Джейн Смайли

Немного удачи

Jane Smiley

SOME LUCK

© Jane Smiley, 2014

© Перевод. М. Прокопьева, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

1920

Ограду вдоль ручья Уолтер Лэнгдон не проверял уже несколько месяцев – теперь, когда коров устроили в загоне возле амбара, чтобы зимой их легче было доить, он все откладывал починку забора, – поэтому ничего не знал о совином гнезде на большом вязе. Уолтер давно подумывал спилить полумертвое дерево и пустить его на дрова, но в одиночку с этим не справиться – вяз был футов восемьдесят, а то и больше, в высоту и четыре фута в обхвате. Да и дрова получатся так себе, чего зря силы тратить. И вдруг он увидел, как из большого дупла футах в десяти-двенадцати от земли вылетела сова – то ли крупная самка, то ли огромный самец, но это был самый большой виргинский филин, которого Уолтер когда-либо видел. Он замер, овеваемый полуденным ветерком, напрягая слух, но не услышал ни звука. Через минуту он понял, почему. Бесшумно пролетев ярдов двадцать, сова камнем рухнула к заснеженному пастбищу. Раздался громкий писк, и сова снова взмыла в воздух, сжимая в когтях взрослого кролика, который поначалу дергался, а потом замер, видимо, парализованный страхом. Уолтер встряхнулся.

Наблюдая за совой, он посмотрел наверх, и взгляд его устремился дальше, вдоль южного горизонта по ту сторону забора, скользнув по крошечному ручейку, за дорогу. Кроме большого вяза и двух поменьше глазу не за что было зацепиться – бесконечные снега плавно перетекали в огромные облака, затянувшие небо. Уолтер едва различал флюгер и край куполообразной крыши амбара Гарольда Грубера, стоявшего более чем в миле к югу. Появление гигантской совы нарушило это монотонное однообразие и словно бы пробудило Уолтера. Кролик, кричащий кролик? Что ж, весной этот кролик не будет портить посевы овса. В мире полно кроликов, а вот сов не так уж и много, особенно таких, как эта, – огромных и бесшумных. Тем временем сова развернулась и полетела назад к дереву. И хотя сумерки еще не наступили, свет был настолько тусклым, что Уолтер не мог с уверенностью сказать, действительно ли он разглядел похожие на рожки перья на голове второй совы, выглянувшей из дупла в стволе вяза. Может, и разглядел. Ему бы хотелось так думать. Он забыл, зачем пришел.

Двадцать пять. Завтра ему исполняется двадцать пять лет. В какие-то годы к дню его рождения снег уже стаивал, но нынче зима выдалась долгая, и всю ее Уолтер проторчал возле коров. Последние пару лет у него было пять дойных коров, но за этот год их количество выросло до десяти. Он и не подозревал, насколько труднее это будет, даже с помощью Рагнара, а ведь Рагнар коров не любил. Но как раз из-за Рагнара Уолтер и завел новых коров – ему нужен был какой-нибудь источник дохода, чтобы платить работнику, – но коровы сторонились Рагнара, и Уолтеру приходилось доить их самому. Ну и, конечно, цены на молоко упадут. Отец предупреждал, что так и будет: прошло два года, как кончилась война, и европейцы уже встали на ноги или, по крайней мере, достаточно уверенно встают на них, чтобы цены на молоко упали.

Уолтер постарался отогнать эту мрачную мысль. Когда он сообщил отцу, что в этом году его доходы были равны расходам, он ожидал, что тот, как всегда, покачает головой и объявит покупку фермы, когда цены на землю так высоки, сущим безумием. Но, и это забавно, отец лишь похлопал его по спине и поздравил. «Включало ли это проценты по долгу?» Уолтер кивнул в ответ. «Значит, год хороший», – сказал отец. Отцу принадлежало триста двадцать акров полностью оплаченной земли, дом на четыре спальни и большой амбар, доверху набитый сеном. Уолтер мог бы по-прежнему жить там, даже с Розанной, даже с ребенком, особенно сейчас, когда Говард скончался от гриппа и в доме было полно места, но тогда отец день и ночь заходил бы без стука к нему в комнату, горя желанием сообщить Уолтеру об очередном деле, которое тому следовало сделать, запомнить или закончить. Отец был строг и во всем любил порядок. Он даже за матерью наблюдал, пока та стряпала на кухне, и так было всегда. Розанна тогда ни слова не сказала – Уолтер сам хотел иметь собственный дом, сам приглядел маленькую ферму (стены были такие тонкие, что казались едва ли не прозрачными), сам обходил поля и думал, что ради такой долины стоит потерпеть невзрачный домишко, а поля все прямоугольные – легко вспахивать и никаких неудобных лишних углов. Все решения Уолтер принимал самостоятельно, так что ему некого было винить, кроме себя самого, в охватившей его панике, которую он пытался побороть в канун дня своего рождения. Разве знает он хоть одного человека его возраста, который имел бы собственную ферму? Ни одного, во всяком случае в этих краях.

Глядя на Розанну, и не скажешь, что она из семьи потомственных немецких фермеров и сама выросла на ферме. Она была белокурой, стройной и очень изящной, когда она восхищалась красотой их ребенка, то как будто не осознавала, что он является точной ее копией. Подобное сходство Уолтер наблюдал у некоторых коров: телят как будто штамповали по одной форме, и даже то, как они поворачивали голову или взбрыкивали задними ногами, напоминало о прошлогоднем теленке и о том, что был за год до этого. В семье Уолтера все были с примесями, как говаривал дедушка: к Лэнгдонам примешались эти рыжие, с удлиненными головами, с шотландской границы, а еще темноволосые ирландцы из Уэксфорда, произошедшие якобы от моряков из Испанской армады, а еще высокие, лысоватые из пригорода Глазго, которым всегда требовались очки. Мать по своей линии разнообразила все это выходцами из Уэссекса («дерзкие Чики и робкие Чикки»[1], – всегда говорила она), но, глядя на семью Уолтера, нельзя было вот так сразу понять, что они состоят в родстве, в отличие от семьи Розанны. И все же из всех своих теток, дядьев и кузенов, из всех Аугсбергеров и Фогелей Розанна была самой красивой, потому-то он, вернувшись с фронта и повнимательнее к ней приглядевшись, решил завоевать ее, хотя она и была католичкой. Ферма Лэнгдонов и ферма Фогелей находились недалеко друг от друга – их разделяло не больше мили, – но даже в таком маленьком городке, как Денби, людям почти нечего сказать тем, кто посещает другую церковь или, нельзя не отметить, говорит у себя дома на другом языке.

О, Розанна, ей всего двадцать, но самообладанием и грацией она не уступит любой взрослой женщине! Подойдя к дому в сумерках, Уолтер увидел в окне профиль жены, очерченный светом лампы у нее за спиной. Она высматривала его. Уже по тому, как она держала голову, было понятно, что она обдумывает какую-то идею. И он, конечно же, согласится. В конце концов, птенцам всегда приходится нелегко, будь ты фермер или ворона. Разве не знал он с самого детства, что птенцы выпадают из гнезда и скачут, пищат и плачут, пока у них не отрастут перья и они не научатся летать? Родители беспомощно кружат над ними, иногда подбрасывают им немного еды, но взлететь или погибнуть – это зависит лишь от самого птенца. Уолтер поставил ногу на первую ступеньку крыльца и ощутил привычный прилив бодрости от этой мысли. Стряхнув грязь с обуви на крыльце, он скинул сапоги. Когда открылась дверь, Розанна обняла его и запустила руки под его расстегнутую куртку.

На переднем крыльце на сложенном одеяле сидел (только что научившись этому) пятимесячный Фрэнк Лэнгдон и играл с ложкой. Он держал ее в правой руке за потускневшую серебряную лопасть, а когда подносил к лицу, глаза его сходились на переносице, что изрядно веселило его мать, Розанну, которая в это время чистила горох. Теперь, когда он уже умел сидеть, он мог ронять ложку, а затем осторожненько поднимать ее. Раньше ему нравилось лежать на спине и размахивать ложкой в воздухе, но стоило той упасть, как развлечению приходил конец. Теперь все обстояло иначе. Упорство было одним из качеств, которое Розанна приписывала малышу Фрэнку. Если у него в руках оказывалась ложка, то он хотел играть только с ней. Если же ему случалось выронить ложку и мать давала ему взамен тряпичную куклу (которую ее сестра, Элоиза, сшила специально для малыша), Фрэнк капризничал до тех пор, пока она не возвращала ему ложку. А теперь, сидя, он клал ложку на пол и снова подбирал ее, опускал и поднимал. Он явно предпочитал ложку кукле, Розанна, однако, всегда рассказывала Элоизе и своей матери, как сильно Фрэнку полюбилась эта кукла. Теперь Элоиза вязала ему шерстяную шапочку. Она впервые что-то вязала и рассчитывала закончить к октябрю. Розанна достала из корзины последнюю горсть стручков. Ей нравилось чистить горох.

Фрэнк был спокойным ребенком и редко капризничал. По словам матери Розанны, таким характером обладали все члены семьи по ее линии. Кстати, о горохе: Розанна и пятеро ее братьев и сестер все были одинаково хорошими детками, и Фрэнк был той же породы – светловолосый, очаровательный и спокойный, полненький, но без капли жира, очень живой, но не капризный, хорошо засыпал каждую ночь и просыпался всего один раз, будто по расписанию, на рассвете, а потом снова засыпал на два часа, пока Розанна готовила завтрак для Уолтера и наемного работника. Можно ли желать лучшего?

Покончив с горохом, Розанна поставила миску на одеяло, встала на колени перед Фрэнком и сказала:

– Мой малыш! Какой же ты хороший! Ты ведь мой милый малыш?

И поцеловала его в лобик, потому что ее мать ясно дала ей понять, что никогда не следует целовать ребенка в губы. Розанна нежно положила руку ему на голову.

Не выпуская ложки из рук, Фрэнк зачарованно изучал лицо матери. Он следил за тем, как оно отодвинулось, когда она улыбнулась, и улыбнулся в ответ, а затем засмеялся и замахал руками, отчего ложка – впервые! – выскочила у него из руки и упала на другой конец одеяла. Он видел, как она летит, как падает, и слегка повернул голову, чтобы понаблюдать за ней.

Розанна рассмеялась, потому что на лице у него появилось выражение искреннего удивления, очень взрослое по мнению Розанны (хотя она должна была признать, что на своих братьев и сестер она совсем не обращала внимания, кроме тех случаев, когда они ей мешали или ей было велено за ними присматривать, – не сказать чтобы это занятие доставляло ей удовольствие или у нее это хорошо получалось). Фрэнк подался вперед и вдруг повалился на бок. Одеяло смягчило падение. Как обычно, он не заплакал. Розанна посадила его обратно и дала ему ложку, затем встала, подумав, что стоит поскорее вернуться в дом и поставить в разогретую духовку хлеб, который уже должен был подняться во второй раз. Она вернется через пару минут. За пару минут ничего не случится.

Сжимая в руке ложку, Фрэнк услышал шелест платья матери и увидел, как она заходит в дом. Захлопнулась фанерная дверь. Через некоторое время Фрэнк вновь сосредоточился на ложке, которую теперь держал за черенок, лопастью вверх. Он стукнул ею по одеялу, и, хотя ложка ярко выделялась на фоне темной ткани, удар был бесшумным, так что он снова поднес ее к лицу. Она становилась все больше и ярче, больше и ярче – как странно, – и тут он что-то почувствовал, но не в руке, а на лице – что-то надавило на него, стало немного больно. Ложка отодвинулась, и раздался звук: этот звук издал сам Фрэнк. Он взмахнул рукой, и ложка вновь отправилась в полет. Теперь она стала маленькой и непохожей на ложку. Фрэнк долго глядел на нее, а потом начал озираться по сторонам в поисках чего-нибудь, до чего сумел бы дотянуться. Единственным, что попалось ему на глаза, была большая чистая картофелина, на которой мама вырезала глаза, нос и рот. Картофелина не особо интересовала Фрэнка, но она была рядом, поэтому, нащупав ее, он схватил клубень и потянул его в рот. По вкусу картофелина очень отличалась от ложки.

Куда больше Фрэнка заинтересовало появление кота – рыжего, длинного, размером с самого Фрэнка. Засмотревшись на кота, он бросил картофелину, а кот обнюхал его рот и пощекотал усами щеку Фрэнка, присел, чтобы рассмотреть картофелину, прижавшись к Фрэнку, отчего тот опять упал. Вскоре снова хлопнула дверь. Кот между тем с мурлыканьем устроился на перилах крыльца, а Фрэнк лежал на спине, глядя в дощатый навес над собой и дергая ножками – левой, правой, левой, правой. Мама подняла его, и, пролетев по воздуху, он оказался прижатым к ее плечу, головой и ухом на ее теплой шее. Он в последний раз увидел кота, и крыльцо завертелось вокруг него, а за ним – зелено-золотистая трава, и бледная горизонтальная линия проселочной дороги, и два поля, одно под овес – густо засаженное и колышущееся, – а второе под кукурузу, разделенное на тихие, неподвижные квадраты («Ветерок, – думала Розанна. – Открою-ка окна наверху»), а вокруг всего этого – нечто пустое, плоское и бескрайнее, покрывавшее весь мир.

Теперь Фрэнк лучше знал и понимал кухню. У него был стульчик с собственным столиком, за которым он сидел по нескольку раз в день, и с этого места очень удобно было обозревать помещение, где ему никогда не позволяли ползать. Он как раз недавно научился ползать. Почти всякий раз, как он сидел на кухне, туда заходили двое: папа и Рагнар. Папа говорил с мамой, мама отвечала, и Фрэнку казалось, он понимает кое-что из того, о чем они говорят. А вот Рагнар бубнил неразборчиво, и Фрэнк не понимал его, даже если мама или папа кивали. Когда кивают – это хорошо, потому что обычно при этом улыбаются. А еще Фрэнк не понимал, почему ему делается больно и появляется шум, когда он сам двигается или пытается издавать звуки. Звуки сопровождались болью. Сейчас мама протянула к нему руку. Фрэнк повторил ее жест, и мама вложила ему в ладонь что-то твердое, и поскольку он хотел есть, то сунул это в рот и укусил. Когда он это сделал, и боль, и шум немного ослабли.

– Ох, бедный малыш, – сказала мама. – Верхние всегда хуже нижних. – Слегка приподняв пальцем его верхнюю губу, она продолжала: – Слева, кажется, прорезался, но справа почти не видно.

– Моя мать говорила, что те, у кого зубы режутся поздно, всегда больше капризничают, – сказал папа. – У нас с Лесом прорезались в четыре месяца.

– Йа-йа-йа, – вставил Рагнар. – Slik liten tenner![2]

Рагнар и папа взяли вилки и начали есть. Фрэнк уже попробовал их еду, правда с ложки: пюре, немного курицы, зеленые бобы. Мама поставила свою тарелку на стол и села рядом со стульчиком Фрэнка. Вилкой она положила боб Фрэнку на поднос. Когда он дотронулся кончиком пальца до скользкого боба, папа, мама и Рагнар рассмеялись, хотя самому Фрэнку боб вовсе не показался смешным.

Но все без толку. Боль снова захватила его с ног до головы, а следом за ней – шум.

– Han nødvendig noe Akevitt[3], – сказал Рагнар.

– Нет у нас этой отравы, Рагнар, – ответил папа.

Шум в голове усилился.

Руки Фрэнка грохнулись на поднос, боб и корка хлеба подпрыгнули.

– Надо что-то сделать, – начала мама. – Моя мать говорит… – Но, взглянув на папу, она замолчала.

– Что? – спросил папа.

– Ну… Рагнар прав. Надо связать узлом чистую тряпку и смочить ее ви́ски. Он пожует тряпку, и боль уймется.

Шум стал не то чтобы громче, но более пронзительным и прерывистым. Фрэнк заколотил ногами по стулу.

Папа наклонил голову и сказал:

– Ладно, попробуй.

Положив вилку, мама встала из-за стола и вышла. Фрэнк проследил за ней взглядом.

На папу Фрэнк смотрел раз в пять или десять реже, чем на маму, даже если они оба были с ним в комнате. Это казалось ему совершенно естественным. Папа был высоким и шумным. У него был большой рот и крупные зубы, волосы торчали вверх, а нос резко выдавался вперед. Когда папа обнимал его, ему казалось, что его стискивают, а не ласкают. Когда папа поднимал его и приближал к нему свое лицо, Фрэнк ощущал какую-то резкость, от которой у него дергался нос. Когда папа касался его, он чувствовал грубую шершавость его пальцев и ладоней на своей детской коже. Рядом с папой он выглядел меньше. А еще Фрэнк обнаружил, что в присутствии папы шум в голове чаще усиливается. От Фрэнка это никак не зависело. Просто так получалось. И теперь, когда мама надолго ушла, Фрэнк отвернулся от папы и уставился в окно.

– Так, – вернувшись, сказала мама. – Вот, нашла в буфете. Но узел нужно слегка обсыпать сахаром, иначе ему будет слишком горько.

Она взяла с полки чашку и что-то налила в нее. Потом подняла столик стульчика Фрэнка, придерживая ребенка одной рукой, а затем взяла его на руки и посадила себе на покачивающееся колено. Шум заметно стих. Тем не менее она все же вложила что-то ему в рот, что-то обжигающее, но потом показавшееся ему влажным и сладким, да и в любом случае это вполне можно было сосать.

– Рагнар, – сказал папа, – по-английски это называется «сахарная титька».

– Ох, Уолтер, – возмутилась мама. – Честное слово…

– Sukker smokk, – повторил Рагнар.

– Уверена, что, пока вы чистите свинарник, ты учишь Рагнара отборным английским непристойностям, – сказала мама.

Рот Фрэнка принялся за работу, поглощая сладость через горечь. Обычно, пока он сосал, он смотрел на маму, на изгиб ее скулы и светлую прядь волос, прикрывавшую ухо, но сейчас он уставился в потолок. Тот был плоский, и чем больше он сосал, тем, как ему казалось, все ниже опускался потолок, становясь все ближе.

– Он заснул? – это было последнее, что услышал Фрэнк.

Покачивание продолжалось.

Научившись ползать, Фрэнк обнаружил, что многие двери для него закрыты. Большую часть времени он проводил в столовой – подальше от печки в гостиной или от духовки на кухне. Многого из того, что раньше доставляло ему удовольствие, теперь он был лишен, в том числе ежедневного чудесного полета ложки. Теперь ложку ему давали только тогда, когда он надежно устраивался на своем высоком стульчике в кухне (теперь его пристегивали ремнем, поскольку ему ничего не стоило, изогнув спину, сползти вниз под столик, чтобы оказаться на полу и отправиться его исследовать). Что бы он ни поднимал, пусть даже самую мелочь, у него тотчас отбирали, прежде чем он успевал хотя бы бегло рассмотреть добычу, не говоря уж о том, чтобы сунуть ее в рот. Все, что он успевал схватить, отнимали и заменяли крекером, но он уже досконально изучил крекеры и больше не находил в них ничего занимательного.

Ему не оставалось почти ничего, кроме как стоять возле одного из тростниковых стульев рядом с манежем и барабанить по нему руками – то одной, то другой, иногда по очереди, а иногда вместе. Тростниковое сиденье и деревянный каркас интересно сочетались друг с другом. Если он бил кулачком по дереву, ему было немного больно, но не слишком. Ударившись о тростник, кулачок подскакивал. Еще он смеялся, опрокидывая стул, однако при этом он и сам мог упасть: пускай он уже лучше умел держаться на ногах, но все еще пока не ходил. Эти соблазнительные ощущения все же не могли заменить все остальное в доме: лестницу, окна, корзину с хворостом, книги, которые можно было открывать, закрывать и рвать, кресло-качалку, которое можно было опрокинуть, кота, за которым можно было гоняться (но не поймать), бахрому ковра, которую можно было жевать. Он даже не мог больше выходить на крыльцо. Когда дверь открывалась, сквозь нее врывался холодный ветер, заставляя его резко вздыхать.

Мама с папой то приходили, то уходили. Когда он издал звук (теперь он знал, откуда берется звук и как его издать, когда хочется: нужно просто открыть рот и выдавить какой-нибудь из звуков, которые оказывали различное действие на маму с папой), из-за кухонной двери показалась мама. В руках она держала тряпку.

– Фрэнки хочет кушать? – спросила она. – Бедняжка. Еще две минутки, малыш.

Дверь закрылась, и она исчезла. Он принялся стучать кулаком по тростниковому стулу и издавать звуки: «Ма-ма-ма-ма-ма». Дверь из кухни снова распахнулась.

– Что ты сказал, Фрэнки? – спросила Розанна. Она зашла в манеж и присела перед ним. – Скажи еще раз, малыш. Скажи: «Мама».

Но он сказал что-то другое, непонятно что. Пока это был всего лишь шум. Когда она встала, он посмотрел на нее снизу вверх и протянул к ней руки. Это произвело желаемое воздействие.

– Ты самый красивый малыш! – воскликнула она.

Взяв его на руки, она села на тростниковый стул, расстегнула жесткий, сухой перед платья, а под ним находился желаемый теплый, мягкий предмет. Фрэнк поудобнее устроился у нее на коленях.

Впрочем, все было уже не так, как раньше. Когда-то ему хватало ее коленей, изгиба ее руки, груди и прекрасного соска – всего этого было довольно, чтобы доставить ему удовольствие. Но теперь, даже наслаждаясь этим, он постоянно отвлекался – окидывал взглядом комнату, обращая внимание на верхние углы дверей, на лепнину, на падающий из окон бледный свет, рисунок на обоях, мамино лицо, и снова по кругу в поисках чего-нибудь нового. Мама задумчиво гладила его по голове. В тишине комнаты (сам Фрэнк уже не шумел) стали слышны другие звуки: вой ветра, гуляющего вокруг дома, стук ледышек по дому (приглушенный) и окнам (резкий). Иногда ветер дул с такой силой, что весь дом скрипел. Вдруг за громким треском последовал более продолжительный, высокий звук, и мама выпрямилась. Она подняла Фрэнка повыше, пробормотав: «Что это такое?» – и встала.

Они подошли к окну.

Не было в мире ничего более удивительного, чем окна, но самостоятельно к ним не подобраться. В окно можно было смотреть много раз, и, хотя оно всегда оставалось на одном и том же месте, вид за ним постоянно менялся. Иногда там не было ничего, только черная пустота, но сейчас пустота была белой. Ее гладкость казалась ужасной. Когда Фрэнк протянул руку и положил ее на стекло, мама накрыла ее своей и вернула ее обратно к груди.

– Ах, большая ветка пекана, – сказала она. – И прямо во двор. Там, наверное, градусов десять мороза, малыш, или еще хуже. Что-то холодно для этого времени года. Боюсь даже представить, что будет, когда наступит настоящая зима. – Ее плечи вздрогнули. – И еще больше мокрого снега! Надеюсь, твой папа с Рагнаром загнали коров внутрь, надеюсь, что загнали! – Она опять поцеловала его, на сей раз в лоб. – Боже мой, что за жизнь… только не говори ему, что я так сказала!

Они снова сели, устроившись теперь по другую сторону манежа на большом стуле, и мама приложила его к другой груди, которую он любил больше, потому что там больше молока. Когда Фрэнк в следующий раз понял, где находится, он лежал на спине в колыбельке, до подбородка укрытый одеялом, а потом он уже вообще не знал, где находится.

Застегнув нательный комбинезон, мама разгладила у него на ногах носки, которые сама связала, посадила его и, стараясь не задеть носа и ушей, надела через голову рубашку, которую застегнула на пуговицы. Затем выпрямила ноги, согнутые в коленях, и просунула их в штанины. Пальцы правой ноги, зацепившись за штанину, изогнулись кверху, и Фрэнк захныкал. Мама расправила штанину и освободила его пальцы, потом начала пристегивать штаны к рубашке.

Пока она все это проделывала, Фрэнк чувствовал себя странно беспомощным. В штанах он обмяк еще сильнее, так что маме с трудом удалось засунуть его в тяжелый, жесткий зимний комбинезон. Сначала опять ноги, потом подтяжки, а когда она его посадила, он тяжело завалился вперед.

– На дорогу уйдет не меньше часа, а уже почти пять, – сказал папа.

Фрэнк почувствовал, как мамина хватка вокруг его плеч стала крепче. Сначала она никак не могла просунуть его руки в рукава комбинезона, а когда ей это удалось, он уже не мог их согнуть. Она надела ему варежки, натянула на голову шапку и завязала под подбородком веревочки, от которых у него все зачесалось. Потом надела ему на ноги башмачки и зашнуровала их. Фрэнк заскулил.

Но никто не обратил на него внимания. Мама завернула его в одеяло, на котором он лежал, прикрыла ему лицо и спросила:

– Джейк уже запряжен и готов, верно?

– У него своя попона, и в коляске полно одеял.

– А Рагнар чем займется вечером?

– Тут останется. У него завтра выходной.

Фрэнка, который ничего не видел из-за закрывавшего лицо одеяла, она передала папе и, кажется, ушла. Через минуту его окатил порыв холодного ветра, и он понял, что они вышли за дверь, на крыльцо. Он не смел – да и не мог – пошевелиться. Папа застыл на месте, потом начал спускаться, снова застыл, начал спускаться, застыл, продолжил спускаться.

– Ох, – раздался позади мамин голос. – Как скользко…

– Соль кончилась.

– Ты там поосторожнее.

– Ты тоже. У тебя пирог.

– Я и так осторожна. Пирогов будет достаточно.

– Надеюсь.

– А еще торт Фрэнки на день рождения. Моя мать приготовит свой бисквитный торт.

– Ммм, – протянул папа. Посадив Фрэнка себе на локоть, он покрепче обхватил его за лодыжку и сказал: – Добрый вечер, Рагнар. Когда вернемся, я сам отведу Джейка в стойло.

Дверь в коляску открылась, и ветер стих, а Фрэнк снова оказался на коленях у матери, но по-прежнему не мог пошевелить ни руками, ни головой. Он мог немного взбрыкнуть ногами. Странное это было стеснение. Оно поставило его в тупик, потому что не вызывало желания шуметь. Он просто тихо лежал, и они двинулись вперед, то вверх, то вниз (он уже испытывал это раньше, и ему нравилось), он смотрел, как за окном проносятся разные предметы, темные на темном фоне, а потом заснул.

И вот он опирается о мамино плечо и смотрит на папу, пока мама поднимается. Фрэнк все еще не мог двигаться в комбинезоне, а еще ему стало жарко. Руки торчали в обе стороны, а голова – вверх, вместо того чтобы лежать у мамы на плече, как ему нравилось. Папа посмотрел вниз и сказал:

– Ступеньки крутые. Можешь взяться за перила?

А мама ответила:

– Все хорошо, крыльцо расчищено.

Папино лицо сияло, а потом они оказались в ярком, шумном месте, и его забрали у мамы, а та сказала:

– Ну и ночка!

Тут была женщина, которая всегда говорила Фрэнку:

– А вот и мой милый! Ну-ка, улыбнись бабуле! Молодец! Улыбка точно как у моего отца, пусть даже зубов почти нет.

А кто-то другой сказал:

– У твоего отца зубов не намного больше, чем у этого ребенка, Мэри!

И все засмеялись, а его поцеловали в щеку, и бабушка усадила его себе на колени и начала постепенно разворачивать.

И вот он сидит на коленях у бабушки, она обнимает его, а он извивается, подскакивает и кричит, потому что весь этот свет и улыбки так его взволновали, что он уже не в силах держать себя в руках.

– Целый годик! – сказала бабушка. – Прямо не верится!

– Ровно год назад, – заявил папа, – я взглянул на доктора Геррита и сразу понял, что он пьян!

– Ох, Уолтер… – сказала мама.

– А что, так и было! Но знаешь, он как конь, который привык год за годом вспахивать одно и то же поле, просто знал, что надо делать, и все прошло хорошо.

– Это удача, Уолтер, – сказала бабушка. – Что бы мы делали без удачи?

Обладательница одного из незнакомых Фрэнку лиц сказала:

– Боже мой, Мэри, какой красивый малыш! Только посмотри на эти большие голубые глаза! А волосы какие! У блондинов такое нечасто увидишь. Дочке моей племянницы Лидии уже три, а у нее на голове все еще редкий пушок.

Бабушка наклонилась, чтобы поцеловать его, но промолчала. Фрэнк зашагал в сторону чьих-то ног в штанах, но ноги отступили. Он последовал за ними. Вокруг шелестели юбки. Когда он со стуком сел, руки подхватили его под мышки и поставили на ноги. Он направился к низенькому столику.

Сняв пальто, мама отнесла пирог на кухню. Она села на диван, где Фрэнку было ее хорошо видно, и сказала:

– По правде говоря, он появился в Новый год, а не в Сочельник. Родился не раньше трех часов ночи. – Фрэнк обогнул стол, прекрасно понимая, что приближается к ней. Ориентировался он отлично. – Доктор Геррит рассказывал мне, что малыш вышел и тут же попытался вернуться обратно. Наверное, ему было слишком холодно. Мой маленький! – Она коснулась пальцем его щеки.

Кто-то сказал:

– Как по мне, так любой зимний ребенок – это чудо. Моя сестра…

Но мама подняла Фрэнка, когда тот подошел к ней, обняла и осыпала поцелуями. Другой голос заметил:

– От весенней лихорадки появляются зимние детки.

А бабушка сказала:

– Неужели? Мне о таком никто не говорил.

И все опять засмеялись.

Это был великолепный праздник. Лица то наклонялись к нему, то отдалялись. Наверное, он никогда не видел столько улыбок. Улыбки – это хорошо. По-своему, на самом фундаментальном уровне, он понимал концепцию всеобщей любви. Фрэнк был здесь единственным ребенком. Других детей он никогда и не видел.

Теперь на диване разместились суровые люди с хриплыми голосами, как у папы. Один из них сказал:

– У Карла Лутца две коровы свалились в этот его овраг. Дыра в заборе, и две шортгорнские телочки пробрались туда, а никто и не заметил. Наверное, рухнули с обрыва.

Папа издал звук; потом кто-то другой издал звук. Люди качали головой, а не кивали. Фрэнк повернулся. Для этого ему пришлось опереться рукой о тот маленький столик, но у него получилось. Женщины были мягче и уделяли ему больше внимания. В тот момент, исходя из привычного опыта, Фрэнк решил, что на женщин просто гораздо приятнее смотреть, чем на мужчин. Он убрал руку со стола и поковылял в сторону женщин. Одной из них несколько секунд спустя пришлось поймать Фрэнка, потому что его тело двигалось быстрее, чем ноги, скованные тяжелыми неуклюжими башмаками. Он упал в ее объятия. Раньше он ее не встречал.

– Ужин! – крикнула бабушка, тогда все юбки и брюки выпрямились и зашевелились.

Мама наклонилась и подхватила Фрэнка, усадив его на согнутый локоть. Он был рад ее видеть и обнял рукой за шею.

У бабушки не было высокого стульчика, поэтому он сидел на коленях у папы, как бы зажатый между мамой и папой. Его подбородок едва возвышался над краем стола, и ему нравилось разглядывать красочную сверкающую посуду. Он знал, что это какая-то посуда, потому что на ней лежала еда, а когда он подкидывал вверх тарелку со своего подноса, мама всегда говорила:

– Фрэнки, не делай так! Не кидай посуду. Это очень плохо.

Однако, сидя у папы на коленях, он никак не мог дотянуться до посуды. Папа прижал его своей длинной рукой и не давал подобраться к столу. Мама вложила ему в руку зеленый боб. Пока он сжимал его, она поднесла к его губам ложку с чем-то. Фрэнк замялся, но открыл рот. Пюре. Он был достаточно голоден, чтобы съесть его.

– Пускай попробует свинину, – сказала бабушка. – Я весь день ее готовила. Может, ему понравится.

Мама использовала прибор – не ложку и не вилку, – который ему никогда не давали в руки, снова и снова надавливая им на свою тарелку. Потом она положила что-то себе на ложку и предложила ему. Пахло так приятно, что он открыл рот и проглотил.

– Прямо одним махом, – сказал папа, а Фрэнк открыл рот, чтобы ему дали еще. – А что там? – спросил папа.

– Как обычно. Немного лука и семян фенхеля. Совсем чуть-чуть. Готовила целую вечность.

– По правде говоря, ему почти все нравится, – сказала мама. – Недавно откусил кусочек печенки. Скривился, но проглотил.

– В нашей семье никогда не было привередливых едоков, – заметила бабушка. – Ты сама ела спаржу, когда тебе было восемь месяцев. Никогда не видела, чтобы ребенок вот так просто взял стебелек спаржи и скушал. Шинкованную капусту ела. Вареную. Да все.

– Это все немецкие корни, – прогремел низкий голос. – Ja[4], так и есть. Я сам в детстве больше всего любил квашеную капусту. Другие жить не могли без яблочного пирога, а я просил маму положить мне еще ложечку квашеной капусты.

– Ой, да ладно, – сказала бабушка, – а что еще тогда было есть? По мне, так капуста быстро надоедала.

Все это время мама давала ему самые разные угощения на кончике ложки, и он хорошо себя вел. Он узнал яблочное пюре, сладкий картофель и корочку хлеба. Съел еще свинины и зеленый боб. В воздухе гудели голоса, и он услышал много знакомых слов, значения которых не понимал: овес, кукуруза, свиньи, волы, ячмень, урожай, амбар, молотьба, хлев, снег, замерзать, – а также слова, смысл которых он знал: мокрый снег, холод, солнце, ложка, тетя, дядя, нет, хорошо, плохо, Фрэнк, еще, есть, спасибо. Он переводил взгляд с одного лица на другое, а потом бабушка сказала:

– Торт, – и это слово разлетелось по комнате.

– Только посмотрите на этот торт!

– Превосходный торт, Мэри!

– Мой любимый торт.

Со стола убрали всю посуду, и папа посадил Фрэнка прямо посередине, все это время придерживая его, и лица начали вместе шуметь. Это был неплохой шум – «С днем рождения тебя!» А потом мама снова посадила его к себе на колени и протянула ему что-то мягкое. Фрэнк попробовал и съел, но только потому, что хорошо кушал и хорошо себя вел и был ко всему готов. Мама отнесла его в темную комнату и дала молока, и – надо же – они оба заснули на кровати. Она обнимала его рукой, а он не выпускал изо рта ее сосок, потому что, хотя он был не особенно голоден, у него оставалось все меньше и меньше возможностей наслаждаться этим удовольствием.

1921

Сначала Розанна договорилась, что ее сестра, Элоиза, переедет к ним жить – это всем пойдет на пользу, поскольку неподалеку, всего в миле от их дома, есть школа получше. А в свободное время она сможет присматривать за Фрэнком, который носится по дому на скорости одной мили в минуту. Затем Розанна и миссис Фредерик, жившая дальше по дороге, решили разводить в старом курятнике цыплят, для начала штук тридцать. Прежде чем сказать Уолтеру хоть слово, Розанна вычистила курятник. Она с детства выращивала цыплят и скучала по ним, да и Элоиза к цыплятам привыкла, а с Уолтером они оба знали, хотя и никогда не говорили об этом, что если в нынешнем году он опять останется без прибыли, то с продажи яиц у них будут хоть какие-то деньги. Она знала, что Уолтер не в восторге от кур, – с ними хлопот не оберешься, вечно путаются под ногами, повсюду следы помета, – да и яйца он не особенно любил, поскольку всю жизнь на завтрак ел жареную яичницу: это было любимое кушанье отца, вот мать постоянно и готовила яйца. Так, куры. Потом можно начать разводить уток и индюшек. А Элоиза может спать в комнате Фрэнка, поскольку третью спальню занимал Рагнар. Элоизу это вполне устраивало: лучше уж заботиться об одном ребенке, чем о трех братьях. И все такие молчаливые – иной раз Гас, Курт и Джон за весь день слова не вымолвят. Элоиза совсем другая, вон уже раз в двадцатый спрашивает:

– Так малыша Фрэнки не крестили?

Розанна гладила, а Элоиза складывала белье. Для Фрэнки наступило время дневного сна.

– Ты была на крещении, Элоиза? – сказала Розанна. – Нет, не была. Если бы его крестили, тебя бы позвали, а потом мы бы устроили праздничный завтрак, но ничего этого не было. Так чего ты все время спрашиваешь?

– Не знаю.

Розанна перевернула рубашку на гладильной доске и прижала кончик утюга к шву на воротнике. Утюг уже начал остывать, поэтому она отнесла его на плиту и взяла другой.

