Хмельнофф», шептал себе под нос непристойности и, загибая пальцы, долго пытался подсчитать количество букв «ф». В конце концов плюнув и в сердцах обозвав и высокомерных хозяев, и дураков рекламных дизайнеров по примеру бессмертного Ноздрёва «фетюками», зашёл и приобрёл литр тёмного «Антон Груби».

— С собой! — гордо заявил бармену и, мстительно глядя на хмурых и помятых с утра завсегдатаев этого шалмана, добавил. — Мне не пить, мне для маринада надо.

Слегка осмолив рульку, погрузил её в чашу мультиварки. Выливая поверх пиво и приговаривая исконно по-чешски «dobré pivo», жадно слизнул последние капельки с горлышка бутылки. Закинул туда же лук, не снимая кожуры, только посёкши его на четыре части, и дольками порезанный имбирь. Кинул пяток чернослива, головку чеснока, соль. Вдогонку стручок красного перца разрезал вдоль и, вытрусив зёрна, присовокупил. Для ароматной кислинки одинокое маленькое зелёное яблочко рассёк и, удалив косточки, отправил следом. Полтора часа томления, а по выкипанию пива, полчаса запекания в горчично-медовом соусе, и искомое пытливым разумом стояло на столе готовое к пожиранию. Заложив за воротнички накрахмаленные салфетки, мы лихо схватились за ножи и…

Постигшее нас вскоре глубочайшее разочарование с трудом поддаётся описанию. Нет, чехи, несомненно, молодцы. Критиковать их мы просто не имеем права. В период суматохи и неразберихи Гуситских войн и прочего чумного ужаса позднего средневековья создать столь простое и незатейливое в приготовлении вкуснейшее блюдо — это надо было изрядно постараться. Отлови только мимо пробегающего кабана, отстриги у него ногу, реквизируй у местных крестьян немного пива и специй, и вот уже на лесной поляне — пир горой. Впиваясь в душисто-сочное, трави молодым и необстрелянным военные байки и, точа булат перед завтрашним боем, пой сытые песни. Но, мы-то… Мы-то с вами, нежные гурманы двадцать первого века, просто обязаны заявить: жрать там в этой рульке нечего. Шкура, жир, кости и прочая чепуха.

На следующий день, при несомненной злой улыбке мироздания, попутно празднуя всероссийский день гурмана, чем-то неумолимо напоминая себе клишированного героя американских сериалов, что вечно пытается «исправить свои ошибки», решил переписать и выправить ткань истории. Смело и решительно соединив два рецепта в одно, чешское колено вепря и немецкую буженину, замочив часа на два свиную шейку, целым куском килограмма на полтора, в сладострастнейшем тёплом маринаде из тёмного пива, чеснока, имбиря, гвоздики, перца и лавра, запёкши после мяско, обмазанное горчицей с мёдом, в мешочке, могу вам теперь с уверенностью сказать — да! Это наш размер. Вот это истинно русская удаль. Есть чего по нёбу покатать.

Собственно в данном рецепте осталось предупредить лишь об одном — о запахе. Выждать, терпеливо вдыхая совершенно бесчеловечные ароматы томящегося в пиве мяса, решительно не для слабых духом. Если в первый день страдания касались только меня одного, женщины, естественно в расчёт не идут, то сегодня мы страдали уже вдвоём с моим коллегой. Слабый и нервный по молодости своей, он на исходе всего лишь часа этой роскошной пытки, сглатывая обильные слюни и страшно вращая глазами, затравлено прохрипел:

— Всё! Не могу больше!

Выбежав на улицу и удалившись на приличное расстояние, долго стояли несчастными сиротами на голодном ветру. Нежно поддерживая коллегу, прислонившегося в полном изнеможении разгорячённым лбом к бодрящему холодом фонарному столбу, внимательно наблюдал за секундомером, отсчитывающим последние минуты до пиршества. Возвращаясь, с недовольством отметил тот безумный риск, коему мы себя безрассудно подвергли — амбре от мяса вышло к этому времени из дома и стелилось вдоль по улице, возбуждая в местных аборигенах самые грубые и низменные инстинкты.

По окончании трапезы, уже переместившись на диван, в послеобеденной неге покуривая и попивая кофий, вдумчиво слушали в исполнении нашего камерного трикотажа котокомпозицию «Весна». Сидевшие втроём кружком вокруг фен-шуйной «музыки ветра», мы давно уже повесили эту заразу пониже для которазвлечения, коты лупцевали по колокольчикам лапками, соблюдая строгую, не побоюсь этого слова, консерваторскую очередность. Мы, замерев, тихо внимали. Изредка шелестели обёртками шоколадных конфет и покашливали в кулачок. Торжественным шёпотом, с тонким чувством настоящих ценителей классической музыки, отмечали друг другу, что в композиции у консерваторцев с усами явно прослеживается влияние Гершвина и Рахманинова одновременно. От полноты обуреваемых нас чувств, проистекающей от одновременной телесной и духовной сытости, плакали и ликовали, ликовали и плакали…

Свиные отбивные

— Жрать правильно — дело простое, — в сердцах говорил я своим котам, яростно режа добрый кусок свинины на заготовки для отбивных. Рассевшиеся вокруг меня академическим театром коты внимали моим сентенциям с одобрительным урчанием, заедая услышанное кусочками мяса. — А вот правильно жрать и не впадать в оголтелый эстетизм и еретическое самолюбование куда как сложнее.

— К примеру, — продолжал я лекцию, остервенело отколачивая рубелем куски свинины для отбивных, — один мой знакомый писатель с дражайшей своей супругой весело разминают свой интеллект на кухне, сочиняя необычно вычурные названия для блюд. Явно преступно путая святой храм кулинарии с курсами актёрского мастерства, банальное варево из красной чечевицы со свининой, дабы скормить сиё яство своей капризной худенькой дочери-подростку, они, бесчеловечно применяя боевое кухонное НЛП, обозвали «Обед молодых монахов-иезуитов Румпельштильцхен в просторной келье». После чего несчастная дочь, одурманенная этим густопсовым романтизмом, два дня как зачарованная ела это жирное и питательное кушанье, прямо на глазах утолщая на радость родителям свою стройную фигурку.

Разбив тем временем в плошку яйца и насыпав красивой горкой панировочные сухари на разделочную доску, стал купать прозрачные отбивные в солнечных желтках, окуная их после в коричневые хлебные тучки. За сим, затаив дыхание, принялся погружать их в раскаленное масло сковороды. Взяв в руки деревянную лопатку и назидательно потрясая ею, я продолжил:

— Ещё более страшный эстетический диссонанс между простой здоровой сельской пищей и возникшим внезапно кулинарным самосознанием прослеживается ныне у аборигенов одной деревни. Сельцо сиё выросло подле мужского монастыря, затерянного в глухих дубовых чащобах юго-востока Воронежской губернии. Горе и беда до поры до времени обходили поселение стороной. Монахи мирно молились за высокими стенами, Мамай и Деникин были исключительно проездом, а фошисты, хлопотливо бегая по своим делам тудой-сюдой, вообще не замечали деревни. Местные земледельцы же, не отвлекаясь на эту глупую суету, испокон веков по вечерам с молодецким хрустом грызли крепкими зубами спелую брюкву и, запивая её вкусным самогоном, смотрели детски-незамутнённо на звёздное небо, отгоняя тревожные знаки комет суеверными плевками, одновременно крутя рожки от сглаза из пальцев.

Но однажды брат мой, тогда ещё лихой курсант четвёртого курса философского трижды ордена Аристотеля факультета Ростовского университета, дочитавшись аккурат до концепции разума и воли Шопенгауэра, здраво сказал:

— Хватит, надоело! — решительно захлопнул учебник и ушёл в монахи выше упомянутого монастыря. Мать же наша, безжалостный суровый культуролог, тогда ещё будущая мать монаха, узнав об этом, тоже сказала:

— Хватит, надоело! — выключила огонь керосинки под медным тазом с вишнёвым вареньем, эстетично сняла с себя передник и ушла стезёй декабристок вслед за философом прочь из опостылевшего ей города. Купила в деревне подле монастырского подворья домик и стала незамедлительно совершать неторопливые предтрапезные моционы совместно с сыном-монахом прямо по тихим сонным улицам села, одновременно и любуясь буколикой, и насильно насаждая кулинарную культуру в массы.

— А скажите, отец мой, — громко говаривала во время прогулки мать моя брату моему монаху, — как вы смотрите на то, если на обед вам сегодня будет подана жареная куриная печень в соусе из яблок и красносмородинного желе, сопровождаемая жареной же картошкой?

— Крайне положительно, дочь моя, — неспешно ответствовал матери моей брат мой, а ныне отец Косьма. — Меню, поименованное вами, несомненно, необременительно в усвоении и лёгко в приготовлении. Но истинно христианское смирение мне подсказывает, что красносмородинное желе, уготовленное для сегодняшней трапезы, всенепременно будет заменено вами на чёрноносмородинное…

Слышащие сиё слабо искушённые в кулинарных шалостях работники плуга и борозды тихо стонали и незамедлительно в надежде не впасть в окончательное ничтожество массово отсылали своих чад в города в горнила кулинарных училищ. Средь учиняемого жестокого разора спокоен был лишь монастырский кот Калмык, натуральный православный хулиган, будучи без сомнения цельной и самодостаточной личностью, лёжа под телегой и дожирая пойманного самолично в соседнем дворе хищного кролика, невозмутимо с одобрением щурил свои жёлтые бандитские глаза.

Солянка

Солянка — штука до безумия простая. Хотя несомненно является ярким представителем блюд класса «Вещь в себе», а в своей глубокой духовности плотно прилежит к кантовской гносеологии.

В ознаменование первого осеннего дождя сегодня было изволено к закупке ребер копченых свиных где-то полметра, не более, шпика красным перцем перчённого грамм двести, колбасок венгерских, баварских и кнаквурстских некоторое количество, грудинки сочной, жирной, полкило, кабаносов пару, колечко «краковской» и палочку сырокопчёной «кремлёвской». Туда же присовокупилась баночка оливок с лимоном без косточек, зелени разной пучок и большой стручок перца красного.

Оглядев раскинутое по кухонному столу едовое великолепие, стремглав кинулся к телефону. Отгоняя котов от колбасного изобилия изящными жестами ног, требовал себе у шайтана, сидящего в бездушно-бакелитовом электронном рожке, прибытия на ужин всех своих сыновей. Торжественного, в смокингах. Заинтересовывал их впечатлениями незабываемого вечера. Прибытия требовал не анахоретного, а совместно со спутницами своими верными. Да девкам их красным наказывал строго в вечерних быть туалетах. Говоря по-нашему, по-простецки, по-земледельчески — литл блэк дресс на них пусть будет напялено хоть каплю. Рубины и бриллианты по разумности им тоже не возбраняются. Пусть уж накинут сегодня нити жемчуга драгоценного поверх ключиц своих тонких да причёсок пышных. Кричал так же в трубку о проклятиях отцовских незамедлительных в случае ослушания даже в пунктах незначительных…

Помолясь сурово, но скоро, по-походному, мысленно торжественно пристукнул прикладом оружья своего вострого интеллектуального о закладной камень дома родного и приступил к великому кухонному колдунству.

Закинув в кастрюлю, на две трети полную ключевой воды, рёбра, варил до появления восхитительного запаха, вызывающего у слабых духом устойчивое урчание в животах. При сём, не медля, готовил зажарку из жирненькой ветчинки, шпика и лука. Как только лук зарумянился, добавил пару свежих очищенных от кожуры томатов. Рёбра из кастрюли выхватил, а зажарку в бульон погрузил.

Промыл замоченный загодя рис, сложно сложив пальцы хитрым, означающим воду, китайским иероглифом «шуй». Движение сиё почерпнуто мною было у одного басурманина ещё в стародавние времена. Дождавшись закипания, стал бить в бубен и вращаться. Громко и страшно камлая, метал в кипяток и в котов порезанное колбасное ассорти. Последними же, уже при погасшем под кастрюлей огне, в торжественной тишине в солянку пали оливы, зелень и мелкорубленые стручковый перец с чесноком.

Мясо же с рёбер варено-копчёных отнюдь не обдирал по всегдашнему обыкновению своему, а наоборот — аккуратно ножом отделил рёбрышки по одиночке одно от другого и порционно разложил их по глубоким глиняным суповым чашкам. Залил их щедро солянкой, а поверх густейшей домашней сметаны плотные колобки ложечкой сформировал и по одному в плаванье по янтарю похлёбки пустил.

Завёл рукояткой с хрустом тугую пружину в хитром заморском ящике с приятной застольной музыкой, сел за стол, заложил за ворот салфетку и молчаливым суровым жестом указал дорогим гостям приступать к трапезе.

Сыны-то мои, хлопцы без ложных буржуазных комплексов, воспитанные строгими ежовыми рукавицами в простоте и сельской незатейливости, стучали весело деревянными ложками и, не отвлекаясь на пустые разговоры, одобрительным мычанием воздавали хвалу солянке.

Непривычные же к нашему лёгкому семейному укладу отроковицы сперва, понятное дело, стеснялись и жеманничали. Вкушали томно, оттопырив мизинчики, набирали в ложечки едва-едва. Хлебушек ломали на мелкие кусочки и клевали его как птички. А потом… Как-то незаметно и втянулись помалу в процесс. Ложки, зажав плотно в кулачки, хлёбать стали со смачными звуками, утирать текущее по миловидным устам затеялись рукавами. А уж как дело до рёбрышек у них дошло, так и вообще любо-дорого смотреть стало. Охватив их плотно так, что жир с мяса обильно продавливался меж тонких изящных пальчиков, рвали клыками сочиво с костей и нечленораздельно злобно урчали. Устроили непотребную потасовку, выхватывая без спросу у сынов из тарелок необчмоктанные ещё ребра.

Умилёно и радостно смотрел на преображение эльфиек на тонких каблучках в агрессивных фемин-фаталь. Меткими хлёсткими ударами боевой мухобойки отгонял жадные девичьи лапки от костей в своей тарелке. Заразительно хохотал над тощими сиротками в полный голос. Не стесняясь правил приличия, тыкал в обворожительниц пальцем, громко аплодировал. От полноты обуреваемых чувств часто выбегал из-за стола, бил себя с размаху по коленям и пускался вприсядку.

Назабавившись, вытащил жалобно поскуливающих дщерей человеческих из-за стола за нежные загривки. Держа их крепко брыкающихся и шипящих в вытянутых руках, дабы не оцарапали невзначай друг друга коготками, говорил нравоучительно ошарашенным такими метаморфозами дитяткам:

— Вот, сыны мои, смотрите! А вы думали, пращуры наши, гоминиды, после приручения собак и лошадей первых женщин себе приманивали-приручали на нежные цветы левкои и сладкий мед лесных пчёл? Ага, счаз!.. На мясо свежего мамонта их ловили. Заманивали диких прелестниц на дымок от отбивных, жаренных на каменных остриях копий. Вот. Вот вам настоящий вид женщины. Не впадайте же отныне в конфетно-букетную ересь любовную! На мясо, на мясо сердца их приступом берите. А как засадите плотно прелестниц в узилища теремов своих крепких, там уж кормите их хоть йогуртом неправославным, хоть какой другой романтической ерундой.

После, оставшись один, долго ещё, до первых рассветных лучей, скрипел неутомимым пером, занося случай сей в проскрипции свои кухонные. Временами бросал перо и разглядывал, охая, ахая и сокрушённо покачивая головой, обглоданные останки рёбрышек с глубокими от острых девичьих зубок поперечными бороздами. Назначал себе всенепременно отписать их в местный музей краеведения в отдел экстремальной археологии экспонатами для экспозиции «Фрагменты стоянки человека разумного. XXI век».

Тушеная телятина

День вчерашний начался просто великолепно. Ничто, как пишется в романах, не предвещало.

Поутру было приобретено фунта три парной телятины, четыре средние луковицы крепенького репчатого, пучок разнообразной зелени и две унции макарон твердейших сортов пшеницы.

Ровно в полдень насёк крупно лук и швырнул в сотейник в уже бодро шкворчащее масло. Острейшим свеженаточенным ножом разделывал мясо под собственное апокалипсичное горловое пение. Безжалостно отбрасывал в обрезь всё мало-мальски неаппетитное. От мало-мальски неаппетитного отсекал лучшее и швырял вниз котам.

Не стесняясь, оделял шерстяных урчащих полезными нравоучениями. Чавкать, поедая сырое, говорил я им, совершенно недопустимая в приличных кухнях манера. Кроме того, настаивал я, по завершению трапезы благовоспитанные коты прикладывают правую лапку к сердцу и скромным кивком, испытывая неизбывное достоинство и благородство, благодарят хозяина за доставленное удовольствие.

Тем временем на бочках кусочков томящегося лука появились нежно коричневые подпалинки. Смело бросил поверх лука мясо и, постоянно помешивая, слегка обжарил. Как только телятина дала обильный сок, притушил огонь, накрыл сотейник крышкой и ушел совершенно прочь. Спустя всего часа три опустил в сотейник соль, смесь перецев и лаврушку, а в соленый бурный кипяток соседней кастрюли отсыпал макарон. Тут же очертя голову бросился строгать минисалатик из пары крупных розовых томатов и укропа, заправляя сей харч самодельным майонезом, затворённым на перепелиных яйцах. Через десять минут, загасив огонь под сотейником, добавил в оный зелень и мелко рубленый чеснок. А вот и макароны явственно в кастрюле запели-застонали, просясь на дуршлаг…

Ох, ты матушки, милиция троерушница! Дуршлаг-то, дуршлаг, старый родной именной от прадеда мне доставшийся, пал в жарких кухонных баталиях износом и старостью, а новый кулинарный снаряд меж тем по преступному недосмотру так и не был сподоблен к приобретению…

Швырнув в сердцах на пол сорванный грубо передник, вышел к родичам, чётко печатая шаг. Горькое известие об напрочь отменённой трапезе преподнес жестко, не жалея ни больных, ни сирых. Споры младоэпикурейцев об отнюдь не сломленной отсутствием дуршлага кухонной симфонии грубо пресёк. Малодушное предложение обжор слить макаронный нектар, плотно прикрыв кастрюлю крышкой, гневно отверг.

Был твёрд и непреклонен.

Утка по-иезуитски

В жаркий час послеобеденного морока и дрёмы сочная, крепенькая, как двадцатилетняя девочка, полненькая уточка бесстыже разметала передо мною свои стройные лапки по разделочной доске.

Долгое время стоял неподвижно, вцепившись крепко когтями в разделочный стол, и, тряся убелённой сединой головой, отгонял изнурительные видения времён моего раннего инквизиторства.

Встрепенувшись, безжалостным бердышом рассёк тушку на порционное. Метнул на хищную потеху котам шею-выю. Остальное же швырнул в стоящую в жарком зеве печи тяжелую чугунную утятницу прямо поверх раскалённого масла.

Не мешкая, нарубал лучка и моркови. Кружочками. Как только подрумянились кусочки утки, всыпал лучок и моркову и незамедлительно долил ключевой водички и крышечкой, убавив огня, плотно прикрыл… Перчик красный в стручках помыл-порезал, чесночок потолок, лаврушечку, перец душистый горошком, и соли, и зелени и по мере готовности птицы всё в утятницу ухнул.

Велел верным клевретам своим покрывать стол обеденный хрусткой льняной скатертью и сервировать споро, не покладая рук. И лафитничек, лафитничек с водкой, охлаждённый на ледничке до запотевания, ни в коей мере не забыть подать. Сам же через десяток минут выложил золотистые куски утки по центру обширного белоснежного старинного фарфора блюда. Обложил щедро по кругу птицу клубнями желтоватого варёного картофеля, присыпав поверх сочно зелёными веточками укропа и кроваво-красными зёрнами граната. Водрузил всё это великолепие по самому центру плацдарма будущего разгульного пиршества…

Весьма аскетично, по обыкновению своему, выпив и закусив, вытер утиный жир с рук о подол косоворотки и скупым изящным жестом кисти притушил возникшее было среди вертопрахов сотрапезников застольное веселье. Взял в руки припасённую заранее старую, пухлую, переплетённую в крепкую кожу книгу рецептов моей прабабки, где сзади на специально отведённых под записи листах многие годы уже скрупулезно и въедливо вёл не первое тысячелетие подробную летопись различных кулинарных событий. Нежно оглаживая собственноручно выкруженные мною кармином и цианом замысловатые буквицы, предварил грядущее краткой, но нравоучительной лекцией.

— Тема наших нынешних ставших уже традиционными застольных чтений, — тихим до трагичности голосом говорил я, — о строгих особенностях употребления вкусных и питательных сорокоградусных продуктах ректификации. Прямо вовнутрь организма. Нам с вами, заслуженными работниками разнообразных творческих, но, несомненно, героических фронтов, по причине врождённой буйной фантазии надлежит соблюдать особую осторожность. Да-с… вот возьмём, к примеру, водку. Употреблять оную безвредно и в добрых количествах возможно далеко не с любыми закусками. И примером хорошего, качественного может служить вам данное застолье, а отрицательные примеры будут сейчас, несомненно, оглашены.

Протер и вставил монокль, придвинул поближе шандал со свечами и, медленно водя по строкам пальцем, с расстановкой принялся читать:

— Запись от месяца февраля двадцать первого числа. Всем нам знакомый горячий армянский краснодеревщик всухомятку аппетитно загрызал ректифицированную амброзию твердейшим кавказским суджуком и малой толикой копчёного сыра без хлеба.

После чего, выйдя на туманную от крепкого морозца ночную улицу, несколько ослаб своим острым орлиным зрением и в тусклом ртутно-жёлтом свете редких фонарей азартно долго гнал пред собою криком «Девочки-девочки, постойте!» перепуганную вусмерть чету пожилых пенсионеров.

Вздохнув тяжело и укоризненно, я продолжил:

— Несколько ниже, за август месяц, пятого числа, мы можем прочесть следующее: толстяк-директор и худой горбун-завхоз местной высокохудожественной кооперативной лжеартели, щедро закусив беленькую прямо в студии среди мольбертов с нетленкой нажористым сухим даже не затворённым кипятком анакомом, разгорячённые спором о творчестве Кустодиева, отправились охладить себя купанием в море.

Скупые строки составленного несколько позже милицейского протокола вопиюще гласили: «…Войдя в воду голыми, густо обмотали свои тела водорослями, оставив обнажёнными половые органы. После чего, выбежав из моря на пляж, с криками „Мы цари морские!“ стали гоняться за отдыхающими женщинами, цинично совершая непотребные движения бёдрами…»

Послюнявив палец, я перелистнул сразу несколько страниц:

— И напоследок, дети мои, хотелось бы зачесть, несомненно, один из перлов сих скорбных и правдивых хроник. Четырнадцатого числа, месяца июня. Два весёлых реставратора на рабочем месте в обед перемежали порции контрафактного алкоголя исключительно листьями свежей белокочанной капусты. Рюмочка — листик, рюмочка — листик. Обильно богатый витаминами харч вскоре неумолимо подтолкнул их к замечательной идее снятия посмертных гипсовых масок со своих высокодуховных лиц. Снимать слепки предполагалось отнюдь не дожидаясь печальных траурных событий, но прямо сейчас, немедля.

Могучим интеллектуальным ураганом учтено было всё: и намазывание лиц вазелином для безболезненного снятия готового изделия, и трубочки в нос для лёгкого дыхания. Ускользнули от опытных Праксителей некоторые буквально незначительные мелочи. А именно — очки, борода и усы первого входящего в вечность героя. Когда застывший гипс, лицевое оволошение и роговая оправа составили из себя одно целое и со снятием готовой маски возникли лёгкие проблемы, лихим ассистентом было принято гениальное в своей изящности решение — сколоть произведение искусства с лица бурно непокойного молотком. Испытуемый же вечностью как-то странно воспринял в полной гипсовой темноте удары чем-то тяжелым по своему лицу и бросился бежать прочь. Коллега с молотком бросился за ним.

Так они и бежали от мастерской прямо к своему скоропостижному увольнению. По длинным коридорам Литературного музея имени А. П. Чехова, неумолимо входя в местные анналы и легенды. Ударяющийся о стены, мычащий от ужаса гипсоволицый и бегущий с ним бок о бок его верный оруженосец, не оставляющий своих гуманных попыток извлечь товарища из мрачного узилища частыми и меткими ударами молотка по гипсовой маске…

Чахохбили

Откуду начну плакати, зряще дѣянія безумной моей жизни?