– Как думаешь, у нас когда-нибудь проведут электричество? – спросила Элоиза.

Розанна промолчала. Она не очень-то одобряла электричество, все эти провода, уходящие бог знает куда.

– Это что, мама отправляет тебе записочки с указанием постоянно спрашивать меня о крещении? – спросила Розанна.

Элоиза внимательно посмотрела на нее и сказала:

– Нет. – Потом добавила: – Да нет, в общем-то. – А потом еще: – Но я знаю, что она нервничает. Сынок кузины Джози проснулся как-то утром, все вроде бы нормально, а к ночи умер от холеры.

– Нет, он…

– А еще тот мальчик у нас в школе, совсем маленький, из первого класса… Лошади испугались, понесли, и колесо фургона проехало прямо по нему.

– А брат Уолтера умер, когда ему было два года, и Уолтер с этим так и не смирился, хотя сам тогда еще не появился на свет.

Розанна передала рубашку Элоизе. Та начала застегивать пуговицы. Розанна взяла из корзины для белья следующую. Ей нравилось гладить рубашки, ее это успокаивало, но и против штанов, комбинезонов, простыней и наволочек тоже ничего не имела. Если стирка была тяжким трудом, то глажка – наградой за него.

– Не думаю, что над этим стоит смеяться, – сказала Элоиза.

Розанна расправила рукав на доске.

– Я не смеюсь, но они больше говорят о Лестере, чем о Говарде, который скончался от гриппа.

– Лестер был ребенком.

– Он был старше Фрэнки.

– Об этом я и говорю, – сказала Элоиза.

Розанна прикусила губу и промолчала. То ли она сама загнала себя в угол, то ли в этом споре Элоиза одержала победу – непонятно, но с Элоизой всегда так. Даже учительница в школе как-то сказала Розанне: «Пришлось поставить ей условие: она имеет право затеять спор только двадцать раз утром и двадцать раз днем. Иначе замедляется учебный процесс».

Розанна стала гладить спинку рубашки, а Элоиза ушла на кухню проверить хлеб. Конечно, Розанна не просто так осторожничала с Фрэнки, обращалась с ним аккуратнее, чем того хотел Уолтер, а по-своему, даже аккуратнее, чем он осознавал. Если ребенка крестили по католическому обряду и тот умирал до первого причастия, он не был обречен на вечные муки в аду, но попадал в лимб, а затем, по мнению Розанны, которая не могла представить, что с детьми Божьими может произойти нечто действительно ужасное, перемещался в рай, и все с ним было хорошо целую вечность. Методисты тоже верили в первородный грех и крещение младенцев, но подвох в том – Розанна запомнила это, – что на церемонии мог присутствовать родитель или крестный, но не она, ведь она не крещена по протестантскому обряду, поэтому она не могла заставить себя согласиться на крещение. Таким образом, они с Уолтером оказались в тупике по поводу Фрэнки, даже не обсудив это дело.

Почему никто не упомянул об этом на свадьбе (на методистской свадьбе)? Ну, дело в том, что Розанна была упрямой и никогда особенно не увлекалась религией, просто она хотела выйти за Уолтера и вырваться из своей многолюдной семьи. Все остальное казалось ей неважным. О грехах начинаешь думать только после заключения брака, а если одна часть семьи (постоянно торчавшая рядом и навязывавшая свое мнение) верила в одно, а другая часть (тоже не оставлявшая в покое) верила в другое, приходилось делать вид, что все верования одинаково глупы, и жить с последствиями собственного легкомыслия.

Она протянула Элоизе вторую рубашку. Та спросила:

– Зачем ты испекла шесть буханок?

– Я обещала испечь три для мамы, потому что она на этой неделе сидит с тетей Розой и у нее нет времени печь хлеб самой.

– Тетя Роза поправится?

Розанна посмотрела на Элоизу, положила руки на бедра и сказала:

– Нет, – потому что, если уж Элоиза задает столько вопросов, иногда нужно давать честный ответ, не так ли?

– Она умрет?

– Если повезет. Она едва дышит и уже год не встает с постели.

– Даже в туалет?

– Я не знаю, Элоиза.

– Почему?

– Господи, Элоиза, ведешь себя, как будто тебе не пятнадцать лет, а восемь.

– Ах.

– Тете Розе шестьдесят восемь. У нее была тяжелая жизнь, муж ее бросил, чтобы играть в бейсбол в Де-Мойне или что-то такое, и она так и не оправилась после этого. Вот все, что я знаю. Мама тебе расскажет подробнее, когда мы следующий раз с ней увидимся.

– Можно взять Фрэнки на прогулку? Сейчас не так уж холодно. Мы могли бы пройтись вдоль дороги, поискать полевые цветы.

Розанна взяла стопку свернутой одежды и переложила ее в корзину. От нее пахло крахмалом и свежестью.

– Хорошо, – сказала она. – Вчера я там видела колокольчики.

Она повернулась к лестнице, услышав, как сын зовет ее: «Мама! Мама!» От одного лишь звука его голоса ей захотелось бросить бельевую корзину и бежать к нему, но она вынуждена была сохранять достоинство, поскольку Элоиза стояла прямо за спиной.

На Дне благодарения Элоиза смотрела на Фрэнка ровно в тот самый момент, когда он ошарашил всю семью, выкрикнув:

– Раз два три четыре пять шесть сем восем девть десить!

Мать прибежала из кухни, тетя Роза всплеснула руками, и даже Рольф, который с обычным для него глупым видом сгорбился над тарелкой, поднял голову и рассмеялся.

Опа[5] сказал:

– Ведь это ж надо!

А Розанна лишь глубоко вдохнула и самодовольно фыркнула. Фрэнка сразу же признали гением в семье. Мать Элоизы вспомнила какую-то тетушку, которая в четыре года уже умела читать, и что Розанна сказала отцу Бергеру: «Очень рада с вами познакомиться, сэр», – когда ей еще и двух не было, причем никто ее этому не учил. Но считать от одного до десяти, когда тебе еще и двух нет, – это что-то.

На Элоизу все это не произвело такого впечатления. Она уже девять месяцев присматривала за малышом Фрэнком и знала, что он отнюдь не идеален. Что ему удавалось лучше всего, так это не принимать «нет» в качестве ответа, однако, думала Элоиза, никто этого не знает, потому что никто, кроме нее, не говорит ему «нет». Розанна говорила: «Не думаю, дорогой» или «Может быть, попозже, Фрэнк, милый», а потом Фрэнк ныл и подлизывался, пока Розанна не давала ему то, чего он хотел, потому что он ведь такой милый, а потом Розанна всем рассказывала, какой он замечательный и покладистый малыш. Когда Элоиза говорила ему «нет» (например: «Нет, я не отдам тебе мое сахарное печенье»), Фрэнк широко открывал рот и начинал вопить. Розанна взбегала по лестнице и спрашивала:

– Почему он кричит? – но прежде чем Элоиза успевала ответить, она подхватывала Фрэнки и говорила: – Тише, детка. Тише, Фрэнки, пойдем вниз и дадим Элоизе спокойно позаниматься.

Конечно, печенье Фрэнки не получал, зато он получал кое-что получше, думала Элоиза, потому что Розанна до сих пор кормила его грудью, точно так же, как ее мать и тетя Хелен кормили грудью всех своих детей, кроме Элоизы («Она сама отказалась в девять месяцев. Никогда не пойму этого ребенка»), пока не рождался следующий.

Уолтера Фрэнк никогда ни о чем не просил. Иногда он смотрел на Уолтера и смеялся, когда Уолтер садился на пол и играл с чертиком из коробочки и барабаном. Еще он катался у Уолтера на плечах или висел вниз головой на его руке и хохотал, но Элоиза видела, что Фрэнк побаивается Уолтера. Да и кто бы не испугался? Уолтер ведь такой шумный.

Каждый день Фрэнк пытался провернуть с Элоизой то, что ему так отлично удавалось с Розанной, – поговорить. Сегодня, когда Элоиза оторвала Фрэнка от мозаики, на которую он смотрел (и жевал кусочки, вместо того чтобы складывать их вместе, – и в чем тут его гениальность?), чтобы уложить его в кроватку, он заревел и потянулся к мозаике, пытаясь спуститься.

– Пора баиньки, – сказала Элоиза.

Розанна пекла пироги с тыквой на кухне, так что никто не пришел ему на помощь.

– Мозяйка! – буркнул Фрэнк.

– После того, как поспишь, – обьяснила Элоиза.

Фрэнк перестал плакать и уставился на нее.

– Мозяйка! Одна мозяйка!

– Нет, – сказала Элоиза.

– Одна! – не унимался Фрэнк.

– Нет, – отрезала Элоиза.

И тут Фрэнк выгнул спину и закатил истерику, потому что Розанна всегда прямо-таки таяла, когда он говорил: «Одна мозяйка!» или «Попоззе!», шла у него на поводу и позволяла лечь через минутку или через десять. Дома, с братьями, было совсем не так. В свои четырнадцать, десять и семь лет они так привыкли слышать отказ, что стоило их матери раскрыть рот, чтобы ответить на какую бы то ни было просьбу, как Курт, Джон и Гас уже безмолвно произносили за нее «нет». А потом, когда ма говорила это, они начинали хохотать, а она не понимала почему.

Элоиза вела себя по-другому, полагая, что спрашивать о чем-либо бесполезно. Годы наблюдений за Розанной, которая всегда выбалтывала все свои планы, так что у ма заранее складывалось определенное мнение, или Рольфом, который просто делал то, что велел ему отец, научили Элоизу, что, если просто тихо делать свои дела, никто тебе не помешает, особенно в доме с шестью детьми, где еще иногда жили какая-нибудь тетушка или кузина, батрак или двое из Старого Света, да еще то и дело приходили Ома[6] и Опа. Куда проще изображать бурную деятельность, задавая при этом бесконечные вопросы, пока не надоешь, а потом спрятаться за корзину с кукурузой и спокойно почитать или порисовать. А если спрятать свои вещи под матрасом, никто о них не спросит. В школе то же самое. Если часто поднимать руку, сидя в первом ряду, тебя могут пересадить назад, почти за печку, и там ты закончишь уроки (всегда легкие) и продолжишь читать книжку, которую принесла в портфеле, например «Мисс Лулу Бетт» (эту книжку ее подруга Мэгги купила в магазине в Ашертоне). Они с подругами читали самые разные книги, о которых взрослые и понятия не имели, например, «Том Свифт и электрическое ружье» и очень толстый том под названием «Крошка Доррит», хотя последнюю пока не осилила ни одна из девочек. У них были экземпляры журнала «Приключения», «Выкройки», где печатали красивые модели платьев, которые Элоизе нравилось разглядывать, и четыре выпуска «МакКолл»[7]. Все девочки вели дневники – Мэгги подарила им тетради – и сшили для них матерчатые обложки. У Элоизы была обложка цвета бронзы с голубой вышивкой. Что такого особенного, думала она, в ребенке, который может произнести десять слов подряд лишь потому, что их при нем произносили много-много раз (например: «Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять, кто не спрятался, я не виноват!»)? Но теперь родная мать Элоизы, которая всегда на все отвечала отказом, осыпала Фрэнка поцелуями, и все хохотали, а Опа сказал:

– Ja, может, он достаточно умен, чтобы не покупать себе ферму, как думаете?

Все смеялись, как будто это шутка.

«Я для этого достаточно умна, – подумала Элоиза. Глянув на Рольфа, который жевал свою порцию гуся, как будто его ничто в мире не тревожит, она сказала себе: – А вот Рольф – нет».

Она взяла ложку и положила себе еще немного картофельного пюре.

– Ему еще нет и двух лет, – сказала мама, обхватив его покрепче.

– Да ладно, ему понравится, – сказал папа. – Никогда не видел лошади спокойнее Джейка. Ты же на нем ездила. И я на нем ездил. Слушай, Элоиза, перелезь-ка через забор и покажи Розанне.

В большом сарае царил полумрак, то тут, то там темные стены пронзали черточки и искорки света. Фрэнк знал, что за существа содержатся в отдельных стойлах: «коровы», которые то заходили, то выходили, белые «овцы» с черными мордами (одна-две-три-четыре-пять-шесть), «петух», устроившийся на балке над ними, и самое главное существо – «лошадь» Джейк, светло-серый, почти белый, который повернул нос и глаза к Фрэнку и зафыркал. Фрэнк засмеялся.

– Я же в платье, – возразила Элоиза.

– Ты ж в кальсонах, да? Он чистый. Я его почистил перед твоим приходом.

Все они прошли вместе с Джейком по темной земле к указанному месту, потом Элоиза перебралась через забор, папа помог ей, и вскоре она уже сидела на спине у Джейка, держа его за гриву, а папа обхватил Фрэнка руками, поднял высоко в воздух, и Фрэнк начал размахивать ногами, а затем его усадили на спину Джейка перед Элоизой, и та обняла его рукой.

– Боже мой, – сказала мама. – Ну, это даже мило, несмотря ни на что.

– Я трех лет от роду ездил на пастбище на отцовских першеронах[8], – сказал Уолтер. – Вот на клейдесдалей[9] дяди Леона он меня не пускал, а першероны…

Под Фрэнком шевелилась теплая, округлая серая поверхность, а Элоиза взяла обе его руки в свои и положила их на гриву.

– Держись, Фрэнки, – сказала она, и он покрепче ухватился за лошадиные волосы.

Элоиза крепко прижимала его к себе – он чувствовал ее через свою одежду. Перед ним возвышался монументальный серый силуэт, оканчивающийся двумя кончиками, а потом серое существо зашевелилось, и они двинулись вперед. Фрэнк обожал двигаться вперед – неважно, на чем: фургоне, коляске, культиваторе. Он взмахнул руками, но Элоиза крепко держала его. Лошадь двигалась, а папина голова по-прежнему оставалась прямо у него перед глазами, но когда он повернулся посмотреть на маму, она показалась меньше. Мама стояла, положив руки на бедра. Все звери уставились на него – овцы, коровы, другая лошадь. Петух слетел с насеста, подняв крылья, и заквохтал.

– Молодец, – сказал папа.

1922

За ужином Рагнар, Элоиза и папа сидели прямо, так что Фрэнк тоже выпрямился. Рагнар, Элоиза и папа никогда не вставали из-за стола во время ужина, и Фрэнк тоже оставался на месте. Рагнар, Элоиза и папа никогда не елозили на стуле, а Фрэнк елозил. Рагнар, Элоиза и папа взяли в руки ножи и вилки и стали резать сосиски. Фрэнк прижал внешнюю сторону ложки к своему сладкому картофелю, поднял ее и снова прижал.

– Поешь, Фрэнки, – сказала Элоиза, и Фрэнк сунул кончик ложки в оранжевую горку и поднял ее. К ложке немного пристало, Фрэнк поднес это ко рту.

– Молодец, – похвалил папа.

– Ja, jeg elske søt poteter, når det er alt det er[10], – сказал Рагнар.

– Может, Рагнару и не нравятся сосиски из кролика, – сказал папа, – а вот я их люблю. Всегда любил. Тебе стоит помнить, Элоиза, что фермеру не обязательно выращивать и продавать все, что он сам ест. Вокруг нас целый мир возможностей.

– Я люблю фазана, – сказала Элоиза.

– Я тоже, – согласился папа. – Вот выйдешь на кукурузное поле после сбора урожая, а фазаны там подклевывают упавшие зерна. В детстве мы их били из рогаток, просто для развлечения. Ну, и на ужин, конечно.

Фрэнк дотронулся пальцем до кусочка сосиски, потом подобрал его и положил в рот. Она была горькая, не то что сладкий картофель. Он скривился, но взял еще кусочек.

– Он готов есть что угодно, – сказал папа. – Полезное качество для фермера. Когда я был во Франции, там ели все, что движется или растет. Меня это восхищало.

– Ты ел улиток? – спросила Элоиза.

– Если повезет, – ответил папа. – Рыбку прямо с головой, зажаренную до жесткости. Это мне нравилось меньше. Их скотина тоже ест почти все. Тыкву. Репу. Пиво. Я как-то видел, как человек поил лошадь пивом.

– Во Франции есть пиво? – спросила Элоиза.

– На севере, где мы были, есть.

– Долго ты там был?

– Меньше года. Хотелось бы остаться подольше, повидать разные места.

Где же мама? Мысли Фрэнка обратились к ней. Может, она наверху? Хотя Фрэнк уже умел карабкаться по лестнице и спускаться обратно, не падая, папа не дал ему пройти. Фрэнк давно не видел маму, хотя иногда слышал ее голос в воздухе.

– Мама! – сказал Фрэнк.

– Тебе пока нельзя к маме, – сказал папа. – Но бабуля скоро спустится.

– Мама, – повторил Фрэнк.

Элоиза, сидевшая к нему ближе всех, легонько стукнула его по голове и указала вилкой на его сосиску.

– Ешь, тебе полезно, – сказала она. – Вырастешь большим и сильным.

Фрэнк покрепче сжал в руке ложку, поднял руку и опустил ложку на кучу сладкого картофеля. Куча подскочила.

– Нет, – сказал папа.

– Нет, – откликнулся Фрэнк.

– Ешь, – продолжил папа. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы это есть.

Рагнар и Элоиза переглянулись. Рагнар откашлялся.

– Jeg skjønner en tantrum komme[11].

– Чепуха, – буркнул папа. – Фрэнки, веди себя как большой мальчик и ешь свой ужин.

Элоиза покосилась на лестницу, затем с трудом перевела взгляд на стол и снова на Фрэнка.

– Фрэнки, нет… – сказала она.

Он знал, что означает «нет», и это слово его раздражало. Он положил обе ладони на край стола и сделал глубокий, глубокий вдох, обычно предшествовавший громкому, громкому звуку. Он чувствовал, как звук идет из его стула, даже из ног, которыми он колотил, и когда звук вырвался наружу, он изо всех сил оттолкнулся от стола, стул откинулся назад, Фрэнк увидел потолок и угол столовой, а потом спинка стула грохнулась на пол, Фрэнк выкатился набок, прочь от Элоизы, и помчался к лестнице. Папина большая рука поймала его за шкирку, ухватила за плечо и развернула. Он не знал, где находится, комната вертелась перед глазами слишком быстро, хотя Фрэнк изо всех сил пытался не отрывать взгляда от лестницы, наверху которой он увидел бабушку Мэри – вернее, только ее ноги, остального ему не было видно, а потом у него перед глазами оказался пол. Он лежал на коленях у папы со спущенными штанами, и каждый шлепок сопровождался словом:

– Не. Вздумай. Убегать. От. Меня. Молодой. Человек.

Папа поставил его на ноги и наклонился к нему, Фрэнк снова ощутил резкий запах, и жар, и красноту, и шум, и тогда он зажмурился и кричал до тех пор, пока папа основательно не наподдал ему, и только тогда Фрэнк замолчал. Все замолчали. Фрэнк лежал на спине. Перед глазами у него была раскрывшая рот Элоиза, а рядом с ней Рагнар. Звук бабушкиных шагов становился все ближе и ближе, и наконец она посадила его.

– Не знаю, что с ними происходит в два года, – вздохнула она. – Как будто родного ребенка кем-то подменили.

– Посадите его обратно на стул, – сказал папа. – Ему надо доесть.

Бабушка встала, подняла Фрэнка и усадила на стул, который Элоиза поставила в прежнее положение. Фрэнк затих. Все вернулось к тому, с чего началось: все сидели прямо, никто не елозил. Фрэнк хотел есть. Он с самого начала хотел есть. Бабушка Мэри вложила ему в руку ложку. Фрэнк пользовался ею как мог, но сосиску ел руками. Папа, судя по всему, не возражал.

После того как Фрэнк откусил три кусочка, папа спросил:

– Как Розанна?

– Устала, – ответила бабушка. – Очень устала. Скорее бы ребенок вышел. Скорее бы.

Комната перестала трястись, и Фрэнк несколько раз вздохнул.

Папа сказал:

– Он орет, но, надо признать, почти никогда не плачет и не ноет.

Уолтеру казалось, что, возможно, он выращивает слишком много овса, но когда ты Лэнгдон, а твоя мать – Чик, это так естественно: сажать овес, есть овес, кормить скотину овсом, спать на овсяной соломе и, самое главное, наслаждаться всеми этапами выращивания овса. Он уговорил своего шурина Рольфа – тот теперь управлял фермой Опы и Омы, хотя старики по-прежнему жили в доме, – и в этом году посадить сорок акров. Рольфу было двадцать лет, но здравого смысла – как у десятилетнего. У Розанны мозгов хватало на них обоих.

Больше всего Уолтеру нравилось вязать снопы и убирать овес в скирды. Стояла жара, пыль лезла повсюду – в волосы, одежду, сапоги, глаза и нос, – но поле убранного овса было достижением, предварявшим полный амбар сена и зерна, благодаря чему все – и люди и скотина – переживут зиму. Овсяная солома имела красивый желтый цвет, бледнее золота, но полезнее.

А еще Уолтеру нравилось, что август был месяцем гостей и больших компаний. Со всего графства к нему на ферму сходились мальчики и мужчины, а он ходил к ним, и всегда было полно еды и разговоров. К тому же Джейк и Эльза – терпеливые, сильные, элегантные серые лошадки – прекрасно справлялись с жатвенной машиной. Неважно, кто ими управлял. Ими мог управлять даже ребенок, и они все равно выполняли свою работу. Не убегали, как тяжеловозы Тео Уайтхеда в тот год, когда они сломали жатвенную машину о забор, из-за чего молотьбу пришлось отложить на четыре дня, пока занимались ее починкой.

Когда приходили гости, Розанна устраивала ужин на заднем дворе, под пеканами. В тени заранее расстилались скатерти, заставленные хлебом, бобами, карамелизованной морковью, сладкой кукурузой, арбузами и шинкованной капустой, и как только гости рассаживались, она выносила жаркое, два блюда, чтобы на всех хватило. Посередине лежало масло, которое она сама готовила, солила и продавала в городской лавке. Все говорили, что это лучшее масло во всем графстве.

Помимо их собственных семей, являлись Уайтхеды, Льюисы и Смиты, которых Уолтер и Розанна видели только во время жатвы и сбора урожая. Все приходили целыми семьями: мужчины помогали с жатвой, женщины готовили, а дети играли. Розанна устроила детей в боковом дворе, где было двое качелей – из шины и из доски, – а девочки под руководством Элоизы крутили рычаг маслобойки, в которой сбивали мороженое. Хотя Уолтер не выращивал персики и не знал никого, кто бы этим занимался, Розанна купила целую кучу персиков в городе и самые спелые добавила в мороженое. Из всех семейств, которые вместе занимались жатвой и, следовательно, вместе обедали, только семья Уолтера делала мороженое. День у Уолтера всегда длился долго, потому что он выращивал так много овса.

Но вы только посмотрите на Фрэнка – вот доказательство пользы овса. Он на несколько дюймов выше маленького Льюиса и бегает быстрее, а ведь тот на месяц старше. Как бишь его? Ах да, Орен. Старшего мальчика, которому скоро четыре, звали Дэвид. Когда Уолтер шел мимо, Дэвид Льюис стоял лицом к Фрэнку и кричал, а Фрэнк колотил по земле найденной им палкой. Орен просто молча переводил взгляд с одного на другого, и Уолтер услышал, как Дэвид крикнул:

– О’кей, Фрэнк, стой там и скажи, что мне делать.

Уолтер усмехнулся.

– Дэвид, беги ко мне, толкни меня! – крикнул Фрэнк, бросил палку и развел руки в стороны.

Когда Дэвид побежал, Фрэнк развернулся к нему плечом и сбил того с ног. Мальчишки покатились по траве. Грубые игры, и Уолтер знал, что его Розанна или Эмили Льюис быстро положили бы этому конец, но поскольку Фрэнк бросил палку, можно считать это всего лишь рукопашной схваткой. Уолтер полагал, что всем мальчишкам это занятие на пользу. Особенно Орену, который стоял на месте, сунув палец в рот. По мнению Уолтера, им с Говардом в детстве не хватало игр: когда они не работали, то должны были сидеть тихо, делать, что велено, говорить только тогда, когда к ним обращались. В результате ему иногда казалось, что он вообще не знал брата. Уолтер зашагал быстрее. Хотелось есть, а еще он не желал, чтобы Розанна пилила его за то, что он позволил мальчишкам лишнего.

Как только Уолтер вымыл руки у колонки, остальные поняли, что пора приводить себя в порядок и занимать место за столом.

Прежде всего каждый из них выпил залпом несколько стаканов воды, а затем пошли разговоры.

– Ну и жара! Как думаете, сколько сейчас? За сотню уже перевалило? Ну хоть не так влажно. Недавно у Билла Уайтхеда было хуже. Там у реки всегда влажно.

Покачали головами.

– Но надо отдать ему должное, урожай собрали знатный.

Потом:

– Вот, попробуй, Рольф. Розанна – мастер по части шинкованной капусты. Хороший кусок мяса, Уолтер. Тощий, но вкусный, это верно. Сколько будешь забивать в этом году? У меня подвал полон грудинкой и сосисками, не успеваю есть. В этом году аж до мая не пришлось забивать курицу. Арбузы хороши. Но для арбузов у нас почва недостаточно песчаная. А как у вас картошка в этом году? Я ее даже не сажал, просто прикрыл навозом и соломой. То и дело хватаю растение и поднимаю, смотрю на клубни.

А потом, когда наелись:

– Можешь сажать сколько угодно кукурузы, Отто, но на этом не заработаешь, разве что свиней кормить. Чем больше свиней, тем больше прибыли. Я их зову ходячими долларами. Кузен Марты подкинул нам в этом году нескольких дюроков[12]. Я люблю ветчину из гемпширов[13], но ее кузен говорит, из дюроков бекон лучше.

За этим последовало долгое обсуждение пород свиней. Сам Уолтер держал беркширов, и они любили овес. Впрочем, чего они не любили? Уолтер был счастлив. Заговорили о машинах: кузен Билла Уайтхеда в Сидар-Рапидс купил свой второй «Форд» модели «Т» за двести шестьдесят долларов, но ему пришлось выложить еще сорок за электрическое зажигание.

– По крайней мере, сейчас можно такое установить, – сказал Ральф Смит. – Мой дядя сломал руку, когда перед войной заводил эту штуку.

Уолтер откашлялся, но промолчал. Он пока не разобрался, как можно одновременно иметь заложенную ферму и машину, поэтому, как и отец, предпочитал лошадей.

Вышла Розанна с малышом Джо на руках. Джо исполнилось уже пять месяцев, он был крупным и здоровым. И не скажешь, что поначалу все было как-то неопределенно, хотя масштабов неопределенности не знал даже сам Уолтер. Ребенок родился совсем маленьким, хотя и припозднился, согласно расчетам Розанны и ее матери. По мнению матери Розанны, он даже выглядел поздним. «Как старичок, – сказала она, – весь изможденный и морщинистый». А потом еще и молока не было, ни в первый день, ни во второй, и Розанна, вне всякого сомнения, беспокоилась. Ну, а от доктора Геррита было настолько мало толку, что Мэри просто велела ему уйти. Сам Уолтер считал, что помогла овсянка. Розанна смогла поесть – сначала с водой, потом с молоком, потом со сливками, а потом и с маслом. Каждый день ей становилось лучше, а вслед за ней – и малышу Джо, и только посмотрите на него теперь. Мать Уолтера, как обычно, заметила, что он – копия самого Уолтера: густые темные волосы и толстые щечки. Уолтер наблюдал за тем, как Розанна обошла стол с Джо на руках, говоря:

– Джоуи, Джоуи, посмотри, все наши друзья пришли к тебе в гости!

Джоуи положил одну руку ей на щеку, а другую Розанна держала в своей. Она говорила, что Джо не такой развитый, как Фрэнки был в его возрасте, но сам Уолтер не помнил. Весенний малыш больше времени проводил на улице, и Уолтеру, видевшему его чаще, казалось, что он понимает Джоуи лучше, чем Фрэнка. Джоуи по-прежнему просыпался по ночам, но Розанна не жаловалась и слегка ему потакала.

Самое странное, что Фрэнк перестал обращать на Розанну внимание – как будто не слышал ее голоса. Он поворачивал голову только тогда, когда к нему обращались Элоиза или Рольф (редко) или сам Уолтер. Мэри считала, что это нормально, и мать Уолтера с ней соглашалась, но Розанне нелегко было с этим смириться.

– Когда-нибудь, – сказала ее мать, – у тебя их будет столько, что ты и не вспомнишь, чем один отличался от другого.

А Элоиза заметила:

– Но ты всегда вспоминаешь, что я была хуже всех.

– Кое-чего из памяти не выкинешь, мисс! – не уступила ей Мэри.

Уолтер, однако, и представить не мог, что бы они делали без Элоизы. Теперь она частично взяла на себя готовку, убирала постели, вытирала пыль. Она носила воду и всю зиму поддерживала огонь в камине, потому что Розанна сильно болела. Когда Уолтер бывал занят, она могла покормить свиней и овец. Сильная была девчонка – хорошо развитая, крупная. Уолтер считал, что она заслужила право жечь лампу столько, сколько ей надо было, когда хотелось почитать или заняться вязанием. Керосина хватало. Шитье ей давалось хуже, поэтому Розанна сшила ей два красивых платья и пальто. Года через три она выйдет замуж – наверняка за одного из парней, которые сейчас поглощают сладкую кукурузу Уолтера, – и что им тогда делать?

Розанна считала, что Уолтер вечно паникует заранее, но с такими низкими ценами было о чем волноваться. Как ни крути, но сейчас счета оплачивали свиньи и цыплята, яйца и сливки. Один парень в Эймсе разводил тяжеловозов и отправлял их на корабле в Европу, поскольку на войне погибло так много лошадей, что там некого было разводить, но что заставляло Уолтера нервничать (может, в силу его собственного военного опыта), так это длина цепочки поставок. Скажем, каждые сто миль кто-нибудь получает право урвать кусок пирога. Допустим. Значит, если отправлять кукурузу, овес, свиней или говядину в Су-Сити, ну, это двести миль, а Канзас-Сити – все двести пятьдесят. До Чикаго около трехсот двадцати пяти миль, а дальше Уолтеру даже и думать не хотелось. Можно сказать, чем дальше, тем куски становятся тоньше или доллары бледнее, – вот как Уолтер об этом думал. Так что отправлять тяжеловозов во Францию или Германию? Странное это дело. Как пшеницу в Австралию. Уолтер относился к этому с недоверием. Все его богатство здесь, вокруг этого стола: куры в курятнике, кукуруза в поле, коровы в хлеву, свиньи в свинарнике, Розанна на кухне с Джо и Фрэнком, притаившаяся в комнате задумчивая Элоиза. Уолтер осмотрелся. Рабочие уже освежились и травили анекдоты. Слышали про фермера, который выиграл в лотерею? Как будто лотереи еще проводились. Когда его спросили, что он собирается делать с миллионом долларов, доложил Тео Уайтхед, тот ответил: «Наверное, буду работать на ферме, пока все не потрачу».

Слишком много овса. Слишком много овса. С чего бы Уолтеру беспокоиться о таком изобилии…

1923

Розанне нравилось ездить в коляске. В морозный денек в конце зимы, когда над заледеневшими полями нависало тусклое, суровое небо, а вдалеке ярко светило солнце, хорошо было заняться делами в городе, пока лошадей не забирали сеять и пахать. Нужно было сделать кое-какие дела, кое-кого проведать. Джейк резво бежал вперед, должно быть, радуясь легкости коляски, – совсем не то что тащить ее на поле по рыхлой земле, и Розанна едва прикасалась к поводьям. В городе, после того как она отвезет корзину яиц и масла в магазин Дэна Креста, она отведет Джейка в конюшню, при которой есть лавка с кормами, и он вдоволь наестся овса. Это была приятная прогулка, и Розанна собиралась вернуться на ферму к двум часам. Конечно, в будни дел было мало: Льюисы вывешивали сушиться белье, Эдгар Френч выгонял овец на выпас у дороги, – все люди чем-то занимались, и возникало ощущение, что жизнь не стоит на месте.

Но в субботу весь город бурлил. В Денби было три церкви: Сент-Олбанс (которую посещала семья Розанны), Первая методистская (которую посещала семья Уолтера) и лютеранская на Норт-стрит. Все дамы из каждой церкви были заняты то одним, то другим: либо убирали в церкви, либо собирались в кружки по рукоделию, либо совершали покупки, а некоторые вместе обедали. Если Розанна ездила в город в субботу (а учитывая, что Элоиза ходила в школу, у нее не было особенного выбора), ей приходилось надевать хорошую одежду – что-нибудь модное и хорошего качества. Ее все прекрасно знали, и никто не принял бы ее за городскую леди, но это не значило, что она может выглядеть так, будто притащилась с фермы. Поравнявшись с первыми домами (дом Линчей на северной стороне Вест-Мэйн и дом Бертов на южной стороне), она дважды щелкнула языком и тряхнула хлыстом, подгоняя Джейка. Лучше ехать побыстрее. Суббота отличалась от воскресенья, когда они ходили в церковь (хотя методистам не обязательно было приходить каждую неделю, особенно если ты с фермы). По воскресеньям они доставали лучшую воскресную одежду – строгую и унылую. По воскресеньям она надевала шляпку и стягивала волосы в тугой пучок. По субботам Розанна выглядела на свои двадцать три года; по воскресеньям – напоминала собственную мать.

Конечно, погода в городе стояла такая же, но казалось, будто было теплее. Светило солнце. Розанна опустила верх коляски и помахала рукой прохожим на тротуаре (миссис Лоуренс, ее старой учительнице; отцу Бергеру, который не утратил дружелюбия несмотря на то, что она перестала ходить в Сент-Олбанс; Милдред Клэр, которая знала ее мать всю жизнь). Помахав отцу Бергеру, она вспомнила о своем наивном беспокойстве по поводу крещения Фрэнка и Джо. С Джо она совсем с ума сходила, но потом это прошло. Она выглянула из-за откинутого верха коляски и снова посмотрела на отца Бергера. Совсем старик стал. Ее мать и другие дамы из алтарного общества бесконечно на него жаловались.

Потом ее остановила эта девица, Мэгги Берч, лучшая подруга Элоизы, и подбежала к коляске. Розанна мило улыбнулась ей, хотя считала девушку несколько легкомысленной или, может даже, «пронырливой». Но Мэгги тоже широко улыбалась.

– Доброе утро, миссис Лэнгдон. Я как раз надеялась вас встретить.

– Здравствуй, Мэгги. Как у тебя дела?

– Хорошо, спасибо, миссис Лэнгдон… – Она замялась.

– Элоиза говорила, ты собираешься учиться на секретаря, Мэгги, – сказала Розанна.

– Да, мама разрешила. Я могу поехать на курсы в Ашертон и пожить у тети Маргарет и ее мужа, доктора Лискомба. Вы с ними знакомы?

– К сожалению, нет.

– У них такой большой дом. Уверена, я заблужусь во всех этих комнатах. Но… я хотела спросить у вас…

– Что? – спросила Розанна.

– Ну… вы знаете театр «Стрэнд»?

– Конечно, – ответила Розанна.

Джейк фыркнул и тряхнул ушами – надо же, муха в это время года!

– Я бы очень хотела пойти туда и посмотреть кино, а у моего кузена Джорджа теперь есть автомобиль, и он обещал свозить меня, но я бы хотела взять с собой Элоизу.

– Это десять миль, – сказала Розанна. – А от нашего дома – все тринадцать.

– Джорджи хорошо водит машину, – заверила ее Мэгги.

Глядя на Мэгги, Розанна раздумывала, стоит ли задавать вертевшийся у нее на кончике языка вопрос: обсуждали ли они это с Элоизой? Девичья часть Розанны была уверена, что обсуждали, а материнская полагала, что лучше не знать. Так что Розанна дала ответ, который давали все матери с начала времен:

– Посмотрим.

Девушка помрачнела, и Розанна догадалась, что миссис Берч поставила ей условие: Мэгги поедет, только если с ней будет Элоиза или кто-нибудь еще. Розанна тряхнула поводьями, на этом закончив разговор. Если она встретит в городе мать Мэгги – что вполне вероятно, – она с ней это обсудит.