Кое положу начало, Спасѣ, нынѣшнему рыданію.

Тревожным раскатистым набатом прогремела в неурочный вечерний час трель телефонного звонка. Трубка прокаркала моей душеньке в симпатичное ушко сакральное: «Через-час-чемодан-вокзал-сочи!» и всё заверте…

Нежно ощупывая жадными руками приготовленные к сегодняшнему запланированному чахохбили домашнюю курочку, томаты, перцы сладкие и острые, наблюдал, как, громко топоча пятками по всему дому, спешно собирается пиратка. Уже дрожа от нетерпения приступить к кухонному священнодействию, спешил выставить всё суетное вон. Поражаясь невиданной досель душевной щедрости, вызвался проводить путешественницу аж до такси. Покряхтывая, подхватил громадную сумку с приданым яхтенной ундины и, откровенно любуясь своей молодецкой удалью, вышел из хатки первым. Разгоняя громкими криками предполагаемых диких зверей, начал спуск по лестнице. Очарованная сказкой странствий рыжая вышла следом и, ничтоже сумняшеся, тщательно захлопнула за собой дверь. Сажая душеньку в такси, рассказывал ей о душераздирающих судьбах маленьких кутят, оставшихся без ключей или выброшенных из дома жестокой рукой и подыхающих голодной смертью на морозе под крыльцом родного дома.

Быстро смеркалось, улицы катастрофически пустели, раздавалось зловещее уханье филинов. Бездушная луна сквозь открытую балконную дверь бросала свой обманчивый свет на лестницу. Тихо подвывая от ужаса, одной когтистой лапой нервно шкребя и раздирая дермантин обивки двери в клочья, отгибал притворную планку. Второй же совал в щель, пытаясь сдвинуть собачку защелки, проволоку, свёрнутую предварительно хитрым интегральчиком. Сучил в нетерпении оставшимися не у дел задними лапами и страдал.

Нежнейшей и приятнейшей музыкой прозвучал щелчок защёлки замка, поддавшейся-таки усилиям опытного медвежатника. Спотыкаясь и проскальзывая копытами, кинулся на кухню. Спеша и пытаясь нагнать безразвратно ушедшее время, резал всё неприлично крупно. Калил масло, припускал лук. Разве что не порванную, рыча, на мелкие части руками куру тут же обжаривал. Молниеносно чистил от кожуры томаты, кромсал вместе с перцами и отправлял в чугунок. Уже в каком-то нетерпеливом голодном помутнении обильно закидывал специи. Кориандр, шафран, мускат, соль и прочее, прочее… Быстрее, быстрее, и побольше! Мстительно спёр у злыдни из загашника остатки розового дамского вина и вылил в варево.

По-холостяцки, прямо из чугунка, ел стреляющее обильными жирными брызгами на белоснежную скатерть кавказское варево. Обжигаясь одновременно и температурой, и остротой, пытался успокоить заползшего под череп ежа явно не беспочвенных подозрений. Ах, эти ваши женщины — мстительны, внезапно коварны и немилосердно жестоки. И куда смотрят глаза влюблённых мужчин? А ведь бывали уже прецеденты, ох и были уже тревожные намёки.

Случилось как-то автору сих строк слегка вознемочь. Утратить несколько привычный оптимистичный аппетит и слегка от этого взбледнуть. В ту скорбную пору как раз в мире злобствовали пандемии птичьих, свиных и прочих гриппов. Легкомысленно поддавшись новомодным веяниям и уверовав в каких-то никому не видимых «микробов», сдуру решил изменить верным и проверенным подорожнику, чабрецу и малине. Согнув в унизительном почтении стан и нежно заглядывая в личико своей ведьмы, этой внучке хирурга и гинеколога, племяннице терапевта и сестре провизора, умолял об уколе новомодным басурманским снадобьем «Антибиотик». Подозрительно быстро согласившаяся на этот кунштюк незабвенная немедля плотоядно вонзила шприц в моё нежное и трепетное. Радостно улыбаясь, вколола вкусный, питательный и полезный раствор и нежно похлопала по пострадавшему месту. А уже всего минут через пять ваш покорный слуга, окончательно и стремительно поплохев здоровьем, оседая на слабеющих ножках и выпуская из сомлевших пальцев край стола, успел прохрипеть только: «Завещаю что бы все!» и… со вздохом счастливого облегчения унёсся вприпрыжку в Вальхаллу.

Очнулся стараниями двух валькирий в белых халатах, колдующих с суровыми лицами с капельницей и читающими вполголоса лекцию неудавшейся молодой вдове. По причине слабых умственных сил никак не мог понять, на что именно хором пеняют Хильд и Христ. На несочетаемость антибиотиков и вчерашнего алкоголя в крови потциента или на стыдливые девичьи полумеры в выборе дозировки, приведшие столь блистательный замысел потравы мужа к полному фиаско. Указуя перстом на отравительницу хрипел: «Она… она!». «Знаем, знаем!» — ласково улыбаясь отравительнице, отвечали валькирии.

Едва только оказавшись в силах приподнять голову со смертного одра, принялся дразнить будущую бобылку Локустой и Агриппиной. Обзывал Госпожой Тофаной, мстительно припоминал славных своими милыми семейными традициями Медичей и Борджиа. Только-только поднявшись на дрожащие ещё ножки, на пузырёк с оставшимся снадобьем приклеил новую рукописную этикетку с черепом, костями и жирной надписью «Йад!» и настойчиво укладывал «для будущих потрав» в женин походный ридикюль. Настойчиво предлагал к просмотру интереснейший фильм «Яды, или Всемирная история отравлений». Ждал раскаяний и покаяний, а дождался лишь вопроса, заданного с неприличным интересом и злючей ухмылочкой: «А скажи, страшно было… или нет?» Гордо выпятив грудку, хрипло пробасил: «Конечно же, нет!» и глубоко задумался внезапной своей спонтанной правдивостью. Не умея объяснить столь прискорбный факт рационально, махнул рукой и приписал всё мистике, а сам бросился писать завещание. В тексте весьма напирал на пункт о музыке на грядущем празднике похорон. Изволил настаивать о непременной замене при выносе бренной тушки набившего всем оскомину похоронного марша на оптимистичную «Слышу голос из Прекрасного Далека…» Особо упивался последним куплетом. Бросал перо, вскакивал из-за стола и, опирая свой немелодичный голос на груз прожитого, со слезой в голосе хрипловато напевал: «Прекрасное Далеко, не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко, жестоко не будь! От чистого истока в Прекрасное Далеко, в Прекрасное Далеко я начинаю путь»…

Шашлык

Во дворе полил я куст гортензии,

Я не знаю больше дел других.

К мирозданью нет вообще претензий,

У меня давно и никаких.

Зимой, капризная своим непостоянством погода в Таганроге, как всем известно, зависит от скорости Гольфстрима в нашем мелком заливчике, от цен на дрова на местном торговище и от активной инфернальной геополитической деятельности соседки моей — бабки Иды Владимировны.

Старая злючая ведьма, по её собственному признанию, в годы нежной и трепетной молодости имела милое хобби водить красных конников своего личного отряда «Смерть Инсургентке» в лютые кавалерийские рубки на банду атаманши Маруси Никифоровой, тогдашней её лихой соперницы в жарком амурном треугольнике с проказницей Революцией. Теперь же она, просто не находя более серьёзного применения своим мощным талантам, кроме как оберегать свой крошечный палисадник с чайными розами от «посягательств пандемония этих ваших городских депутатов-дерьмократов, извращенцев попамилов и прочих превратностей нашего южнаго климата», меняет погоду в угоду своим цветочкам одним волевым движением крючковатого клюва с бородавкой.

Прошлой зимой не иначе как именно её ворожбой весь конец декабря и начало января без устали лили с небес дожди. Хляби разверзлись. Была непролазная слякоть и распутица, а новогоднего настроения не было никакого. Зато у тёплых стенок домов изумрудной влажностью зеленела молодая травка, и коты, мокрые и грязные по самые уши, по ночам орали на крышах в любовных томлениях свои романсы, как сумасшедшие. Зато три месяца спустя, уже устоявшейся весной, в преддверии восьмого марта, с кривой недоброй усмешкой глядя на уже распустившиеся почки абрикос и голоногих, скачущих вприпрыжку от весенних настроений юных девиц Ида Владимировна мстительно устроила маленький городской армагеддон в виде двухсуточной зимы. В полном комплекте. С лёгким приятным морозцем, обильным пушистым снегопадом, стойким запахом цитрусовой цедры в шампанском и прохожими, весело поздравляющими друг друга «С Новым Годом!»

Однако же в нынешнем году к удивлению декабрь весьма суров и трескуч. По уверениям краснощёких и звонкоголосых на морозе, кутающихся в тулупы и яркие расписные шали мордатых базарных торговок рыбой, тёплый Гольфстрим к нам в залив на зимовку так и не зашёл, цены на дрова взлетели до неприличия, а местных жителей, невзирая на стужу, всецело обуяло суетливое предновогодье. Смотрел на красноносых и нахохлившихся теплолюбивых аборигенов с бесконечной иронией. Нам ли, промороженным с младых когтей детям севера, не иронизировать?

А как же там, на северах, нас берегли от того мороза. Собирая утром, дабы дитё не замерзло раньше времени, мамы-бабушки колготочки и рубашечки надевали ещё в постели под тёплым одеялом. Потом, уже откинув одеяло, одни штанишки, поверх другие, две пары носочков, один свитерок, на него второй. На ноги валеночки, а на голову тонкую вязаную шапочку, следом теплый меховой треух, обязательно его завязать под подбородком, цигейковую шубку с пояском, воротник поднять. Широченный вязаный шарф завязать сзади, согнутый вчетверо носовой платочек на шарфик под ротик и вон, постылый, из дому — в садик. На бодрящем криогенном морозце убаюкивающе покачивались, скрипя снегом под полозьями, санки с утеплённой войлоком колыбелькой. Мы, запрокинув голову, пронзительной голубизной своих ещё совсем детских, но уже неоднократно битых стужей глаз вглядывались в буйнокрасочное молчаливое сияние бездны перевёрнутого полярного неба под нами. А слёзы, выбитые холодом и уже пробивающимся внутренним императивом, льдинками скатывались прямо в наши сердца, готовя нашу вдумчиво ознобную, как сквозь броню закалённого стекла, любовь к этому миру на всю будущую долгую жизнь…

Вот как раз этими самыми ледяными глазами, набросив решимые брови на лицо, и глядел всю неделю на свою сопутницу. Резвясь молоденькой шаловливой козочкой по нашему одру, сподобилась она элегантной коленкой хрупнуть экран моей последней отрады и единственной настоящей услады в горькой моей жизни — электронной книжки. Заломив в трагедии руки, молча ушёл стенать в самый тёмный угол нашей берлоги. Смотрел оттуда диким зверем. Тихо и угрожающе шипя, перебирал сваленные в углу от прежних пиршеств кости. Обещал варварше впасть в спонтанное людоедство и вспоминал былое.

Ахъ, помнится, как ранее всё было просто! В совсем же ещё недавние времена, когда из благ цивилизации на стене вашей уютной пещерки висела только проводная радиоточка. Бархатную жопку, которую вы ухитрились коварными обманами и совершенно аморальными посулами заманить к себе в логовище (а другими методами, по нашему глубокому убеждению, это и не возможно), вы сажали на крепкую цепь и с лёгкостью впоследствии содержали её в состоянии постоянного страха и нежной любви.

Возвращаясь из своих полных глубокой экзистенции походов по внутренней Монголии, достаточно было прямо у устья родной пещеры закричать страшно нечеловеческим голосом, изобразить звуки внезапного нападения на вас саблезубого кого-то и свирепого незамедлительного убийства его прямо голыми руками… И всё. Откинув прикрывающую вход, красиво татуированную дублёную шкуру неудачливого первого возлюбленного вашей прелестницы, входи в дом, подволакивая раненную в битвах заднюю конечность. Старайся при этом поворачиваться к любимой той стороной небритой морды, где у тебя леденящий душу шрам и пустая глазница. Рычи что-то нечленораздельно. Крайне хорошо при этом было, преданно припав перед ней на колено, взять её за лилейную ручку и, обозначая своё расположение и совершенно мирный норов, внимательно и ревниво обнюхав, грызнуть, слегка за предплечье, оставляя милые вашему взору синяки и лёгкие кровоподтёки от клыков. Засим только рассмеши её, широко размахивая палицей у очага, показывая ей в лицах набег хана Тохтамыша из улуса в город. Готово! Любуйся себе в тихую усладу её милым, ещё заплаканным, но уже широко улыбающимся влюблённым в тебя личиком с ямочками на шелковых щёчках…

Ох, былое, былое… В условиях нынешних страшных современных реалий достижение идеальности поведения женщин и избегание появлений всяких глупых шалостей в их симпатичных головках крайне тяжело. Повальное обучение прекрасной половины человечества грамотности и счёту нанесли неисчислимый урон лукавым мужским ухищрениям. Ныне мужам остаётся только горько сетовать и исключительно устно, при тайных наших встречах, делиться новыми наработками содержания дам в строгой узде.

Всю неделю озверевшие мои верные мытари оставляя за собой полыхающие пожарища, вдов и сирот, поток и разграбление собирали с жертвенных наших клиентов внеплановую дань. Наконец, в кроваво-закатных лучах дня седьмого последняя лепта упала, звеня, в общий бронзовый котёл, и незамедлительно полновесное злато-серебро было успешно обменяно в хитром электронном лабазе на новый ридер.

Заедать столь суровые нервные потрясения, естественно, решили по-походному — мясом. Нежнейший свиной филей был нарезан поперёк волокон на соответствующие кусочки, добро засыпан репчатым луком и смесью перцев. Выдавив лимон и добавив соль, мясо энергично давил руками до появления сока. Влив полстакана Боржоми, поставил настаиваться, а сам, постоянно сверяясь со ставшей уже настольной монографией Б.О.Долгих «Принесение в жертву оленей у нганасан и энцев», затеял немилосердное камлание. Попутно провел весёлую, но, к сожалению, по какой-то нелепости уголовно наказуемую церемонию «оживления бубна». Пританцовывая, углём от прежних кострищ на свежепоклееных обоях размашисто рисовал в стиле графики Константина Соколова сюжеты из легенды о боге-сироте Одёлоко, впрочем, постоянно скатываясь в начертание бордюров из странных фигурок, до боли напоминающих неолитических венер.

Мясо, обжигаясь, хватали с блюда прямо руками. Обмакивая куски в кровавый сацибели, рвали на части белоснежными клыками. Ломали и пожирали свежий душистый лаваш. Не стесняясь, облизывали языками текущий по устам-перстам восхитительный мясной нектар. Заедали свежеквашеной капустой. Запивали божественно янтарного цвета, впитавшей в себя всё солнце юга и сочную нежность мякоти розового винограда, со стойким послевкусием хоралов Иоганна Себастьяна Баха армянской Граппой. Пили по-каюрски — проводя заскорузлым пальцем кругом по ободку рюмки до пронзительного скрипа. Левой рукой, опрокинув стопку, ударяли сперва себя жирной ладонью правой руки по лбу, а затем хлопали ей же звонко по столу. С неодобрением смотрели на трезвую белую скво, томно оттопыривавшую трогательные мизинчики и резавшую куски мяса на маленькой плоской тарелочке с орнаментом из нежных васильков моим большим охотничьим ножом. Порезанное она накалывала на двузубое вильё и, потупив скромно глазки, тихо улыбаясь чему-то своему, отправляла в красиво очерченный ротик.

Перехватывал на каждом кусочке милую ручку. Предусмотрительно отведя её вилку от своего последнего глаза, внимательно сравнивал привлекательность предплечья любимой и кусок шашлыка в своей руке. Разочарованно вздыхая от временной недостижимости тайных мечт, отпускал милушку и остервенело грыз мясо, клятвенно обещая себе впиться зубами в её аппетитную плоть чуть позже…

Щи из квашеной капусты

Как мы пишем вдвоем? Да так и пишем вдвоем. Как братья Гонкуры: Эдмонд бегает по редакциям, а Жюль стережет рукопись, чтоб не украли знакомые.

В крепко подшитых валенках шаркающей каюрской походкой ещё тёмным ранним утром снежного месяца апреля выдвигался в офис. Носил в ушатах воду из колодца, покряхтывая и скрипя поясницей, рубил сторожевой секирой дровишки. На кухне затапливал печь, сунув в жерло топки жаркую смолистую бересту. Ещё долго, ожидая рассвет, сидел на табурете у печи и, глядя на пляшущий огонь, думал о вечном. Смолил крепчайшую махорку, кашлял, сочно сплёвывал в угол и ругался распоследними матными словами. Утирал скупую слезу, вспоминая своё сиротливо-суровое снежное стойбищенское детство. По растеплению скрюченными ревматизмом от постоянной тяжёлой работы пальцами яростно чесался в подмышках и паху.

Как только в паровом котле, намертво вмазанном в нашу кухонную печь, поднялось давление, пошёл смазывать веретённым маслом из длинноносой запылённой жестяной маслёнки вкусные скользкие блестящие машинным золотом бронзовые вкладыши шатунов и крейцкопферов локомобиля. Повернул регулятор золотника и пустил в цилиндры мятый перегретый пар. Наблюдая убыстряющееся движение маховика и покрасневшую спираль лампочки под потолком, в восторге бешено крича проклятия, лихо приплясывал, отбивая ритм вяленым сапогом. Видя сыплющиеся со щёток умформера голубые электрические искры, яростно и суеверно отплёвывался. Безжалостно давил загулявшие по полу бесхозные кулоны ногами. Пройдя в горницу, повернул общий рубильник и, замерев, наблюдал за загрузкой счётных шайтан-машин. Кривым стартёром запускал роутер, смело коннектил, загружал браузеры и, помолясь, выходил в Яндекс. Варил в джезве крепкий желудёвый кофий. Встречал пришедшего своего молодого коллегу, лихо став во фрунт, и, беря под козырёк пенсионной фуражки, яростно напевал марсельезу.

Щуря подслеповатые глазки, рассматривал в этом вашем бесовском интернете сайты наших конкурентов. Склоняя набок седую голову, критически фыркал на фото и, медленно водя мышкой по строкам, читал тексты, полные хвастовства самых разнообразных веб-фирм о своей тяжкой деятельности на полях битв передовиков капиталистического труда. Впрочем, отмечал определённую однообразность. Во главе угла у них перво-наперво сам мэтр конторы, обязательно на фоне стены офиса с логотипом и названием фирмы. Гордыми золотыми буквами на кремовом фоне: «Sidorov Incest LTD». На физии мэтра явственно читается мужественный взор и волевая ямочка на подбородке, грудка выпячена вперёд, на грудке пухлые ручки, сложенные гордо, по-наполеоновски. Симпатишная клубная бородка лесоруба топорщится дыбом от осознания грядущих финансовых перспектив. Чуть ниже, напоминая простотой визуальной подачи стиль букваря за одна тысяча девятисотый год, немного стрелок и циферок со многими нулями — отчёты о проделанном. За сим, на последующих картинках — прелестные изображения офисных див. Ни видом, ни выражением на свеженьких мордахах не оставляющих сомнения в древности основной профессии. Далее обычно идёт самое вкусное — отчёты о корпоративном проведении досуга. Их рассматривать уже, с вашего позволения, не стал, так как интерес они обычно представляют только для судебно-следственных органов и комиссий по борьбе за нравственность и культурное наследие.

Неодобрительно ворча, отправился к плите готовить сегодняшний обед. Водрузив закопчённый чугунок на печь, налил в него на три четверти воды и опустил в него вариться копчёные свиные рёбрышки. Когда мясо стало отделяться от костей, рёбра вынул, а в чугунок опустил добрый шмат отборнейшей телятины. В чугунном сотейничке на постном масле готовил нежную зажарку из лучка, морковки и белого корня, припуская их слегка-слегка на тихом огне. Чистил и резал бульбу. По готовности мясо достал и посёк кубиками, добавил туда же свинины с рёбер. Запустил в варево зажарку и картошку, по закипанию добавил мясо. И тут же, живо метнувшись к кадушке с квашеной капустой, достал обеими руками щедрую жмень и, тщательно отжав, присовокупил к остальному в чугунке. Уже не спешно и задумчиво резал зелёный лучок и укроп, мелко сёк чесночок, а отравляя это всё в чугунок и видя своё неверное отражение в настаивающихся щах, решил поддаться общему интернет безумию и отчитаться пред самим собой, как мы робим нашу службу.

С горечью сознался себе — с названием фирмы как-то сразу не задалось. Технически-рабочее название нашей избы-читальни «Студия прикладного дизайна» немедленно утонуло в алкогольно-горячечном угаре дискуссии о местах, куда мы будем прикладывать упомянутый дизайн и дизайн ли мы будем прикладывать к выбранным местам. На третьем году этого бесконечного трипа мы уже изрядно утомились жаркими спорами. В чисто белённой горнице на полу можно было лицезреть меловые контуры от тушек павших в интеллектуальных боях несостоявшихся сотрудников, а необдуманно залетевшие на огонёк весьма редкие и испуганные до усирачки клиенты традиционно жались по стенкам. С выражением в глазах безызбывной тоски от плутания в лабиринтах нашего фирменного бессознательного мы с удивлением для самих себя внезапно начертали на стене углём от кострища, на котором мы палили мясо, латинскую аббревиатуру «SPD». И немедленно ниже дали расшифровку: «Socio Path Division». С тех пор наш так удачно названый корабль и несётся все восемь лет нам на радость в кипящих волнах социофобии и прочих деструкций к светлому будущему. Из наших корпоративных изображений в интернете не доступен ни один дагерротип. Дело в том, что фото с нами или не получаются вовсе или традиционно служат постерами к фильмам ужасов бескрайних южнорусских равнин.

На чисто выскобленный дубовый стол водрузил чугунок. Расставил глиняные суповые миски, принёс с ледника крынку со сметаной и большую, заткнутую кукурузной кочерыжкой, пятилитровую бутыль с чачей. На белоснежный рушник крупно накромсал краюху ржаного подового хлеба и, сбросив давление и заглушив паровой двигатель, крикнул коллегу трапезничать.

Уже затемно, запалив лучины, стучал деревянной ложкой по столу и, в сердцах скидывая на пол объедки, настойчиво требовал у коллеги прекратить практиковать всяческие вредные суеверия. Объяснял о недопустимости для репутации нашей передовой фирмы драть охапками колдун-траву на переулке Кладбищенском (бывший пер. Смирновский), напротив старого кладбища, у дерева, на котором свила гнездо ворона, а принеся её в офис, тут же крутить из нее маленьких симпатичных куколок вуду. В лицах озвучивал крайне негативный психологический эффект, когда клиент видит, как на его глазах в живот куколки вкладывают бумажку с адресом его сайта, а затем куклу колют ржавыми иголками прямо в сердце и подвешивают на нитке за шею на потолочной балке горницы. Предлагал перейти к более действенным и передовым способам воздействия на клиентов. Приводил, к примеру, по великолепному опыту средневековых испанцев, эффектные, зрелищные и крайне назидательные аутодафе.