Этель Коркоран. Мартин Фиск. Герт Ханке. Лен Харт. Старая, молодой, старый, старый. Каждому из них Розанна махала хлыстом, улыбалась, с каждым здоровалась. Напротив лавки Креста она сказала Джейку «Стой!», хотя тот и так уже остановился у коновязи, где мальчишки метали пенни о стену магазина, прыгали и кричали. Розанна вышла и привязала Джейка к столбу между «Фордом» и новеньким «Шевроле купе».

– «Купе»! – пробормотала Розанна, доставая горшок с маслом.

Дэн Крест открыл перед ней дверь лавки и забрал у нее горшок.

– Как жаль, что вас не было в прошлую субботу, миссис Лэнгдон, – сказал он. – Приходили четверо – только вдумайтесь, четверо – ваших лучших клиентов, хотели вашего масла. Знаете миссис Карлайл? Она не может без него испечь основу для пирога.

– Сама я использую лярд[14], – сказала Розанна.

– Ну, она француженка по материнской линии, – заметил Дэн Крест. Поставив горшок на прилавок, он спросил: – Надеюсь, вы и яйца принесли?

– Всего три дюжины, – сказала Розанна. – Сама проверила их на свежесть. И они крупные. Сегодня утром снова их помыла.

Когда она вышла на улицу, чтобы взять ящик, один из мальчишек, которые метали пенни, гладил Джейка по носу. Розанна сказала:

– Родни Карсон, если приглядишь за Джейком, я дам тебе никель[15].

Никель равнялся цене одного яйца, если она соглашалась на обмен. Если же она просила денег, то получала четыре цента. Но она выручала пять долларов за масло и в придачу товаров на сумму шесть долларов.

– О’кей, миссис Лэнгдон, – ответил Родни Карсон. – Джейк – хорошая лошадка.

– Верно, – согласилась Розанна.

Удивительно, как даже от такого простого разговора у нее посветлело на душе. В это время года, когда все то таяло, то замерзало и было покрыто слякотью, на ферме было особенно грязно. Как же приятно просто надеть чистое платье, чистые туфли, красивые перчатки и лучшую шляпку и выехать в коляске на дорогу!

– Я скоро вернусь, Родни.

Когда она поставила ящик на прилавок, Дэн как раз аккуратно достал брикет масла из горшка и взвесил его. Десять фунтов.

– Что ж, другим дамам я даю всего сорок центов за фунт, миссис Лэнгдон, но вам предложу пятьдесят, раз уж на ваше масло такой спрос. Хотя, конечно, в это время года вкус у него не очень яркий…

– Полагаю, вы заметите, что у моего вкус есть, – сказала Розанна, едва заметно тряхнув головой. – Наши коровы едят очень хорошее сено, особенно в этом году.

Потом она прибавила:

– Вы не возражаете? – и отошла от прилавка в глубь магазина, как будто что-то ее там заинтересовало. Но там ничего не было. Она знала, что ей нужно. Некоторое время она притворялась, что всего лишь обдумывает его предложение, ей доставляло удовольствие с невозмутимым видом просто разглядывать товары у всех на виду. Это самое главное. По крайней мере, за пределами фермы она не собиралась постоянно волноваться, как Уолтер. Она намеревалась вести себя так, как делали это городские женщины, глядя на других с достоинством, хотя бы потому, что она тщательно проверяла все свои яйца на свежесть, чтобы среди них не попалось порченых, и масло у нее было жирное и вкусное, и они с Джейком так красиво смотрелись, когда ехали по дороге.

За прилавком Дэн Крест обслуживал женщину постарше, которую Розанна никогда раньше не видела, возможно, хозяйку «купе». Розанна замерла, прислушиваясь, так, чтобы даже платье не шуршало.

– Да, мэм, – говорил Дэн. – Превосходное свежее масло, только сегодня утром доставили с фермы. Лучшее в округе. – Она не слышала, что ответила женщина, а потом Дэн сказал: – Семьдесят пять центов за фунт, не побоюсь заметить.

– Боже мой! – сказала женщина.

– Французская семья в городе покупает только это.

– Неужели, – заметила женщина. Дэн только теперь покосился на Розанну. – Ну, я…

Но ему удалось продать масло – два фунта, – а еще посетительница купила сосисок. Когда Розанна вернулась к прилавку, он сказал:

– Шестьдесят два цента и ни пенни больше.

Розанна ответила лишь:

– Гляжу, у вас яблоки остались.

– А, – сказал Дэн, – это красновато-коричневые с востока. Знаете Шмидтов там?

Розанна покачала головой.

– Он хранит их в крытой яме, выкопанной недалеко от реки. Казалось бы, из-за сырости они должны там гнить, но нет, крепкие, хрустящие.

И вот начался торг. Розанна подумала, что могла бы быть кем угодно, если бы не была женой фермера. Но она не жалела об этом – она этим гордилась.

У Фрэнка в доме было любимое место, о котором никто не знал. Когда папа находился на улице, Джоуи спал, а мама была на кухне, Фрэнк взбирался по лестнице в комнату родителей, приподнимал краешек сине-зеленого стеганого покрывала, ложился на спину и заползал под кровать. Он скользил по гладкому полу в дальний угол у самой стены, клал руки за голову и смотрел на каркас маминой и папиной кровати. Снизу кровать интересовала его гораздо больше, чем сверху. У него как будто бы был собственный домик, темный и полный теней, и он мог рассматривать вещи, которые его увлекали. Например, ножки кровати напоминали перевернутые кексы со спиралями наверху: задние ножки извивались в одну сторону, а передние – в другую, совсем как на перилах лестницы, когда поднимаешься по ней – то туда, то сюда. Каркас кровати был сделан из гладкого красноватого дерева, которое Фрэнку тоже нравилось, и с обеих сторон торчали колышки. Лучше всего было то, что по низу кровати квадратиками шли веревки. Фрэнку нравилось проводить по ним пальцами, обводя по краю, но он никогда не просовывал палец между веревкой и тяжелым матрасом, потому что однажды он попытался и у него застрял палец, а вытаскивать было больно.

Под кроватью не было игрушек – но это не имело значения. Ему нравилось под кроватью, потому что там не было ничего: ни кур, ни Джоуи, ни Элоизы, ни овец, ни слова «нет». Он мог просто лежать здесь, и никто ему ничего не говорил. Под кроватью было так тихо, что иногда он засыпал. Мама не возражала против того, чтобы он там прятался. Она не раз говорила: «Что ж, по крайней мере, там тебе ничего не угрожает». Элоиза иногда подходила к кровати, отбрасывала покрывало и кричала: «Бу! Я тебя вижу!» – и они оба смеялись, особенно потому, что он заранее знал о ее приближении, ведь он видел ее ноги из-за края покрывала.

Но папе не нравилось, что он забирается под кровать, поэтому папа запретил ему там прятаться и всегда очень злился, если находил Фрэнка под кроватью. А сегодня воскресенье, и они едут на коляске к бабушке на ужин, и на Фрэнке хорошая одежда – чистые штанишки и рубашка. Ему велели сидеть внизу и не забираться под кровать, но, оставшись один, он сделал именно то, что ему запретили делать.

Фрэнк и сам не понимал, почему иногда делал именно то, что ему запрещали. Казалось, стоит кому-нибудь что-то ему запретить, как это оседало у него в голове, – и что еще оставалось делать? Это как пинать Джоуи. «Не бей своего брата. Никогда не бей своего брата, понимаешь? Если увижу, как ты бьешь брата, то выпорю тебя, понял?»

Но что значит бить? Иногда, когда Джоуи шел рядом, достаточно было просто дотронуться до него, и он тут же падал и начинал реветь. А бывало, врежешь ему как следует – и ничего. Больше всего Фрэнку нравилось пробовать что-то новое. Интереснее всего было испытывать что-то новое на Джоуи, тем более что кот всегда убегал, даже когда мама не выгоняла его из дома из-за грязи. Фрэнку было предельно ясно: если ты что-то держишь в руке, неважно, что именно, просто необходимо это как-то использовать. Если это камень – нужно поскрести им о землю или о стену. Если вилка – надо ткнуть ею в яйцо, или стол, или Джоуи. Если палка – нужно ею что-нибудь ударить. Если отвертка – нужно закрутить винт, папа показал ему, как это сделать. На Рождество мама подарила ему коробку с восемью карандашами (синий, зеленый, челный, количневый, филетовый, оланжевый, класный и жеееееелтый) и книжку-раскраску, но он обязан был испытать их на столе и на коврике, на полу и на стене, и даже на собственной коже. Только стена по-настоящему рассердила родителей – его за это выпороли, – но над пятнами оланжевого у него на ногах они смеялись.

Раздался крик:

– Фрэнки? Фрэнки, я тебя не вижу! Где ты?

Он молчал. Потом появились мамины туфли, взлетело одеяло, и она вытащила его за руку из-под кровати, поставила на ноги и похлопала по спине со словами:

– Я только что погладила эту рубашку, но посмотри на нее – вся в пыли! Не знаю, что мне с тобой делать, Фрэнки!

Она снова похлопала по нему и, схватив его за руку, отвела вниз. Возле лестницы стоял папа и смотрел на них.

– Где он был? – спросил он.

– Ох, у нас в комнате.

– Где?

– Господи, Уолтер, он просто…

– Под кроватью?

– Ну…

– Нечего защищать его, Розанна. Он знает, что под кровать нельзя, а ты ему десять минут назад сказала…

– Я просто надену свитер поверх…

– Фрэнк, сынок, иди сюда, – велел папа. – Встань вот сюда.

Папа указал на пол у самых своих ног. Мама слегка подтолкнула его, и Фрэнк подошел и встал, где надо.

– Ты был под кроватью?

Фрэнк покачал головой.

– Спрашиваю еще раз. Ты был под кроватью?

– Нет, – сказал Фрэнк, потому что больше сказать было нечего.

– Фрэнк, ты не послушался меня, а сейчас еще и врешь. Что мне теперь делать?

Фрэнк молча уставился на него.

– Ну же, скажи, что мне теперь делать.

Фрэнк опять покачал головой. Папа сказал:

– Придется тебя выпороть.

– Нам пора, – вмешалась мама. – Может, после…

– Ждать нельзя. Если наказать лошадь или собаку через пять минут после проделки, они не поймут, за что их наказывают. С мальчиком то же самое.

Розанна сделала шаг назад.

Уолтер снял ремень. Иногда он использовал ложку или щетку, потому что, как правило, был одет в рабочий комбинезон, но сейчас они собрались в гости, и у него был ремень. Он ухватил ремень за пряжку, и Фрэнку пришлось стоять лицом к окну, пока папа приспускал ему штаны и расстегивал его нательный комбинезон. Наконец папа стиснул плечо Фрэнка и начал хлестать его по попе. Фрэнк умел считать: он досчитал до шести, но боль затуманила его разум, и дальше он считать не смог. Но он не упал. Отчасти потому, что папа не позволил бы ему упасть, но еще потому, что Фрэнк не хотел падать. Каждый раз, как он заваливался вперед, папа удерживал его и наносил очередной удар. По щекам Фрэнка катились слезы, но он не стал вытирать их рукой или рукавом. Ему пришлось их слизывать, потому что они падали ему на губы. Потом все кончилось, и боль, и удары. Они с папой стояли молча, и папа застегнул ему нательный комбинезон и подтянул штаны. Затем он развернул его, и Фрэнк оказался лицом к папиным коленям. Уолтер наклонился вперед. Глаза у него горели.

– Фрэнки, – сказал он, – почему я тебя выпорол?

– Я забрался под кровать.

– А еще почему?

– За вранье.

– Скажи: «Я соврал».

После недолгого колебания Фрэнк повторил:

– Я соврал, – хотя ему казалось, что ложь у него вырвалась помимо воли.

– Ничего не бывает просто так, Фрэнки, – сказал Уолтер. – Тебя наказывают за непослушание и обман. Ты умный мальчик, смелый мальчик, и мы с твоей мамой очень тебя любим, но я никогда не видел никого более упрямого.

Папа встал, просунул ремень обратно в петли и застегнул пряжку. Вышла мама с заспанным Джоуи на руках.

Фрэнку казалось, что кожа у него под штанами горит огнем, но он держался прямо, пока слезы на щеках высыхали, а потом мама взяла его за руку и отвела на кухню. Усадив Джоуи на высокий стульчик, она окунула тряпку в ведро с водой и вытерла Фрэнку лицо.

– Не понимаю я тебя, Фрэнки, – сказала она. – Просто не понимаю. С виду настоящий ангелочек, но иногда в тебя будто дьявол вселяется!

Фрэнк промолчал. Несколько минут спустя они сели в коляску. Мама несла пирог и буханку хлеба.

– Ну, к ужину мы в любом случае поспеем, – сказала она.

Папа тряхнул поводьями и ответил:

– Да, должны.

– Но нас спросят, почему мы опоздали.

Папа пожал плечами. Фрэнк откинулся на подушку.

1924

Следующий ребенок оказался девочкой, и с ней не было никаких хлопот. Бабушки никак не могли согласиться, в кого она пошла такая смирная: мать Уолтера, Элизабет, утверждала, что это, должно быть, наследственность со стороны Розанны, а мать Розанны, Мэри, не желая выглядеть менее любезной, клялась, что это наследственность со стороны Уолтера. Девочку назвали Мэри Элизабет в честь обеих бабушек. У нее были темные волосы, но голубые глаза.

– У моей бабки были голубые глаза, – сказала мать Уолтера. – В нашей семье они то появляются, то исчезают.

Но смотреть в глаза как Аугсбергерам, так и Фогелям было все равно что глядеть на небо в солнечный день.

После рождения Мэри Элизабет Розанна не вставала с постели две недели, но не потому, что чувствовала себя ужасно, как после Джоуи, а потому, что стояла зима, на улице было холодно, все замерзло, и ей, в общем-то, делать было нечего. Мать провела с Розанной неделю, потом на неделю ее сменила мать Уолтера, и Розанне оставалось только дремать, кормить младенца и пробовать все, что предлагали бабушки: разумеется, овес во всех видах, вкусный и успокаивающий, а еще блинчики и сушеные яблоки, сваренные в яблочном сидре с корицей и сахаром, или вафли (Элизабет привезла из дома вафельницу). Счастливее всего Розанна чувствовала себя, когда сидела на краешке кровати, кормила младенца и наблюдала в окно за Фрэнком, который, закутавшись так, что виднелись только глаза, играл в снежной крепости, которую мать Розанны помогла ему построить в боковом дворе. В этом году снег был отличным – глубоким, не слишком мерзлым и не слишком рассыпчатым. Как приятно было смотреть на Мэри Элизабет и видеть в ней просто ребенка, а не список того, что Розанна должна сделать, как было с Фрэнки и Джоуи. Уолтер тоже радовался тому, что в этот раз родилась девочка. («Может, с этой мы хоть немного передохнем», – сказал он.) А потом мать Уолтера открыла дверь и спросила:

– Розанна, я приготовила немного куриного бульона. Он так хорошо согревает. Хочешь тарелочку?

Фрэнки и Джоуи крепко спали – последний даже слегка похрапывал, чего, по мнению Элоизы, двухлетний ребенок не должен был делать, – но Элоиза бодрствовала, слушая, как в соседней комнате Розанна и Уолтер обсуждают подержанный «Форд» модели «Т». Розанна хотела, чтобы Уолтер купил его, но тот был против. Они спорили уже целую неделю. Уолтер утверждал, что слишком потратился на семена. Как бы дешево продавец их ни отдавал, все равно получилось слишком дорого. Розанна настаивала, что у нее есть двадцать долларов и она знает, что у Уолтера есть тридцать, а машине уже пять лет.

– Я выращиваю топливо для лошадей. Как я могу вырастить топливо для машины? Если соберешься в город, то сначала придется поехать в тот же город за бензином.

Элоиза, которой нравилось ездить в кино в Ашертон с Мэгги и Джорджем (они уже несколько раз ездили), не понимала, зачем Розанне машина. Если верить Джорджу, «Фордом» почти невозможно научиться управлять, если тебе больше двадцати, но Розанна была убеждена, что научится, и притом быстро.

– Будь у меня деньги, я бы скорее потратил их на трактор. Он бы мне больше пригодился, – сказал Уолтер.

Элоиза полностью была с ним согласна. Ферма располагалась в трех милях от города – в хорошую погоду туда и обратно можно и пешком дойти. Но она не могла не восхищаться Розанной: та никогда не кричала, не злилась, даже не ныла. Она просто без конца упоминала об этом, а если Уолтер терял терпение, опускала глаза и замолкала. Но потом, разумеется, начинала все сначала. «Даже не пытайся в чем-либо отказывать Розанне, – всегда говорила их мать, – этим ничего не добьешься». Особенно в полночь, подумала Элоиза, в середине посевного сезона. Она повернулась набок и сунула голову под подушку.

Теперь, когда Фрэнку почти исполнилось пять, у него появились определенные обязанности. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, он должен был раскладывать на полу одежду на следующий день – она выглядела так, как будто там лежал человек (он сам), но этот человек улетел (или лег спать). Утром он должен был одеться, прежде чем спуститься вниз и пойти кормить кур и лошадей (свиней и овец папа кормил сам). Возле двери висело его пальто, и его он тоже надевал сам, вместе с шапкой и варежками. Сапоги стояли на крыльце. Фрэнк с папой надевали сапоги одновременно. Иногда он надевал их не на ту ногу, но даже так ему все равно приходилось в них выходить: на то, чтобы переодеться, времени не было, потому что животные хотели есть.

Сначала они несли овес и сено лошадям: Фрэнк высыпал овес из ведра в кормушку, а папа вилами накладывал им сено. Затем, взяв еще одно ведро овса, Фрэнк обходил двор и бросал зерно курам, а папа тем временем проверял, есть ли у кур яйца. Иногда, если яиц было много, Фрэнк тоже относил несколько штук в дом, но делать это надо было осторожно, чтобы они не разбились. Яйца – это и еда, и деньги, и Фрэнк прекрасно понимал, что это значит.

Когда они возвращались в кухню, Джоуи сидел на высоком стульчике и ел приготовленный мамой завтрак, а Мэри Элизабет сидела в корзинке на столе и смотрела на потолок. Фрэнк любил подойти к ней и начать подпрыгивать. Иногда она начинала плакать, но он делал это не для того, чтобы заставить ее разреветься. Он просто хотел, чтобы она повернула голову, или подняла руки, или начала сучить ножками. Мама всегда говорила:

– Будь добр к сестричке, Фрэнки.

– Я добр, – отвечал Фрэнки.

– Хмм, – изрекал папа.

Джоуи просто смотрел на них, поворачивая голову то к Фрэнку, то к маме, то к папе, то назад к Фрэнку. Джоуи никогда не кормил лошадей или кур. Это была работа Фрэнка.

А еще Фрэнку доверяли отводить лошадей на пастбище. Начинали с Джейка. Папа надевал на голову Джейка нечто под названием недоуздок[16] и вкладывал веревку в руку Фрэнка, а тот шагал вперед по прямой, не оглядываясь. Когда они добирались до уже открытых папой ворот на пастбище, Фрэнк заводил Джейка внутрь и разворачивал его. Они стояли смирно, пока папа снимал недоуздок, а потом Фрэнк с папой делали шаг назад и папа закрывал ворота. Та же процедура повторялась с Эльзой. В хорошую погоду папа разрешал Фрэнку кататься на Джейке, но на Эльзе – никогда. По словам папы, Эльза была немного «склочной» и не вполне надежной. Днем Фрэнк отводил лошадей домой. Этой работой он особенно гордился.

А вот сидеть в «Форде», положив обе руки на руль и делая вид, что поворачиваешь его вправо и влево, было весело и совсем не похоже на работу. Если бы он куда-нибудь ехал, ему пришлось бы встать на сиденье, но ему этого не разрешали. Просто сидеть и издавать всякие звуки было куда веселее. Смешнее всего было издавать такой звук, как будто автомобиль подскакивает на ухабе, и потом подпрыгивать на сиденье.

Мама тоже давала ему поручения. Он поправлял на их с Джоуи кровати оранжевое покрывало, которое сшила для них бабушка Элизабет, и убирал под него подушки, подбирал их с Джоуи грязную одежду и складывал ее в корзину. У Джоуи одежда всегда была грязнее, чем у Фрэнка. Трудно было не признать, что Джоуи его ужасно разочаровал. Как говорил папа, Джоуи – ужасный нытик, и ему все время надо говорить, чтобы он перестал. Фрэнк прекрасно знал, что уж он-то никогда не ноет. А еще Джоуи снились кошмары, и он кричал по ночам, так что Фрэнк взял на себя обязанность (на этот счет мама ничего ему не говорила) будить Джоуи, если тому снился страшный сон. Иногда он довольно сильно тряс брата, но не сильнее, чем это делал папа.

Помимо всего прочего, Фрэнк учился читать. Он еще не дорос до школы, но мама взяла у учителя букварь, и он уже почти все прочел. Это было легко. И каждый раз, как он читал очередную страницу, мама обнимала его и восклицала:

– О, милый Фрэнки, ты ведь станешь президентом, правда?

Иногда Джо хотелось тишины и покоя. Вот как сейчас, например, когда он сидел на нижней ступеньке крыльца, все было почти идеально. Его мучитель, Фрэнки, куда-то запропастился – кто знает куда, да и кому какое дело? – а мама меняла подгузник Мэри Элизабет в доме. Она знала, что Джо никуда не уйдет, раз ему было велено оставаться на месте – он оставался. Она дала ему коробку домино, его любимую, и он раскладывал костяшки друг за другом на второй ступеньке так, чтобы уголки соприкасались. Мама пересчитала для него точки и показала, что на некоторых костяшках точек больше, а на других меньше, но Джо не было дела до точек, разве что ему нравилось, как они выглядят на фоне черных прямоугольников. Больше всего ему нравилось смотреть на целый ряд, а еще лучше поле костяшек домино, плоское, прямое и чтобы не было ничего лишнего. Его очень огорчало, если случалось выложить целое поле так, как надо, а в коробке при этом еще оставалось домино, но еще хуже, когда костяшки заканчивались, а в поле оставался пробел. Он подозревал, что можно было определить заранее, что получится, но не знал, как это сделать. Он также знал, что время от времени приходил Фрэнки и вынимал костяшки из коробки, из ряда, из поля и держал при себе или бросал куда-нибудь, так что Джо приходилось их искать, или даже засовывал в рот и высовывал, как язык, если Джо просил их вернуть. Мама очень редко заставала Фрэнки за этим занятием. Каждый раз, как Джо пытался сообщить что-то важное насчет Фрэнки, ему велели прекращать ныть. Несмотря на то что Фрэнки и все его проделки очень донимали Джо, он понятия не имел, что с этим делать.

Он встал и посмотрел на собранный ряд домино. Довольно длинный. Джо улыбнулся.

Фрэнк глубоко вжался в диван, надеясь спрятаться от мамы, чтобы, когда она спустится вниз, уложив Джо спать, она его не заметила и не стала загонять в постель. Он чувствовал себя так, будто внутри у него бушует сильный ветер, и, попробуй она уложить его спать, ветер сдует его прямо с кровати и понесет обратно вниз. Он попытался как можно лучше спрятаться и напрягся изо всех сил – так его будет сложнее поднять, а ему будет легче возражать.

Вот она идет.

Мама все-таки заметила его, но, закусив губу, прошла в столовую. Расслабившись, Фрэнк снова сел и принялся разглядывать все лица. Да, бабушка Мэри. Да, Элоиза. Да, дядя Рольф. Да, дед Отто. Да, Ома и Опа. С этими и с некоторыми другими он был хорошо знаком. Но тут были еще Том (ему семь лет), Генриетта (шесть) и Мартин (девять) – его дальние родственники, которые, как говорила Розанна, жили далеко-далеко, в городе, где нет коров, свиней, кур и даже лошадей, одни только высокие дома, твердые дороги и много-много автомобилей. Троюродные братья и сестра приехали на День благодарения и жили у бабушки Мэри.

– Ох, – вздохнул Опа, – опять я объелся. И как такое произошло, я вас спрашиваю?

– Опа, – сказала бабушка, – можно вдоволь наесться гуся или пирога, но не того и другого сразу.

– Ja, ja, ja, – отвечал Опа. – И все же я застрял на стуле и больше никогда не смогу двигаться.

Вернувшись в комнату, мама поцеловала Фрэнка в темя, где у него не было волос.

– Если будем так сидеть и ничего не делать, то заснем, – сказал папа. – Давайте сыграем во что-нибудь.

– Что-нибудь веселое для детей, Уолтер, – предложила бабушка.

Папа посмотрел на Фрэнка, потом на маму, а та сказала:

– Ничего, ляжет попозже.

Но Фрэнк сидел тихо, зная, что мама может в любой момент передумать.

Потом он перебрался за стол, где сидели все остальные. Он стоял на коленях на стуле между Мартином и Генриеттой. Он наклонился вперед, уперевшись в край стола. В руке он держал веревку, к которой была привязана пробка. Фрэнк знал о пробках все, потому что они с Джо играли с пробками в ванной. Если погрузить пробку под воду, она всплывет, а иногда и вовсе выскочит из воды. Пробки – это весело. Все девять пробок лежали по кругу посередине стола, и к каждой пробке была привязана веревка. Помимо детей, играли еще бабушка Мэри, Опа и папа. Папа положил на стол зеленые кости. Иногда Фрэнк играл и с костями, считая точки и складывая два числа. Папа считал, что это для него хорошая практика. Джо даже точки считать не умел. Прямо перед Фрэнком высилась небольшая горстка бобов – всего десять. Когда папа выложил их перед ним, он попросил его пересчитать их. В этом не было ничего трудного, но все лица озарились улыбками. Фрэнк отлично понимал, что бобы – это его деньги, и он хотел получить еще.

Папа показал ему, что надо делать. Он бросил кости раз, два, три раза, и на третий раз вышло число семь, и Фрэнк должен был потянуть за веревку так, чтобы его пробка не попала под крышку от горшка, которую папа опустил на стол. Крышка опустилась очень быстро и с резким грохотом, а когда папа поднял ее, под ней обнаружилась пробка Фрэнка, поэтому ему пришлось отдать папе один боб. Пробка Мартина успела улизнуть, так что папа дал Мартину один боб. Генриетта и Опа отдали папе по бобу и так далее. Теперь у Фрэнка осталось девять бобов.

Фрэнку не хотелось расставаться с бобами, но сначала он не мог понять, как этого избежать. Каждый игрок бросал кости, и все молча смотрели на них, а пока Фрэнк складывал числа, крышка то опускалась, то нет. Хуже всего было, если он тянул за веревку просто для подстраховки. Так ему пришлось отдать три боба. Фрэнк почувствовал, что начинает злиться. Но Мартин смеялся, Том смеялся, даже Генриетта смеялась, хотя она потеряла много бобов. Фрэнк знал, что если заплачет, закричит или закатит истерику, его тут же уложат спать, поэтому он поджал губы и пристально смотрел на кости. Опустилась крышка. Крышка поднялась. Ему пришлось заплатить один боб бабушке Мэри. В этот момент Мартин прошептал ему на ухо:

– Это всегда семь, Фрэнки. Просто следи за семеркой.

Фрэнк прекрасно знал, что семь – это шесть плюс один, пять плюс два или три плюс четыре. В следующий раз, когда выпала семерка, он дернул за веревку, и пробка приземлилась ему на колени. Он поднял голову. Папа вручил ему боб. У него оставалось три боба, а теперь их стало четыре. Он засмеялся. В следующее мгновение кости и крышка перешли к нему.

– Сможешь опустить крышку, Фрэнки? – спросил папа. – Я могу сделать это за тебя.

Фрэнк взял в руку крышку. Вытянувшись на стуле, он наклонился над столом. Все пробки лежали посередине, кругом, и из них торчала веревка. Фрэнк стиснул в руке кости и бросил их на стол. Они упали далеко друг от друга. Шесть и два. Не семь. Он снова взял кости. На сей раз он немного расслабил руку, как делал Мартин, и позволил костям перекатиться туда-сюда по ладони. Затем снова бросил их. Один кубик подскочил. Четыре и три. Он опустил крышку на пробки. Раздался громкий стук.

– Не так сильно, Фрэнки, – сказал папа.

Фрэнк поднял крышку. Под ней осталось пять пробок. Пять человек отдали ему свои бобы. Он отдал три боба и сделал это прежде, чем ему объяснили, что надо делать.

– Ja, ja, – сказал Опа. – У мальчишки природный дар. Когда-нибудь мы расскажем ему про дядю Ганса.

– Нет никакого дяди Ганса, – вмешалась бабушка Мэри. – У меня ушли годы на то, чтобы это понять.

– Кто такой дядя Ганс? – спросил папа, стоя за спиной у Фрэнка.

– Дядя Ганс был везунчик, – сказал Опа.

– Нет никакого дяди Ганса, – повторила бабушка Мэри.

– Верно, – сказал Опа, и все рассмеялись.

Однако Ганс существовал на самом деле. Опа уже рассказывал Фрэнку эту историю.

Однажды Ганс вышел из деревни и направился к темным горам. Навстречу ему из леса вышел ежик и спросил Ганса: «Хочешь жить со мной в лесу? Я дам тебе огромную ель, и ты сможешь поселиться на ней. Она будет вся твоя». Но Ганс отказался и пошел дальше. Через некоторое время из норы в земле вылезла лиса и обратилась к Гансу: «Доброе утро! Хочешь пойти со мной? Я покажу тебе прекрасную пещеру, всю украшенную прозрачными, сияющими, красивыми сосульками». Но Ганс посмотрел на нору и сказал: «Нет, спасибо». Он пошел дальше, и тут с высокого дерева спустилась синяя птичка и сказала: «Я дам тебе волшебное перо, и если ты сожмешь его в руке, то сможешь подняться высоко в небо и увидеть прекрасное озеро со множеством лодок». Ганс едва не соблазнился, но чем больше он думал об этом, тем сильнее ему казалось, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, так что он повернулся и пошел дальше. А затем к нему подскочил волк с большими зубами и длинной, грубой шерстью, и Ганс очень испугался. А волк зарычал: «У меня для тебя ничего нет! А ты можешь мне что-нибудь дать?» – «У меня есть пенни, – пролепетал Ганс. – Это все, что у меня есть, чтобы начать жизнь в городе».

Глаза волка загорелись желтым светом, и он прорычал: «Могу я взять у тебя пенни? У меня нет даже пенни». И Ганс отдал ему пенни, не столько от страха, сколько из жалости. Из всех повстречавшихся ему зверей волк был единственным, у кого ничего не было. Забрав пенни Ганса, волк спросил: «Хочешь, я тебя подвезу?»

Ганс кивнул. Волк припал к земле, и Ганс вскарабкался ему на спину. А потом волк встал и помчался по дороге. Утопая в его мехе, Ганс крепко обхватил его за шею, и в мгновение ока волк превратился в великого принца, который жил во дворце. Когда они достигли дворцовых ворот, волк сказал: «Из всех моих подданных лишь ты один готов был дать мне пенни, потому я нарекаю тебя лордом Гансом, Гансом-Везунчиком, и ты до конца жизни будешь жить со мной у меня во дворце». И ворота открылись. Что бы там ни говорила бабушка Мэри, Фрэнк знал, что и для него, и для Опы Ганс-Везунчик существовал на самом деле.

Когда игра закончилась, мама взяла его на руки. У него было одиннадцать бобов – на четыре больше, чем у Генриетты, и на один больше, чем у Тома. Мама отнесла его в постель. Ему как раз хватило сил спрятать бобы под подушку, прежде чем он уснул.

Со своего места Мэри Элизабет видела несколько новых интересных предметов в комнате. Ближе всего из них были ее собственные ноги, торчавшие перед ней, как это часто бывало, указывающие наверх, но не двигающиеся, хотя ей казалось, будто они шевелятся. Ей удавалось только слегка покачивать ими то вперед, то назад, но Мэри Элизабет догадалась, что причина этой новой неподвижности в том, что мама обула ее в новые башмачки. Они были новыми и интересными, потому что привлекали внимание своим ярким цветом. Она наблюдала за ними. А потом Джоуи присел на корточки рядом с ней и услужливо сказал:

– Мэй Лиз красные туфельки. Мэй Лиз красные туфельки.

За туфельками и за Джоуи был Фрэнки. У Фрэнки имелся другой новый и интересный предмет: он торчал позади него, волочась по полу, а также выглядывал спереди. У него были уши и глаза, но он не выглядел живым. Фрэнки носился по комнате, и предмет следовал за ним. Фрэнки помахал рукой. Мэри Элизабет повернула голову и тело сначала в одну сторону, потом в другую, наблюдая за Фрэнки. Потом Джоуи подбежал к нему, схватил нижний край предмета и дернул его вверх, и Фрэнки упал.

– Это мое! – сказал Джоуи.

Затем мальчишки занялись тем, что всегда занимало Мэри Элизабет: они начали тянуть и толкаться, то туда, то сюда, пока Фрэнки не пихнул Джоуи так, что тот упал назад и начал кричать. Фрэнки ударил его и сказал:

– Хватит ныть, а то я тебе врежу, мало не покажется!

Мэри Элизабет подтянулась, используя тот же стул, о который опиралась всегда, – это было проще простого, особенно в туфельках, – и, преисполнившись волнения, обогнула стул, засмеялась, убрала руку со стула и помахала. Джоуи повернулся к ней. Слезы немного поутихли. Он полежал на полу, вздохнул и сел. Фрэнки и новый предмет убежали в столовую, и Мэри Элизабет услышала мамин голос:

– Мальчики, чем вы там опять занимаетесь? Если еще раз услышу вопли, свяжу вас вместе, как на прошлой неделе, и вам придется снова учиться действовать сообща! Ваши драки сводят меня с ума!

Мэри Элизабет сделала еще два шага, но ее ноги и туфельки не слишком хорошо работали, и хотя она все еще держалась одной рукой за стул, а второй махала, она не была уверена, что сумеет добраться от стула к столу. Да, она запуталась, вне всякого сомнения. Замерев, она посмотрела на Джоуи.

Джоуи к тому моменту как раз сел, скрестив ноги, и уставился на нее.

И действительно – она отпустила стул и махала в воздухе обеими руками. Такого раньше не случалось.

Улыбаясь, Джоуи подполз к ней, присел на корточки и сказал:

– Давай!

Она наклонилась к нему.

Верхний край красных туфелек врезался ей в кожу.

Она согнула колено – правое, то, которое чаще знало, что делает.

Она не упала.

Она согнула левое колено. Затем снова правое.

Джоуи подполз ближе и протянул к ней руки.

Она замахала руками, упала ему в объятия, и он засмеялся. Она тоже захихикала.

В комнату снова ворвался Фрэнки.

– Мама на тебя сердится, – сообщил он.

Мэри Элизабет оперлась о руки и колени, поползла назад к любимому стулу, подтянулась и залезла на него.

Фрэнки и Джоуи опять катались по полу и дрались. В комнату влетела мама, схватила их и резко поставила на ноги. Ложкой, которую она держала в руке, она шлепнула обоих по попе, потом подошла к Мэри Элизабет и взяла ее на руки.

– Бог ты мой, как я переживу эту зиму? – пробормотала она.

1925

Уолтер сидел за столом в кухне. Было еще темно, и Розанна с Мэри Элизабет пока не спустились. Рагнар кормил свиней, и в любую минуту должен был появиться Фрэнк, одетый и готовый кормить лошадей, так что Уолтер с некоторым нетерпением ждал завтрака. За плитой стояла Ирма, которая заменила Элоизу в качестве помощницы по домашнему хозяйству. Росту в ней было от силы футов пять.

Уолтер не знал, что и думать об этой девушке, на которой женился Рагнар. Она говорила, ей девятнадцать, хороший возраст, но выглядела она значительно моложе и была до ужаса неуклюжа. У нее были хорошие волосы, и она могла бы быть симпатичной, если бы не лишилась двух передних зубов, и, хотя Рагнар не говорил, как это произошло, Уолтер подозревал, что это был несчастный случай. С тех пор как Рагнар привел ее домой, она уже один раз потеряла сознание, стукнувшись о потолок курятника. Вышла собрать яйца, а когда не вернулась, Розанна пошла проверить, что с ней, и увидела, что та лежит на спине, в руке два разбитых яйца, а на ней сидят курицы. На то, чтобы как следует прийти в себя после этого, ей понадобилось два дня. Еще она уронила две тарелки и чашку и прищемила себе палец дверью. Нередко она спотыкалась о порог.

– Боже мой, – всегда говорила она, – как глупо! – как будто собственная неуклюжесть каждый раз саму ее удивляла.