Десерты

Водка анисовая

Кот кота, ниже живота

Водку любишь, это трудная вода

Как a то, любовь и битва

Не молиться и проспать…

Пить, не закусывая, вкусную и полезную водку, впрочем, как и другие крепкие и креплёные напитки, безусловно, можно и нужно! Особенно в моменты сильных духовных переживаний. Так-то нервы у нас, естественно, как стальные канаты. Но всё же, всё же…

Вчера незабудка моя опять укатила судить соревнования. В ночь. В Нижний. На поезде. Провожая такси с ненаглядной, с балкона махал зажатым в левый кулачок носовым платочком, правый же изо всех сил прижимал к сердцу. Кричал вслед отчаливающей повозке: «Я уезжаю в дальний путь, но сердце с вами остается…» Отбивая ногой вальс «Прощание славянки», глядел вниз на рыдающих крупными алмазными слёзами дам-прохожих. После, чувствуя себя счастливейшим в мире холостяком, до самого рассвета валяясь в кроватке, почитывал книжку. Жутко сопереживал страданиям героя. С рассветом, с первыми птичьими трелями, взбил хорошенько подушечку и, сладко потянувшись, смежил глазки…

А в пять пятьдесят пять пришла эсэмэска: «Всё хорошо. Не волнуйся. Авария не с моим поездом». Страшно не волнуясь, шипя и плюясь: «Меня хотят осиротить», побежал варить кофе. Пока варил, сунул нос в холодильник. Заглянул в глаза порезанным лежащим вместе, в обнимочку, на расписной тарелочке слезливому сырку и сырокопчёной слегка подсохшей колбаске. С презрением отверг их — не время для нежностей. Достал себе только дымящийся морозной свежестью лафитничек. С анисовой… Хлопнул чарочку, следом ещё одну и не закусил совершенно. Пил кофеёк и думал.

Сладкая Аквавита в моменты нервного напряжения — это как суровые наркомовские сто грамм. Хороша и великолепна сама по себе, без всякого сопровождения. Правда, чего уж скрывать, известны нам некоторые неосознанные личности, нервически пытающиеся осадить выпитое разной ерундой. В ход они пускают в зависимости от времени года и внутренней испорченности дольки яблок или мандаринок, кусочки шоколадок и прочую ерунду. Особо вызывает презрение группа эстетов, закусывающих коньяк присахаренным лимоном. Воля ваша, но это уже окончательный оголтелый снобизм, и печально попахивает какой-то безнадежной белогвардейщиной и декадентским вырождением. Нет, в приличном обществе таком, как у нас с вами, разговор может вестись только о девственно чистом употреблении сорокоградусной.

Допив кофе, весь в умиротворённых раздумьях снова прилёг.

Естественно, в таком увлекательном деле как регулировка обнажённых нервов хлебным вином вы уподобляетесь сапёру при разминировании. Одно неверное движение при дозировке — и вы труп. Да! Кстати о трупах, вот уж где, без сомнения, применима данная технология, так это при похоронах.

Есть у нас такая странная, но крепкая народная традиция. Когда видят, как милый сердцу человек уж очень сильно призадумался и взгрустнул так крепко, что уже и не дышит, и даже тихонько остывает, и толку от него и пользы уже нет никакой его тут же прикапывают в землю. Или сперва сжигают, но потом обязательно прикапывают. Потом радостно идут на поминальную тризну, пьют и едят, пляшут и дерутся. И всё это в комплексе. Одно неразрывно следует за другим. То есть, сперва родича в землю, а потом праздник. Праздник похорон и сам по себе штука презанятнейшая, а если его ещё и рассматривать пытливым глазом естествоиспытателя, ставя перед собой трезвящее рассудок хрустально чистое увеличительное стекло лёгкого опьянения, вашему изумлённому взору откроется множество поучительных картин.

Как же мы любим похороны. С каким неподдельным и даже слегка инфантильным любопытством мы присутствуем на них. Что-то наивное и беспомощное просыпается внутри в эти моменты от тех нас, ещё детей, впервые столкнувшихся с вечной загадкой смерти. Помнится, с каким ужасом, но и интересом прикосновения к чему-то большому и таинственному мы, будучи детьми, бежали летом в посёлке Тульском, стоящем над бурной горной речкой, к местному моргу — поглядеть в окна на утопленников, лежащих на прозекторских столах. И этот болезненный интерес не проходит до самой вашей смерти. Вы обращали внимание, как настороженно, вытянув опасливо шеи и кося пугливо на упокойного глазом, заходят гости? Как опасливо жмутся они к стенкам? Освоившись, они вас, конечно же, обязательно спросят, и с неподдельным сочувствием, потел ли больной перед смертью. И услышав положительный ответ, серьёзно и многозначительно кивая, шёпотом произнесут: «Это очень хорошо…», но в глазах будет проскальзывать лёгкое, в общем-то, невинное и понятное торжество — мне не сегодня, я ещё жив.

На похоронах определённо происходит много всего радостного и улыбательного, просто это как-то не принято замечать и веселиться. Так, к примеру, на похоронах моей бабушки разъярённый жизнерадостным отказом весёлых могильщиков без дополнительной мзды заколачивать крышку, отчим сам стал вбивать гвозди, мрачно шутя: «Всегда мечтал вогнать тещу в гроб и заколотить!» Однако жизнь — штука безумная забавная. И спустя совсем недолгое время, распугивая пришедших праздновать похороны гостей всяческими нарушениями ритуалов и громкой классической музыкой, которую неустанно крутила на проигрывателе маменька, имея совершенно иконописный лик Достоевского, с томиком Теффи, вложенным ему в руки, ушел от нас в вечность уже сам отчим.

А насколько же любопытно и замысловато плотное плетение похоронных суеверий, составленное из православия и дремучих языческих обрядов. Попробуйте присмотреться к скованным от боязни сделать что-то не по протоколу присутствующим, вглядеться в их перекошенные торжественной печалью лица. Как испуганы бывают они, если плавный устоявшийся протокол оказывается нечаянно нарушен.

— Вы с ума сошли? Зеркала, зеркала немедля завесьте! — Повязка! На рукаве одного из несущих гроб нет траурной повязки!

— И кутьи, ложку кутьи вы обязаны съесть прямо у свеженасыпанной могилы. Так положено! — И земли с могилы обязательно возьмите. В церкви её освятите, а потом на могильном холмике, обязательно крестом, рассыпьте, так все делают.

Так все делают… Все много ещё чего потом делают. Все потом, отнюдь не по велению сердца, а почему-то в общие, строго устоявшиеся «родительские дни», ездят «к своим» на могилы. С цементом и лопатами, плиткой и краской. Там они плодотворно трудятся, превращая место упокоения в аккуратную уютную беседку с зеленью, и скамеечками, и с обязательным столиком. На коем после трудов праведных на свежем воздухе с аппетитом вкушают принесённые с собою яства.

В шесть двадцать новое эсэмэс: «Беспокоилась, вдруг ты новости уже смотрел». Метнулся к компьютеру. В утренних новостях традиционно секс, насилие и котики. О поездах молчок. Проклиная ленивых журналистов, отправился варить кофе. И… ну, конечно же, тяпнул ещё парочку рюмочек, чего уж скрывать. Опять успокоился и опять лёг. Закрыл глазки…

Особенно занятны, веселы и поучительны затянувшиеся похороны. То есть если покойный как бы и имеется, но закопать его нет совершенно никакой возможности. Как в случае с моим тестем, умершим от сердечного приступа при передаче китайским хунхузам нашего эсминца в Шанхае. Одним прекрасным вечером позвонило нам Министерство обороны и сообщило: «Ваш папа всё! Везём, ждите…»

И стали мы ждать. День ждём-пождём, неделю-другую, месяц уж на исходе. Настроение, сами понимаете, предпраздничное, а отпраздновать никак не получается. С такого хитрого гембеля милушка моя стала как-то хиреть-чахнуть, носик у неё перестал быть мокрым и холодным, и с клубочками шерстяной пряжи она стала играть почему-то неохотно.

— Здравствуйте, — говорила она всем знакомым при встрече, с нездоровым блеском в глазах активно участвуя в этой странной игре похорон. — А у меня папа месяц назад умер. — Похоронили?.. — оригинально уточняли знакомые. — Нет ещё, всё никак не получается… — отвечала она, повергая их в лёгкий шок.

Из-за таких милых пассажей пришлось придумать ей особый социальный статус — «Дочь покойного». И вообще всячески развлекать весь этот месяц ожидания. Вышибать, так сказать, нежным тонким английским юмором прочь тоску-печаль.

— Как ты думаешь, цинк будем вскрывать? — спрашивала, беспокоясь, она у меня. — А зачем? Уверен, там есть смотровое застеклённое оконце, дабы налюбоваться напоследок. А внутри папа в парадном кителе и с пучком петрушки во рту, а вокруг веером — маленькие копчёные китайцы.

Долго иль коротко, но грузовик с тестем всё-таки прибыл. Три хмурых и небритых, измученных долгой перевозкой мужичка сидели в кузове на фанерном ящике. Они помогли сгрузить ящик. Уж китайцы так расстарались или вояки, уже неизвестно, но цинк был упакован в бакелитовую фанеру. Её мы с мужиками расколотили и отбросили на газон. На предложение «зайти и помянуть» мужички ответили энергичными отрицающими жестами. А один из них, пыша на меня великолепным многодневным амбре, ответил:

— Не обессудь, дружище, но нет. Месяц уже в дороге поминаем. Дома нас ждут… Уж не чаяли и сами живыми добраться, — и, показывая пальцем мне за спину, добавил. — Ты вон лучше за добром своим приглядывай, а мы пойдём, пожалуй.

За моей спиной невесть откуда возникший наш хозяйственный хлопотун управдом уже занимался приватизацией вкусной фанеры.

— Смотрю, валяется… А хорошая такая фанера… Вам же она уже, поди, и не нужна?..

Успокоенный моим заявлением, что мы не будем пускать папин деревянный бушлат на полезные в быту полочки, он, совершенно счастливый, поволок фанеру в свои секретные управдомные закрома. Цинковый гроб оказался слишком велик для наших малогабаритных лестниц и дверей и был оставлен на ночь, водружённым на два табурета, под козырьком подъезда. Дискуссию о нужности торжественного ночного караула при гробе или нет решили в пользу караула. Как пить дать, сопрут ночью папу любители народного творчества на полезные поделки из оцинкованного листа. Всю ночь вразвалочку ходил дозором вокруг печального одра. Частенько забегал на минутку домой — пропустить стопочку. Водка не брала совершенно — голова была ясная, зато звёзды стали больше и светить принялись ярче. Ближе к полуночи, на исходе второй полбанки при виде шарахающихся от испуга таким нечаянным мавзолеем поздних прохожих уже начинал печатать строевой шаг, выполнять ружейные приёмы с воображаемым карабином и тихонько покрикивать: «Стой! Кто идёт?» Утром веселье продолжилось. Цинк не захотел влезать поначалу в задний люк ПАЗика, а на кладбище после того, как отогнали пьяного могильщика, который на автопилоте пытался заколотить гвозди в несуществующую крышку, гроб не помещался в стандартную яму.

В шесть сорок пять ещё эсэмэс: «Стоять будем долго. Нас заберут автобусами». Кряхтя, поминая пословицу «Маленькие девочки — маленькие проблемы, большие девочки — ваапще атас!», вскочил. Далее уже как по накатанному — чарка, чарка, кофе, выпил, успокоился. Ожидая новых спасланий, уже не ложился. Сидел, глядя на поющих за окном прелестных пичужек. Руками же неосознанно делал движения, каковы обычно бывают при отрывании голов маленьким симпатичным и очень любимым существам. И размышлял…

Тут ведь вот ведь штука какая — чем дальше от нас, родимых, покойный, чем не роднее — тем веселее. Тем явственней вся трагикомичность ситуации:

— Да, да. Сдвинь этот вазон вбок и засунь на его место вот этот сундучок.

Я стою на стремянке под самым потолком подвального музейного хранилища и под чутким руководством хранителя древностей навожу порядок на стеллажах.

— Это же не вазон? — Ой, ну и что? Выглядит как вазон, ведёт себя как вазон — стало быть, вазон. — Странные какие-то ныне у вас вазоны. Из патинированной бронзы, сверху запаянная крышка с круглой пупочкой. И почему это на вазоне сбоку рамочка с дубовыми листьями из золота с фотографией Дурова и под ней золотая же табличка с надписью «А.А.Дуров 1887–1928»? — Да потому, что это не совсем вазон. Это урна с прахом Дурова.

Вот тут я, мягко сказать, немного пришалел. Нет, поймите правильно. К тому, что в музее может храниться абсолютно всё, я уже как-то привык. Но прах? Пусть даже известного человека? Кто-то явно остался без поминальной оргии. Методом осторожных опросов выяснились прелюбопытнейшие факты. В 1928 году Дуров во время гастролей охотился под Ижевском. Как гласит официальная версия: «А. А. Дуров с клоуном Биль-Вилем и тремя жителями Ижевска отправился в лес на прогулку. В ста метрах от шоссе Дурова позвал незнакомый Глазырин, который разбросал вокруг себя старую шерсть зайца. Дуров подошёл, раздался выстрел, и артист был убит». Вот такая душераздиральня — клоун Биль-Виль рыдает безутешно из глаз струйками воды, а коварный крестьянин Глазырин злобно хохочет с обрезом в руках. Благодарные ижевцы скоренько отправили тело почему-то в Москву, там артиста превратили в чудесный серый порошок и, засыпав его в симпатичный вазон, привезли в Таганрог и вручили жене. Помните эту байку?