Уолтер не понимал, в чем дело. У нее были не особенно большие ноги для ее малого роста. Они с Розанной с нетерпением ждали, когда она заменит Элоизу в доме, но по сравнению с ней Элоиза работала, как машина.

– Мы как будто обзавелись четвертым ребенком, – заметила Розанна.

Что ж, по крайней мере, девчонка была с легким характером, нетребовательная. Пока что они жили в спальне Рагнара. Уолтер намеревался попросить Рольфа и Отто летом помочь ему сделать пристройку с западной стороны дома, с отдельным входом. Тогда Мэри Элизабет получит собственную комнату, а Фрэнк и Джоуи переедут в комнату попросторнее.

– Ой, из одного вытекает желток, – сказала Ирма.

– Ничего, сделай яичницу, – сказал Уолтер.

– Хотите, чтобы я сделала яичницу?

– Да, Ирма.

Она отвернулась, и через минуту-другую ей удалось вывалить яичную массу ему на тарелку рядом с недоеденной колбасой. Выглядело не слишком аппетитно. Он принялся ложкой соскребать остатки овсянки со дна миски. Как же ему хотелось, чтобы завтраком вновь занялась Розанна, но тогда что останется делать Ирме? Она же ничего не умеет – выросла не на ферме и училась недостаточно хорошо, чтобы получить сертификат преподавателя. Иногда Розанна поручала ей прибраться в доме, но и это у нее выходило из рук вон плохо, а стоило указать на недостатки в ее уборке, она страшно расстраивалась и начинала каяться.

– О, Розанна, я родилась неудачницей, верно? Так всегда говорила моя матушка.

С тех пор как Рагнар привел ее в дом, прошло три недели.

Зато Фрэнки ее обожал. Он сбежал вниз по лестнице, пока Уолтер резал вилкой колбасу.

– Доброе утро, папа! – пропел он. – Доброе утро, Ирма!

А Ирма в ответ:

– О, милый Фрэнки, вот и ты! Я как раз гадала, когда ты спустишься поесть. Смотри, я посыпала твою овсянку коричневым сахаром. – Она покосилась на Уолтера. – Совсем чуть-чуть. Тебе что-нибудь снилось, Фрэнки?

– Мне снилось, что я сижу на кленовом дереве, а вокруг зеленая трава, а потом ветви дерева вдруг опустились, и я съехал на землю.

– Наверное, замечательный был сон!

Уолтеру пришло в голову, что он никогда не спрашивал Фрэнки, что ему снилось. Розанна, конечно, спрашивала. Самому Уолтеру снились самые прозаические сны на свете, например о том, как он пытается повернуть сеялку в углу одного из полей, а та застряла.

– А еще, – сказал Фрэнк, – у меня в комнате был Джейк, и он сидел на стуле в углу.

– Какой забавный сон! – засмеялась Ирма.

Фрэнки тоже захихикал. Он проглотил овсянку, и Ирма положила ему кусок колбасы и яичницу.

– Было вкусно, – сказал он, когда доел.

– Ну и дурачок же ты, – сказала Ирма.

Уолтер отодвинул свой стул от стола.

– Смотри-ка, прояснилось. Может, выдастся погожий денек.

Фрэнки соскочил со стула.

По мнению Розанны, самым полезным качеством Ирмы было то терпение, которое она проявляла с Джоуи, а он и правда требовал адского терпения. Возможно, это их и сблизило, ведь сама Ирма тоже требовала безграничного терпения. Розанне, как правило, его недоставало. Ей казалось, будто она топает по дому в состоянии бесконечного раздражения. Она даже написала Элоизе, которая осваивала домоводство в Университете штата Айова (и была отличницей – кого этим удивишь?), жила в женском общежитии и училась играть на пианино.

«Если я недостаточно говорила тебе, как ценю твою опрятность и неиссякаемую энергию, – писала Розанна, – прошу меня простить. Я очень это ценила».

В ответ Элоиза написала:

«Ты не могла бы сшить мне вельветовое платье, если я пришлю тебе выкройки? Уверена, мама в обморок упадет от одного вида выкройки! Très au courant![17]»

Да уж наверняка, подумала Розанна, но платье сшила. Выкройка оказалась довольно простой, и она сама почувствовала себя très au courant.

Подшивая подол, она наблюдала за тем, как Ирма и Джо играют с вездесущей коробкой домино. Эту коробку она подарила Джо прошлым летом, и теперь он глаз с нее не спускал. Сама коробка уже почти разваливалась, но он не позволял Розанне переложить костяшки в другую. А еще у него над правой бровью был приклеен кусочек изоленты. Под ней ничего не было, но Джоуи утверждал, что это место у него болит, а от боли помогает только «пластырь». «Пластырь» дала ему Ирма, которая привезла его в сумочке с собой. Розанна никогда такого не видела, но потом оказалось, что их продает и Дэн Крест. Они помогали при царапинах и маленьких порезах, но в доме «пластырями» пользовались только Джоуи и Ирма.

Ирма помогала Джоуи ставить костяшки вертикально, не очень длинными рядами, а потом опрокидывать их, толкая первую костяшку в ряду. Это была хорошая игра для Джо, требовавшая много времени, и у него получалось все лучше и лучше: он мог поставить в ряд девять или десять костяшек, не опрокинув их раньше, чем ему захочется (или пока их не опрокинет Фрэнки, но Ирма ловко и быстро пресекала это). Иногда ей удавалось отвлечь Джоуи от домино, и тогда она помогала ему учиться прыгать и крутиться, а также кататься на подаренной ему на Рождество игрушечной лошадке. Каким-то образом ей отлично удавалось создать вокруг Джоуи пространство, куда Фрэнк не мог ворваться с насмешками, пинками и побоями. Это оттого (Розанна ценила это и не ревновала), что Фрэнки тоже любил Ирму. Ирма рассказывала Фрэнки разные истории, и он ей тоже иногда что-нибудь рассказывал. Поэтому Розанна готова была взвалить на себя больше домашней работы, лишь бы освободиться от забот, связанных с ее такими разными сыновьями.

Однако с Мэри Элизабет (которая как раз проснулась и звала маму) она Ирме такой свободы не давала. Розанна отложила шитье и, когда Ирма подняла голову, жестом велела ей продолжать то, чем она занималась. Розанну одолевали кошмары: ей представлялось, как Ирма падает с лестницы с Мэри Элизабет на руках, или ударяет голову ребенка о край кухонного шкафа, или спотыкается и падает на девочку. Розанна не могла избавиться от своих страхов, но вслух о них никогда не говорила.

Мэри Элизабет была не такой активной, как Фрэнки, и не такой боязливой, как Джоуи. Кое-что она готова была попробовать, но не все. Розанна считала, что у нее на лице задумчивое выражение. Как-то раз, незадолго до Рождества, когда ей было – сколько? – месяцев десять, она подползла к книге и взяла ее в руки. На глазах у Розанны она открыла книгу и принялась переворачивать страницы, аккуратно прижимая крошечный указательный пальчик к уголку страницы, загибая его, а затем сжимая страницу между большим и указательным пальцем и переворачивая. Она не порвала ни одной страницы. Сейчас она стояла в колыбельке, вытянув вперед руки.

Розанна уложила ее на спину, чтобы сменить подгузник. Эту процедуру дочка тоже переносила спокойно. Ее легко было приучить к горшку (Розанна всегда начинала рано и действовала решительно, потому что с этим делом лучше не тянуть). Она сняла с Мэри Элизабет распашонку, оказавшуюся сухой, и посадила девочку на горшок. Мэри Элизабет сидела спокойно, не подпрыгивая и не ерзая. Когда она сделала свои дела, Розанна протянула ей кусок бумаги и помогла вытереться. Мэри Элизабет такой послушный ребенок, и из нее вырастет полезная девушка, это ли не мечта? Розанна обожала ее, хотя дочка была несколько невзрачной (Розанна видела это, но никогда-никогда не говорила об этом и проявляла, возможно, чрезмерную заботу). По правде говоря, ребенку весьма шло ее имя: Мэри (простушка) Элизабет (респектабельная). Розанна думала, что, если у нее родится еще одна девочка, она даст ей имя поизящнее. Доркас? В городе есть Доркас. Элен? Есть ли в городе Элен? Да, в семье Карсонов. Она, вероятно, начала свой жизненный путь как обычная Хелен. Мэри Элизабет вытянула ручки, и Розанна надела на нее детский комбинезон, который связала осенью. Она осторожно обхватила девочку за талию, пока та засовывала ноги в башмачки. Завязав шнурки, Розанна подвела ее к лестнице и, крепко держа за руку, принялась спускаться вместе с ней. Лестница была крутая, покруче многих, поэтому Розанна редко позволяла детям бегать по ней и только в ее присутствии (даже Джоуи, которому уже почти три, даже Фрэнки, которому пять, – с этой лестницей лучше не шутить).

Внизу ее поджидал сияющий Джоуи.

– Мама! Мама! Смотри! – крикнул он, указывая на ряд костяшек домино.

– Сколько всего костяшек, Джоуи? – спросила Розанна.

Джоуи посмотрел на Ирму. Ирма что-то беззвучно прошептала, и Джоуи выкрикнул:

– Шестнадцать!

– Шестнадцать! Ну надо же, как много!

– Мэй Лиз! – сказал Джоуи. – Дотронься!

– Ты серьезно? – спросила Розанна. – Хочешь, чтобы Мэри Элизабет их опрокинула?

Джоуи возбужденно закивал. Ирма тоже кивнула. Наверное, это ее идея. Мэри Элизабет подошла к столу и коснулась первой костяшки; весь ряд рухнул, и наблюдать за тем, какое удовольствие получили от этого дети, было действительно волнующе.

– Ты хороший мальчик, Джоуи, – сказала Розанна.

– О да, – поддакнула Ирма, – я тоже так считаю.

В этом году, когда пришло время стричь овец, у Фрэнка появились новые обязанности. Заранее никто не знал, когда появятся стригали, в какое-нибудь утро они внезапно объявлялись, стригли двадцать овец, которых держал папа, оставались пообедать, а потом шли на ферму на другой окраине города, где было голов сто овец. Перед их приходом Фрэнку всегда велели не путаться под ногами: ему позволялось сидеть на заборе и смотреть, но спускаться в загон или заходить в сарай запрещалось, а то мало ли что он там натворит, пока никто за ним не приглядывает. Фрэнк и правда все время что-нибудь вытворял, когда никто за ним не следил, пусть даже потом ему грозила порка. Но наблюдать за тем, как стригут овец, было интереснее, чем что-нибудь вытворять. В этом году ему поручили прыгать на уложенной в мешок шерсти, чтобы туда больше вместилось. Это было отличное занятие.

В то утро, когда пришли стригали, мама выглянула в окно и, увидев их, позвала папу к задней двери. Погода стояла солнечная, сухая. Папа вышел к стригалям, чтобы обсудить с ними оплату, пока мама искала для Фрэнка рубашку с длинными рукавами и высоким воротом. Прежде чем он успел выскочить за дверь, мама заправила ему в носки штанины комбинезона и сказала:

– Учти, сегодня тебя ждет ванна, и не вздумай капризничать.

Фрэнк скатился вниз по ступенькам крыльца.

Феликс и Хармон чередовались. Папа и Рагнар ловили овцу, накидывали ей на шею веревку и подтаскивали к стригалям. Затем Феликс или Хармон переворачивал овцу на спину и клал у себя между ног. Сначала он состригал шерсть у нее на голове, затем вокруг шеи. Потом переходил к животу и выстригал гладкие ряды сверху вниз. Шерсть ложилась на землю, будто одеяло, а овцы постепенно становились все тише и тише, даже переставали блеять, потому что, по словам папы, радовались, что им не придется все лето таскать на себе всю эту шерсть. Если не подстричь их, они, чего доброго, под ее тяжестью повалятся на землю и подохнут. Однако без шерсти они смотрелись ужасно. Фрэнку они казались глупыми и будто бы удивленными.

После того как руно падало на землю, папа или Рагнар складывали и скатывали его, а потом убирали в мешок. Тут-то и подходила очередь Фрэнка: он забирался в мешок и, пока папа или Рагнар держали его за руку, прыгал по всему руну. Он подпрыгивал так высоко, как только мог, и почти на одном месте. Пока он был занят этим, тот из взрослых, кто не держал его за руку, ловил следующую овцу. Фрэнк не собирался отдыхать, потому что ему хотелось показать Феликсу и Хармону, как хорошо он умеет прыгать. А после всех двадцати овец наступило время обеда. Фрэнк нежился на солнышке, а все овцы сгрудились вместе у кормушки. У нестриженых так бы не получилось. После ухода стригалей мама заставила Фрэнка раздеться догола и принять ванну в кухне. Когда он помылся и вытерся насухо, она отвела его к окну и осмотрела, нет ли на нем клещей. Двух нашла на спине, двух на ногах и одного в волосах. Она прижгла их горячей спичкой, и они отвалились. Все это время она приговаривала:

– Ух, ненавижу клещей! – а Фрэнк послушно стоял неподвижно.

Каждый год Уолтер заявлял, что намерен вырвать, или выкопать, или каким бы то ни было иным способом избавиться от зарослей шелковицы, отделявших поле за амбаром от остальных акров его земли, и каждый год они с Рагнаром ходили туда, и он с минуту чесал затылок, а потом просто обрезал ветви деревьев. Как говаривал его отец, они были «высотой с лошадь, обладали бычьей силой и упрямством свиньи», но они мешали ему работать на заднем поле. А дело было в том, что в зарослях шириной в пару футов, протянувшихся на четверть мили, повсюду торчали шипы. Если нужно было попасть на заднее поле, приходилось обходить их, потому что через них, понятное дело, пройти было невозможно. Для этой полосы такие деревья были нетипичны. Уолтер слышал, что на юге они встречались чаще. В середине прошлого столетия (когда все американские фермеры намеревались – от мысли о том, до чего это глупо, Уолтер усмехался – в подражание английскому дворянству на протяжении многих поколений ухаживать за своей землей да еще охотиться на лис) установилась мода на подобные живые изгороди. Однако если заменить их колючей проволокой, придется все время следить, чтобы в ограде не было дыр, а если появятся – срочно латать их, чтобы ни одно животное не выскочило. Через живую изгородь из красильной шелковицы никакая скотина не проберется. По правде говоря, никакой зверь в своем уме к ней даже не подойдет. Но эта штука казалась вечной, более вечной, чем амбар и дом, потому что ее посадили еще до их постройки. Наверное, старик Литчфилд, у которого Уолтер купил ферму, выстроил здесь амбар как раз из-за живой изгороди – все-таки на четверть мили меньше забора, за которым надо приглядывать. В результате амбар стоял не там, где предпочел бы его видеть Уолтер. Это была очередная вещь, раздражавшая его на ферме. Впрочем, Розанне дом нравился.

Поразительно, думал Уолтер, затачивая садовые ножницы, как какие-то вещи на ферме, которые тебя вообще не волновали, когда ты ее покупал, – которых ты на самом деле даже не замечал! – по прошествии лет начинают тебя изводить. Когда в первый раз ступаешь на собственную землю, так радуешься ее приобретению, что все кажется прекрасным. Даже совершенным. Но год за годом – а прошло уже шесть лет, шесть раз наступала весна, лето, осень и зима (грязь, жара, нечеловеческая усталость от сбора урожая, снег), – всякие лишние действия начинали действовать на нервы. А все, что шло не так на ферме, требовало дополнительных действий. Именно это и олицетворяла для Уолтера длинная, непроходимая живая изгородь.

И все же Уолтер понимал, что почти не может представить себе иной жизни. Ему уже тридцать. Десять лет назад он трудился на отца, опустив голову и поднимая глаза лишь затем, чтобы посмотреть на следующий поросший кукурузой холм. У него имелись навыки, которые одобрял его отец: например, он мог идеально ровно засеять поле кукурузой или починить упряжь так, что она выглядела почти новой. А потом будто взорвалась бомба, и где он оказался два года спустя? На севере Франции, если считать Камбре Францией (некоторые не считали и называли его Камерик[18]), и кукурузное поле превратилось в акры крови и грязи, но его внимание привлекали не танки, которые использовались там якобы впервые, а едва слышное среди грохота снарядов пение птиц и крошечные фиолетовые ягодки на разнесенных взрывами кустах. Не считая танков, сражений и траншей, Камбре казался почти знакомым. Ландшафт был такой плоский, горизонт – такой низкий. А потом все закончилось, и по пути домой, в Джорджии, он подхватил грипп, но поправился, а Говард, болевший на ферме с родителями, – нет, хотя мама выздоровела, и потом она неоднократно говорила: «Вместо него должна была умереть я», – и при этом отец всегда уходил из комнаты, а мама закрывала лицо руками. Уолтер мог лишь похлопать ее по колену.

Но вот он здесь, и закупочные цены поднялись, и у него есть Розанна, и все те идеи, которые приходили ему в голову, когда он проезжал через разные города – Сидар-Рапидс, Чикаго, Нью-Йорк, Лондон, Париж, – просто испарились. Он вырос на ферме. А теперь он и сам фермер и уже не мальчишка, и его аж с толку сбивает, как быстро Фрэнки обошел его, став надеждой его собственных родителей и жены на что-то, что не имеет отношения к красильной шелковице, неудобно расположенным амбарам, перебору коров и недобору свиней (или наоборот).

Что ж, подстригать шелковицу было легко. Утром он мог пройтись с одной стороны, днем – с другой и покончить с этим делом за один день, но изгородь оставалась там, где была, – жесткая, плотная и тернистая, словно заноза в заднице, хотя досаждала она только ему: отец, например, мечтал о такой, поскольку его бесило, что коровы все время прислоняются к забору, а к шелковице попробуй прислонись. Фрэнки любил бросать плоды в стенку амбара, Розанна находила их необычайно вкусными, хоть и труднодоступными, а зимой дерево горело ярко и давало много тепла. Еще Розанне нравилось, что плоды – лжеапельсины – можно разрезать, натереть ими плинтусы, дверь и подоконники, и это прогонит насекомых и пауков. Иногда из прямых и крепких стволов шелковицы Уолтер даже вырезал столбы для забора. Список можно продолжать и дальше. Уолтер уколол палец о шип, но, справедливости ради, уколоться можно было и о проволоку, что с ним не раз случалось.

Если кто и помнил о том, как опасно растить детей на ферме, так это Розанна. Одним глазом она всегда поглядывала в окно и за дверь. Постоянно проверяла, закрыты ли ворота напротив крыльца, от которого уходила тропинка в большой-пребольшой мир (особенно на дорогу). Всегда выставляла за дверь ботинки и сапоги и часто мыла руки, не говоря уж о том, чтобы стирать носовые платки и банданы. Уолтеру бесплатно предложили хорошего годовалого бычка, но Розанна решила, что не позволит мужу завести его до тех пор, пока… да она, в общем-то, пока не решила. И никаких здоровых боровов, только поросят, которых продавали через несколько месяцев. Дети не играли в амбаре без присмотра, и их не пускали на сеновал, хотя братья и кузены Розанны в детстве обожали прыгать в сено. Она и сама это любила – высохшие стебли были такие гладкие и душистые, – но с чьим-то ребенком… где-то… что-то случилось на сеновале. Она точно не знала, что. Однако она точно знала то, что понимали все фермеры: ценой работы на ферме часто бывала смерть кого-нибудь из ее обитателей, нередко ребенка. Грустно, но правда, и во многом, не только в этом, за фермерство приходилось платить слишком высокую цену.

Когда это случилось, она о подобных вещах не думала, зато много размышляла о них до и после трагедии. В тот день, в субботу, шел дождь. Обед был готов – простое блюдо из оставшейся картошки с кусочками курицы. Рагнар и Ирма отправились в город, а Уолтер в амбаре чинил лущилку. Они с Рагнаром считали, что за дождем пойдут заморозки, а вслед за этим можно будет собирать кукурузу. Уолтер каждую свободную минуту старался посвящать починке оборудования.

Розанна вязала. У нее появилась хорошая шерсть, не от их овец (та, по ее мнению, была грубовата), а тонкое темно-серое руно лестерских длинношерстных овец, которых держала подруга ее матери возле Ньютона. Она вязала Уолтеру свитер крупной вязки в подарок на Рождество и не хотела, чтобы он увидел его заранее, поэтому могла вязать только в его отсутствие. На диване Джоуи играл со своим домино – она все-таки уговорила его переложить костяшки в новую коробку. Она приглядывала за Фрэнки, который следил за домино, но в присутствии Розанны не осмеливался отнимать его у брата. Фрэнки она вручила колоду карт. Пока что он их переворачивал одну за другой, но с минуты на минуту наверняка попросит ее сыграть с ним. Скорее всего, они будут играть в «старую деву». Фрэнку эта игра не очень нравилась, но он ее знал. Он поднял взгляд.

– Попробуй-ка построить домик. Помнишь, мы с тобой строили?

– Это было трудно.

– Да, но чем дальше, тем легче. Однажды дядя Рольф использовал почти всю колоду.

– Сколько карт?

Розанна перевернула вязание и назвала число наобум:

– Сорок шесть карт.

Это заставило Фрэнка замолчать.

Теперь она повернулась к Мэри Элизабет, которая сначала складывала кубики, а потом подняла голову и уставилась на вспышку молнии за окнами. Раздался удар грома. Вслед за этим все дети посмотрели на Розанну, но она лишь сказала:

– Это далеко, не меньше чем за пять-шесть миль от нас, и двигается на запад.

Разумеется, ее пугала молния – на плоской местности она напугала бы кого угодно. Но ее успокаивало, что они в доме и везде стоят громоотводы. Кто же…

Мэри Элизабет встала и, когда снова прогремел гром, начала подпрыгивать на месте. Она не плакала и, кажется, не испугалась, просто перевозбудилась. Розанна протянула к ней руку, и в этот самый момент окна снова вспыхнули, Мэри Элизабет упала, просто рухнула на спину и ударилась затылком об угол деревянного ящика из-под яиц. Прогремел раскат грома. Девочка затихла и замерла. Розанна смотрела на нее, сжав в поднятых руках вязание. Тишину нарушил Фрэнки:

– Мама, что с ней?

Бросив вязание, Розанна вскочила с кресла-качалки и упала на колени возле ребенка, не прикасаясь к ней. Вспышка молнии озарила окна, и снова прогремел гром, а по крыше и крыльцу забарабанил дождь. Лило как из ведра. Розанна понятия не имела, что делать.

Левой рукой она, словно во сне, взяла Мэри Элизабет за руку, а правую приложила ей ко лбу, как будто проверяя, нет ли у нее жара, хотя, разумеется, ничего подобного не было.

– Мэри Элизабет? – тихо позвала Розанна. – Солнышко…

Казалось, гроза никогда не утихнет. Она окинула взглядом комнату. Фрэнки стоял прямо у нее за спиной, а Джоуи таращился с дивана.

– Мне нужно… – начала она.

Но что ей нужно сделать? Казалось, ничего невозможно сделать. Вновь молния озарила комнату и взревел гром, на сей раз почти одновременно, хором, и Розанна уперлась локтями в колени и закрыла лицо руками, всего на минуту.

– Мама? Она умерла? – спросил Фрэнки прямо ей в ухо.

Розанна выпрямилась и воскликнула, пытаясь перекричать грохот дождя:

– Нет, конечно, нет. С ней все будет в порядке!

И в этот момент Мэри Элизабет открыла глаза и заревела. Розанна осторожно взяла девочку на руки, встала и отнесла ее на диван. Там она просидела с ней, наверное, минут сорок пять, не меньше. Дочка стонала у нее на руках. Наконец буря утихла, и из сарая вернулся насквозь вымокший Уолтер. Ему не терпелось поделиться новостями. Еще не войдя, он начал:

– Вы бы видели… Я думал… – Но, остановившись в дверях столовой, он спросил: – Что случилось?

– Мэй Лиз упала, – ответил Фрэнки.

Уолтер смахнул с лица мокрые волосы и подошел ближе.

– С ней все в порядке?

Нет, она даже не пыталась сесть, хотя произнесла несколько слов.

– Как она упала? Куда-то полезла, что ли?

– Кажется, она ударилась затылком об угол ящика из-под яиц, – сказала Розанна.

– Все будет хорошо, – успокоил ее Уолтер. – Просто надо дать ей полежать пару часов.

Перед ужином у девочки началась рвота. Уолтер выбежал из дома, чтобы завести «Форд», и потащил с собой Фрэнки и Джоуи, чтобы те не дергали Розанну. Розанна закутала Мэри Элизабет в одеяльце и вынесла под дождь, прикрывая ее своим телом, чтобы та не промокла. Уолтер открыл перед ней дверь, и Розанна устроилась на пассажирском сиденье «Форда». Мальчики сидели сзади. По дороге в город (мимо приемной доктора Геррита к доктору Крэддоку, который был моложе и поселился здесь недавно) Розанна поняла, что продолжает путь лишь для вида. Хотя она говорила мальчикам, что Мэри Элизабет спит, чтобы они вели себя потише, сон, вне всякого сомнения, уже ушел в прошлое.

1926

В газете Розанна прочитала, что из Чикаго приезжает Билли Сандей[19], чтобы прочесть проповедь в Мейсон-Сити – и не в шатре, как раньше, а в театре, всего два вечера. Он по-прежнему довольно часто приезжал в Айову, потому что именно здесь много лет назад началась его карьера, здесь он играл в бейсбол, жил в сиротском приюте, и у него сохранились теплые воспоминания об этом месте и жителях.

Отец Бергер считал Билли Сандея воплощением дьявола, и никто из родственников Розанны никогда его не видел. Хотя он был очень знаменит, они вели себя так, словно его не существовало. Но Розанне будто шлея под хвост попала, и ей не терпелось поехать с мальчиками в Мейсон-Сити посмотреть на известного человека.

С того ужасного, пронизанного раскатами грома дня, когда Мэри Элизабет, столь милое дитя, покинула сей мир без всякой на то причины, прошло – сколько? – уже пять с половиной месяцев… У нее на теле не было ни царапины, но вот она, еще недавно болтавшая и бегавшая по комнате, лежала на руках у Розанны, а потом ее похоронили на семейном участке Уолтера на кладбище – и все это за пару выходных. И кто в этом виноват, если не Розанна? Впрочем, никто ей и слова не сказал. Напротив, все ее утешали: что, дескать, она могла сделать, это просто жуткий несчастный случай, как в тот раз, когда… На этом месте Розанна переставала слушать. По прошествии месяца или двух ее стали горячо хвалить за то, что она не позволила горю сломить себя, но разве на ферме себе такое позволишь? Кукурузе ведь не велишь подождать, коровам не прикажешь пока не давать молоко, да и мальчикам не скажешь сегодня не вставать. И не заявишь зиме: не хочу сегодня разжигать огонь.

Но она изменилась. Теперь она почти не ездила в город. Яйца и масло Дэну Кресту отвозила Ирма и выручала за них сколько могла. Розанна тщательно убирала и готовила, но теперь не только зимние холода удерживали ее в доме, не только работа удерживала Уолтера в амбаре. Если Уолтер избегал смотреть на то место, где их ребенок отошел в мир иной, то Розанна, напротив, не хотела покидать его. Стоило ей увидеть заметку в газете, как она почувствовала (не подумала – она, честно говоря, вообще ни о чем не думала), что Билли Сандей может дать ей какое-то новое воспоминание или новое понимание, которое проникнет в нее, как солнечный свет в окно. Кто виноват в случившемся? Разумеется, она, но, кроме того, погода и небеса. В комнате было так темно и шумно.

Уолтер ничего не имел против Билли Сандея. В детстве он побывал на собрании в шатре в Сидар-Рапидс, которое длилось неделю (хотя Лэнгдоны задержались всего на три дня). В те времена Билли эффектно появлялся на середине сцены (как когда-то на основной базе, когда играл в Чикаго у Кэпа Энсона[20]). Он прыгал и кричал, и Уолтера веселило, как он убеждал аудиторию «перейти на воду!». Мать считала, что Сандеи, наверное, были очень несчастной семьей. Конечно, в те дни – во время и после Гражданской войны – жизнь была тяжелее, видит бог, надо было как-то пробиваться, и Мэри Джейн Сандей (в девичестве Кори) делала, что могла, но это все же были люди не того сорта, что Чикки, Чики и Лэнгдоны, так что у нее был иммунитет против его проповедей. Уолтер помнил, как она чопорно восседала в шатре и с легкой улыбкой оглядывалась по сторонам. Отец оказался более подвержен влиянию, может, из-за атлетического сложения Сандея и его энергии, не говоря уж о том, что его дед был хорошим фермером в округе Стори. После собрания отец две недели по вечерам читал Библию. Но апатия одержала верх, и они вернулись к прежним религиозным привычкам: делали ровно столько, сколько давало им возможность сказать, что они принимают участие, и не лишиться дружбы других прихожан. Они не танцевали (не любили), но в карты играли (юкер и криббидж), а отец считал, что капелька виски время от времени не поставит душу под угрозу. То, что Розанна хотела тащить мальчишек аж в Мейсон-Сити и жить там в отеле (три доллара за ночь), казалось Уолтеру странным, но, если это поможет ей пережить тяжелые времена, он мог лишь поддержать ее решение. Когда он упомянул об этом в городе, его мать с ним согласилась.

– Она знает, чего хочет, – сказала та, – хотя, может, и не знает, что именно поможет. Но если ты ей не уступишь, остаток жизни она будет думать, что именно это могло ей помочь.

Все говорили, что Билли Сандей теперь уже не так популярен, как в былые времена, но, когда они подошли к театру, Уолтера впечатлила толпа вокруг. Он нес Джоуи на руках и жалел, что у него нет веревки, чтобы привязать к себе Фрэнки, поскольку тот все время исчезал, хотя и объявлялся, как только Уолтер начинал паниковать. Розанна все повторяла:

– Фрэнки, держи меня за руку!

Но она тоже все время отвлекалась. Она едва улыбнулась, когда Уолтер, полушутя, заметил:

– Надо было заранее его выпороть!

Секунду спустя, когда Фрэнки врезался в ноги Уолтера, тот схватил его за плечо и самым строгим голосом, на какой был способен, сказал:

– Если будешь все время отходить от меня, тебе не позволят войти, а мы-то пройдем, и что ты тогда будешь делать?

Фрэнки посмотрел на него снизу вверх и ответил:

– Убегу!

Но все-таки взял отца за руку и не отходил от него, пока они не вошли внутрь. К счастью, за дверью толстяк, на голове у которого был носовой платок, а поверх него – шляпа, увидев, как Фрэнки скачет на месте, сказал:

– Мальчик, веди себя тихо в присутствии преподобного Сандея, а то он не переносит шума среди зрителей и сразу же тебя выгонит. Я своими глазами такое видел.

Фрэнк широко раскрыл рот (Уолтеру показалось, что необъятные габариты мужчины произвели на него большее впечатление, нежели угроза), ну а сам Уолтер воспользовался возможностью и спросил, на скольких собраниях толстяк уже побывал.

– Это для меня двенадцатое. Я посещаю их где-то раз в год. Я был на самом первом, в Гарнере. Тогда он в первый раз выступал перед зрителями. Историческое событие. – Он вдруг нагнулся и пристально посмотрел на Фрэнки. – Веди себя как следует, слышишь? Я за тобой слежу!

По правде говоря, Уолтер был этому рад. Розанна не сводила глаз со сцены, хора и всей этой толпы. Он разок окликнул ее, но она как будто не слышала.

Джо ужасно раздражал гвалт вокруг. Огромное помещение, в котором они оказались, прямо-таки содрогалось от шума, поэтому он перво-наперво постарался положить голову папе на грудь, прижать ухо к его рубашке, второе ухо зажать рукой и закрыть глаза. Стало немного получше, но шум оказался не просто звуком, но еще топотом, от которого все вокруг содрогалось. Казалось, будто он слышит это всем телом – от макушки головы и до пальцев ног. Джо постарался вспомнить самые громкие звуки, которые когда-либо слышал (раскаты грома, мычание стада коров, вопли Фрэнки прямо ему в ухо), и решил, что это еще хуже. Он повернулся, чтобы прижать к папе другое ухо, но это тоже не помогло. Ужасно! Ему захотелось закричать в ответ на этот шум (он глянул на отца, потом мать), но он не осмелился. Ладно, хотя бы Фрэнки не приставал к нему. В машине, как только мама сказала: «А теперь, мальчики, успокойтесь и постарайтесь помолчать минуток пять», Фрэнки достал гвоздь и начал тыкать Джо в бок, прямо за правой рукой. Когда Джо застонал, Фрэнки быстренько зажал гвоздь в руке и мама, обернувшись, ничего не увидела. Потом, когда мама снова смотрела в окно, Джо краем глаза заметил, что Фрэнки высунул язык. Джо знал, что Фрэнки знает, что Джо знает, что он высунул язык, так что не было смысла притворяться, будто ничего не происходит. Мама с папой ни разу не додумались проверить карманы Фрэнки на предмет оружия. Они лишь смотрели на него, а он улыбался этой своей улыбкой, и кто-нибудь из взрослых обязательно говорил:

– Джоуи, ради всего святого, прекрати ныть.

Фрэнк решил, что человек на сцене чем-то напоминает дедушку Уилмера, вот только он подпрыгивал, и кричал, и размахивал руками, как будто его что-то сильно тревожило и он не знал, что с этим делать. Дедушка Уилмер себя так не вел. Дедушка Уилмер никогда не повышал голос, даже когда случалось что-то плохое, как, например, прошлым летом, когда годовалый бычок просунул рог в отверстие в стене амбара и застрял. Его не смогли вытащить, и он прямо там сломал себе шею. Они как раз приехали туда во время жатвы, и Фрэнку казалось, что он никогда не забудет это зрелище. Это был бычок девонской породы (так сказал папа), рыжий, с белыми рогами, непохожий на коричневатых шортгорнских, которых держал папа. Такой красивый бычок, и вот он погиб, повиснув на застрявшем в стене амбара роге. Погиб, как погибла месяц спустя Мэй Лиз.

Человек на сцене сделал шаг назад, и другие люди в белых одеждах с книжками в руках исполнили несколько песен. Сюда почти не проникало солнце, а народу было столько, что Фрэнку захотелось прыгать, прыгать и прыгать, но тот человек, великан, который велел ему вести себя как следует, потому что он следит за ним, действительно глаз с него не спускал. Он сидел с краю, через три ряда от них, и между ними было четыре-пять человек, так что, если бы Фрэнк зашумел, этот гигант смог бы встать и выволочь его из зала. Фрэнк ухватился за край скамейки и крепко вцепился в нее, что помогло ему усидеть на месте. Рядом с ним плакал Джоуи. Он не всхлипывал, но из-под опущенных век по щекам у него катились слезы. Фрэнк порадовался, что сам он так никогда не делает.

Обстановка оправдала ожидания Розанны – много народу и немного страшно, – но все вели себя дружелюбно, и Розанна это почувствовала. Она ощутила, как постепенно перестает обращать внимание на раздражение, которое явно испытывали мальчики, да и Уолтер тоже. Понятно, что Уолтер не хотел ехать. Девяносто с лишним миль и две ночи вдали от фермы, которую пришлось оставить на Рагнара с Ирмой. Уолтер нервничал. Но когда Розанна заявила, что в таком случае поедет одна, хотя пока не научилась водить автомобиль, он занервничал еще сильнее и согласился потратить два вечера и один день, при условии, что в понедельник утром они встанут до пяти и сразу поедут домой. Чтобы не акцентировать внимание семьи на своих надеждах, которые она возлагала на встречу с проповедником, Розанна просто сказала: «Что ж, было бы хорошо хоть раз куда-нибудь съездить. Пусть даже всего лишь в Мейсон-Сити». И действительно. Местность не сильно отличалась от того, к чему они привыкли, но было здорово проезжать города хотя бы из-за их названий – Элдора, Стимбоут-Рок, Экли – и указатели на места типа Свейлдейла, в которых она вряд ли когда-нибудь побывает. Да, наверняка они ничем не отличались от Денби, но названия придавали им какую-то живость.

Она думала, здесь будет сурово и страшно, поскольку Билли Сандей славился своими проповедями про адское пекло. Но большинство тех, чьи разговоры она подслушала, приходили сюда уже не в первый раз. Они не просто знали, чего ожидать, но уже были спасены. Розанна поняла, что это как открыть счет в банке. Все утверждали, что одного раза достаточно навечно, но дважды – надежнее, и так далее. Слушать проповедь про ад означало слушать, что произойдет с другими, но не с тобой. Видимо, поэтому в толпе царило неожиданно хорошее настроение. Все так просто, совсем не как тяжелый, пустой путь, в который верили католики.