— А Вася скоро с охоты придет? — Скоро. — Да фиг вам скоро. Ребята, заноси!

Верная же супруга, не будь дурой, не стала прикапывать кормильца, а живенько устроила у себя на дому пантеон имени его, и стала брать за посещения деньги. Представляете себе? Во главе стоит главный экспонат — артист в нарядном весёленьком вазоне с позолотой, а вокруг дрессированно резвятся его четвероногие питомцы. И в память о любимом артисте исполняют любимый аттракцион Дурова «Собачья свадьба».

После смерти жены Дурова этот позорный мизерабль наконец-то прекратили. Поскольку прямых наследников у них не оказалось, урну с прахом и чучелки животных передали в музей. А музей в свою очередь стал бомбардировать московскую ветвь семьи Дуровых на тему: заберите свой порошок. Почему только порошок, спросите вы? Да потому что, если в музей что-то попало, это уже навсегда. Урна с драгметаллом на ней была принята на хранение, учтена, описана и записана в реестры. И всё. Порошочек, извольте, хоть сейчас вам насыплем, а вазон — теперь достояние государства, и точка. Долго ли, коротко, но переписка принесла свои плоды, и в 1998 году московские Дуровы решили забрать своего постылого родича из музея, прикопать и отпраздновать наконец-то поминальную оргию. Что тут началось в музее! Весь провинциальный сонный флёр был сдут как пыльца девственности.

— Едут!.. К нам едут из Москвы! — заполошно прихорашиваясь, кричали молодые сотрудницы музея. — Сами знаменитые Дуровы будут! — переживала директриса Домика Дурова. — Акт передачи и похороны будет снимать центральное телевидение! — хмурилось руководство.

Поскольку урну в цепкие руки родственников отдать было никак не можно, встал вопрос о сосуде для праха. Ну, негоже же, право слово, хоронить мировую знаменитость в каком-нибудь кулёчке полиэтиленовом. Выбор сосуда был произведён с истинно провинциальной рачительностью и размахом. На ковёр к генеральному был вызван заведующий реставрационной мастерской Борис. Нет, не тот Борис, что с клювом, высокий и нервный пироман по прозвищу Грузин, он уже на тот момент уволился. А другой Борис, маленький армянин, правда, тоже с клювом. Да, была такая смешная традиция в музее принимать реставраторов только с именем Борис. Только на вашем покорном слуге система дала сбой.

— Ты шкатулки свои резные с литьём и инкрустацией на рабочем месте в рабочее время ваяешь? — строго спросило генеральное руководство у Бориса. — На базаре продаёшь изделия своего отхожего промысла? Ну пора порадеть и за отечество и не щадя живота своего предоставить одну шкатулку под прах.

Борис спустился в подвал в мастерскую и прилип ко мне, как банный лист:

— Слюшай, — спрашивал он со смешным акцентом. — Сиколько этого Дурова там в урне?

Внутри Бориса остро конфликтовали здоровая жадность предпринимателя и острое, как кавказская кухня, желание славы. Как же, как же, его шкатулку в телевизоре на всю страну покажут!

— Боря, понятия не имею. Хоронить — хоронил, а вот сжигать как-то не доводилось. — Я хочу им сунуть шкатулку поменьше, поменьше они у меня дешевле. А вдруг не влезет. Сколько там праха? Говори ты. — Ну… литр, думаю, ну два от силы. Отстань. — Два литра — это совсем не самая маленькая, это средняя, — вздыхал Боря. — А ты не хихикай, а иди к руководству. Вызывают тебя.

Руководство в это время было озадачено двумя глобальными вопросами. Первый: демонтировать с вазона драгметалл. Урна-то бронзовая, толстостенная, запаянная и дюже крепкая. И повезут её, родную, пилить, дабы добыть из неё неудачливого охотника, на завод «Котельщик». У них пилы — во какие большие. Они уже ждут с нетерпением. Да вот незадача какая, если вести урну с золотом на завод, золото может и пропасть в момент откупорки. Рабочие они такие, все в масле, грубые и некультурные, а до золота дюже даже жадные. Видишь, хранительница древностей наша в истерике уже бьётся, и тюрьма ей, болезной, уже мерещится за растрату? Иди-ка, милок, и сними золотишко-то от греха. И второй: дай девочкам рулетку — они поедут на кладбище, там на могилку доблестное наше градоначальство уже изволило плиту бетонную с дыркой посередине установить, так пусть девицы дырку ту померят на предмет плавного в неё вхождения шкатулки.

Ну что? Рулетку дал, драгметалл снял. А тут вся это котовасия и прикатила. Сама Дурова. Помните, может быть, в «Сказке малышам» появлялась такая? В старом облезлом боа с облезлым же попугаем на плече. Вот она и примчалась. С ней верные клевреты-нукеры клоуны-акробаты и толпа телевизионщиков. Вся эта кодла, прихватив с собой музейное руководство с урной, Борю со шкатулкой под треск киноаппаратов укатила на завод пилить своего предка в станке. А в это время в музей вернулись музейные девочки, измерявшие на кладбище рулеткой проём в могильной плите.

— Вот размеры, — сказали они мне и протянули бумажку с цифрами. — А знаете, девицы-красавицы, по этой вашей бумажке торжественного и чинного погребения не получится. Судя по размерам отверстия в плите, в момент исполнения грустной музыки, шкатулку будут, развернув её перед этим вертикально, забивать в дыру ногами. Иначе не войдёт. Но вы не переживайте, под траурный ружейный салют удары ногами по шкатулки будут не слышны. Зато прикольно получится — Дуров войдёт в вечность стоймя.

Ох, что тут началось! Слово истерика абсолютно слабо выражает состояние, охватившее музейных прелестниц. В результате случился аттракцион невиданной щедрости, и я через пять минут мчался на такси, заказанном музеем «туда и обратно», на кладбище. Знаете, есть такие рулетки: у них с одной стороны полотна размеры в сантиметрах, а с другой стороны в дюймах. В дюймах красотки и померили. А это, видите ли, раза в два с половиной меньше размера в сантиметрах. Пока дамы успокаивали расшатанные нервы корвалолом и водкой, кто чем, смотря по мировоззрению, началась новая напасть.

Приехали с завода обретшие прах родственники. Впереди родственников и друзей покойного торжественно выступал Боря, и его подробно снимало телевидение. В руках Борис гордо нёс небольшой фанерный ящик из-под какой-то посылки, на котором сверху стояла его высокохудожественная шкатулка. Дурова, видите ли, оказалось значительно больше, чем ожидалось. Знаменитый дрессировщик уютно располагался сразу в двух емкостях. Так он теперь и захоронен, так как такой большую шкатулку, дабы вместить прах целиком, Боря зажал, а предложение Бори, пытающегося сэкономить, утрамбовать артиста в посылочном ящике поплотнее, а остаток выбросить, с гневом отвергла сама Дурова. Но, если вы думаете, что с похоронами всё закончилось, вы ошибаетесь.

— Коллега, — сказала мне наша главная хранительница. — Берите урну и восстановите её первоначальный вид. Замаскируйте шов, оставшийся от распиливания, и верните золотые изукрасы на место. — А знаете, коллега, а в ней что-то гремит. Там внутри что-то осталось. — Что?!! — Ну откуда я знаю. Что-то негорючее. Может, череп или какой-нибудь кардиостимулятор. — Вскрывай!

Внутри урны лежала круглая бирка из шамотного кирпича с надписью на ней «МХК-10». Видите ли, такие бирки кладут с телом в печь, дабы вы ненароком не получили порошок от чужого родственника. После длительных совещаний решили не оставлять бирку внутри запаянного вазона, вдруг подумают, что Дуров всё ещё частично с нами. Моё предложение выкинуть не прошло — это же теперь исторический раритет «Бирка Дурова». Было принято соломоново решение: бирку прикрутить на контровочной проволоке к урне и опломбировать. Так теперь и хранится в музее урна с биркой на боку. Сходите, гляньте в запасники музея. Она всё ещё там.

В семь пятьдесят эсэмэс: «Я уже в гостинице». Фу-у-ух… Фсё! Все живы, всем спасибо, расходимся!

Молоко с печеньем

Сидеть за столом в фондовом отделе, вымучивая из себя квартальный отчёт о проделанной работе, было тоскливо. Меня, наивного дурака, щедро рассыпая хлебные крошки тропинкой сладких обещаний, выманила обманом из глубоких реставрационных казематов на свет божий под очи начальственные наша мудрейшая Главная Хранительница. Заманив зело дикого, но очень доверчивого меня в отдел, она коварно подпёрла входную дверь бревном угроз:

— Выбирай! Или отчёт вот прямо сейчас мне на стол, и тогда в награду в углу отдела на полу тебя всегда будет ждать мягкая подстилочка, блюдце тёплого молока и жменька вкусных печенек, или…

Тут она так сверкнула пламенными очами, что выяснять подробнее значение «или» совершенно расхотелось, и я малодушно сел медленно выдавливать из себя по капле отчёт. Впрочем… Последние полчаса я уже ничего не писал, а, стараясь быть как можно незаметнее, прислушивался к болтовне музейных дам.

— Ой, девочки, в грудях у меня теперь по утрам стеснение какое-то жуткое чувствуется, а пониз живота наоборот, всю прямо распирает, — говорила хранительница отдела стекла и фарфора.

— Да-да, у меня совершенно тоже самое, только наоборот! По вечерам в грудях всю распирает, а внизу такое стеснение делается, как будто молодой Ален Делон за жопу меня ручищей своей по-пролетарски крепко взял, — вторила ей её лучшая подруга, хохотушка и умница, старший экскурсовод музея.

Обе они были серьёзнейшие статные леди из водочной секции. Это собственного изобретения вашего покорного слуги классификация музейных див. За общими праздничными музейными застольями все дамы, невзирая на научные степени, вражду отделов и личные пристрастия чётко делились на два лагеря.

Девицы помоложе и понаивнее, падающие в глубокие обмороки от слова «член» и ещё верящие в любовь, рыцарей и первый поцелуй, располагались в винной половине длинного праздничного стола. Там курились тонкие ароматизированные сигаретки, хлопали пробки шампанского, лилось в бокалы полусухое и прочие несерьёзные напитки. Закусывали они исключительно штучными тонкими ломтиками сыра и оливками.

Дамы же постарше и помудрее, говорившие, что любовь придумали паскудники французы с исключительной целью — не платить, сидели в водочной секции. Они с густопсовым романтизмом уже давно свели все счёты и, понимая, что мужчина — это всего лишь просто уютное украшение домашнего интерьера, употребляли исключительно беленькую, заедали её обильно жирным и курили крепчайшие папиросы.

Делением мест за столом дело не ограничивалось. Линия фронта проходила куда как философичнее. Как-то зайдя в фонды и спонтанно решив встряхнуть это сонное царство учёта и систематизации, я глупо пошутил:

— Милые дамы, слыхали? А в «Дубках» снова сексуальный маньяк лютует!

Царство учёта всколыхнулось… Винная секция зажимала носики пальчиками, оттопыривала мизинчики и говорила: «Фу!.. Фи, как не культурно! Ах, насилие! Ах, жестокость! Ах, ночь и луна… Ах, а он свои жертвы прямо в губы целует? Ну… перед этим?..» Водочная же секция, непомерно оживившись, осаживала винную: «Дуры наивные, это же наш человек. У него наверняка и жена есть, и любовница есть, а ему всё мало. Он в парк идёт, он секса хочет!» И живо интересовалась у меня слухами о предположительном графике дежурства маньяка в парке. После, затеяв жаркий спор о способах применения женских хитростей для принуждения маньячилы к насилию сразу двух и более персон, чаровницы тут же перекинулись на обсуждение предпочтительных фасонов нижнего белья, наиболее удобного для действий насильственного порядка в лесополосах.