Розанна тщательно подобрала скромную одежду, убрала пучок в сеточку и надела простую шляпку. Она уже приняла решение отказаться от тщеславия. Учитывая, какую тихую жизнь она теперь вела, это было нетрудно. Но в этот раз, собираясь выйти в люди, не была в себе уверена. У нее были платья красивее, шляпки посимпатичнее, она знала, как лучше уложить волосы, но всему этому пришел конец. Не такая уж высокая цена. В этой большой толпе никто на нее не смотрел. Такого никогда раньше не случалось, но это было правильно.

Она была благодарна Уолтеру за то, что тот держал Джоуи и усадил Фрэнки рядом с собой, дав ей возможность полностью сосредоточиться на преподобном Сандее. Очень яркий человек. Он как будто повидал все на свете и то, о чем он говорил, познал на собственном опыте, а не из книг, как отец Бергер. Это успокаивало. Судя по всему, он говорил, что можно выбрать легкий или трудный путь, но, в конце концов, зачем намеренно выбирать лишние трудности? Что говорилось в той библейской истории, «Притче о работниках в винограднике»? Розанна всегда считала несправедливым, что работники, пришедшие позже, получили столько же, сколько те, кто пришел рано, но она не думала о трудностях, из-за которых эти люди могли опоздать. День на винограднике явно был не из легких, но день за его пределами, наверное, был кошмаром. Она не то чтобы слушала преподобного Сандея, а скорее просто сидела молча, позволяя его словам и действиям разжечь огонь ее собственных мыслей.

Это был настоящий спектакль – большой хор, пение, разговоры. Но это и понятно. В конце концов, месса – тоже своего рода спектакль, не так ли? Она никогда об этом не задумывалась. Разве что месса – это спектакль на латыни. Спектакль на английском воспринимался лучше. Розанна осмотрелась. Началась та часть представления, о которой ей рассказывала мать Уолтера, когда преподобный Сандей напрямую обращался к зрителям, и люди вставали и подходили к нему, чтобы обрести спасение, а толпа все сильнее возбуждалась от восторга. «Только не увлекайся этим, милая, – предупредила мать Уолтера. – Это не очень хорошо. Ты вполне можешь обрести спасение, не выставляя себя напоказ». Розанна с ней согласилась. Теперь она смотрела, как люди выходят вперед, и жалела их: среди них была пара на костылях и вроде бы слепой мальчик, которого поддерживал друг. Не все были такими – в очереди было полно обычных людей, – но если Розанна во что и отказывалась верить, так это в чудесное исцеление. Впрочем, преподобный Сандей ничего и не говорил об исцелении. Он все больше говорил про алкоголь. Она сидела тихо.

После возвращения из Европы Уолтер ни разу не ночевал в гостинице, да и там жил в отеле лишь один раз. Гостиница в Мейсон-Сити отличалась от той в Амьене, где он останавливался во время увольнительной во Франции. (Он тогда не знал, чем себя занять, кроме как гулять по городу и разглядывать все, что стояло там уже сотни лет.) Отличалась она и от того странного, не похожего ни на одно когда-либо виденное Уолтером здание, где размещался артиллерийский парк. Гостиница в Мейсон-Сити была самой обычной: ванная в конце коридора, окно, выходящее на улицу, две кровати. Одну заняли Розанна с Джоуи, вторую – Уолтер. Фрэнки они позволили закутаться в одеяло и спать на полу, правда, не рядом с дверью. Фрэнки рос настоящим дикарем, иначе не скажешь. По сравнению с ним Уолтер и его братья в детстве были сущими ангелочками.

Уолтеру не спалось, скорее всего, мешали доносившиеся с улицы звуки. Всю ночь по ней гоняли машины, как будто днем людям нечем было заняться, а может, так и было. Что им еще делать, кроме как покупать и продавать все, что Уолтер получал с фермы: кукурузу и овес, или, скажем, свинину, курятину, говядину, яйца или сливки и масло? Идя по улицам такого города, как Мейсон-Сити, невозможно не удивляться тамошней жизни. Уолтер превратился в такого же брюзгу, как и его отец, которого он за это презирал: ферма – источник всего добра, и то, что ты не можешь вырастить или произвести там, тебе не нужно. У городских было слишком много свободного времени, вот они и строили себе всякие лавки, кинотеатры и даже парки, лишь бы чем-то себя занять. Но на самом деле они ничего не делали. Только все потребляли. В голове Уолтера звучал голос отца, похожий на его собственный, и сопровождался непривычным острым ощущением несправедливости. Возможно, он бы себя так не чувствовал, если бы за фермерские продукты платили хоть немного больше. Например, почему Дэн Крест теперь давал за яйцо три цента, но за два вареных яйца на завтрак в этой гостинице Уолтер вынужден был платить семьдесят пять центов? Мало кто из фермеров куда-либо ездил, но те, кто выезжал, гордились тем, что брали с собой целые корзины с собственными продуктами, и утверждали, что это лучше, чем готовая еда на месте. И это правда. Но Уолтеру было обидно, что фермер, куда бы он ни поехал, не мог себе позволить хорошо поесть. Он проснулся до рассвета, не сразу поняв, где находится и чем нужно заняться с утра. Оказалось, что делать ничего не нужно. Наконец-то (он слышал через окно) на улицы опустилась тишина, но сон, разумеется, не шел. Время можно было провести двумя способами: с беспокойством думать о том, как Рагнар справляется с работой вне дома, или же о том, как Ирма работает в доме одна. Когда занялся рассвет, Уолтер, судя по всему, уже волновался и по тому и по другому поводу.

Наконец проснувшись, Фрэнки сел и спросил:

– Что это?

– Это городские часы бьют восемь, – ответила мама. – Вы, мальчики, долго спали.

– Я проснулся до рассвета, – сказал папа.

– Во сколько это было? – спросила мама.

– Во всяком случае, раньше шести. Я слышал, как часы пробили шесть.

Для Фрэнки время оставалось загадкой. Мама с Ирмой показали ему, как стрелки ходят по кругу на кухонных часах. Он бы поместил наверх цифру один. Он не понимал, почему там стоит двенадцать. Это как кататься на санках с холма – стрелка должна начинать от единицы и идти дальше вниз. Когда он спросил об этом маму, она объяснила, что двенадцать стоит воспринимать как ноль, хотя на часах единственный нолик был в десятке. Иногда, сидя за столом во время завтрака или обеда, он глазел на часы и пытался в них разобраться. По мнению Фрэнка, половину времени взрослые несли бессмыслицу. Вот, к примеру, он любил сказки, но часто что-то в этих историях казалось ему неправильным. Ирма рассказала ему историю под названием «Гамельнский крысолов». В ней в городок приходит человек, играет на дудочке, и крысы сходят с ума и бросаются в реку. Фрэнк считал, что такое вряд ли возможно. Потом горожане отказываются ему платить. Фрэнк знал, что вот такое запросто могло случиться: папа все время размышлял, заплатят ему за урожай или нет. А потом Крысолов сыграл песенку, которая заставила всех детей в городе пойти за ним и исчезнуть. Осталось только три мальчика: хромой, который не мог за ними поспеть, слепой, не видевший, куда идти, и глухой, не слышавший песенки. Вот с этим Фрэнк никак не мог смириться. А разве не нашлось мальчика, который просто не захотел идти за Крысоловом? Непослушного мальчика? Ирма ничего не рассказала о таком мальчике, поэтому Фрэнк заявил: «А я бы не пошел», – и она просто рассмеялась.

– Пора одеваться, – сказала мама. – Служба начинается в десять, а я бы хотела перед этим немного прогуляться.

– А что на завтрак? – спросил Джоуи.

– Много всего, – сказала мама. – Давайте посмотрим.

Преподобный Сандей казался сегодня более нетерпеливым. А еще сердитым, а потом выяснилось, что сердится он на дьявола, который присутствовал в зале и не подпускал народ к сцене. Конечно, дьявол имеет приятную наружность, говорил преподобный Сандей, приятный характер и нашептывает сомнения всем в уши. Простые сомнения: у меня неплохая жизнь, я ценю свои удовольствия, я никому не причиняю вреда, ни разу в жизни не напивался до потери сознания, у меня есть работа, или супруга, или автомобиль, или что-то еще. Я молод – у меня впереди вся жизнь. Дьявол всегда говорит таким рассудительным голосом, и преподобный Сандей поначалу тоже говорил спокойно.

– Я знаю дьявола, – сказал он. – Дьявол все время пытается притвориться моим другом, и, хотя он мне не друг, я хорошо его знаю.

А потом лицо преподобного помрачнело, и он принялся спорить с дьяволом, убеждать дьявола рассказать людям, каков ад на самом деле, что это не простое место, где все легко, но ужасное, черное, пылающее место, а вы говорите, что у вас впереди еще много лет, но годы, потраченные впустую, прежде чем обрести спасение (если до этого вообще дойдет), промелькнут в мгновение ока по сравнению с годами, проведенными в аду. В аду и годов-то нет, одна только вечность. Потом Сандей начал кричать на дьявола, чтобы тот убирался из зала, и из этих людей, и из самого преподобного Сандея:

– Отойди от меня, Сатана!

Он повернулся спиной к залу и подскочил, как будто Сатана наносил ему удары, затем резко развернулся, вскинул руки и начал бить Сатану. Джоуи, сидевший рядом с Розанной, снова заплакал, но она застыла, широко распахнув глаза и прикрыв рот ладонью. Она и сама не помнила, как вскочила на ноги и схватила Джоуи за руку. Когда она встала со скамьи, пара человек взяли у нее Джоуи, и чей-то добрый голос сказал:

– Он еще слишком мал, мэм, но вы идите.

И она пошла по проходу к сцене. Преподобный Сандей снова изменился: изгнав Сатану со сцены, он встал перед зрителями, поднял руки и громко благодарил Господа за то, что тот говорил с людьми через него.

В давке было трудно дышать, но Розанну это скорее успокаивало, нежели пугало. В конце каждого ряда люди аккуратно направляли очередь и подбадривали стоявших в ней, а если кто-то спотыкался или слишком сильно плакал и не различал пути, эти люди поддерживали его за локоть. У сцены можно было встать на колени, и тут хор запел неизвестную Розанне, но красивую песню на четыре голоса, и те, кто знал слова, начали подпевать. А Розанна сказала:

– Мэри Элизабет, я знаю, что ты попала в рай. Именно сейчас, в эту самую минуту, я знаю, что ты покинула меня и попала в рай, там твой дом.

И много лет спустя она все еще вспоминала, как в эту минуту Мэри Элизабет разжала свои объятия и улетела прочь.

Розанна обрела спасение в марте – если точнее, двадцать четвертого марта, – а ровно через шесть месяцев, в тот же день, но на час позже – двадцать четвертого сентября, около восьми вечера – родилась малышка Лиллиан, и с первого же взгляда (а какие были легкие роды!) Розанна поняла, что Лиллиан – дар Божий. Никогда еще она не видела столь красивого ребенка. Даже Фрэнки ей в подметки не годился, все так сказали: ее мать, бабуля Элизабет, а Уолтер просто молча уставился на младенца. Она была здоровая – полненькая, но не слишком, кушала с удовольствием и легко успокаивалась. Розанна заметила, что каждый ребенок с рождения по-своему реагировал на объятия. Фрэнки дергал ножками, Джоуи немножко обмякал (совсем чуть-чуть, так-то с ним все было в порядке), а Мэри Элизабет просто лежала, как аккуратный маленький сверток, позволяя себя обнимать, но не отдаваясь объятию. С возрастом это не изменилось. Ну а Лиллиан вела себя так, будто лучше материнского объятия ничего на свете нету. Роды прошли настолько легко, что Розанна потом даже не заснула и чувствовала себя прекрасно, так что, когда все пошли спать, часов в одиннадцать, она села и принялась разглядывать лежавшую в колыбельке Лиллиан. Уолтер остался на ночь с мальчиками, и они были с дочкой вдвоем.

Никто не упомянул о том, что через четыре дня будет годовщина смерти Мэри Элизабет. Розанна думала, что по крайней мере мать Уолтера и некоторые другие родственники считали столь краткий промежуток между смертью и рождением неприличным, но сама Розанна никак не могла с этим согласиться, зная, что Мэри Элизабет смотрит на них с Лиллиан с небес и благословляет их. Ее кузина, родившая ребенка через год после выкидыша, как-то сказала Розанне: «Только подумай, не потеряй я того ребенка, у меня не было бы Арне», – но Розанна воспринимала свою ситуацию иначе. Она бы все равно родила Лиллиан, но Лиллиан не была бы таким благословением, ее даже звали бы не Лиллиан, а как-нибудь вроде Хелен. Произошло вот что: как-то летом Розанна все напевала себе под нос «Бог видит, как падает воробушек» и вдруг замолчала, вдумываясь в слова: «Он раскрашивает полевые лилии, насыщает ароматом каждую лилию», – и она решила, что ребенок, которого она носит, – девочка, и ее будут звать Лиллиан, хотя среди Лэнгдонов, Чиков, Чикков, Аугсбергеров и Фогелей никогда не было Лиллиан. Она никогда не придумывала мальчику имя заранее. Уолтер не сказал ни слова, когда она заявила, что у них будет девочка. Он не говорил, какие мужские имена ему нравятся. Так что Лиллиан уже много месяцев была Лиллиан – Лиллиан Элизабет, – по крайней мере, в мыслях Розанны. Розанна знала, что ее мать суеверно относилась к тому, чтобы произносить имя ребенка до его рождения, а еще ей не нравилось, что Розанна читает на ночь Библию – католики так не делали, – но с Розанны хватит подобных суеверий. Лиллиан – благословенный ребенок. Ее благословила сама Мэри Элизабет.

1927

Теперь, когда Фрэнк каждый день ходил в школу, даже в самую холодную и снежную погоду, он многое понимал лучше, чем раньше, и не только азбуку или один-два-три. Прежде всего, он понял, что он выше ростом, чем другой семилетний мальчик, Люк Кастен. Люк тоже это понял, поэтому держался от него подальше. Он также был выше ростом, чем восьмилетка и один из девятилетних (Дональд Гатри и Мэттью Грэхам). Остальные мальчики (всего пятеро) были выше и сильнее, но не такие умные. Парочка из тех, что постарше, едва умели читать. Фрэнка это немало удивило, ведь нет ничего проще чтения. Девочек в школе было семь, и все старше Фрэнка. Лучше всех была Минни Фредерик, которая жила неподалеку от них. Ей уже исполнилось восемь. Иногда она брала Фрэнка за руку, если кто-нибудь из мальчишек его задирал, и говорила: «Забудь о них, Фрэнки, они дураки». Но Фрэнк не собирался ничего забывать – никак нет, сэр, как выразился бы дядя Рольф.

С тех пор как в сентябре началась школа, мальчишки напали на него шесть раз. Заманили его в сарай для угля и заперли дверь. Подглядывали за ним в уборной. Свистнули его пальто и целый день не отдавали, хотя все время лил дождь. Обрызгали его грязью из лужи. Ударили его. Насыпали землю ему в штаны. Фрэнк не был единственной жертвой – мальчишки постарше нападали на Люка Кастена десять раз, на Мэттью Грэхама – девять, а на Дональда Гатри – шесть. Может быть, другие не вели счет, но Фрэнк все подсчитывал, потому что это давалось ему легко. Он уже даже умел умножать. Что касается мисс Дженкинс, учительницы, то она всегда глядела на него так, как делала это Ирма, прежде чем купила очки, поэтому Фрэнк был уверен, что она почти ничего не видит. Может, как Ирма, она не знала, что ей нужны очки. Ирма, например, надев впервые очки, воскликнула: «Листья! Птицы! Я никогда раньше их не видела!» Или у нее не было денег. По словам мамы, очки – это дорого, и она сказала Ирме, что, если та потеряет свои, неизвестно, смогут ли они позволить себе новую пару. Так или иначе, на задних партах или в дальнем конце школьного двора мальчики незаметно совершали самые разные проделки, например, забирались на деревья, кидались друг в друга желудями или что-нибудь похуже. Сегодня в конце перемены, когда Фрэнк просто стоял и никого не трогал, к нему подбежали Бобби Даган и Хоуи Принс, повалили его на спину, натерли ему лицо снегом и с хохотом убежали. Фрэнк продолжал считать.

Помимо Минни Фредерик, в классе было две невзрачных девочки, две больших и устрашающих (они напомнили ему Элоизу) и две очень красивых. Одну из них звали Элис Кэнхам, а второй была ее сестра Мари. Элис было девять, и она ни разу даже не взглянула на него. Мари было десять, и она считала его гадом. Единственной красивой девочкой, которой он нравился, была Минни, но зато нравился он ей очень сильно. Дорога в школу пролегала мимо фермы ее отца – большая территория в триста акров полностью окупалась. Мама с папой иногда обсуждали «ферму Фредерика», но Фредерики были квакерами, так что в гости друг к другу они почти не ходили. Но это и хорошо, «никаких лишних споров», как сказал бы папа. А выпечка мамы Минни славилась во всей округе. Все дамы с ферм гордились своей выпечкой, но миссис Фредерик знала особенные рецепты – не просто хлеб, и пироги, и фунтовый кекс, но и пончики и печенье, которыми Минни делилась с другими детьми в школе. Когда у Минни в ноябре был день рождения, ее мать прислала шахматный торт, кусочки которого – шоколадные и белые – были выложены на тарелке в виде шахматной доски. Удивительное роскошество, но как раз на такие вещи у мамы не было времени, а бабуля Мэри с бабулей Элизабет считали это глупостью. Так что Фрэнк дружил с Минни – еще и потому, что если мальчишки постарше приставали к ней, она просто вскидывала голову и тыкала их остро заточенными карандашами.

Фрэнк поднялся, как следует стряхнул снег и направился ко входу в школу, возле которого мисс Дженкинс звонила в колокольчик. Когда он подошел, она прищурилась и сказала:

– Юный Фрэнк, привычку к пунктуальности лучше развивать с детства. Ты об этом не пожалеешь!

Она зашла внутрь сразу за ним, но ни слова не сказала о том, что у него по спине стекали потоки растаявшего снега. Фрэнк высыхал в течение всего урока по чтению и арифметике, обеда, потом пения и чистописания. Все это время он обдумывал план мести. Бобби Даган нападал на него уже в четвертый раз, а Хоуи Принс – в третий, и это только то, что они сделали с ним. В общей сложности Бобби нападал на кого-нибудь раз или два в неделю, а Хоуи помогал ему как минимум в половине случаев. Чаще всего Бобби присоединялся к мальчику еще старше, Далласу Коггинсу, но сейчас Даллас болел дома гриппом. Даллас нападал на кого-нибудь почти каждый день, иногда даже на Бобби. Но Далласу четырнадцать. Четырнадцать – это дважды семь. Вряд ли у Фрэнка был шанс одолеть Далласа.

Хорошо, что Фрэнк сидел позади Бобби и мог тайно наблюдать за ним. А еще он видел содержимое его парты, каждый раз как Бобби открывал ее. Там был страшный беспорядок, при виде которого у Фрэнка появилась замечательная, а главное, легко выполнимая идея.

Из школы он пришел домой еще засветло. Мама расхаживала по гостиной, держа Лиллиан на руках, и поглядывала в окно, ожидая Фрэнка, как она это делала каждый день. В одиночку Фрэнк должен был пройти всего четверть мили, и то по дороге, а до этого он шел с Минни, Мэттью Грэхамом и Леоной Грэхам, одной из невзрачных девочек, которой было тринадцать. От школы дом Грэхамов отделяли поля, но мистер Грэхам выводил лошадей и уплотнял для них снег. Дальше Фрэнк шел наедине с Минни, а затем мать Минни в фартуке следила за ним, пока в поле его зрения не возникал его собственный амбар.

Когда он поднялся на крыльцо, мама уложила Лиллиан в колыбельку внизу, открыла входную дверь и помогла ему снять сапоги. Из кухни молча вышел Джо с большим пальцем во рту. Нет, Фрэнк не голоден. Да, день в школе прошел хорошо. Фрэнк понимал, что не может открыто пойти в амбар или даже наверх: мама все время его в чем-то подозревала.

– Фрэнки, отнеси пальто в заднюю прихожую и повесь его там, – сказала она.

В темном углу прихожей он увидел подходящего размера мышеловку, о которой совсем забыл, – достаточно большую, чтобы причинить боль, но достаточно маленькую, чтобы поместиться в парте. Он осмотрел ее, но в руки брать не стал, потому что прямо за ним стоял Джоуи.

Джоуи всегда предчувствовал, когда Фрэнк что-то замышлял, поэтому весь остаток вечера, все время, что Фрэнк провел в доме, Джо следовал за ним по пятам. Помогая папе и Рагнару с коровами, лошадьми и овцами, Фрэнк поискал другие мышеловки, но все они оказались слишком большими. С первого взгляда было понятно: ни одну из них в парте Бобби не спрячешь. Кроме того, папа, как и все остальные, не спускал с него глаз. Терпения Фрэнку было не занимать, хотя никто так не считал и вечно кто-нибудь говорил ему: «Придержи коней, Фрэнки». Однако никто не понимал, что, если он чего-то очень, очень сильно хотел, запасы его терпения были поистине безграничны.

Утром, когда он собирался в школу, ему удалось очень аккуратно задеть мышеловку ногой. Она сработала, приманка подскочила. Фрэнк сунул мышеловку в карман. Он чувствовал ее острые края, а пружина (судя по тому, как она сработала) была хорошего качества. Он застегнул пальто, вышел на крыльцо, чтобы надеть сапоги, затем натянул шапку и варежки. Мама стояла в дверях, держа на руках Лиллиан и стараясь укрыться от ветра. Она поцеловала его на прощание, а затем посмотрела на него и сказала:

– Если ты задумал что-то недоброе, молодой человек, выкинь это из головы.

Фрэнк встретился с ней взглядом и покачал головой.

– Я хорошо себя веду, мама, – сказал он. – Вчера мисс Дженкинс играла на пианино и предложила мне спеть все куплеты самому. Остальные пели только припев.

– Что ж, прекрасно, – ответила мама, закрывая дверь.

Но даже когда она ушла, Фрэнк не стал совать руку в карман. У дома Минни миссис Фредерик дала ему пончик в сахарной пудре, «чтобы согреться», и дети поспешили к ферме Грэхамов. Снег покрылся ледяной коркой и затвердел, но вообще-то было не так уж холодно. Минни не пыталась взять его за руку. Фрэнк не был уверен, видела ли она, как его вчера толкнули.

Он решил, что нужно вести себя тихо, но не настолько, чтобы это показалось странным. Так он и сделал. Он отвечал, когда к нему обращались, и делал, что велели, а когда происходило что-то смешное, по мнению других мальчишек, смеялся вместе со всеми. По прошествии всего четырех месяцев учебы он понял, что если не смеяться, когда смеются остальные, они возненавидят тебя еще сильнее. Поэтому пришлось смеяться, когда Бобби поставил подножку Элис Кэнхам, которая возвращалась на свое место, заточив карандаш. Сразу после обеда Фрэнк ненадолго остался в классе один, наладил мышеловку и в готовом виде спрятал ее к себе в парту.

Проблема заключалась в том, что мисс Дженкинс везде заставляла их ходить строем – утром в класс, потом на перемену, снова внутрь, снова наружу, снова внутрь, потом домой. Да, она многого не замечала, но уж точно заметила бы, как Фрэнк лезет в парту Бобби. Накануне ночью перед сном, лежа в кровати рядом с Джоуи, Фрэнк пытался что-нибудь придумать, но в конце концов заснул.

Никогда раньше он не обращал особенного внимания на Бобби Дагана – лишь пытался не попадаться ему под ноги, – но теперь стал внимательно следить за ним. Прежде всего, он заметил, что Бобби вместе с Далласом и Хоуи сворачивали сигареты и на переменах курили в углу школьного двора. После обеда они снова этим занимались. Фрэнк не знал никого, кто бы курил. А еще он заметил, что Бобби ходит в уборную и проводит там много времени. Через некоторое время Фрэнк сам пошел в уборную и задержался, чтобы осмотреться. Он встал на цыпочки на сиденье, поднял руки и нащупал место, где крыша соединялась со стеной. Там, в тайничке, он обнаружил коробку табака и спички.

На следующий день, придя в школу, он первым делом подошел к мисс Дженкинс и прошептал, что плохо себя чувствует и ему, возможно, нужно посетить уборную. А еще, поскольку так холодно, можно он не будет снимать пальто в классе? Мисс Дженкинс потрогала его лоб, и Фрэнк сказал:

– Мама говорит, жара у меня нет.

– Действительно, нет. Что ж, посмотрим, как ты будешь себя чувствовать. Возможно, придется отпустить тебя домой во время обеда.

Когда мисс Дженкинс вызвала к столу для чтения детей постарше, Фрэнк незаметно сунул мышеловку в карман. Весь первый час, во время урока географии, он, сгорбившись, просидел за партой. А когда наступил подходящий, по его мнению, момент, он, шатаясь, вышел из класса и направился в уборную. Закрыв за собой дверь, Фрэнк забрался на сиденье и аккуратно поместил установленную ловушку на коробок спичек в глубине тайника. Несколько раз кашлянув, он нетвердой походкой вернулся в класс и сел на место. Через полчаса ему стало лучше. К обеду он снял пальто и повесил его на крюк.

После обеда все сработало идеально. Даллас отобрал у Леоны Грэхам печенье, но есть не стал, а вместо этого с хохотом раздавил его сапогом в снегу. Потом они с Хоуи и Бобби пошли в свой угол, несмотря на то что их окликнула мисс Дженкинс. По дороге Бобби зашел в уборную. И, разумеется, всего через несколько секунд после того, как он скрылся, Фрэнк услышал вопль и несколько бранных слов. Мисс Дженкинс поспешила к двери уборной, а когда Бобби вышел, посасывая пальцы, она пригрозила рассказать его отцу, что тот сквернословил. Тут она заметила коробку у него в руках и протянула за ней руку. Он нехотя отдал ей коробку, открыв которую мисс Дженкинс обнаружила папиросную бумагу и табак. Она покачала головой. После этого Бобби целый месяц не ходил в школу. Минни рассказала Фрэнку, что отец Бобби заставил его чистить свинарник.

Собака родила щенят. Мама обнаружила их только недели две спустя, когда Джо уже знал об их существовании. Десять дней подряд он ходил за амбар и наблюдал за ними. Щенят было пятеро. Сначала было семь, но двое умерли, и Джо выкопал ямку возле дальнего края зарослей шелковицы, куда уж точно никто не зашел бы, завернул каждого щенка в носовой платок, который стащил из корзины для стирки, и похоронил их вместе. Даже Фрэнки не видел его и не знал, чем он занимается, еще не хватало, чтобы Фрэнки обнаружил щенков, поэтому Джо, как мог, хранил все в тайне.

Собака была приблудная, объявилась на ферме во время осенней вспашки. Мама думала, она чем-то больна, может, бешенством, и просила папу пристрелить ее, но папа сказал, что собака похожа на пастушью овчарку, и зимой, когда овцы выходили, она умело загоняла их обратно. У собаки была коричневая с белым шерсть и один глаз голубой. Когда никто не видел, Джо гладил ее по голове, а она, завидев его, махала своим длинным хвостом, но собака, кажется, понимала, что их дружба должна оставаться в тайне. Он назвал ее Подружка, но никогда не произносил кличку вслух. После рождения щенков Джо иногда приносил собаке всякие угощения – половинку сосиски с обеда, вареное яйцо с завтрака, кусочек бекона. Мама ничего не замечала, и Фрэнки тоже, это точно.

Джо присел неподалеку от логова, которое устроила себе собака, и, упершись руками в колени, рассматривал их. Один щенок был почти весь белый, двое – коричневые с белым, как их мать, а двое – целиком коричневые с белыми носочками на лапах. Ушки были отведены назад, а носики всегда подняты, а еще у них были очень короткие хвостики, как маленькие червячки. Они тихонько поскуливали. Папа думал, что собака ушла вниз по дороге искать другое место обитания.

Как-то ночью, ворочаясь во сне, Джо толкнул Фрэнки. Фрэнки разбудил его и прошептал:

– Я знаю про щенков. И если я расскажу, их утопят в пруду, вот увидишь.

Но мама сама нашла их. Она шла вокруг амбара с садовыми ножницами и корзинкой, чтобы срезать сирень с кустов, росших вдоль забора. Джо видел ее вдалеке, пока дожидался возможности тайно покормить щенков. В кармане у него была вареная картошка. И тут он увидел, как мама выпрямилась и повернула голову. Она посмотрела вниз, вверх, а потом пошла к амбару. Джо тихонько последовал за ней. Мама поставила корзинку на землю, подошла к дыре в стене и нагнулась.

Джо подбежал к ней и, увидев, что она нашла щенков и Подружку, спросил:

– Что там такое?

Мама положила руку ему на грудь и отодвинула его назад.

– Эта жуткая псина ощенилась, – сказала она. – Я-то думала, она ушла. Что ж, папе придется с этим что-то сделать!

– Почему?

– Мало ли что у них – глисты наверняка есть. Так и знала, нельзя было оставлять тут эту собаку.

– Папа говорил, это хорошая собака…

– Оглянуться не успеешь, как она проберется в дом. Это надо пресечь, пока не поздно. – Она развернулась. – А ты что здесь делаешь?

– Ничего. Я увидел тебя…

– Джоуи, ну ты и проныра. Фрэнки все время что-то замышляет, но он, по крайней мере, шумный и не шныряет повсюду, пугая людей.

Джоуи извинился.

– Вот, возьми корзинку, – сказала мама. – Мне нужно вернуться, пока не проснулась Лиллиан.

Они подошли к кустам сирени, и Джоуи шел рядом, держа корзинку обеими руками, пока мама срезала фиолетовые цветы с гладкими темно-зелеными листьями и бросала их в корзинку. Аромат плыл в воздухе вокруг него. Пока они занимались сиренью, мимо по дороге проехали две машины – миссис Фредерик за рулем «Франклина» и миссис Карсон в «Форде»; женщины помахали им рукой. Джоуи нравились машины. За дорогой зеленело поле, поросшее толстыми зелеными побегами овса. Покончив с сиренью, мама убрала ножницы в карман фартука и взяла у Джоуи корзинку.

– Я бы мог их продать, – предложил он. – Ну… щенков.

– Ох, ради всего святого! Ни в коем случае.

– Это хорошие щенки.

Они прошли молча шагов восемь-десять, затем мама остановилась, повернулась к нему и наклонилась.

– Давно ты знал про щенков?

– Давно.

– А папе рассказал?

Джо помотал головой.

– Почему?

– Папа утопит их, а собаку пристрелит.

– Так и надо. Ты когда-нибудь трогал собаку или щенков?

Джо покачал головой.

– Ты говоришь правду?

Джо пожал плечами.

– Что ж, по крайней мере, это честно.

Джо отвернулся и зашагал к амбару. Ему пришлось это сделать, потому что он готов был вот-вот расплакаться, а мама этого терпеть не могла. Она крикнула ему вслед:

– Не трогай этих грязных тварей!

Конечно, он должен был признаться, что похоронил мертвых щенков, но не посмел. В любом случае он прикасался к ним только платками и с тех пор много раз мыл руки. С тех пор прошла уже целая неделя.

Подружка лежала у себя в логове в амбаре, и вдоль живота у нее кормились щенки – коричневый, белый, коричневый с белым, коричневый с белым, коричневый. Джо сделал кое-что, чего не должен был: прошептал их имена.

– Брауни, Молочко, Сахарок, Спот, Билл.

Фрэнки счел бы эти имена дурацкими, но Джо они нравились. Остаток дня он просидел на корточках возле щенков, наблюдая за ними, и мама могла бы оттащить его за ухо, если бы захотела, но не стала. Самое странное, что папа с Рагнаром, вечером вернувшиеся с работы, тоже не пытались отогнать его от амбара. К ужину Джо вернулся в дом. О щенках никто не вспоминал, хотя Ирма то и дело цокала языком над тарелкой с жареной курицей и не смотрела на него. Наступила ночь. Почитали Библию и легли спать. Джо знал, что, когда утром он выйдет на улицу, не будет уже ни щенков, ни Подружки. Так и случилось. Некоторое время спустя мама сказала, что у бабули Элизабет появились котята; может, он хочет взять одного? Среди них есть красивая трехцветка с отметиной, похожей на восклицательный знак, на спинке. Джо отказался.

А позже папа присел рядом с ним на верхней ступеньке заднего крыльца. Откашлявшись раз шесть, он произнес:

– Джоуи, я знал про этих щенков. Я не знал, что ты знаешь.

– Я знал. – Потом: – Это были хорошие щенки.

– Может быть. Трудно сказать. Сучка могла бы принести пользу, если бы не ощенилась.

– Мама ее ненавидела.

– Вовсе нет. Но мама знает, что бродячая собака может быть чем-нибудь больна. Чумкой или молочной лихорадкой, а может, даже бешенством. Даже если бы вы с Фрэнки и Лиллиан ничем от нее не заразились, коровы могли бы что-нибудь подхватить. Или овцы. Или свиньи. Не знаю, Джоуи. Не знаю.

– Ты ее пристрелил?

Папа не ответил.

Джоуи встал и ушел в дом.

1928

После сбора урожая Уолтер и Рагнар с помощью Рольфа, Курта и Джона сделали пристройку к западному крылу дома с комнатой для Фрэнки и Джоуи, чтобы Лиллиан могла переехать в их прежнюю спальню. Уолтер не мог позволить себе двухэтажную пристройку – теперь, если мальчикам нужно было позвать Розанну и Уолтера, им приходилось пройти через переднюю к лестнице и кликнуть их, – но к тому моменту, как ее достроили, Фрэнку уже исполнилось восемь, да и вообще, разве в доме родителей Розанны Джон и Гас не спали внизу на заднем крыльце со стороны кухни с тех пор, как Гасу исполнилось пять, а Джону семь?

С южной стороны пристройки Уолтер вырезал два окна, с запада – еще одно, но с севера окон не было. Еще он наметил, где можно в дальнейшем повесить дверь, но от одной мысли о Фрэнки, в распоряжении которого вдруг появилась бы собственная дверь, у него мурашки по коже побежали. Он не жалел розог и, стало быть, не испортил ребенка, но ни один из знакомых ему детей не мог сравниться с Фрэнки в упрямстве. Фрэнки превзошел его самого, Говарда, Рольфа и всех в семье Розанны. Такое чувство, что когда сын видел некоторые вещи, его разум просто цеплялся за них и отказывался их отпускать. Дело даже не в своеволии. В половине случаев Уолтер мог сказать: «Фрэнки, не делай этого», – и Фрэнки не делал, потому что ему было все равно. Но в остальных случаях не имело никакого значения, что говорил Уолтер или даже что говорил сам Фрэнки.

Взять, к примеру, ведро с гвоздями длиной в три с половиной дюйма. Уолтер сказал:

– Фрэнки, не подходи к гвоздям.

– Хорошо, папа.

– Я серьезно.

– Да, папа.

Через час ведро было перевернуто, а Фрэнки копался в гвоздях.

– Фрэнки, я же говорил не трогать гвозди.

– Я хотел кое-что найти.

– Что?

– Гвоздь подлиннее.

– Я сказал не трогать гвозди.

– Но я хотел найти его.

– Я же тебе запретил.

– Но я хотел найти его.

– И как, нашел?

– Нет.

– Теперь придется тебя выпороть. – Уолтер снял ремень, взялся за пряжку, схватил Фрэнки за руку и велел ему снять штаны. – Что я тебе сказал? – Удар.

– Не трогать гвозди. – Удар.

– Если я велю тебе не трогать гвозди, ты не должен их трогать. – Удар.

– Я хотел его найти. – Удар.

– Что я сделаю, если ты тронешь гвозди, хотя я просил тебя их не трогать? – Удар.

– Выпорешь меня. – Удар.

– Зачем ты трогал гвозди? – Удар.

– Я хотел найти его. – Удар.

– Ты сделаешь это снова, если я велю тебе этого не делать? – Удар.

– Нет, папа. – Удар.