Сегодня же на удивление мнение у всех антагонисток было одинаковым. Оказалось, их всех в последнее время везде пучило, распирало и болело. И объективной, логичной причины этой напасти абсолютно не было. Обсуждение страшных хворей молниеносно перекинулось на остальные отделы музея. И всего через час музей из учреждения высокой культуры и науки превратился в паноптикум скорбных телесами развалин. Работа была заброшена. Бегая из отдела в отдел, дамы щедро делились друг с другом волшебными бабушкиными рецептами панацеи от этих страшных недугов.

С безобразием своей волевой рукой покончила наш генеральный директор. Более всего своей выдержкой и умением держать в суровой узде сотню полусумасшедших, опрометчиво обученных грамоте женщин она напоминала мелвиловского капитана Ахава из «Белого кита».

— Так! Это нас всех разом, несомненно, сглазили! — громко хлопнула ладонью по столу генеральная. — Экскурсионный отдел. Немедленно. Завтра утром. Попа мне из церкви добыть и сюда доставить. Будем музей святить. Всем как одна завтра быть в косынках, а сейчас бегом за работу!

На завтра поп музейщицам достался породистый. Громадный как ввысь, так и вширь, молодой, осанистый, весь в рясе и бороде. Наперсный крест на его объёмном пузе лежал почти горизонтально, а хитрые глазки лукаво поблёскивали из-под кустистых бровей. Солидно ступая, он неспешно обходил залы и отделы музея. Размашисто махая специальным веником и красивым басом напевая псалмы, он обрызгивал всё и вся святой водой. Купель со святой водой на подгибающихся от почтения ножках несла рядом с ним бывшая победительница всех коммунистических вахт, передовица ударных соцсоревнований, а ныне истинно верующая, музейный завхоз. Остальные тётки, тихо млея и часто дробно крестясь, семеня стайкой мелких плотвичек в косыночках, следовали за ними.

Позади всех, приглядывая за процессом чудесного исцеления, торжественно шествовала генеральный директор. Под ручку её поддерживала старший экскурсовод.

— Я попросила у батюшки в церкви разрешения «всех посмотреть», — хихикала она тихонько на ухо директору. — Вот и выбрала нам самого вкусного!

— Правильно, правильно, — щуря свои рысьи глаза, подтверждала генеральная.

— Ну, дщери мои, кажись всё, — сказал, утомлённый чудесами поп, обойдя все помещения.

— Нет, батюшка, ещё не всё, — глядя на мою ехидную рожу, сказала генеральная. — Каземат реставрационный ещё остался.

— Ну, каземат так каземат, — печально вздохнул уставший и проголодавшийся поп, вспоминая накрытый для него в кабинете генерального стол с обильными вкусными яствами. — Ведите в казематы!

В реставрационном подвале, весёлым упругим мячиком скатившись со ступеней вниз, служитель культа нос к носу столкнулся с Борисом. Нахмурился, внимательно разглядывая нашего бравого армянина и, нависая чёрной скалой над маленьким не высоким реставратором, грозно рыча, зычно спросил:

— Какой веры будешь, басурманин?

— Нашей, истинной, православной! — широко крестясь, вытянувшись в струнку, ответствовал Боря.

— Это хорошо! — пробормотал поп и трижды щедро мазнул Борю по физиономии веником со святой водой.

Нуга

Глупую до невозможности девочку посыпать маком и пообещать ей все, что захочет. Съесть счастливую.

Корни сегодняшнего страшного сна несомненно зиждились в тех далёких-далёких годах, когда ваш покорный слуга весил в два раза меньше, служил ещё под знаменами герцога Камберлендского и одновременно браво полётывал истребителем в славный ламповый «старичок» Ил-2 образца две тысячи первого года авторства негодяя Олега Медокса. Сон начался брутально с вышвыривания мерзкими фошистами автора данных строк с места кормового стрелка (почему-то немецкого Ju-88, что особо поражало из-за глубокой «помидорности» нашего сквада) за борт, буквально за шиворот, без парашюта. Имея в руках, что, впрочем, уже совсем как раз и не удивительно, вместо парашюта большую полковую кастрюлю, медленно планируя, падал на родной город. Прямо на аллею имени семидесятилетия Осоавиахима, на памятник трём парашютисткам. Наблюдая сверху фланирующих по аллее обывателей, зычно кричал им о своей горячей любви к бескрайнему небу и истребительной авиации. Призывал веселее встречать день бесстрашного таганрогского парашютиста. Одновременно почему-то проклинал некстати подсунутого больным подсознанием старика Дедала…

Столь сильные душевные потраты было решено заедать насыщенно сладким. Штудируя рецепт «Нуга» в удачно к данному случаю недавно добытой в боях книге «Денщик за повара, поваренная книжка для военных» за составительством некой девицы Марии Плешковой одна тысяча девятьсот четырнадцатого года издания, стал, нервно ощупывая, пересчитывать имеющиеся в наличии руки.

«Когда сироп уже изрядно загустеет, — писалось в книге, — подкиньте дрова в походную печь вашего офицера и, увеличив огонь, непрерывно помешивайте сироп ещё минут десять. Одновременно взбивайте до крепких пиков белки». Поняв, что одной парой рук в данном рецепте обойтись никак не можно, объявил тотальную мобилизацию и поставил под ружьё необдуманно сохнущую на берегу яхтенную ундину. С умилением глядел на осмысленную девичью мордочку при введении её в курс вопроса о строгих временных и процедурных тонкостях предстоящего колдунства. Впервые за многие годы ощутил реальную пользу высшего образования, коему безжалостно, несмотря на горячее осуждение всего нашего провинциального общества и фундаментальной родни, была подвергнута моя ненаглядная.

Внимательно приглядывал за произведённой на время кухонно-боевых манёвров в корнеты душенькой, энергично взбивающей в глубоком муравлёном горшке «до крепких пиков» белки. Обещал нынешней же ночью отдать ей на разграбление соседнее село. Дружески хлопал по плечу и уточнял, какой тип деревенских девок при совершении действий сексуально-насильственного характера ей более всего по нраву. Заливисто, а-ля поручик Ржевский, ржал, наблюдая стыдливый румянец на персиковых щёчках юной военнообязанной.

Непрерывно помешивая варящийся сироп, едва сдерживая рыдания, зачитывал вслух изумительное по мощи трагизма введение из Денщика за повара: «Короткий срок службы солдата, изменив многое в обиходе военного дела, не остался без влияния и на домашний быт офицера. В прежнее время почти каждый денщик умел готовить кушанья, — и не мудрено: за 15–25 лет службы многому можно было выучиться исподволь и наглядно, да и настоящих поваров из крепостных было немало. Теперь же, когда солдат может быть денщиком лишь два года, едва он выучится не пересаливать суп и не пережаривать котлеты, как снова должен вернуться в строй, а его господам приходится в короткий срок приспособить к кухне нового денщика, вчерашнего новобранца…»

Вывалив в сироп пять ложек липового мёда, глубоко задумался, внезапно обнаружив корень всех трагедий минувшего века в нашей стране. Благодаря необдуманным военным реформам начала века, недокормленные офицеры проигрывали битвы Первой мировой. Новобранцы-повара, истомлённые непривычным, пересаливали солдатское рагу и безнадёжно портили барское консоме. Общее недовольство друг другом росло, росло и вылилось в братание на фронтах, дезертирство и общее разложение. Следом, из-за общей длительной и изнурительной диеты, грянула революция и гражданская война. Нисколько не улучшившееся положение с кормёжкой привело к трагедии Второй мировой и последовавшему распаду СССР…

С криком: «В атаку, в штыки, в багинеты!» кинулся вливать ещё бурлящий сироп тонкой струйкой во взбиваемые белки. Всыпал, помешивая, в смесь дроблёные грецкие орехи и фисташки. Добавил россыпь разноцветных цукатов и, размазав готовое хрючево по пергаментному листу, убрал охлаждаться в холодильник…

По застывании снял пробу и оценил блюдо на пятёрку с плюсом. Поставив во фрунт, громко и горячо похвалил за чёткое несение службы свою ненаглядную. Разрыдавшуюся навзрыд, не слышавшую до сих пор от вашего покорного слуги ни одного ласкового слова, кроме слова дура, грамотницу утешал, нежно поглаживал по голове и продолжал читать ей вслух введение: «Ещё труднее положение молодой хозяйки, не имеющей случая до замужества основательно ознакомиться с поварским делом, или молодого офицера, избранного товарищами хозяином офицерского собрания и обязанного следить за кухней, буфетом и столовой».

— Где же найти выход из такого положения? — вопрошал составитель книги.

— Да, где же? — вторил вопрос ваш покорный слуга.

— Только в грамотности нынешних солдат, — отвечала книга. — В наше время почти половина молодых солдат, не ограничиваясь словесными наставлениями дядек, знакомится с уставами и положениями по книжкам. Таким же образом грамотный солдат, поступивши в денщики и имея в руках толковую поваренную книжку, может весьма легко научиться кухонному искусству в весьма непродолжительное время…

Прочитав сиё, только укрепился, опираясь на опыт истории, в своём давнем скептическом мнении о пользе доступного образования для широких масс.

О пользе Лещины

Водил сего дня свою душечку, пупочек сердца своего к стоматологу. Остался крайне недоволен. Нет уже былого романтизьму… и не будет уж никогда. Где боль и рыдания? Где слёзы и торжественный проезд по городу в белой карете с синими проблесковыми фонарями от стоматологов к реаниматологам?

Я же, как идиот, всю ночь готовился. Лапсердак свой парадный щеткой свиной щетины от обильной перхоти чистил. В предрассветной мгле в соседском розарии хризантему драл и, сопя от напряжения, в петличку её прилаживал. Кокарду на пенсионной форменной фуражке и все свои награды почётного оленевода надраил до блеска. Почётные грамоты от ВСНХ решил после долгих опасливых раздумий к стоматологам не брать. Но долго, почти до рассвета, перечитывал их, рыдая от умиления и грозя тревожащему будущему кулаком в темноту. Оставил шкатулку с ними в прихожей наготове.

В стоматологической ожидальне брал любимую нежно за руку и громким трагическим шёпотом успокаивал её: «Не бойся, родная моя, бывали же те редкие случаи, мне старики рассказывали, пациент вполне живой от них уходил…». Тревожным глазом кося, спрашивал девушку за стойкой регистратуры, есть ли у их врача нотариальная сила подписи под внезапно составленным завещанием. Требовал себе повязку нарукавную плотного крепа с надписью «Муж пациентки».

Получив требуемое, сидел смирно, весело болтая ногами. Глядел сурово из-под соболиных бровей на остальных скорбных зубами пациентов в очереди и в назидание им с громким хрустом грыз спелые, питательные и полезные орехи лещины, сплёвывая шкурки аккуратно в ладонь. Тут и очередь наша подошла.

Увели лапушку мою в тенеты врачебные ровно на полторы нервные сигареты. Выводят нежно под руки, ах какую красивую. Одна щёчка раздута от ватки подложенной, а на второй ямочка от блудливой улыбочки. Кинулась ко мне в объятия мои суровые и шепчет мне на ушко: «Ах, мне совсем не больно, я ещё один зуб выдрать прямо сейчас хочу!».

Насупясь и смущено переступая на месте своими подшитыми валенками, спросил доктора: «А сколько нужно после такой серьёзной операции молчать пациентке. Дня три, видимо?» Эскулап, радостно хохоча, ответил, что из мужской солидарности рекомендует помалкивать болящей неделю, не меньше. Потом резко посерьёзнел и говорит:

— Что же вы, батенька, контору палите? Заранее надо предупреждать. Вот недавно был случай, заходит к нам дядька и говорит: «За мной к вам тёща моя идёт, умоляю, сделайте ей больно!» Сделали. Чо уж там…

Ржаной хлеб

Памяти Саши Жукова.

Рецепт сегодняшнего роскошного пира и прост и сложен одновременно. На столе у нас лишь по рюмке водки и куску ржаного хлеба. Рюмка моего сегодняшнего умеющего как никто очень внимательно слушать гостя стоит накрытой ломтём хлеба, а моя рюмка зажата у меня в руке. Я долго согреваю её ладонью и пью. Наливаю вновь, грею её, пью… И говорю с моим желанным гостем, говорю, говорю…

— Ты помнишь тот день, когда мы познакомились? Да нет, конечно же, ты не помнишь. Я помню. Сейчас, дружище, я тебе расскажу: в тот вечер ты гонял до седьмого пота Кузю — нашего записного сквадного шутника. Кузя ёрничал, хохмил и стонал о том, что «не для того моя розочка цвела», кричал а-ля Чапаев «брось меня, командир, не выплыть мне», а ты, не слушая его трепотню и, по своему обыкновению, добродушно ворча, терпеливо учил его садиться не ломая шасси. Снова и снова, снова и снова…

— В тот вечер мы в первый раз пришли с моим напарником в онлайн. В сквад. В наш родной теперь сквад. Налетавшись друг с другом до этого в офлайне до колик и великой скуки, мы мнили себя крутыми пилотами. Мы смотрели, как под нами, подломив нежные стойки шасси, садится на шестигранный бетон полосы Кузя. Мы тряслись от смеха с его хохм и с завистью и изумлением наблюдали, как над нами с космическими скоростями в головокружительной высоте носятся твои, Командир, уже оперившиеся птенцы — пилоты, офицеры сквада. Какими же мы показались себе неуклюжими! Как же мы были рады, когда ты принялся нас учить.

— Ты был неизменно добр и терпелив. Ты прощал нам наши капризы и индивидуальные особенности. Ты их шлифовал и гранил в бриллианты пилотажа и слётанности, обрамлял в драгоценные перлы коварства и злобы настоящих истребителей.

— Ты был неимоверно щедр, показывая нам, как на твоей верной старушке «Чайке», раскрашенной в вызывающий флуоресцентный розовый цвет, ниже тысячи метров, можно весело и задорно драть в клочья хвосты «Мессерам».

— Ты был насмешлив в своём лакированном ЛаГГ-е, появляясь из ниоткуда, из-за шторки цвета неба, как шутили мы, и метко стреляя штучными из ВЯ-23 и приговаривая «выстрел — Мессер, выстрел — дохлый».

— Ты был суров. Чего только стоили твои коварные тренировочные полёты в обложной облачности на ориентировку на карте Бессарабии, где нет никаких внятных ориентиров? Где я, ведущий группу, под твою ободряющую фразу «не ссыте, товарищи, ещё ни один самолёт не остался в небе, все приземлились», окончательно заплутав, от безысходности, для поднятия духа, завирально врал, летящим в строю со мной моим товарищам курсантам, что на близлежащей зелёной сопке они увидят пастуха с овцами. Пастух будет махать радостно посохом, а если выключить двигатель, можно будет услышать блеянье его отары. Чуть далее, продолжал я врать, на голубой дуге отмели мелкой речушки мы увидим купающихся голых деревенских девок, а сам в это время панически сверял с картой курс, снос и путевое время. Но, боже мой, когда всё сходилось с расчётом и неверные ветреные небесные тропы выводили нас к конечной цели, как же мы были счастливы увидеть твой самолёт, неизменно ждущий нас с включёнными АНО, на уютном туманном филде.

— А потом ты внезапно творил для нас волшебство, и игра перестала быть просто игрой, а становилась философией. Все эти бесконечные споры о триммерах, смеси, упреждении и прочей технические ерунде отходили куда-то прочь. Действия и движения наши становились осмысленными, и перед нашими потрясёнными взорами приоткрылся узор Игры.

— Ты помнишь? Я именно в этот момент залюбовался застывшем в небе замысловатым кружевом инверсионных следов и кричал тебе тогда в полном щенячьем восторге: «Это же шахматы!», а ты заливался счастливым смехом от созерцания ещё одного пилота, поставленного тобою на крыло и говорил мне: «Ну что же, строй теперь свою собственную партию, гроссмейстер».

— Каждый вечер, ровно в девять, ты запускал сервер и ждал нас. Мы могли болеть, хандрить, заниматься чем-то своим, но всегда знали, стоит только захотеть — ты всегда на месте, ты ждёшь нас в гости. И у нас начиналась игра. Замечательная, потрясающая игра, в которую играли мы и Игра, которая играла в нас. Уж прости, дружище, за столь наглую коннотацию к труду старика Бёрна.

— Каково же это было собрать в кучу, сколотить в дружную команду единомышленников столь разных людей? Какого труда и душевной щедрости это стоило тебе? Объединить не постаревших ещё мальчиков от тридцати пяти и выше. Мальчиков, с детства мечтавших о небе, о полётах, о штурвале в руках. Никогда не видя нас вживую и ориентироваться только на слух, на наши голоса? Я, к стыду своему, никогда об этом не спрашивал, а ты никогда не жаловался на свои трудности.

— Прощаясь с тобой, я могу сказать только одно — спасибо тебе, Командир. Я твой должник…

Свежая сдоба

Разлившийся по дому душераздирающий запах свежей сладкой сдобы безжалостно объявил побудку с первыми рассветными лучами солнца. Чувственно дрожа ноздрями, мужественно продолжал лежать, выжидая сигнала. Дождавшись нежно малиновых колоколец готовности от полуночницы хлебопечки, передней, ещё сонной, когтистой лапой, не открывая глаз, пошуровал рядом с собой. Обнаружив в кровати присутствие полного отсутствия дражайшей половины, как гончаровский Илья Ильич, но мысленно, про себя, покричал: «Захар, Захааар!..» На удивление не дождавшись ответа, кряхтя и проклиная свою нелёгкую судьбу, неодобрительно прислушиваясь к жизнерадостному легкомысленному пению в ванной, стал в полном одиночестве медленно, торжественно и абсолютно самостоятельно подымать себя с одра и выдвигать в кухню.

Кофе… Кофе! Свежемолотый кофе эспрессо. Споро делая руками ловкие скользящие движения, неумолимо напоминающие процедуру перезарядки крупнокалиберного пулемёта, поворачивая, вставляя и щёлкая, готовил кофеварку к длительному жаркому бою. При сём злобно и мстительно ухмылялся, вспоминая, как некоторые неутомимые атомоходные мужи было дело фыркали и заявляли своё фе, уверяя меня о недостойности кофеварного кофе пред кофе, сваренным мозолистыми руками на печке в турке. Но нам, южным сибаритам и приморским бонвиванам, с этими северянами, разумеется, не по пути. Пусть по-привычке излишне хлопотно изнуряют себя трудами праведными. Пусть…

Ещё парящие на разломах жаром куски булок мазал ледяным сливочным маслом. Одолеваемый было лёгкими сомнениями, присаливать ли масло, немедля взял себя в руки и первый кус присолил немного. Второй уже жирно мазал поверх масла померанцевым мармеладом. На третий поверх масла постелил тончайший кусочек ветчинки и аккуратно короновал долькой варёного вкрутую яичка. Четвёртый победно пал под масло и тёртый сыр. Пятый, уже играясь, сбрызнул по маслу шоколадной крошкой. Шестой же…

Чествуя какую-то неясную тревогу, оторвав с трудом от прекрасного изобилия глаза, оглядел мир вокруг себя по своему обыкновению исподлобья, с недоверием. И не спроста. Супруга моя утончённая за столом напротив меня причащалась, по-другому назвать это действо решительно никак невозможно, пресными мочёными злаками и запивала этот позор водичкой ключевой. А луч солнца, льющийся из окна, вокруг рыжей её симпатичной головки явственно преображался в сияющий нимб.

Прервав традиционную тишину завтрака суровыми, но заботливыми расспросами о здоровье психическом и общем самочувствии, выяснил — оне, видите ли, на диету изволили сесть. Оне в новое платьице ручками своими лилейными от такой моей обильной кормёжки уже не влазють. А диету суть оную, чрезвычайно полезную дамскому организму, оне в этом вашем мерзком интернете у одной известной блогерши подцепивши, шоб той трикратно икнулось…

Оглядывал новоявленную святую со смешенными чувствами. С одной стороны, есть возможность оказаться свидетелем поучительного и назидательного похудания великомученицы-диетотерпицы. Перспективы показа сего чуда за деньги на паперти и в цирке волнительно широки. С другой стороны, возникает масса противоречивых проблем. Как, к примеру, теперь потреблять запланированные на обед обильные жирности? Надо ли сажать худеющее тельце за общий стол — любоваться моими гастрономическими победами? Или в назидание пусть пока запертая с кашкой своей диетической в тёмном чулане под лестницей, постылая, обитает? А как быть с исконным использованием женщины в тяжёлых домовых работах? А судьба прочих интересных и полезных утех?..

Отходя к послетрапезному сну, в тяжёлых волнениях взбивал пышные подушки. Ворочался. Засыпал тяжело.

Чай под расстегаи с визигой

Прослушал сего дня в богомерзком устройстве негодяя Белла голос моей ненаглядной. Прям аж из городу Тольятти. А голосок милой-то моей, ах!.. Из звонкого колокольчикового превратился в утробный хрип волка из «Жил-был пес».

Ох ты, господи, что выясняется — вошла надысь в номер, увидела полное своё одиночество, произрастающее от съехавшей сотоварки, и от полноты переполнявшего ея счастия дурочка моя мизантропная запела пугачевское: «Крикну, а в ответ тишина, снова я осталась одна»! Вот тут, аккурат на верхнем ля, коварный недуг её и одолел. Охрипла свет очей моих.

Нет, товарищи по водяным забавам, ясное дело, её не бросили. Моряки они не такие, нет. И водку для скорейшего излечения в пасть ей без счёту вливали, и мороженкой ледяной потчевали… Да всё без толку. Не отступил недуг клятый. Пуще прежнего развился.

Слушал новость сию, тихо скрежеща когтями по полировке стола, оставляя глубокие борозды, полные древесной трухи. Вот куда это годится? Я тут весь в страдных хлопотах по хозяйству, экономлю каждую минуту — то сенокос тебе, то зябь уж поспела, то обмолот ржи опять же. А ещё ведь надо и жаворонка на рассвете успеть услыхать! Для души. Мда… мы, стало быть, тут в трудах-заботах, пот не успеваем утереть, а оне в номерах съёмных глотку себе почём зря деруть.

Да только вот какой особый фокус я тут вижу — а какие же ныне, господа, зело пакостные номера на заезжих дворах делают-то, а? Чуть спляшешь иль споёшь, и либо микроб подлый на тебя нападёт, либо станового пристава враз кличут. Вот раньше-то бывалоча, в корчму какую нарочно ни завернёшь, чаю там спросишь. Чаю чёрного, байхового, из страны китайской контрабандою везённого. Укажешь девке молодой, статной, дочке корчмаря, сварить зелье с умом изрядным и прилежанием нужным. Да стребуешь у неё себе под чаёк расстегаев с визигой и сковородочку мяса жареного с грибочками. Блинов непременно кликнешь себе гречишных. Со сметаною. Немного, горки три…

…После третьего самовара уж и упьешься-то в верхнесытку. Морду красную, взопревшую, рушником утрёшь, подбоченишься статно да как гаркнешь на всю корчму: «А ехал на ярмарку ухарь купец…» Ух!.. У мужиков, рядом сидящих, через то обычно икота случалась, бабы всенепременно пысались под себя, а в клетях холодных свиньи внепланово поросились. А с голосом и ничего. Всё, как и прежде, никакой хворь и не берёт, не одолевает.

А ныне всё не то. Нет, не то… Буду, видит бог, выводить паршивку из заразы из большого спорта на родные пажити!

Content

Кухмейстер
Мужская поваренная книга

Закуски

Буженина с кноделями

Варёные раки

Кулебяка

Курник

Овощной салат

Паштет из куриной печёнки

Рыба вяленая и копчёная

Рыба жареная

Рыба, тушенная с морковью и луком

Яичница с овощами и сыром

Горячие блюда

Борщ

Дичь

Зелёный борщъ

Куриный суп с клёцками

Плов из свинины с черносливом

Pečené vepřové koleno

Свиные отбивные

Солянка

Тушеная телятина

Утка по-иезуитски

Чахохбили

Шашлык

Щи из квашеной капусты

Десерты

Водка анисовая

Молоко с печеньем

Нуга

О пользе Лещины

Ржаной хлеб

Свежая сдоба

Чай под расстегаи с визигой