Но он, конечно же, это сделал. В конце концов, гвозди – это же не то что заползти под крыльцо, или забраться на самый верх дерева, или спрыгнуть с сеновала (где ему вообще запрещалось бывать) на спину Джейку. Уолтер и представить не мог, что может произойти, если им проведут электричество (по округе ходили упорные слухи, что такое вот-вот случится, особенно учитывая их близость к городу; это, конечно, дорого, но все говорят, оно того стоит). Провода будут постоянно манить Фрэнки – ткнуть в них отверткой или вилкой. Казалось, Фрэнки нужно преподавать все уроки во всех возможных вариантах. Да, мисс Дженкинс, школьная учительница, говорила, что Фрэнки – самый умный ребенок из всех, кого она видела в жизни, уже осваивает деление, не говоря уж о подготовке к конкурсу на знание орфографии («Я и не знаю, сможет ли кто-то с ним соперничать»). В школу он каждое утро отправлялся с явной охотой, даже с энтузиазмом – хоть это хорошо.

Уолтер не знал, что и думать о своих мальчишках. С определенной точки зрения Джоуи следовало выпороть, чтобы не был таким рохлей, но он никогда не делал ничего, заслуживавшего порки (кишка тонка), а Фрэнки розги ничему не научили. Оглядываясь назад, на собственное детство, Уолтер видел куда более организованную систему: отец или мать устанавливали для детей определенные правила. Если правила нарушались, пускай даже без умысла, детей пороли, чтобы запомнили на будущее, и они запоминали, а значит, их пороли все реже, и они выросли мальчиками, которые аккуратно делали свою работу, а поскольку дел всегда было много, работать тоже приходилось много. Такова была жизнь, по мнению Уолтера: осматриваешь ландшафт, отмечаешь все необходимое, а потом выполняешь работу, и завершенные дела копятся у тебя за спиной, будто своего рода сокровище или, по крайней мере, свидетельство добродетели. Какой видел жизнь Фрэнки, он даже вообразить не мог.

Жизнь Лиллиан была разноцветной. Как только мальчишки переехали в другую комнату, Розанна тут же съездила в город, купила у Дэна Креста полгаллона розовой краски и выкрасила стены спальни Лиллиан в розовый. Когда краска подсохла, она повесила сшитые ею занавески, розовые с белыми полосками и рюшами по краю. Потом выяснилось, что бабушка Мэри с сестрой всю зиму плели и шили разноцветный коврик – десятифутовый овал, розовый с белым и зеленым, – а мать Уолтера связала для Лиллиан розовое покрывало. Розанна вставила в рамки вырезанные ею из бумаги силуэты людей и животных – фермера с супругой, коровы, лошадки, свинки, ягненка, кролика, белки, лисички и птички – и развесила их по стенам. На то, чтобы обставить комнату, у нее ушло целых два дня.

Вне всякого сомнения, это теперь была самая красивая комната в доме, даже красивее гостиной. Но все это было не ради соседей. Уолтер понял это, когда утром, в день окончания ремонта комнаты, остановился на лестнице напротив двери и наблюдал за тем, как Розанна, держа полуторагодовалую Лиллиан на руках, ходит от картинки к картинке и приговаривает:

– А на ферме у него был кто? Свинка! Да! Какая хорошая девочка!

Роланд Фредерик купил себе трактор – серии «Фармолл», небольшой, серый и легкий, с близкопосаженными передними колесами, чем-то напоминавший трехколесный велосипед. При определенном направлении ветра Уолтер слышал звуки трактора. Дважды за одну и ту же неделю, выйдя на поле за шелковицей, он видел, как трактор легко и шумно пробирается по сорока западным акрам Роланда. В очередной раз отправившись в город, Уолтер узнал историю появления трактора.

Приехавший в Денби представитель «Фармолл», выяснив, у кого самый большой дом и лучший амбар, предложил Роланду трактор на неделю для пробы. Прошло десять дней, и, не получив от Роланда известий, он нанял шофера, чтобы тот пригнал трактор в город. Но Роланда нигде не удалось найти, а трактор, оставленный у амбара, не заводился – не было бензина, – поэтому представитель «Фармолл» оставил Роланду записку, предупредив, что вернется на следующий день.

Конечно же, в тот самый день Уолтер видел и слышал, как Роланд поспешно заканчивает сев – без лошадей или какой-либо помощи. Грохот стоял страшный, но на Уолтера это произвело впечатление. Его ферма была вполовину меньше фермы Роланда, и он сажал куда меньше кукурузы, но они с Рагнаром пока управились лишь наполовину – выставили проволоку на последнем отрезке поля, но дискованием[21] он пока не занялся. Понаблюдав за тем, как Роланд – вернее трактор, на сиденье которого виднелась крошечная фигура Роланда, – движется вдоль горизонта, Уолтер зашел в амбар.

Конечно же, Джейк и Эльза были на месте, и, конечно же, при его появлении они заржали (видать, решили, что настало время ужина). В этом году Эльзе стукнуло пятнадцать лет, а Джейку тринадцать, они совсем поседели, стали почти белыми. Отец подарил их Уолтеру, когда тот вернулся с войны, им тогда было шесть и четыре. Лошади были сильными, красивыми, в темных пятнах и вели себя отлично, настоящая призовая команда. В тот самый год молодые английские тяжеловозы Роланда Фредерика затащили его плуг в глубокую канаву. Одна из лошадей сломала ногу, а плуг больше нельзя было использовать – Роланду даже пришлось одолжить у кого-то плуг, чтобы в тот год закончить сев. Уолтер с отцом тогда чувствовали некоторое превосходство над Роландом, потому что у них хватило ума разводить першеронов, к тому же с хорошей родословной. По правде говоря, учитывая, что Роланд Фредерик плохо разбирался в лошадях, не было ничего удивительного в том, что именно он сидел за рулем первого трактора, который увидел в жизни Уолтер. Уолтер вышел на улицу и смотрел на трактор до тех пор, пока его силуэт не скрылся в сумерках, а потом отправился домой ужинать.

Он даже представить себе не мог, сколько стоит трактор. Тысячу долларов? Если так, то это его доход за весь год, не считая двухсот шестидесяти восьми долларов, на которые он сделал пристройку к дому. И хотя отец собирался сворачивать свой бизнес по разведению лошадей, Эльза была еще не так стара: Уолтер мог либо спарить ее с отцовским жеребцом сейчас и получить готовую к работе лошадь через четыре года, когда Джейку будет семнадцать, а Эльзе девятнадцать, либо купить у отца жеребенка или двух и самостоятельно вырастить их. Сама мысль об этом успокаивала его. Сколько продержится трактор? Никто не знал. Да и вырастить собственный бензин, чтобы кормить эту штуку, уж точно невозможно. Он вымыл руки в кадке с водой, которую Розанна оставила возле сухой раковины на заднем крыльце, и стащил сапоги, с удовлетворением думая, что все решил правильно.

За ужином, когда они ели приготовленный Розанной мясной рулет, он спросил Фрэнки и Джоуи:

– Мальчики, вы видели трактор мистера Фредерика?

– Я его слышала, – сказала Розанна. – Такой шумный! Не знаю, как Роланд выдерживает этот грохот, сидя прямо в его центре.

– Я его видел, – сказал Фрэнки.

– Как тебе это удалось? – спросил Уолтер.

Фрэнки пожал плечами.

«Опять на сеновал лазил», – подумал Уолтер, но не стал придираться.

– И что ты подумал? – спросил он.

– Мистер Фредерик теперь пристрелит своих лошадей? – спросил Джоуи.

– Ох, ради всего святого! – воскликнула Розанна.

– Скорее отправит на скотобойню, – высказался Рагнар.

– У них всего две, обе старые, – сказал Уолтер. – Если он купит этот трактор, то может отправить их на свободный выпас. У него достаточно травы и для коров, и для двух лошадей.

– А если у нас будет трактор, ты пристрелишь Джейка и Эльзу? – спросил Джоуи.

– Нет, – ответил Уолтер. – В любом случае я предпочитаю лошадей. Ведь что делают лошади? Мальчики, вы слушаете? – Раскрыв рты, Джоуи и Фрэнки уставились на него. – Каждую весну лошади тащат плуг, а потом сеялку и таким образом сажают овес для себя же. Летом они тянут молотилку. Что такое молотилка, Фрэнки?

– Молотилка отделяет овес от соломы. Этим летом я поеду на молотилке и буду следить, чтобы овес падал прямо в кузов.

– Правильно. Стало быть, при молотьбе овса лошади заботятся о собственной кормежке, а когда они везут овес и сено в амбар, то везут свой ужин. А что происходит потом?

Рты мальчиков приоткрылись еще больше.

– Зимой, – продолжал Уолтер, – лошади распределяют собственный навоз по овсяному полю. Зачем это делается?

– Для удобрения! – выкрикнул Фрэнки. Джоуи кивнул.

– А откуда лошади берут корм?

– Из амбара, – ответил Джоуи.

– Оттуда, куда сами его положили, – подтвердил Уолтер. – А где мистер Фредерик берет бензин для трактора?

Этот вопрос поставил их в тупик.

Мальчики не знали ответа.

Уолтер откусил кусок мясного рулета с картошкой и сказал:

– В Техасе. А если вам приходится за чем-либо ехать в Техас, мальчики, значит, вам это не нужно.

Разумеется, он говорил с некоторой долей самодовольства. При этом все равно знал, что мысль о тракторе будет жужжать у него в голове точно назойливая муха. Так и случилось – всю ночь эта мысль преследовала его, переходя из одного сна в другой и объединяя никак не связанные между собой картины.

Розанна знала, что это известие расстроит не только Уолтера, но и бабулю Элизабет и вообще всех Лэнгдонов, а потому не стала ничего говорить заранее. В то воскресное утро она встала рано и к шести уже приготовила завтрак – очень хороший завтрак: блинчики со свежесобранной малиной, бекон и, конечно, овсянка, посыпанная коричневым сахаром, потому что Уолтер не мог начать день без овсянки. Затем, пока они ели, она разложила воскресные костюмы мальчиков, которые вчера целый час гладила, и, разумеется, они подумали, что идут в собственную методистскую церковь в городе, куда всегда ходили все Лэнгдоны, ту самую церковь, которую Розанна когда-то считала слишком радикальной и страшной. «Но нет, – сказала она, одев Лиллиан в красивое зеленое платьице с белым передником (сама она была одета очень скромно, в непритязательное синее платье, а волосы убрала в тугой пучок), – они пойдут чуть дальше, просто чтобы попробовать, – в церковь Ассамблеи Бога[22] в Ашертоне».

– Ашертон! – нахмурился Уолтер. – Это…

– Одиннадцать миль от двери до двери, – сказала Розанна. – Двадцать минут и прямо в северном конце Второй улицы. Мы проезжали мимо две недели назад, когда ездили в кино.

Уолтер хотел пойти в кино и увидеть Бастера Китона в картине «Пароход Билл-младший». Зная, что это даст ей возможность поискать церковь, Розанна согласилась и не сказала ни слова о том, что тем вечером они пропустят чтение Библии. И все же она не была уверена, как следует воспринимать кино.

– Ну, я… – пробормотал Уолтер.

– Мы должны попробовать, – сказала Розанна. – Нам это нужно.

Ее голос так дрожал (непреднамеренно), что Уолтер даже не договорил.

Розанна вздохнула с облегчением, как только Уолтер начал готовить мальчиков, а затем и Рагнара к тому, что их не будет почти три часа вместо одного, как обычно в воскресенье. По правде говоря, в последнее время Розанна чувствовала, что ей угрожает опасность – с каждым днем, с каждой неделей все сильнее, и даже рьяное чтение Библии не приносило облегчения. Она все перепробовала: читала с самого начала, открывала случайную страницу в поисках знакомых историй или начинала с пассажа, который пастор Гордон использовал в воскресной проповеди. Но рано или поздно она путалась. Начав с начала, она никак не могла пробраться сквозь множество имен и генеалогий, потому что толком не знала, что за ними скрывается. Если открыть случайную страницу, можно было многое узнать, но это тоже часто вводило ее в заблуждение: допустим, открывала она Левит, а там множество непонятных ей правил. Впрочем, Иисус тоже иногда совершал загадочные дела – не чудеса, как с хлебом и рыбой, но вот, например, он проклял дерево, потому что оно не дало ему плодов. Католики не читали Библию, это вообще не приветствовалось, и дело, несомненно, именно в этом. В католической церкви главными были молитвенник и череда церковных праздников, и все было ясно, однако католическая церковь не даровала спасения – Розанна это знала, – а значит, ясности недостаточно. Проповеди пастора Гордона были очень сухими, почти всегда либо про любовь к ближнему, либо про службу сообществу, но никогда о спасении, об ощущении спасения, как будто сам пастор Гордон еще не испытал этого. Значит… это ничего не значило.

Розанна хотела, чтобы Уолтер и особенно Фрэнки и Джоуи обрели спасение, как обрела его она, но Первая методистская церковь (вторую так и не построили) Денби, штат Айова, не могла им этого дать. Розанна услышала, как Люси Морган и Дэн Крест обсуждали в лавке церковь Ассамблеи Бога и тамошнего пастора, Роджера Рэнкина, близкого друга кого-то по имени Ю. Н. Белл[23], который был знаменитым и важным лицом, и Розанна оценила это, хотя и не знала почему. «А какой страстный проповедник, – сказала Люси. – Растопит даже лед!» Дэн Крест рассмеялся. Розанна поняла, что именно это и нужно Уолтеру. А мальчикам нужно заниматься в воскресной школе чем-то большим, чем просто разрисовывать многоцветный плащ Иосифа.

Стоял великолепный день, особенно для конца июня – было не слишком жарко, дул легкий ветерок. Стоило вытащить Уолтера с фермы, как он обычно переставал возражать против поездки – ему нравилось видеть, что он работал больше или, по крайней мере, лучше, чем другие фермеры, державшие угодья вдоль дороги. Они объехали город, так что до реки Айова вокруг были одни лишь фермы и поля. Проехав эти тенистые места, через минуту-другую они были у церкви. Лишь когда они уже ехали по улице, Розанна вспомнила, что никого в церкви не знает – даже Люси Морган, если уж на то пошло. Ее мать знала Люси Морган, но сама Розанна разговаривала с ней только один раз. Наверное, надо было сказать Люси Морган, что Розанна хотела бы посетить ее церковь.

Они остановились дальше по улице и пошли назад к зданию церкви. Не очень-то оно большое. Лиллиан настояла на том, чтобы идти самой, но покорно позволила Розанне держать ее за руку и не задавала никаких вопросов. Какой замечательный ребенок. Как будто девочка знала, куда они идут и что ей там будут рады. Едва осознавая, что делает, Розанна замедлила шаг, чтобы Лиллиан оказалась чуть впереди. Пускай люди первым делом увидят красивое, сияющее личико Лиллиан.

Догнав ее, Уолтер сказал:

– Джоуи, оставайся с мамой. – А Розанне: – Мне бы с этим управиться.

Да, похоже на то.

– Куда мы идем? Там будет бабуля Элизабет? Я сказал бабуле Элизабет… Отпусти, я могу сам идти!

Розанна опустила взгляд и сказала:

– Джозеф, вытащи палец изо рта.

Он послушался, но большой палец выглядел розовым и слюнявым. Позор. Они уже стояли перед входом в церковь.

Войти оказалось нелегко. Церковь была маленькая – всего две ступеньки крыльца, а двустворчатые двери закрыты, что, скорее всего, означало, что служба уже началась. Розанна редко знала точное время, а кроме того, всегда ошибалась, пытаясь рассчитать, сколько времени нужно, чтобы собраться и доехать куда-либо.

– Мы по адресу? – спросил Уолтер.

– Наверное.

– Ну, тут написано, что да. – Он указал на небольшую табличку возле двустворчатых дверей.

– Наверняка мы опоздали.

– Не намного. Может, на минуту-две, если служба начинается точно по расписанию.

Они с Фрэнки поднялись на две ступени, и он положил руку на дверную ручку. Розанна почувствовала, как непроизвольно делает шаг назад. Это было похоже на колдовство – будто что-то в этой церкви отталкивало ее. Закрытые двери казались страшно неприступными, и, несмотря на все ее старания, они с Уолтером и дети выглядели типичной деревенщиной, особенно она – унылая и безвкусная, будто кукурузная каша. Она покачала головой и сказала:

– Мы опоздали.

Уолтер пробормотал что-то, чего она не расслышала, а вот Фрэнки сказал:

– Черт побери!

Наверняка он повторил это за отцом.

– Фрэнки! – возмутилась она. – Какие гадкие слова!

Фрэнки поднял глаза на Уолтера. Уолтер на минуту замер, а потом спросил:

– Ну так что, мы идем? Разоделись, как щеголи.

Розанне казалось, что вот-вот произойдет нечто ужасное, но она не могла даже представить, что именно. На тихой улице Ашертона стояло теплое воскресное утро, автомобилей почти не было, кленовые деревья вдоль тротуаров едва заметно подрагивали на ветру, а листья шелестели, как бывает, когда они чуть-чуть подсохли. Розанна отпустила руку Джоуи и подняла ее к лицу. Джоуи схватился за ее юбку. Ее страх передавался ему? Или же его страх передавался ей? Неужели Джоуи именно так себя и чувствовал все время? Раньше ей это никогда не приходило в голову. Она глянула вниз на него.

А потом обе двери распахнулись, вышли двое мужчин в хорошей одежде и заклинили их. Небольшими группками стали выходить прихожане. Первые четыре-пять человек остановились и подождали, пока не вышел пастор (так подумала Розанна) и не протянул руку, чтобы они пожали ее и пожелали ему хорошего дня. И тут Лиллиан отпустила мамину руку, вскарабкалась по ступенькам, и люди расступились, пропуская ее. Держалась она более чем уверенно.

– Ох, какая милая крошка, не правда ли? – сказала одна женщина, а какой-то мужчина спросил:

– Как тебя зовут, девочка?

И Лиллиан ответила:

– Я – Лиллиан, как у вас дела?

Некоторые усмехнулись, а другая женщина воскликнула:

– До чего же прелестный ребенок!

И в этот момент Уолтер выступил вперед и протянул руку пастору.

– Простите за вторжение, сэр. Мы надеялись попасть на службу.

А первая леди сказала:

– И малое дитя будет водить их[24].

Скоро Уолтер выяснил, что следующая служба начнется через полчаса и им там, разумеется, будут рады. Розанна оставила страх позади, как будто покинула тесное, душное помещение, и, когда она пошла вслед за Уолтером и Лиллиан, от удовольствия по коже у нее пробежали мурашки.

Молодой человек проводил их на скамью примерно посередине зала, и они сели – даже Фрэнки притих, – оглядываясь на прихожан, явившихся на следующую службу. Лиллиан сидела между Розанной и Уолтером, и Розанна смотрела на ее светлые волосы, искрившиеся в свете лившегося из окон солнца. Ее немного – совсем немного – поразило, что она родила это создание. Она бросила взгляд на Уолтера. Он выглядел так, будто не знал, что происходит. Но Розанна знала. Она все знала, пускай и вынуждена была держать это при себе.

Лиллиан сидела на собственном стуле, а перед ней сидели ее куклы. Перед каждой стояла чайная чашка, у двух – Лолли и Лиззи – были блюдечки. Лиллиан положила печенье на блюдечко Лолли, затем на блюдечко Лиззи. Подождав секунду и дважды произнеся: «Спасибо, пожалуйста», Лиллиан взяла два печенья и откусила от каждого крохотный кусочек. Затем положила их обратно и сказала:

– Очень вкусенько, спасибо.

Теперь она взяла чайник и очень аккуратно налила в каждую из чашек воображаемый чай – для Лолли, для Лиззи, для Мэйми, для Дьюлы, для Фрэнсис и для Джуэл. У Джуэл и Мэйми были крошечные руки, поэтому она наклонилась и продела их руки в ручки чашек перед ними. Чашка Джуэл повисла, но Мэйми свою чашку держала крепко. На мгновение задумавшись, Лиллиан сказала:

– А как у вас дела, у меня все хорошо. В дом забралась свинья, но потом выпрыгнула в окно!

И рассмеялась.

Дьюла, которая не очень хорошо умела сидеть, упала. Лиллиан посадила ее обратно, используя Лиззи как подпорку. Это была самая большая из ее кукол, и она носила башмачки. Выпрямив Дьюлу, Лиллиан сказала:

– Не болей, Дьюла. – Она издала звук, как будто подавилась, и продолжила: – Боже, Боже, через минуточку тебе станет лучше. – Очень медленно она выдвинула носок ноги и осторожно опрокинула Дьюлу. – Ох, Дьюле может стать хуже.

Наклонившись вперед, она подняла куклу и покачала ее на руках. Потом запела: «Ла-ла-ла-ла-ла, детка-детка». Затем встала и отнесла Дьюлу в колыбель, уложила и накрыла ее.

Вернувшись к чаепитию, она села на место и сказала:

– Еще чаю, ох, спасибо, спасибо. – Она наклонилась и осторожно откусила по кусочку от печенья Лиззи и Лолли. – Ммм, да, благодарю. Вы не поверите, что натворила свинья.

1929

Однажды в феврале Ирма и Рагнар попросили три выходных подряд. Розанна заподозрила неладное, но Ирма внешне не изменилась, не поправилась, поэтому она только сказала Уолтеру, что справится: в это время года коровы давали не так много молока, а значит, делать масло нетрудно, а яйца мог собирать Джоуи – у него это хорошо получалось, и он никогда не пугал кур. Они уехали в среду и вернулись вечером в субботу, чтобы в воскресенье Уолтер и Розанна могли пойти в церковь. В понедельник Рагнар подошел к Уолтеру и сообщил, что нашел работу в ветеринарной школе в Государственном колледже Айовы и они с Ирмой уедут через две недели.

Уолтер попытался скрыть раздражение. Рагнару было уже – сколько? – тридцать два, и он довольно хорошо говорил по-английски. Уолтер привык обращаться с ним как с членом семьи, что значило давать ему много работы и мало свободного времени. Розанна уже год намекала, что Ирма несчастлива на ферме, так что все это неудивительно.

– А что за работа? – поинтересовался Уолтер.

– Пока что – убирать стойла.

– Этим ты можешь и здесь заниматься.

– Ja, но Ирма… она тоже нашла работу. Будет готовить в общежитии «Дельта дельта дельта». А я еще буду заниматься садом.

Уолтер выдал, что было у него на уме:

– Похоже, будете жить припеваючи.

– Ja, – ответил Рагнар и пожал плечами.

Уолтер не стал спрашивать, сколько им с Ирмой будут платить. Явно больше, чем платил он. Спустя две недели они уехали.

Через неделю после их отъезда пришло время сеять овес. Уолтер сжег стебли кукурузы и продисковал их сгоревшие остатки. Отец всегда говорил, что если удастся сжечь пожнивные остатки кукурузы после сбора урожая, когда стебли засохнут, это значительно обогатит почву: овес вырастет крупнее и обильнее, но обработка поля огнем зависела от погоды, поэтому невозможно было делать это каждый год. В этом году погода выдалась подходящая, и его сорок акров выглядели идеально – ровные, гладкие, без бороздок. Уолтер запряг Джейка и Эльзу в разбрасыватель-сеялку, и пока он ездил от забора к забору, Фрэнки закидывал семена овса в загрузочную воронку. Фрэнки исполнилось девять, он был высокий и сильный. Они занялись этим в субботу, второго марта, в самый подходящий день. Потом Фрэнки сам покормил лошадей сеном, забравшись на сеновал и вилами сбрасывая вниз все еще золотистые стебли. Возвращаясь домой на ужин, Уолтер сказал:

– Ты сегодня хорошо поработал, Фрэнки. Теперь, когда Рагнар уехал, работы станет больше.

– Кому достанется их комната?

– Ничего не могу обещать.

– Джоуи всю ночь толкается, да еще и разговаривает во сне.

– Может, вам нужна кровать Рагнара и Ирмы. Тогда никто не будет тебя толкать.

– Но разговаривать-то он все равно будет.

– Посмотрим. Но маме нужна помощь. С ней всегда была либо Элоиза, либо Ирма.

– Кто ей будет помогать?

– Может, кузина Берта.

– Кто это?

– Берта Фогель, в девичестве Берта Хаас. Кузина из Небраски. Троюродная. Ее муж умер.

– От чего?

– От клещевой лихорадки.

– Он был фермер?

– Ну, ферму они потеряли, но, в общем-то, да, фермер.

– Если кузина Берта будет помогать маме, кто поможет тебе?

Уолтер остановился и положил руку на плечо Фрэнки.

– Ты, Фрэнки, – сказал он.

Почему-то он произнес это таким тоном, словно сообщал плохие новости. Он говорил так, будто ожидал, что Фрэнки скорчит гримасу и начнет возражать, – не потому, что Фрэнки не нравилась работа на ферме, а потому, что он вечно спорил по любому поводу. Фрэнки посмотрел на него, затем окинул взглядом поля за амбаром и сказал только:

– Можно мне новые сапоги?

Уолтер рассмеялся.

– Я их тебе закажу.

После того как посеяли овес, Фрэнк помог отцу перекопать мамин огород и посадить там всякие полезные вещи: горох, капусту, лук, картошку, морковь; потом помидоры, редис, бобы и кукурузу. Фрэнк не сомневался: папа считает, что ему не нравится работа, но это неправда. Все, включая самого Фрэнка, прекрасно знали, что он не в состоянии спокойно усидеть на месте, сколько ни призывай его угомониться, поэтому лучше нагружать его заданиями, пока ему самому в голову не пришла какая-нибудь очередная идея. Хочешь забраться на сеновал – что ж, забирайся дважды в день или чаще и сбрасывай вниз сено. Хочешь возиться с лошадьми? Что ж, научись запрягать Джейка и Эльзу и водить их по прямой по полю. Нравится копать ямы? Давай, копай ямы нужной глубины и клади туда что-нибудь. Любишь стрелять? Тогда пристрели кролика, и мама приготовит из него тушеное рагу, или застрели того койота, который норовит пробраться в курятник. Перед школой нечем заняться, поэтому сидишь за столом и колотишь ногами по перекладине стула? Встань на час раньше и помоги доить коров. Хочешь жареную курицу на ужин? Выйди, поймай курицу и сверни ей шею – когда-нибудь все равно придется научиться.

Приходилось нелегко, но папа оказался не таким молчаливым и угрюмым, как опасался Фрэнк. Теперь, когда он показывал Фрэнку, как и что делать, он проявлял терпение и хорошо объяснял, как все работает. Он показал Фрэнку, как вешать упряжь Джейка и Эльзы, и объяснил, что если ее повесить правильно, то в следующий раз она не будет путаться, когда Фрэнк станет надевать ее на лошадей, и останется только застегнуть ремни. Он показал, что если во время дойки потратить десять минут на то, чтобы надеть коровам на хвост мешки, которые сделала мама, то грязь не попадет ни в ведро с молоком, ни тебе в глаза или в рот. А потом, если сразу отнести ведро с молоком маме, то ни он, ни корова случайно не перевернут его. Если починить дыру в заборе, как только заметишь ее, то свиньи не убегут сквозь нее, пока ты ищешь инструменты, которые надо было отложить заранее. Фрэнк не назвал бы работу, которой от него теперь ожидали, «весельем», но это было веселее, чем ничего не делать, неважно где – в школе, или за столом, или за чтением Библии по вечерам. Ему же надо было чем-то заниматься, так? А еще папе нравилось объяснять ему, как все устроено на ферме, отчего ферма становилась идеей, а не просто местом. Почему папа сеял клевер вместе с кукурузой? Папа рассказал ему про урожай клевера и о том, что клевер не позволяет разрастаться сорнякам. Почему папа держал свиней вместе с коровами и лошадьми? Потому что свиньи копались в лошадином и коровьем навозе и питались обнаруженным в нем непереваренным зерном. Почему папа сажал на одном поле в один год овес, потом кукурузу, потом траву на сено? Потому что разные культуры брали из почвы разные вещества и привносили в нее тоже разное. Фрэнку нравилось слово, которое он использовал, – «севооборот».

Розанна была счастлива, что можно больше не волноваться насчет старшего сына. Вот если бы и с Джоуи так можно было, но для своих семи лет Джоуи был маловат и оставался все таким же нервным, хотя ныть стал гораздо меньше. Теперь он просто испуганно смотрел. Случись Уолтеру повысить голос или Розанне, обжегшись о горячую сковороду, вскрикнуть, Джоуи аж подскакивал на месте. У него была работа по дому, как и у любого мальчика с фермы, но для этого не требовалось ни силы, ни быстроты, лишь мягкость или осторожность, как, например, собирать яйца. По правде говоря, он и с маслобойкой управлялся довольно ловко и месил тесто для хлеба. Розанна не раз говорила ему:

– Что ж, Джоуи, ты хотя бы знаешь, откуда берется ужин. Некоторые считают, что он просто появляется на столе.

Когда кузина Берта ненадолго приехала «повидаться», Джоуи хорошо с ней обходился. Если она просила задернуть шторы, он задергивал шторы. Если вскоре после этого она просила открыть шторы, он открывал. Если она просила налить ей воды, пока она мыла руки щелочным мылом, он наливал. Если через пять минут она снова просила это сделать, он делал. Если Лиллиан садилась на диван рядом с Бертой, кузина могла попросить Джоуи увести ее, и Джоуи подходил, протягивал Лиллиан руку и говорил:

– Лили, давай прыгать вверх-вниз одиннадцать раз.

Лиллиан обожала прыгать вверх-вниз и считать. Эту игру придумал Джоуи. После того как кузина Берта переехала в приют для умалишенных в Индепенденсе, только Джоуи о ней спрашивал. Так что Розанна знала, что у Джоуи есть свои достоинства. Но он был маленьким невзрачным мальчиком. У него были неправильные черты лица – нос слегка скошенный, как у Уолтера, и разные глаза. Розанна понять не могла, откуда у мальчика с темными волосами такие блеклые ресницы. Единственной привлекательной чертой его была широкая улыбка. И ведь не все свои некрасивые черты он унаследовал со стороны Лэнгдонов. Глаза были точной копией глаз брата Розанны Гаса. Как будто Господь отобрал худшие черты с обеих сторон и всеми ими наделил Джоуи. Розанне трудно было понять, откуда взялась столь тяжкая ноша, разве что она вспоминала, что должна была обрести спасение, но и пальцем не пошевелила, чтобы этого добиться.

Все эти чувства Розанна держала при себе и постоянно молилась о том, чтобы от них избавиться – чтобы видеть в Джоуи совершенство, как во Фрэнки (если уж не как в Лиллиан – она не думала, что сможет смотреть на кого-то еще так, как смотрела на Лиллиан). А еще она понимала, что в глазах ее собственной матери и матери Уолтера Джоуи был хорош – «милый мальчик», «золотце», «не бандит» или, по словам Омы, «неограненный алмаз».

Фрэнки был немного разочарован тем, каким мрачным выдался День благодарения. Папа, дедушка Уилмер и дедушка Отто сидели за столом, качали головой и обсуждали «Крах»[25]. Даже дядя Рольф выглядел угрюмее обычного, если такое вообще возможно. Но когда Фрэнки вышел на заднее крыльцо, чтобы снова взглянуть на тыквенный пирог (еще там остывал пирог с мясным фаршем, но Фрэнки не любил фарш), то неожиданно обнаружил там Элоизу. Она стояла спиной к двери, а когда повернулась, он увидел, что она курит папиросу. Она поднесла ее к губам, опустила ее, выдохнула дым в прохладный воздух и сказала:

– О, Фрэнки!

– Ага, – сказал Фрэнки.

– А ты вырос.

– Я ростом с Бобби Дагана, а ему двенадцать.

– Это, наверное, младший брат Джеда Дагана?

Фрэнк пожал плечами.

– Он задира?

– Раньше был, – сказал Фрэнк.

– А потом…

– А потом ему здорово врезали по колену, и ему пришлось идти к доктору Крэддоку и пару недель ходить на костылях.

– Как это произошло?

– Он шел домой из школы и встретил кое-кого, кому он за день до этого врезал на перемене.

– Я знаю того, кого он встретил?

Фрэнк кивнул.

– Но Даганы живут с другой стороны от школы.

– Это не так уж далеко.

– Не так уж далеко, если быстро бегаешь, правда, Фрэнк?

– Можно и так сказать.

– А кто еще перестал обижать остальных?

– Ну, Даллас Коггинс вообще уже не ходит в школу. По-моему, школа с ним не справилась. Хоуи Принс пытался пару раз что-нибудь учудить, но перестал, когда человек, которого он колотил, заманил его к тому месту за школой, где мисс Луис читала книгу, и она увидела, что происходит.

– Учительница?

– Ага. Наверное, когда он вернулся домой, ему задали такую трепку, что он три дня сидеть не мог.

– Этот человек поступил умно.

– Не знаю, это казалось очевидным.

– Откуда ты знал, что мисс Луис там читает?

– Я ее видел. Думаю, все ее видели.

Элоиза затушила окурок о блюдце, которое поставила на перила, и сказала:

– Похоже, в школе уже не так много задир, как было раньше.

– На меня нападали семь раз, когда мне было столько, сколько сейчас Джоуи, а на него – всего один раз.

– Кто на него нападал?

– Я.

– Что ж, меня это не удивляет. Мальчишки есть мальчишки. Но учти, Фрэнки. Почти все что-то видят, но мало кто что-то замечает.

– Наверное, – ответил Фрэнки. А потом спросил: – Ты была в Чикаго?

– Я и сейчас живу в Чикаго.

– Чикаго – большой, да?

– Ты и представить не можешь. Просто не можешь. Я вот не могла. Я была в Нью-Йорке и Сент-Луисе, но Чикаго кажется больше, хотя в Нью-Йорке, говорят, больше народу. Не знаю.

– Тебе там нравится?

Элоиза положила руку на бедро и скрестила ноги, теребя пальцами пачку папирос.

– Меня оттуда силой не вытащишь. По-моему, Луп[26] – самое замечательное место в мире.

– А тебя хотят оттуда вытащить? – не без легкого беспокойства спросил Фрэнки.

Элоиза запрокинула голову и рассмеялась. Ее блестящие волосы заколыхались волной вперед-назад.

– Да нет, я шучу, – сказала она.

Линии бисера у нее на платье образовывали форму буквы V и поблескивали в сумерках. Внезапно он сказал:

– Красивое платье.

Она вынула из пачки еще одну папиросу и постучала ею по перилам. Потом сунула ее в рот, зажгла, а потом вынула и что-то сняла с языка – щепотку табака?

– Спасибо, что заметил, Фрэнки, – сказала она. – Тебе сколько, восемь?

– Почти десять. Через неделю будет десять.

– Что ж, через несколько лет сможешь приехать в Чикаго на поезде и навестить меня. Или, может, уговоришь Уолтера привезти его мясной скот на скотобойню, а ты тогда приедешь с ним.

– Кажется, он отправляет их в Омаху. Не хочет посылать их слишком далеко. А чем ты занимаешься в Чикаго?

– Я работаю в газете под названием «Американ». Пишу рецепты, но в следующем году, может быть, смогу писать о чем-нибудь другом. Может, буду ходить на шикарные вечеринки и писать про них.

– Тебе нравятся шикарные вечеринки?

– Пока не знаю. Мне нравятся дома и отели вдоль озера, где устраивают шикарные вечеринки.

– Какого озера?

– Ох, Фрэнки! Озера Мичиган!

Фрэнки почувствовал, что у него горят уши. Он очень редко говорил какие-нибудь глупости. Он прикусил губу. Элоиза взъерошила ему волосы и сказала:

– Приезжай ко мне на поезде. Я тебе покажу это озеро.

В этот момент у него за спиной распахнулась дверь, и на крыльцо вышла бабушка Мэри, но она сразу же сделала шаг назад и закрыла дверь. Элоиза поспешно затушила недокуренную папиросу. Она дважды кашлянула, и бабушка Мэри снова вышла. У обеих на лице теперь застыли улыбки, которые предвещали неприятности, поэтому Фрэнки проскользнул в дверь обратно на кухню.

1930

В день рождения Джоуи папа вернулся домой из города перед самым ужином, и на лице у него было странное выражение. Мама хлопотала над жареным цыпленком и картофельным пюре – ужином, который пожелал Джоуи. Ему исполнилось восемь, солидный возраст. Еще был фунтовый торт, но не было мороженого, потому что маме не хватило времени его сделать, и пирога, потому что сейчас не сезон для фруктов, а они съели последние хранившиеся в подполе яблоки. Впрочем, глазурь на торте Джоуи очень нравилась – мама взяла банку клубничного джема с прошлого лета, разогрела его на плите и вылила на торт. Джем просочился в тесто и придал ему очень приятный аромат.

Бабушка Мэри и дедушка Отто привели на ужин Опу и Ому. Чтобы помочь Опе выбраться из машины Рольфа (за рулем сидела бабушка Мэри), понадобилось два человека, а чтобы поднять его на крыльцо – трое. Это был невысокий, согбенный старичок. Выпрямившись, Джо был ростом почти с Опу, что казалось ему странным. Опа внимательно рассмотрел его и спросил:

– Wer ist dieser Junge?[27]

– Опа! – воскликнула бабушка Мэри. Наклонившись к нему, она сказала: – Это Джозеф. Сегодня у него день рождения.

– Ja, – сказал Опа, и мама помогла усадить его на папин стул. Он сел очень медленно. Минуту спустя он повторил: – Wer ist dieser Junge?

К Джо подошла бабушка Мэри и, положив руку ему на плечо, сказала:

– Джоуи, милый, покажи-ка мне твой торт на кухне. Когда я была девочкой, у нас не было тортов на день рождения.

– А что у вас было?

– В те времена никому не было дела до дней рождения. Если ты вообще знал, когда твой день рождения. У нас работала девочка, так она даже не знала, сколько ей лет. Опа ее все дразнил. Открывал ей рот и смотрел на зубы, как будто она лошадь. А потом говорил: «Кэлли, тебе больше десяти, но меньше ста». Ну, знаешь, она была бедная… – Потом бабушка поджала губы, и Джо понял, что не стоит спрашивать, что с ней случилось.

За ужином Опа сидел между бабушкой Мэри и Омой. Ома повязала ему вокруг шеи салфетку, вложила в одну руку ложку, а в другую кусок хлеба, и они с бабушкой Мэри кормили его. Дедушка Отто старался не обращать на них внимания – он сидел между Фрэнки и папой и обсуждал цены на фермерские продукты. Мама расставила блюда с едой и следила за тем, чтобы, передавая их, никто ни- чего не уронил, а поскольку это был день рождения Джо, ему позволили выбрать себе кусок курицы. Опа еще всего раз спросил: «Wer ist dieser Junge?» – и никто ему не ответил.

Когда все разложили еду по тарелкам, папа откинулся на спинку стула и сказал:

– Ни за что не догадаетесь, что произошло сегодня в городе, когда я там был.

– В каком городе? – спросила бабушка Мэри.

– В нашем. Денби. Население – двести четырнадцать человек.

– Что? – спросил Фрэнки.

– Ограбили лавку Дэна Креста.

– Ох, боже мой! – бабушка Мэри всплеснула руками, а Опа сказал:

– Was ist los?[28] – как будто разволновался.

– И ты в это время там был? – спросила мама.

– Я рассматривал рабочие перчатки, и тут двое молодых парней, которые что-то положили на прилавок, достали пистолеты и велели Дэну отдать им деньги. Он это сделал, просто протянул им десять баксов, и они повернулись, чтобы бежать, а Родни Карсон – ну, знаете, паренек, что там работает, – выставил им под ноги ручку от метлы, так что они споткнулись и растянулись прямо на ступеньках.

Папа рассмеялся, а дедушка Отто сказал:

– Эх, хотел бы я на это посмотреть.

А мама сказала:

– У них были пистолеты? Честное слово, уже опасно покидать ферму.

А папа сказал:

– Выяснилось, что пистолеты не заряжены…

– Слава богу, – вздохнула мама.

– Аминь, – провозгласили все.

– Парнишки не старше девятнадцати или двадцати, – продолжал папа. – Выглядели голодными. Если бы они просто попросили у Дэна буханку хлеба, он бы наверняка им не отказал.

– Сейчас у многих ни гроша, – заметила бабушка Мэри.

– Готов поспорить, скоро таких парней станет больше, учитывая, что сейчас творится.

– Остается лишь молить о Божьей милости, – сказала мама. Глянув на Джо, она прижала палец к губам. – Ладно, хватит об этом. Джо сегодня стал большим мальчиком.

– Ну, я не знаю, что означало ограбление, если это можно так назвать, но вышло забавно. Наверное, парни усвоили урок.

– А их не арестовали? – спросила бабушка Мэри.

– Да кто ж их арестует? – сказал папа. – Никого рядом не было. Дэн вернул себе деньги и отобрал у них пистолеты. Они умотали, поджав хвосты.

Мама заскрежетала зубами, бабушка Мэри покачала головой, а потом дедушка Отто сказал, что слышал кое-что интересное по радио.

– И что же? – спросил папа.

– Оказывается, нашли новую планету. Мальчики, вы знаете, что такое планета?

– Земля – это планета, – ответил Фрэнки. – И Марс. И Сатурн. Планеты вращаются вокруг Солнца.

– А теперь есть еще одна. Ее обнаружили какие-то парни в Аризоне и теперь думают, как ее назвать.

– По-моему, ей следует дать женское имя, – сказала мама. – Сейчас только у одной планеты женское имя.

– Венера, – сказал Фрэнки.

Джо точно не знал, что такое планета, зато он знал, что такое солнце. После ужина они съели торт, и мама подарила Джо две рубашки, которые сама сшила, а Отто подарил ему мешочек с камешками кошачий глаз, на который явно положил глаз Фрэнки. Ома подарила ему аккуратно завернутые карамельки с патокой и грецким орехом, и хотя ему пришлось поделиться ими, все гости ответили:

– О, спасибо, Джоуи, но не сегодня, я так объелся.

Только Опа взял карамельку. Когда Опа, Ома, бабушка и дедушка ушли, мама и папа отправились наверх укладывать Лиллиан спать, а Фрэнки подарил Джо рогатку, которую вырезал из ветки шелковицы.

Пасху в этом году отмечали поздно – позже, чем когда-либо на памяти Уолтера, – двадцатого апреля, а на следующий день он принялся сажать кукурузу. Ему это совсем не нравилось. Годами он жаловался, что поля мокрые и до них вообще не доберешься, или что стоит ему подготовить оборудование, как начинается дождь и приходится все убирать да еще постоянно перемешивать семена, чтобы они не заплесневели (или чтобы уменьшить количество плесени), или что приходится снова засевать какой-нибудь низкий участок полей. В этом году они с Фрэнки до Пасхи натянули проволоку на первом участке, а на следующий день Фрэнки не пошел в школу, и они сеяли кукурузу. Почва была довольно влажной, иначе не скажешь, и через некоторое время Уолтер начал беспокоиться – не из-за кукурузы, а из-за овса. Пока что овес выглядел неплохо – зеленый, несколько дюймов в высоту, – и Уолтер убеждал себя, что не стоит выдумывать проблемы и лишний раз волноваться. Но не было ветра. Воздух как будто застыл. Такое ощущение, что он неделями стоял на месте. Джейк и Эльза покрылись испариной, а ведь было еще рано и работа продвигалась медленно.

– Папа, что-то не так? – спросил Фрэнки.

Уолтер вытер пот со лба.

– Да нет. Погожий денек, да?

– Можно я пойду постреляю лягушек, когда мы закончим? – спросил Фрэнки.

– У ручья?

Фрэнки кивнул.

– Иди. Может, и я с тобой схожу. – Уолтер не был у ручья уже две-три недели и хотел посмотреть, что там делается.

Уровень воды оказался низким, и лягушек не было. Отсутствие лягушек – всегда дурной знак.

Розанна не придавала его беспокойству особого значения. Они с Джоуи теперь держали две стаи кур, в каждой по пятьдесят наседок, и она чувствовала себя богатой, поскольку новое кафе в городе заключило с ней – с ней одной – контракт на поставку яиц и масла. Владелец кафе, прибывший из Милуоки, штат Висконсин, был немцем, искренне любившим пирожные. Он умел печь всякие традиционные десерты – улитки, штрудель и даже баумкухен[29], – и, по его словам, яйца и масло Розанны ничем не отличались от тех, что он видел в Баварии. Он рассчитывал, что жители Ашертона будут брать его заведение приступом, когда оно откроется. Джоуи хорошо обращался как с курами, так и с яйцами, ничего не имел против проверки на свежесть, хотя это скучное занятие, и куры Джоуи, конечно, любили. Розанна приобрела новую породу из Канады под названием белый шантеклер. Уолтер считал их немного привередливыми, им не нравилось сидеть взаперти, а это значило, что они часто путались под ногами, но у них почти не было гребешков и сережек, и они хорошо переносили зимние холода, выходя из курятника, даже если выпадал снег и образовывался лед. А лучше всего было то, что жареный взрослый белый шантеклер вполне мог сойти за небольшую индюшку – такие они были крупные. И мясо вкусное. Дэн Крест платил ей четыре цента за яйцо, а немец – его звали Бруно как-то там… Бруно Краузе, – пять с половиной центов. Уолтер каждые несколько дней доставлял ему по четыре дюжины яиц и три фунта масла. Так что две хорошие новости: кукурузу все-таки посеяли и дополнительный источник дохода от этого Краузе, – и все же Уолтер по ночам вертелся в постели без сна в поисках ложки дегтя в бочке меда, как выразилась бы его мать. Розанна даже задумалась, не купить ли им новую кровать – не на веревочной сетке, а с настоящими пружинами, чтобы каждую ночь не скатываться на продавленную середину и потом не выкарабкиваться оттуда. Уолтер повернулся на бок и подумал, что, если они купят новую кровать, ему, наверное, и в ней что-нибудь не понравится.

Лиллиан сидела на стуле – она больше не пользовалась высоким детским стульчиком, потому что ей было уже три с половиной года и она умела сидеть тихо там, куда посадила ее мама, и есть то, что ей давали. Обычно ей это удавалось, но сегодня она хотела только пудинг из тапиоки с клубникой. Хотя на ней были только трусы и свободная рубашка, а волосы были собраны в пучок, стояла такая жара, что больше ничего есть не хотелось. Все окна были открыты, в воздухе неподвижно висела пыль.

– Господь милосердный, пошли нам, пожалуйста, хоть небольшой ветерок! – пробормотала мама.

Лиллиан зевнула, и мама сказала:

– Ты можешь поспать на диване, милая. Наверху настоящее пекло. Надеюсь, к ночи станет попрохладнее. Я вчера глаз не сомкнула от жары.

Она подошла, и Лиллиан протянула маме руки, чтобы та их вытерла, а потом мама обмыла ей лицо. Щек и лба коснулась прохладная тряпка. Лиллиан снова зевнула. Мама взяла ее на руки и отнесла в гостиную. Лиллиан вытащила из ящика с игрушками Лолли, самую лучшую из своих кукол, хотя у той и вылезли почти все волосы. Мама постелила на диван простыню, потом сняла башмачки и носочки Лиллиан и поставила их возле подлокотника. Расправила на ней рубашку и распустила волосы. Когда Лиллиан тихо устроилась на диване, мама поцеловала ее в щеку и сказала:

– Только часок, пока так жарко. Может, позже похолодает.

Лиллиан лежала на спине, обняв Лолли, и смотрела в потолок. Эта часть комнаты погрузилась в тень, а противоположную ярко освещало солнце. Иногда на потолке подрагивали тени от деревьев, и больше ничего. Как будто смотришь в ведро с водой и видишь, как колышется ее поверхность. Мама села и взялась штопать носки. Лиллиан слышала, как поскрипывает кресло-качалка, раскачиваясь взад-вперед, взад-вперед. Лиллиан задумалась о царе Мидасе. Вчера мама прочитала ей эту историю, и Лиллиан в конце расплакалась, поэтому мама сказала, что больше не будет это читать. На картинке, которую показала ей мама, царь Мидас выглядел симпатичным. У него были длинные волосы, как у Иисуса, и еще корона. Он казался приятным человеком. Но он хотел странную вещь – чтобы все, до чего он дотрагивался, превращалось в золото. Лиллиан с самого начала поняла, что это плохая идея, – ей достаточно было дотронуться до сосиски, которую она вчера ела на ужин, чтобы понять, что если все, чего она касается, превратится в золото, это будет ужасно, ничего в этом хорошего. Но царь Мидас настаивал на своем, а потом превратил в золотую статую собственного ребенка – девочку, такую как Лиллиан. И это уже не исправишь: Иисус не спас царя Мидаса, потому что, по словам мамы, Иисус тогда еще не родился. А значит, маленькой безымянной девочке пришел конец, поэтому Лиллиан и разрыдалась.

– Что ж, Мидас усвоил урок, – сказала мама и гладила Лиллиан по голове, пока та не перестала плакать, потом они вдвоем помолились Иисусу, чтобы тот даровал им возможность усвоить урок, пока не стало слишком поздно, и чтобы их уроки были мягкими, а не жестокими. Но Лиллиан все никак не могла перестать думать о Мидасе.

– Должна сказать, милая, у тебя очень богатое воображение, – заметила мама.

Лиллиан еще не заснула и, пребывая в полудреме, услышала, как мама запела:

Налился спелостью златой

На поле каждый злак.

Над Ханаанскою землей

Заря сменила мрак,

Когда жнецы пришли гурьбой

И рад из них был всяк

Восславить Бога своего,

Подателя всех благ,

А после обратить стопы

Туда, где Божий храм,

Чтоб лучшие сложить снопы

К святым его вратам.

Лиллиан нравилось слово «злак». Она представляла себе кукурузу, желтую и сладкую. Она любила ее на початке и просто так, а еще ей нравилось протягивать початок Джейку и Эльзе, чтобы они откусывали с него зерна и ели их. Еще ей нравились слова «блага», «восславить», «святые врата» и «заря». Мелодия шла то вверх, то вниз, еще сильнее навевая сон. Мама продолжала:

И дай нам сил мудрее быть,

Когда уже в летах…

Она пела низким голосом, едва слышно. Лиллиан заснула.

В тот момент, когда Розанна налила второе ведро воды, она поняла, что жила иллюзиями. Она уже раздела Лиллиан и посадила ее в ванну, чтобы девочка немного охладилась, – на улице было никак не меньше ста[30] градусов, – и Лиллиан тихо плескалась, играя с парой ложек в воде. То и дело она что-то говорила Розанне. Когда она сказала:

– Лолли и Лиззи нужно поспать, – а Розанна машинально ответила:

– Ну конечно, они же вчера не спали до поздней ночи, – из крана над раковиной в ведро брызнула густая, коричневая вода, а потом поток иссяк.

Розанна никогда не видела, как пересыхает колодец. Она поставила ведро в раковину и прижала руки к бедрам. Руки у нее дрожали.

На ферме было три колодца: один возле амбара, один у дома и еще один, старый, неподалеку от курятника, закрытый несколько лет назад. Розанна не знала, насколько он глубок по сравнению с остальными. Иногда это не имело значения, вода могла быть глубоко или даже на самом дне. Она бросила взгляд на Лиллиан. Ванна, в которой сидела девочка, была небольшой – с плоским дном и круглыми стенками высотой около двенадцати дюймов, и Лиллиан сидела, скрестив ноги. Прозрачная вода поднималась дюймов на шесть. В жару Розанна сажала ее в воду каждый день, чтобы предотвратить перегревание или тепловой удар. Уолтер с мальчиками смачивали свои банданы в ведре с водой, стоявшем в тени, и накладывали их на голову под шляпы или закрывали ими носы и рты, чтобы не задыхаться от пыли. Еще Розанна научила мальчиков окунать запястья в воду и долго держать их там, чтобы кровь остыла.

Что ж, первым делом, разумеется, надо было помолиться, поэтому Розанна оставила ведро, подошла к Лиллиан и опустилась возле нее на колени.

– Отче наш, – сказала она.

А Лиллиан пропела:

– Если я умру во сне, позаботься обо мне…

Розанна не сумела сдержать улыбки. Дождавшись, пока Лиллиан закончит, она сказала:

– Мы видим, что ты готовишь нам испытание. Нас окружают знаки и символы: ты не даешь нам дождя, а теперь ты иссушил наш колодец. Господи, наши посевы страдают от засухи. Каждый вечер мы даем им каплю влаги, и они пьют, но по-прежнему выглядят желтыми и сухими. – Она думала о бобах. – Мы благодарны тебе за щедрость в прошлом и просим прощения, если вели себя неблагодарно, если когда-либо наслаждались твоим изобилием, не воздав тебе хвалу. Мы понимаем, что возгордились и не скрывали этого, и теперь ты наказываешь нас.

Она задумалась о том, как появился и исчез Бруно Краузе – ни у кого из покупателей не было денег на такие роскошества, – и ей пришлось забить половину кур и отдать их, и несмотря на горечь, она поняла, что куры были не по карману не только бродягам и тунеядцам, но и обычным людям в Денби и Ашертоне. Некоторые из них умирали от голода посреди изобилия, как говорилось где-то в Библии.

– Мы знаем, что ниспосланные тобою беды – это настоящее испытание нашей веры, и надеемся выдержать испытания, Боже милосердный.

Теперь она думала о том, что Дэн Крест покупал у нее масло практически за бесценок. Пускай оно хорошее, но, говорил Дэн, люди не обращают внимания на качество, если им едва хватает на еду. Он и сам едва не прогорел, и это еще могло случиться, если засуха – да, он произнес это ужасное слово, – скоро не кончится, он понятия не имеет, что будет дальше, и Гувер[31] и все остальные тоже не знают. Поля овса и ячменя побурели, а таких фермеров, у кого, как у Уолтера и его отца, кое-что осталось с прошлого года, было мало. Кукуруза была такая сухая, что напоминала зеленые палки, торчавшие из камня. Розанна слишком крепко стиснула руку Лиллиан, и та выдернула пальцы из ее хватки. Розанна открыла глаза.

– Мама, мне страшно, – сказала Лиллиан. – Ты меня напугала.

Розанна кашлянула и выговорила:

– Молись, Лиллиан. Господь тебя послушает, я уверена.

– О чем молиться?

На секунду задумавшись, Розанна ответила:

– Детка, просто закрой глаза и скажи: «Отче наш, молю, смилостивься над своими чадами и защити нас. Если мы чем-то тебя обидели, то приносим свои извинения». Скажи так.

– Что такое винения?

– Когда просишь прощения – ну, например, когда ты насорила, а маме приходится убирать.

– Я насорила?

– Нет, солнышко, вовсе нет. Я не знаю, кто это сделал. Но иногда приходится просить прощения, не зная почему. Понимаешь?

Лиллиан покачала головой.

– Когда-нибудь поймешь. Мы не знаем всего, что видит Господь. Иногда он видит то, чего не видим мы, и из-за этого он печалится и сердится, поэтому все равно надо просить прощения.

– Ладно. – Но Лиллиан все еще сомневалась.

Розанна начала сначала:

– Отче наш.

– Отче наш.

– Прошу, смилостивься над нами, твоими чадами, и помоги нам.

– Прошу, помоги нам.

Розанна не стала поправлять ее.

– Если мы чем-то обидели тебя, мы просим прощения.

– Мы просим прощения. Если… если мы сделали что-то плохое, о чем не знаем.

– Милая, – сказала Розанна, – возможно, дурно поступил кто-то другой, но будет хорошо, если мы попросим за это прощения. Как Иисус.

– Как Иисус?

– Ну, Иисус никогда не делал ничего плохого, но когда его распяли, все дурные поступки, которые совершили другие люди, были прощены. Поэтому его и распяли.

Лиллиан секунду внимательно смотрела на нее, а потом продолжила шевелить пальцами в воде, и Розанна задумалась, не зашла ли она слишком далеко. Для ребенка узнать о том, что произошло с Иисусом, по-настоящему понять это – всегда шок. Розанна прекрасно помнила собственную реакцию: несколько недель во время Пасхи она обдумывала эту историю и задавала вопросы. Гвозди у него в ладонях? Гвозди? Он упал три раза, и никто ему не помог? А где же был добрый самаритянин? Честно говоря, проще было иметь легкомысленного ребенка, вроде Фрэнки, у которого в одно ухо влетало, а из другого вылетало. В десять лет он по-прежнему пел «Round John virgin»[32] и не понимал, что это бессмыслица.

Наконец Лиллиан спросила, не глядя на нее:

– Ты сделала что-нибудь плохое, мама?

– Насколько мне известно, нет.

– А папа?

– Насколько мне известно, нет.

– Фрэнки?

Она замялась, но иначе быть не могло:

– Насколько мне известно, нет. – И добавила: – Пока что.

– А Джоуи?

– Я не могу даже представить, чтобы Джоуи или ты, Лиллиан, делали что-то плохое или думали дурные мысли.

– А какие мысли дурные?

Розанна уже жалела, что вообще завела этот разговор.

– Ненависть к кому-либо, – сказала она.

– А ты кого-нибудь ненавидишь?

– Нет, и папа, Фрэнки, Джоуи и ты тоже. Лиллиан, я не знаю, почему нет воды, но Господь даст ее нам, если мы станем ему молиться.

– А разве воды нет?

– Ну, – сказала Розанна, – давай проверим.

Она встала и вытащила Лиллиан из ванны, стараясь сохранить как можно больше воды для растений, а может, даже для животных. Она вытерла Лиллиан полотенцем и подвела ее к крану. Розанна подняла Лиллиан, усадила рядом с раковиной и подняла – нет, не ведро с грязью, а горшок, в котором варила яичную лапшу. Поставив его под кран, она подняла ручку колонки и нажала на нее, затем сделала это еще раз. Вода – прохладная, прозрачная вода – хлынула в горшок, и Розанна снова нажала на ручку. Скоро она набрала около трех кварт[33] (в горшок вмещалось четыре). Она поняла, что зря запаниковала. По правде говоря, она примерно представляла себе, как работает колодец: колодец – это глубокая дыра в водоносном горизонте[34]. Просачиваясь мимо окружающих камней сквозь землю, вода заполняла дыру, и у каждого колодца была разная вместимость – галлон в минуту, две минуты, десять, сколько угодно. Но за все свои тридцать лет Розанна ни разу не видела, чтобы из крана лилось что-либо кроме воды, поэтому, увидев грязь, она перепугалась. Лиллиан разглядывала воду, и, поддавшись соблазну, Розанна сказала:

– Ну, дорогая, это чудо. Мы с тобой помолились о воде, и вот она.

Розанна знала, что Уолтер не одобрит такой взгляд на вещи, но слова просто вырвались у нее изо рта. Лиллиан уставилась на воду и повторила:

– Чудо.

Розанна сняла Лиллиан с раковины и сказала:

– Давай-ка найдем Дьюлу и Лиззи. Сдается мне, они там проказничают.

Когда они выходили из кухни, держась за руки, Розанна заметила, что Лиллиан, повернув голову, смотрит на кран. Она почувствовала себя немного виноватой. Но что такого в том, чтобы верить в чудеса? Чудеса творились повсюду. Многое человек видел, но ведь многого и не замечал.

Папа полагал, что зимой сможет прокормить пять коров, двадцать кур и Джейка с Эльзой. Что до ягнят и свиней, то их забили и пустили на колбасу и ветчину, как и каждый год, а овец не осталось. Папа говорил, если весной станет лучше – если будет снег – то можно опять начать разводить поросят и ягнят. Их семье вряд ли грозит голод: мало того, что мама запасла в подполе свинину, говядину и куриное мясо, так еще и повсюду появлялись олени и индюки. Папа говорил, что все животные страдали от голода и жажды. В некотором роде милосерднее было пристрелить их, когда они, утратив всякую осторожность, подходили вплотную к ферме. Лучше получить пулю, чем попасть в зубы стае собак.

Фрэнк обо всем этом мало беспокоился. И Минни Фредерик не беспокоилась. Правда, Грэхамы, у которых почти не было скота, только куча кукурузы и немного других зерновых, потеряли ферму еще до урожая и уехали, потому что у мистера Грэхама «не хватало средств» убирать мертвые, иссушенные поля, просто чтобы привести их в порядок. Каждое утро на пути в школу Фрэнк и Минни шли по этим полям. Фрэнк точно не знал, о каких «средствах» шла речь: может, о деньгах, или лошадях, или бензине, или о ком-то, кто бы ему помог. В любом случае Грэхамы уехали, даже не пришли в школу в первый день. В школе было много таких, кто не беспокоился. А все остальные, наверное, уехали.

А вот папа волновался, и хотя Фрэнк не понимал почему, он не смел спросить. Было одно слово, произнеся которое папа всегда качал головой, – «банк». Фрэнк точно не знал, какое из трех событий, что тревожили папу, могло произойти в банке: банк мог «лопнуть», банк мог «отрезать» его или банк могли ограбить. Разумеется, самое интересное – это ограбление, и возможность этого обсуждала вся школа, потому что у Дональда Гатри был кузен в Оттамве, где в сентябре семь или восемь парней украли то ли шестьдесят, то ли сто тысяч долларов из банка. Оттамва находилась всего в сотне миль от Денби, если верить папе. Папа по этому поводу сказал вот что: «Хорошо, что в банке Оттамвы в такую засуху было сто тысяч долларов, знаете ли».

Мама сказала, что никакого ограбления не будет – Господь этого не допустит. Фрэнки не понимал почему, и папа, кажется, был с ним согласен. «Он уже много чего допустил» – вот что сказал папа. Мама возразила, что иногда Сатане удавалось уйти от наказания, а иногда нет, и Фрэнк по опыту знал, что это касается любого, даже Джоуи, который редко совершал что-то, за что мог быть наказан, однако он убил синюю птичку из рогатки, которую подарил ему Фрэнк, и его не поймали, хотя мама запрещала стрелять в певчих птиц. Сам Фрэнк уже столько раз выходил сухим из воды, что надеялся и впредь делать что вздумается. Так и получалось.

Он рассчитывал, что его не застукают, когда целовал Элис Кэнхам. Так и вышло. Он рассчитывал, что если поцелует ее сестру Мэри, ему и это сойдет с рук; так и вышло. А когда Мэри проболталась Элис, та захотела еще один поцелуй. Элис было тринадцать, а Мэри четырнадцать. Возможно, если бы он поцеловал Минни, ему бы и это сошло с рук, но он так много времени проводил с Минни по дороге в школу и обратно, что целоваться с ней – наверное, не лучшая идея, а если держаться за руки, это вряд ли навлечет беду.

Чтобы отвлечь учеников от треволнений, их учительница в этом году, мисс Хортон, которой, возможно, было восемнадцать – Минни утверждала, что учительнице шестнадцать и она солгала о своем возрасте, потому что ее семья потеряла ферму и жила в хижине в Ашертоне и у них не было других денег, кроме тех, что зарабатывала преподаванием мисс Хортон, – помогала им придумывать самый пышный рождественский спектакль. Она устроила всем мальчикам и девочкам прослушивание. В школе имелось пианино. Мисс Хортон настроила его и заставила всех петь. А после того как Фрэнк исполнил два куплета «Прекрасного мечтателя» и один куплет «Больше не будет трудных времен» (обеим песням научила его она), мисс Хортон сказала, что у него ангельский голос, а Фрэнк ответил:

– С ангелом меня еще никто никогда не сравнивал.

На что мисс Хортон сказала:

– Да уж вижу, Фрэнк, но поешь ты замечательно.

Когда он рассказал об этом маме, она ответила, что все Фогели и Аугсбергеры хорошо пели, так что ничего удивительного, но она согласилась помочь ему разучить песни для спектакля. Их было три: вся школа собиралась исполнять «Однажды в полночь ясную», а потом Фрэнк, Минни, одна из некрасивых девочек по имени Дороти Пирс и Хоуи Принс должны были спеть «Падуб и плющ», чередуя куплеты. А в конце первой части – или «акта», как называла это мисс Хортон, – Фрэнк один будет петь «Рождественские колокола». Этой песни Фрэнк не знал, а мама знала.

– По-моему, это весьма печальная песня, Фрэнки, – сказала мама. Фрэнки пожал плечами. – Мисс Хортон пела ее тебе?

– Обещала спеть на следующей неделе.

– Это не радостный гимн. Я бы предпочла, чтобы ты пел что-нибудь, что укрепляет твою веру.

– А ты пела эту песню, мама?

– Ну да. Бабушка Мэри ее любит.

Фрэнки не стал больше ни о чем спрашивать.

В понедельник, когда мисс Хортон задержала его после школы, чтобы исполнить для него гимн (Минни тоже осталась), он обнаружил, что ему нравится эта песня, и запомнил мелодию с первого раза. С третьего он уже подпевал мисс Хортон, а после четвертого раза и Минни, и мисс Хортон аж рты раскрыли.

– Ты пел с большим чувством, Фрэнк, – сказала мисс Хортон.

– Правда?

Минни кивнула.

Когда они вышли из школы и в тусклом, холодном свете солнца направились в сторону дома, она поцеловала его в щеку и сказала:

– Вот, это тебе. Только никому не говори.

– После спектакля будет еще?

Минни рассмеялась и ткнула его в руку.

– Увидишь.

Снега пока не было, и от этого у папы испортилось настроение. После ужина и короткого чтения Библии (теперь это занимало не так много времени) он несколько раз вставал и выглядывал в окно гостиной, как будто мог заставить снежные облака появиться на небе. Когда он возвращался на место и снова брал газету или книгу, его лицо делалось все мрачнее. В кои-то веки Лиллиан сегодня капризничала. Кажется, мама не знала, что с ней происходит. Дважды Лиллиан сказала «нет!», хотя она никогда этого раньше не говорила. Джоуи, как обычно, просто сидел и ничего не делал. Наконец Фрэнк спросил:

– Мама, хочешь послушать мою песню?

Мама поджала губы, потом сказала:

– Конечно, Фрэнки. Очень хочу.

– А что за песня? – с подозрением спросил Уолтер.

– Гимн из спектакля.

– Ну хотя бы это что-то безвредное, – отложив газету, сказал Уолтер.

Фрэнк встал, подошел к печке и, сложив руки перед собой, как научила его мисс Хортон, уверенно запел:

Кругом рождественская мгла.

Во мгле гудят колокола,

И с ними в лад…

Слова звучат:

«Мир на земле и счастья всем!»[35]

На этом месте все время что-то происходило: в этих словах, «с ними в лад», было что-то восхитительное, что тянуло его вперед. Становясь ниже, ноты как будто глубже проникали в него (на слове «счастья» ему пришлось раскрыть гортань и грудь, чтобы спуститься почти на октаву), и он переставал замечать слушателей. Когда он закончил, то увидел, что мама и папа ошеломленно смотрят на него.

– Фрэнки, – сказал папа, – ты пел так, как будто знаешь, о чем это песня.

– После минувшего года, возможно, и знает, – заметила мама.

Они переглянулись.

– Хороший мальчик, – сказала Лиллиан.

– Знаете, Опа в юности замечательно пел, – сообщила мама. – В Германии он с хором мальчиков пел для короля.

– Какого короля? – спросил Джоуи.

Мама пожала плечами:

– Не знаю. Кто их разберет, этих немецких королей. Какой-то из Фридрихов. Опа был одет в атласный костюмчик. А когда мы были детьми, он пел нам немецкие песни. Потом перестал. Не знаю почему.

– Из-за войны перестал, – сказал папа.

– А, ну да, конечно, – согласилась мама. – Наверное, из-за войны. – Она вздохнула, но потом протянула руку, а Фрэнки дал ей свою, и она сказала: – Если тебе дарованы великие таланты, Фрэнки, ты должен использовать их во славу Господа. Понимаешь?

Фрэнк, разумеется, кивнул, хотя на самом деле ничего не понял.

1931

Уолтер делал кое-что, чего делать не следовало, но сейчас у него было мало скота, и он не сдержался – пошел к ручью проверить уровень воды. Фрэнки и Джоуи ушли в школу, чтобы изучать что-то, не имеющее никакого отношения к фермерству (по крайней мере, он на это надеялся), а Розанна убирала после обеда (яйца-пашот на тосте и жареная картошка). К огорчению Уолтера, день выдался ясный и страшно холодный. Особенно светло было на западе, откуда приходило как все хорошее, так и все плохое. На земле лежал снег, но такой рыхлый, что сапоги Уолтера проваливались сквозь него. Он старался не обращать на это внимания.

Если спросить Уолтера, что из тысяча девятьсот тридцатого года, по счастью минувшего, ударило по нему, он бы ответил, что ничего, но это было бы ложью, и он это знал. Вопрос не в том, что по нему ударило, а в том, что не ударило. Например, его приятно поразило, что он сумел собрать тридцать пять бушелей кукурузы с акра, – посадки выглядели так плохо, что он ожидал совсем ничтожного урожая, по тридцать бушелей, а то и того меньше. Возможно, сорок – сорок пять бушелей с акра в течение десяти лет его просто избаловали. А потом, после отъезда Грэхамов, чья ферма находилась менее чем в полумиле от Лэнгдонов, Уолтер вместе с несколькими соседями, не желая смотреть на заброшенные поля кукурузы, обратились в банк с просьбой разрешить им собрать урожай и поделить его между собой. У Грэхамов вышел двадцать один бушель с акра, что привело всех в уныние, но между собой они это не обсуждали – дурная примета. Сейчас Уолтер видел дом и поля Грэхамов. Урожай был собран кое-как, и кукурузные стебли все еще торчали из снега, точно кости. Уолтер прибавил шагу, чтобы не смотреть на окна опустевшего дома, темные и мрачные на фоне яркого дня. Два окна с другой стороны кто-то или что-то сломало, возможно, птицы, и Уолтер заколотил их, но из-за этого дом стал выглядеть мертвым, и сразу захотелось подойти, заглянуть внутрь, увидеть диван и посуду, которую хозяева оставили после себя. Даже одежду и обувь.

С овсом повезло еще меньше, чем с кукурузой, жаль лошадей и коров, но больше всего Уолтера удручало, что, несмотря на все новости про засуху (а на юге и западе дела обстояли значительно хуже), доходившие до них благодаря радио, слухам и газетам, закупочные цены все равно упали. «Как такое возможно?» – удивлялся Уолтер. Неурожайный год должен был пойти кому-нибудь на пользу, однако этот год, тысяча девятьсот тридцатый, не принес пользы никому. Конечно, с усмешкой говорил его отец. Он-то мог позволить себе смеяться – его ферма полностью принадлежала ему, – и вообще он никогда не воспринимал работу фермера серьезно.

– Итак, – сказала Розанна, – никто не может купить еды из-за Краха, но неужели это значит, что людям просто позволят голодать? Почему церкви не скупят все продукты? Или какие-нибудь богачи? Продукты есть, они нужны людям. Они что, будут просто гнить, пока народ голодает?

Уолтер раздраженно ответил:

– Думаю, да, Розанна.

Пустой дом Грэхамов казался ей жутким по этой же причине.

– Люди бродят по дорогам и живут на улице, в холоде, замерзают насмерть, – сказала она, – а этот дом просто пустует. – Но Уолтер толком не знал, как на это ответить. Она повторяла: – Я раздала своих кур. Я даже яйца раздала. Пусть уж лучше они кого-то накормят, чем выбросить их в мусор!

– Ты добрая христианка, Розанна, – сказал Уолтер.

Он выплатил долг по кредиту (с трудом) и отложил достаточно семян на весну (с трудом), и они могли продержаться еще год, но откуда взять обувь для детей (да, он уже подумывал о том, чтобы порыться в оставшихся вещах Грэхамов), и как заменить сломанную упряжь, и как нанять кого-нибудь, чтобы поглубже прорыть колодец у дома? Вот уже два месяца Розанна едва выжимала оттуда воду по капле. Уолтер и Фрэнк носили воду из колодца возле амбара, где она еще была, хотя и не в таком объеме, как раньше. Ферма Грэхамов располагалась чуть выше, чем его собственная, и он подозревал, что они уехали не только из-за неурожая кукурузы, но и из-за полностью пересохших колодцев. Их ферма никогда не получала столько воды, сколько соседние.

А еще Уолтер никак не мог представить, что ждет их в новом году. Выпавший около Дня благодарения снег – дюймов шесть, наверное, – подарил ему надежду, но на следующий день лед и дождь тут же уничтожили ее. Потом опять шел дождь, и Уолтер ходил мрачнее тучи, пока в середине декабря не выпало пять дюймов снега, а потом еще дюйм, и еще – снег валил целую неделю, и вот наконец землю укутали двенадцать дюймов снега. Из-за этого им с трудом удалось попасть на спектакль Фрэнки. Когда они добрались до школы, Уолтера поразило царившее там оживление. Да, Фрэнки хорошо пел, но все родители в зрительном зале так рукоплескали ему, будто он – Эл Джолсон[36]. Вряд ли это пошло Фрэнки на пользу, но Розанна была счастлива, и хотя было прямо-таки видно, как растет самомнение Фрэнки, Уолтер не стал портить семье настроение. А снег оставался на месте, не таял, давая земле отдых и надежду.

Уолтер добрался до ручья. Воды было дюймов восемнадцать, вдоль берегов ее покрывала ледяная корка, а ближе к середине темный ручей журчал на фоне светлого льда. В ширину воды было, наверное, футов шесть или семь. Три года назад ручей был три фута в глубину и двенадцать в ширину (хотя это в феврале) и не пересыхал все лето, а в год, когда родилась Лиллиан, вода тянулась от одного берега до другого. В нем можно было плавать, хотя Уолтер не осмелился. Ну, в тот год на юге происходили большие наводнения, и что в итоге лучше? В тот год опять казалось, что он получит хорошую цену, но нет, вышло так же, как всегда. Что-то, размышлял он, возможно глупость, мешало ему понять жизнь, которую он вел.

Впервые Фрэнк услышал слово «коммунист» в день похорон Опы, когда Элоиза приехала из Чикаго домой. Бабушка Мэри и мама стояли на кухне, и он услышал, как бабушка говорит маме:

– Элоиза не коммунистка, это все ее парень.

Фрэнк подошел к тарелке с сэндвичами и взял еще один. Конечно, он сожалел о смерти Опы, ну, в каком-то смысле. Они с Джоуи и Лиллиан успели попрощаться с ним всего четыре дня назад. Мама разрешила мальчикам не ходить в школу, одела их в отглаженные рубашки и брюки, а потом они с папой отвезли их в дом Опы и Омы, где в гостиной стояла кровать. На ней лежал Опа, до подбородка укрытый одеялом, хотя было жарко. Голова Опы выглядела крошечной, глаза были закрыты. Фрэнк едва слышал, как он дышит. Мама подвела их к кровати по одному и велела им взять Опу за руку и сказать: «Прощай, Опа, да пребудет с тобой Господь. Я тебя люблю», – а потом поцеловать его в щеку. Щека была морщинистая и сухая, словно осенний лист. Мама сказала, Опа жив, и Фрэнк решил, что это, наверное, правда, но в то же время он понимал, что этой жизни очень мало и она вот-вот готова оборваться.

Фрэнк ловко умел подслушивать (хотя сам он называл это просто «обращать внимание»), поэтому из отдельных разговоров взрослых много чего узнал об Опе. Тот родился в тысяча восемьсот сороковом, еще до образования штата Айова, прибыл в Америку на крошечном корабле, где даже не было окон, в которые он мог бы выглянуть, сразу после Гражданской войны познакомился с Омой в Кливленде, Огайо, где, судя по всему, все говорили по-немецки, совсем как в Германии. А потом они перебрались в Айову.

Теперь бабушка Мэри сказала маме:

– Что ж, Опа всегда говорил, что лучше уж коммунист, чем агроном. Но он говорил это только по-немецки.

– В те времена коммунисты были другими.

Возможно, Фрэнк и развесил уши, но он стоял с невинным видом у стола, взяв себе два сэндвича с ветчиной и яичный салат, который очень любил. Он протянул руку за улиткой.

Если верить Опе, в Айове он пахал поля ложкой, ползая на коленях, хотя Ома всегда стучала его по колену, когда он это говорил, и восклицала:

– У тебя были Тата и Моска, лучшие бельгийские тяжеловозы в округе!

– Ja, ну, они смотрели на меня и ржали, пока я отлично справлялся со своей ложкой!

И все смеялись над этим. Опа начал с шестидесяти акров («Так много! В Германии ни один простой человек, вроде вашего Опы, не мог бы иметь шестьдесят акров! У большинства было шесть на четыре фута»). Со временем Опа увеличил свои владения до восьмидесяти акров и всегда говорил, что доволен этим. Кажется, дядя Рольф обрабатывал их для него уже лет десять. В какие-то годы он засаживал их травой на сено, а в какие-то – овсом.

Фрэнк увидел, что бабушка Мэри снова заплакала, и вынес тарелку из комнаты.

– Я всегда так радовалась, что он мой отец. Всегда.

А мама сказала:

– Мы все были этому рады, – и обняла бабушку Мэри.

Элоиза сидела на диване. С одной стороны от нее была Лиллиан, с другой Джоуи. Она играла с ними в «камень-ножницы-бумага», и Лиллиан смеялась. Все трое стукнули кулаками по колену Элоизы и назвали свои ставки. Джоуи раскрыл кулак, Элоиза тоже, а Лиллиан растопырила указательный и большой пальцы и притворилась, что режет их «бумагу». Фрэнк поставил тарелку и спросил:

– Можно я сыграю?

– Конечно, – ответила Элоиза.

Джоуи нахмурился, а Лиллиан сказала:

– Фрэнки дерется.

– Правда? – спросила Элоиза.

– Если у него выпадает камень, а у тебя ножницы, Фрэнки говорит, что может ударить тебя по руке, – объяснил Джоуи.

Элоиза посмотрела на него.

– Это правда?

– Я не больно бью.

– Больно, – упрямо сказала Лиллиан.

Лиллиан было четыре с половиной года, но, как считал Фрэнки, она говорила, как будто ей уже шесть или семь.

– В этот раз не буду, – сказал он. – На сегодня отменю это правило.

– О’кей, – согласилась Элоиза.

Сыграли четыре раунда. Фрэнк выиграл один раунд с бумагой, Джоуи – один с камнем, а Элоиза – два, с ножницами и камнем. Лиллиан зевнула и прислонилась к Элоизе, и та обняла девочку. Джоуи взял Элоизу за запястье и посмотрел на ее часы.

– Уже девять пятнадцать, – сказал он.

– Поздно, – сказала Элоиза.

– Ну так иди спать, – велел Фрэнк. Самому ему не терпелось узнать, что такое «коммунист».

При одной мысли о постели Джоуи начал зевать.

– Я совсем не устал, – сказал Фрэнк.

– А ты когда-нибудь устаешь? – спросила Элоиза.

Фрэнк пожал плечами. Если честно, то нет. Даже когда он вечером ложился спать, он делал это только потому, что ему так велели, а не потому, что устал. Фрэнк спросил Элоизу:

– Ты скучаешь по Опе?

– Конечно. Все скучают по Опе. Он всегда был добр. Он единственный из всех, кого я встречала, кто всегда был добр.

– Почему? – спросил Джоуи.

– Он говорил, что оставил свою вредную часть в Германии, – ответила Элоиза. – Когда корабль выходил из гавани, она стояла на причале и звала его. Это был его злой близнец. Я много лет думала, что у него и правда был близнец.

– А на самом деле? – спросил Джоуи. Но Фрэнк знал ответ.

– Нет, это он просто так говорил.

После этого они надолго замолчали, и словно по волшебству Джоуи снова зевнул и встал с дивана, а Лиллиан, которая еще несколько часов назад должна была лечь в постель, закрыла глаза и уснула.

– Элоиза… – начал Фрэнк.

– Что?

– Что такое «коммунист»?

Элоиза лишь улыбнулась.

– Ты коммунистка?

– Не совсем. А кто-то сказал, что я коммунистка?

– Нет.

– Тогда почему ты спрашиваешь?

Она поудобнее устроилась на диване и положила Лиллиан на спину, потом сняла со спинки дивана шаль, которую сшила бабушка Элизабет, и накрыла ею девочку.

– Говорят, твой ухажер – коммунист.

Теперь Элоиза расхохоталась.

– Почему ты смеешься?

– При мысли о том, что кто-то назвал Юлиуса Зильбера «ухажером». Он бы назвал себя моим товарищем.

– А что это?

– Мой друг и коллега, тот, кто хочет того же, что и я. Мы не произносим слова типа «ухажер» или «жених». Это слишком по-французски. Юлиус англичанин.

– То есть коммунист – это тот, кто не любит все французское? Дедушка Уилмер такой.

Элоиза поджала губы, откинулась на спинку дивана и сказала:

– Ну, Фрэнки, не пойму, ты меня разыгрываешь или тебе и правда интересно. С тобой никогда не поймешь.

– Я хочу знать. Правда.

Она выдохнула и бросила взгляд в сторону бабушки Мэри, а потом сказала:

– Коммунисты – это люди, которые видят, как несправедлив мир, и хотят сделать его более справедливым. Они видят, что у кого-то есть гораздо, гораздо больше, чем им когда-нибудь понадобится, а у других нет ничего, и они не считают, что для этого есть какая-то особая причина, как, например, воля Божья.

– А ты как думаешь, почему так бывает?

– Я думаю, что на это много причин, но здесь причины иные, чем, скажем, во Франции или Англии. Юлиус родился в Англии, поэтому он немного по-другому смотрит на вещи, чем я.

– А как он смотрит?

– Ну, в Англии все очень несправедливо, и так уже много веков, а если человек пытается совершенствоваться, у него ничего не получается, потому что система этого не допустит. Но в Америке то, что несправедливо, изменить легче, потому что так было всего лет семьдесят или восемьдесят, так что… И еще, страна такая большая, что если ты сталкиваешься с несправедливостью, например, в Виргинии, то можешь поехать в Техас или Калифорнию и попытать счастья там.

– Я бы поехал в Чикаго.

Элоиза, которая своим гладким черным платьем и аккуратно причесанными короткими волнистыми волосами олицетворяла Чикаго в представлении Фрэнка, погладила его по щеке.

– Я тебя все еще жду.

– А в Чикаго несправедливо?

– Ну, мы с Юлиусом каждый день это обсуждаем. Скажем, там меньше несправедливости, чем в Англии, и Юлиусу там нравится, потому что он может жить там и делать что хочет, но там довольно дико. Знаешь, там есть гангстеры. Но я думаю, что, если отменят сухой закон, город успокоится.

– А здесь несправедливо?

– Здесь нет ничего несправедливого, кроме погоды. Да, погода в последнее время довольно несправедлива.

Фрэнк знал, что это правда. Некоторое время он смотрел на Элоизу, потом спросил:

– Можно поцеловать тебя на ночь?

– Конечно. – Она подставила щеку, но от нее так приятно пахло, что он в конце концов поцеловал ее в губы. Она оттолкнула его и сказала: – Ох, Фрэнки! Господи! Что же Розанне с тобой делать?

Сбор кукурузы еще не закончился, но папа, посадив Джоуи и Фрэнка в машину, все равно уехал с фермы до вечера, до самого ужина. Они проехали семьдесят миль до города под названием Сентервилл, расположившегося в самом центре Айовы. Джоуи заснул в машине, а потом был всем недоволен, но оба мальчика оживились, увидев, сколько народу собралось послушать человека по имени Кристиан Рамсейер, который был конгрессменом, правда, «не «нашим» конгрессменом, – а жаль», сказал папа.

Пока папа общался с другими фермерами, Фрэнк и Джоуи бегали в толпе. Все были одеты в рабочую одежду, а не как в церкви, но когда мама перед отъездом пожелала одеть мальчиков прилично, папа ответил, что они едут «делать заявление». «Не делайте его слишком громко», – сказала мама, а потом они уехали.

По всей дороге фермы ничем не отличались от ферм вокруг Денби, но они проехали через Эймс и посмотрели на здания Государственного колледжа Айовы, где, по словам папы, Элоизу научили быть коммунисткой. Когда Фрэнк заметил, что, по словам Элоизы, она вовсе не коммунистка, папа сказал:

– Тогда почему она вышла замуж за этого красного еврея?

Фрэнк так и не понял, о чем он. В любом случае, на свадьбу Элоизы никого не пригласили и медового месяца у них не было.

После того как они немного побегали и поели сосисок и кукурузы с початка, все зашли в здание (народу было так много, что не все поместились) послушать, как представитель Рамсейер говорит, как будет спасать фермеров, и Фрэнку понравилось то, что он услышал. Представитель Рамсейер был старше папы, но кричал, как проповедник, и все остальные тоже кричали вместе с ним.

– Мы хотим честный доллар!

– Да!

– Стабилизированный доллар – это честный доллар!

– Да!

– Фермеры смогут выплатить долги!

– Ага! Ага!

– И купить кое-что для семьи! Например, обувь!

– Ура! Да!

– Люди смогут найти работу!

– Да!

– И банки больше не будут лопаться! Решение наших проблем – простое, хотя и не легкое. Но я работаю для вас!

– Да! Да!

Все мужчины и мальчики ревели и подпрыгивали. Фрэнку это слегка напомнило Билли Сандея, но было не так страшно, а по дороге домой папа выглядел счастливее, чем за все последние месяцы, и рассказывал Фрэнку и Джоуи, что Америка работает, а коммунизм нет, и это ясно любому фермеру, любому деревенщине, любому мужлану, а вот типы из больших городов, вроде этого Юлиуса как-там-его, ничего не понимают.

Джоуи заснул, а Фрэнк поверил папе.

Тем не менее несколько недель спустя он услышал, как папа говорит маме, что в этом году собрал всего тридцать бушелей с акра и не знает, что им делать дальше.

1932

Теперь у папы было пять овец саутдаунской породы («Чтоб я знал, зачем они мне»). Дедушка Уилмер подарил Фрэнки и Джо по новорожденному ягненку из своей отары шевиотов для проекта 4-Н[37].

– Можно я дам ему имя? – спросил Джо.

– Думаю, да, раз это для 4-Н. Фрэнки своему тоже придумал имя?

– Пэтси, – ответил Джо.

Папа рассмеялся, хотя Джо не понял почему, а потом спросил:

– Ну, а ты своего как назовешь?

– Хочу назвать его Фред.

Папа одобрил.

Ягнят, конечно, еще не отлучили от матерей, поэтому на следующий день дедушка Уилмер привез в кузове своего новенького грузовика двух овец и двух ягнят. У новых животных были голые морды, из-за чего они смотрелись странно, но Джо нравилось, как шерсть на шее у них обрамляла морды. Папа отвел для овец и ягнят отдельный загон, и Фрэнки с Джо кормили их. Джо хватило одного дня, чтобы понять, что основную работу Фрэнк свалит на него, но его это устраивало. Каждое утро перед рассветом он вылезал из постели, одевался, шел по темному дому, выходил через заднюю дверь и пробирался по снегу в загон к овцам, где его приветствовали две овцы и два ягненка, а он приветствовал их: «Доброе утро, Фред. Доброе утро, Пэт. Вы сегодня прекрасно выглядите». Овцам, похоже, пришлось по вкусу, что кормушка принадлежала только им. Когда ягнят отлучат от матерей, овцы вернутся к дедушке Уилмеру. Джо знал, что прежде чем трогать ягнят, следует коснуться матерей, поэтому делал так в течение нескольких дней. Поскольку это были шевиоты, он трогал их морды, и им, кажется, даже нравилось. Саутдаунов можно было трогать где угодно, но у них была такая густая шерсть, что они вообще вряд ли замечали, что ты рядом.

В субботу после Дня святого Валентина, когда ягнятам (в том числе пятерым из папиных) было от двух до трех недель, папа сказал за завтраком:

– Что ж, 4-Н, сегодня тот самый день.

Джо поник, а Фрэнки подскочил на стуле.

Джо не любил кастрировать ягнят и купировать им хвосты, когда им было всего две-три недели, но папа говорил, что мясная муха понравится ему еще меньше. Ягненок практически не чувствовал, когда ему купировали хвост, зато если туда проберется мясная муха, это ягненок еще как почувствует, и не факт, что его удастся спасти.

– Знаете, – сказал папа, – на западе жарят яички ягненка и едят их.

– Уолтер! – воскликнула мама у печки. – Господи!

– Ну, немцы тоже так делают, и я уверен, что Чики и Чикки пробовали их предостаточно. Может, на ужин сделаем?

– Что сделаем? – Лиллиан с любопытством подняла голову.

– Давайте уже, идите! – Розанна вытолкала мужчин за дверь.

У ягнят были довольно длинные хвосты: у Пэтси он свисал ниже колен, у Фреда – почти такой же длины.

Папа разжег огонь возле амбара и разогрел две железки. Ножи (у него их было два) он уже заточил.

Папа и Фрэнки загнали в загон семерых ягнят, а Джо тем временем стерег овец в амбаре. Трудно было сказать, кто шумел сильнее. Когда всех разделили, папа приступил к делу. В обязанности Фрэнки входило поймать ягненка, набросить ему петлю на шею и оттащить его к папе. Папа подбегал к нему и помогал, затем укладывал ягненка на бок и, если это был самец, резал ему мошонку и выдавливал яички. Ягненок жалобно вопил, но потом папа подрезал хвост и прижигал каленым железом. Когда ягненок вскакивал на ноги, Джо должен был подбежать, схватить веревку, отвести ягненка к амбару, открыть дверь и протолкнуть его внутрь, при этом не выпустив оттуда овец. Папа к этому времени уже бежал обратно к Фрэнки.

Труднее всего было схватить веревку. Поначалу ягненок упирался, но, пройдя пару футов, уже слышал блеяние овец и добровольно шел на звук. Чтобы овцы не выскочили, Джо несколько раз с силой ударял по двери амбара, они отходили назад, и он мог протолкнуть ягненка внутрь. На семерых ягнят (а Джо очень, очень радовался тому, что три из них – самки) ушло чуть больше часа. Когда они закончили, папа сказал маме, что мальчики прекрасно справились с работой.

Однако когда в сумерках Джо вышел покормить Фреда и Пэтси, выяснилось, что они не хотят к нему подходить.

– Это плохо, – сказал папа, – потому что нам придется их ловить, а ягнята очень верткие. Порезы надо обработать мазью, иначе мясные мухи найдут эти раны и займутся ими. Ну вот, мальчики, теперь вы знаете, что от скотины одни беды.

Но на следующее утро Фред поджидал Джо в темноте и позволил погладить себя по морде.

В тысяча девятьсот тридцать втором году Уолтер сменил партию. Он сделал это в начале года, хотя республиканцев представлял Рамсейер, а кто представлял демократов – неизвестно. Но Уолтера достал Гувер, хоть он и родился в Вест-Бранч (в любом случае, он переехал в Орегон, когда ему было одиннадцать). Послушать республиканцев в Ашертоне, так он каждый день обедал с фермерами, а потом шел домой и пахал задние сорок акров. Но Гувер учился в Стэнфорде и путешествовал по миру, и Уолтер был уверен, что ни с какими фермерами он никогда не обедал. Потому-то Уолтер и сменил партию.

Розанну это не обрадовало. Их пастор говорил, что среди демократов больше грешников и атеистов, чем среди республиканцев, не говоря уж об ирландских католиках (которые, в отличие от немецких католиков, были безответственными), а это означало, что они не только не обрели спасения, но и не могли его обрести.

– А что мне говорить на службе, если зайдет речь о выборах? – спросила она.

– Ничего не говори.

– Люди догадаются, что что-то не так.

– Много чего не так, и все они это знают. Достаточно посмотреть по сторонам.

По правде говоря, к началу июня все как-то стало лучше. Шли неплохие, пускай и не обильные, дожди, овес рос высоким и зеленым. Взошла кукуруза, и клевер тоже выглядел неплохо. В конце концов, ничего страшного в том, что у них осталось пять овец, семь ягнят, пять молочных коров, две лошади, двадцать поросят (каждый из которых весил уже по сто фунтов) и двадцать пять кур. Дэн Крест платил по четыре цента за яйца и почти столько же за масло, как было до Краха, а мальчики хорошо ухаживали за Пэтси и Фредом. Кажется, им удастся провести электричество по хорошей цене: электрическая компания сообщила Роланду Фредерику, что если его дом подключат, придется подключить еще несколько домов, так что Роланд за все заплатит, а Уолтер выплатит ему свою долю в течение нескольких лет. Ну и, конечно, Розанна уже на четвертом месяце, а ребенок на Хэллоуин был всем по душе: к этому времени кончится сбор урожая, в доме станет уютно, а Лиллиан пойдет в школу вместе с мальчиками. Мать Уолтера считала, что шесть лет – большой перерыв между детьми, и даже сказала об этом, но Розанна помалкивала о случившемся выкидыше, а возможно, даже двух. Засуха, тяжелые времена, но теперь, когда Уолтер стал демократом, ему было не так тоскливо. Из кандидатов ему нравился губернатор Рид из Миссури – он вырос в Сидар-Рапидс и учился в колледже Коу. Он был честным человеком. Блэйн из Висконсина ему не нравился, а Джона Нэнса Гарнера из Техаса он считал слишком напористым. Но все уверждали, что победит Рузвельт, и он не возражал. Уолтер ничего не говорил вслух, ничего не говорил Розанне (может, из суеверных соображений), и это поднимало ему настроение. Разве он когда-либо хранил секрет? Или кто-нибудь, кого он знал? (Наверное, у Фрэнки были свои секреты, если подумать.) У них в семье, в городе и в церкви столько сплетничали, что из всего того, что люди говорили друг о друге, хоть что-то должно было быть правдой. Поэтому Уолтер смотрел на свою жену, детей, урожай и будущее и думал, что в дурных временах, как последние пару лет, одно было хорошо: по сравнению с ними обычные времена казались вполне неплохими, а явный признак обычных времен – хороший дождь.

К первому походу в школу, через день после Дня труда, Лиллиан подготовилась по всем статьям. Конечно же, она аккуратно надела желтое платьице, которое ей сшила мама, и новые башмачки, которые она специально хранила на этот случай, и синий свитер с желтыми цветочками вокруг воротника, который связала бабушка Элизабет. Конечно же, она тщательно расчесала волосы, и мама, которая теперь едва двигалась, настолько она располнела из-за будущего ребенка (Лиллиан считала, что это будет девочка, и решила назвать ее Синди, поскольку на Синдереллу[38] мама вряд ли согласится), заплела ей косы, а она стояла смирно, и сейчас аккуратные, тяжелые косы скользили у нее по спине. Еще она надела шляпку – соломенную, с желтой ленточкой. Фрэнки ушел вперед, но Джоуи шел с ней и показывал ей путь: сначала по дороге к ферме Фредериков, где жили Минни и малышка Лоис (Лиллиан нравилась Лоис, и она любила иногда с ней играть, пускай крошке было всего два года), потом через поля, мимо наполовину развалившегося дома, где жил друг Джоуи, чьего имени Лиллиан не помнила, затем через два забора и по тропинке к школе. Школа располагалась в высоком белом здании с двумя парадными входами, и в первый день, после того как подняли флаг и принесли клятву верности, девочки строем вошли в одну дверь, а мальчики в другую. Учительницу звали мисс Грант, у нее были рыжие волосы. Лиллиан прошептала себе под нос: «Мисс Грант», как учила ее мама, и, сев за парту, она была уверена, что уже не забудет это имя.

Лиллиан занимала парту в первом ряду между Расти Кэллаханом, которому было семь, и Рэйчел Крэнфорд, которой было шесть. Рэйчел выглядела испуганной, а Расти ковырял в носу. Лиллиан, держа ноги вместе под столом, сложила руки перед собой на парте. Она не сводила глаз с мисс Грант – во-первых, потому, что мама велела ей слушать внимательно, а во-вторых, потому, что считала мисс Грант красавицей и никогда в жизни не видела таких волос. Они вились, окружая ее голову, будто ореол, когда мисс Грант двигалась туда-сюда и объясняла детям, что делать. Лиллиан это прямо очаровало.

Поздним утром мисс Грант посадила пятерых из них вокруг стола – Расти, Рэйчел, Джейн Моррис, Билли Хоскинса (большого мальчика девяти лет) и саму Лиллиан. Каждому она вручила учебник по чтению и показала, как нужно положить книги на стол и открыть их. В книгах были картинки и крупный шрифт. На первой странице было одно слово – «Дик». На соседней странице – пять слов, но большинство из них повторялось – «Дик», «смотри», «идет». «Смотри, идет Дик. Дик идет, идет!» Лиллиан прекрасно знала эти слова – она уже давно читала их в книжках Джоуи. Она перевернула страницу. Все слова были ей знакомы.

Лиллиан огляделась. Расти и Билли с удивлением таращились на книги, Рэйчел жевала косу и глядела в окно, а Джейн смотрела на Лиллиан. Лиллиан улыбнулась. Джейн тоже.

– Попробуй еще раз, Билли, – сказала мисс Грант.

– Смотри, идет Дек, – прочел Билли. – Дек идет, идет.

– Билли, ты знаешь кого-нибудь по имени Дек?

– Нет.

– А кого-нибудь по имени Дик знаешь?

– Нет.

– Никого?

Билли помотал головой.

– А по имени Ричард?

Билли помотал головой.

– Что ж, Дик – это имя. Так зовут мальчика на картинке. Дик.

– Дик, – повторил Билли. И добавил: – Дик идет, идет.

– Хорошо, переверните страницу. Джейн? Что здесь написано?

Лиллиан посмотрела на свою страницу. Там было написано: «Беги, Джейн, беги». Джейн прочла:

– Беги, Джон, беги.

– Нет, Джейн, попробуй еще раз.

Джейн посмотрела на страницу еще раз и густо покраснела.

– Беги, Джейн, беги, – пробормотала она.

– Ну вот, теперь правильно, – сказала мисс Грант. – Лиллиан?

Лиллиан улыбнулась самой милой своей улыбкой, глядя мисс Грант в глаза, и открыла последнюю страницу учебника. Затем она опустила глаза. На странице было множество слов. Ровным голосом Лиллиан четко прочитала:

– Ой, смотри, Дик. Вот идет Спот! Беги, Спот, беги! Какой ты хороший пес, Спот! Салли видит, как бежит Спот. Джейн видит, как бежит Спот. Дик смеется.

За обедом Лиллиан поделилась с Джейн яблочным пирогом, а та взяла ее за руку. На следующий день мисс Грант поместила Лиллиан в группу для чтения с более высоким уровнем, но Джейн уже стала ее лучшей подругой.

Розанна была уверена, что родит после Хэллоуина, но четырнадцатого октября, когда она мыла посуду на кухне, у нее неожиданно отошли воды – прямо-таки выплеснулись на пол, – а потом она почувствовала боль, такую острую, настоящие схватки. Второй приступ случился, когда она шла к двери в столовую, а третий – возле лестницы. Она поняла, что наверх ей уже не подняться.

Розанна пошла в комнату мальчиков, осмотрела их кровати. Последние пару недель она слишком сильно уставала и не в состоянии была менять и стирать простыни, а сейчас шел сбор урожая, и мальчики вместо учебы в школе целыми днями работали на кукурузном поле. Они и сейчас там, вместе с Уолтером и подоспевшим на помощь Гасом. Жутко завывал ветер. Переждав очередной приступ схваток, Розанна подошла к кровати Фрэнки – самой большой, – и откинула покрывало, чтобы хотя бы повернуть его чистой стороной вверх. Во время следующей схватки она вцепилась руками в спинку кровати. Но ее мозг, как радио, четко указывал ей, что делать.

У нее были чистые полотенца. Вернувшись на кухню, она взяла два полотенца и остатки воды, которую Розанна разогрела для мытья посуды. Еще она взяла шнурок – мать рассказала ей об этом много лет назад, обо всех тех дамах, которые рожали дома и всегда перевязывали пуповину шнурком, пока не придет доктор или повитуха, чтобы разрезать ее. Поэтому Розанна держала в ящике чистый, завернутый в платок шнурок.

Нести горшок с водой было тяжело, но кое-как ей удалось дотащить его до комнаты мальчиков. Закрыв за собой дверь, она распахнула окно, чтобы позвать на помощь, если кто-то из мальчиков или мужчин будет проходить мимо.

Она расстелила на кровати полотенца и сложила как можно больше подушек у изголовья. Подняв юбку, она увидела, как натягивается и сокращается ее живот. Это зрелище напугало ее сильнее, чем накатившая снова боль.

– Ангелочек Мэри Элизабет, посмотри на свою маму и нового братика или сестричку и помоги нам пережить это. Храни нас, Господь, о милостивый Боже!

После этого приступа она забралась на постель и встала на колени, закрыв лицо руками. Дверь не открылась, в окно с воем задувал ветер, дождя, хвала Иисусу, не было, а что холодно – так это пока хорошо, холод не давал ей потерять сознание. Она упала на бок и попробовала выкрикнуть:

– Уолтер! Уолтер! Аааааа!

От ее голоса ветер как будто усилился, но, подхватив ее крик, он понес его на запад и на юг, а кукурузное поле находилось на востоке, далеко от дома. Она чувствовала, как по щекам у нее катятся слезы, но, честно говоря, на это не было времени; схватки участились, стали более ритмичными и глубокими, и Иисус велел ей перевернуться на спину, сесть на полотенце, а второе взять в руки. Так она и сделала. Живот выглядел так, словно дрожал и колебался в такт занавескам. Розанна начала тужиться – и с первого же раза ощутила между ног появившуюся головку ребенка и влажные волосы. Она продолжила тужиться, и вот голова вышла целиком и показалось лицо, а потом правое плечо, левое, и на полотенце выскользнул мальчик.

Роды прошли так быстро, а боль была столь острой и четкой, что Розанна совсем не чувствовала себя изможденной, а вид личика ребенка так ее воодушевил, что она просто сделала что нужно, с детьми ли, ягнятами или котятами: аккуратно вытерла младенцу рот, глаза и нос, потом нащупала шнурок, который уронила на кровать, и повязала его вокруг пуповины дюймах в шести от того места, где она крепилась к ребенку, а потом взяла младенца на руки. Он был крупный – не меньше семи фунтов – и светленький.

– Генри, – прошептала Розанна, – Генри, Генри, Генри Огастас Лэнгдон. Вот они тебя как увидят…

Она смотрела Генри в лицо. Генри попробовал грудь, и ему понравилось – хвала Господу. Крепко присосался и хорошо покушал. Крупный младенец, явно срок подоспел, видимо, она ошиблась в своих подсчетах. Она задумалась об этом, и тут дверь открыл Джоуи. Он так расчихался во время уборки урожая, что его отправили за носовым платком.

И слава богу, что это Джоуи. Ему не было дела до беспорядка в комнате, и он любил зверят. Фрэнк был более педантичен и все время жаловался, что Джоуи разбрасывает свои вещи. Джоуи просиял, как будто не произошло ничего странного, и спросил:

– Мама! Это мальчик или девочка? Я сбегаю расскажу папе.

– Да, – ответила Розанна. – Скажи ему, что прибыл Генри Огастас и желает с ним познакомиться.

За две секунды Джоуи вылетел из комнаты и из дома, и даже сквозь шум ветра до Розанны донеслись его крики.

Генри, Генри, Генри – он прямо как Лиллиан, благословенное дитя, не то слово. Будь они близнецами, они не могли бы быть более похожи. Розанна гладила его свалявшиеся волосы, смотрела в его синие глаза. Он так быстро прошел через родовой канал, что голова у него была идеальной формы, как и все остальное. У нее вырвалась благодарственная молитва, когда она по очереди прикоснулась к каждой идеальной части тела ребенка: к носу, бровям, тоненькими волосикам, пальчикам на руках и ногах, маленьким пяточкам, которые показались ей особенно странными и чудесными. Спасибо. Тихий экстаз, охвативший ее, когда она благодарила Бога, напомнил ей обо всех тех случаях, когда она говорила спасибо за что-то, а при этом думала о чем-то постороннем, а иногда и вовсе не испытывала благодарности. Она провела пальцем по изгибу его ушка.

Лиллиан, как обычно, шла из школы домой вместе с Минни, когда по дороге мимо них проехал на машине папа. Он вез бабушку Мэри. Лиллиан, державшаяся за юбку Минни сзади (Минни не возражала), подняла голову и сказала:

– Ребенок родился.

– Думаешь?

Лиллиан кивнула, а пять минут спустя они поднялись на переднее крыльцо. Из дома вышел Фрэнки и сказал:

– Это мальчик. Его зовут Генри.

Лиллиан почувствовала разочарование, но лишь на одну минутку. Ну, наверное, это очень хороший ребенок, раз все радостно улыбаются. Не снимая пальто, она прошла через переднюю прямо в комнату Джоуи и Фрэнки, где на кровати сидела мама, а бабушка Мэри ходила по комнате с Генри на руках. Лиллиан услышала, как она сказала:

– Ну надо же, перерезал пуповину кухонными ножницами – надеюсь, он их сначала прокипятил! Как будто в Средневековье живем.

А потом они заметили Лиллиан и замолчали, как это часто случалось. Но бабушка Мэри подозвала ее:

– Иди сюда, детка, – и села на край кровати с ребенком.

Генри зевнул, сжал кулачки, широко раскрыл рот и даже издал какой-то звук, а потом закрыл рот и посмотрел на нее немного косящим взглядом.

– Он пока ничего не видит, – пояснила мама.

– Но у него глаза открыты, – возразила Лиллиан.

Мама засмеялась.

– Ну, милая, он же не котенок.

Лиллиан смотрела в лицо Генри и была уверена, что он смотрит на нее. Она подняла руку и поднесла ее ко лбу ребенка – Генри.

– А руки у тебя… – начала бабушка Мэри, но мама сказала:

– Ничего, пусть потрогает.

И Лиллиан положила руку на лоб Генри, который был теплее и мягче, чем что-либо, чего она когда-либо касалась. Она сказала:

– Я люблю тебя, Генри.

И это было правдой.

1933

Если бы Розанне сказали, что из-за того, каким было рождение Генри, она провалится в столь темный и длинный тоннель, она бы в это не поверила. Безупречный младенец – это так, но охватившее ее отчаяние не могли облегчить никакие молитвы и даже визит ее пастора из Ашертона. Ничто из того, что готовила бабушка Мэри, никакие чаи, тоники или даже печенья и кексы не могли поднять ей настроение. Она смотрела в окно (ох, какой ледяной и пронизывающий ветер дул в тот день в окно, и никто ее не слышал – это было ужасно), она смотрела на свои ноги (живот казался твердым как камень, по-настоящему твердым, выталкивая несчастного младенца, независимо от того, чего хотела она сама или как следовало лучше поступить), она смотрела на стены (стены дрожали и покрывались рябью, словно готовы были вот-вот обрушиться на нее), она смотрела на Генри, и каждый очаровательный завиток его волос, каждая прелестная улыбка, каждый раз, когда он сжимал кулачок или сучил ножками, буквально все напоминало ей о том, что, случись все иначе, ничего этого могло и не быть. Садилось солнце, и она включала новую электрическую лампу. Почему-то ее яркий желтый свет и странные тени казались ей зловещими. И она начинала плакать.

Сама того не зная, она шла по канату, балансируя между жизнью и смертью, между Мэри Элизабет и Лиллиан, и пробиралась вперед вслепую. Да, все шло хорошо, более чем – еще один красивый, здоровый ребенок, – но она ходила по этому канату и раньше и рухнула в бездну, а шесть лет после рождения Лиллиан она прожила как будто в тумане невежественности. Она думала, такое больше никогда не произойдет, но такое происходило сплошь и рядом! Разве брат Уолтера Лестер, которого он никогда не знал, не умер в два года от кори? «Да, – говорила бабушка Элизабет, – но…» Розанна не слушала, что там после «но». Разве сестра Омы в Огайо не упала с лестницы в подвал? Бабушка Мэри никогда о таком не слышала, но Розанна была уверена, что это правда. Дедушка Уилмер в детстве чуть не умер от скарлатины, а сама бабушка Мэри в три года заблудилась среди коров, и ее нашли чуть ли не на следующий день. Всего-то через час, возразила бабушка Мэри, и с чего вдруг Розанна все это припомнила? О таком лучше забыть, иначе не сможешь жить дальше, особенно на ферме. Бабушка Мэри даже перестала читать некрологи. Она считала, что Розанна должна заставить себя держать в голове только хорошие мысли, но это было хуже всего, потому что сквозь хорошие мысли всегда пробивались дурные, требуя ее внимания, и чем приятнее были хорошие мысли (какой милый малыш Генри и как хорошо помогает ей Лиллиан, совсем не ревнует), тем громче заявляли о себе дурные.

Даже после того, как она встала и постирала все постельное белье и полотенца, а затем вернулась к хорошо знакомой рутине: приготовить еду, прибраться, покормить ребенка, уложить его спать, поменять подгузник, – в углах дома, на стенах и дверях сохранились ощущения, видения и звуки того дня. Например, мешала она овсянку на плите, ни о чем не думая, как вдруг от звука крепнущего ветра за углом дома у нее начинало чаще колотиться сердце и ее охватывала тоска. Почему? А потом в воображении ее возникали окна в спальне мальчиков, распахнутые холодным октябрьским ветром.

В душе она чувствовала, что молитвы не только не помогают, но и вредят. Каждый раз, как она произносила, от чего ей хочется получить успокоение, эти ощущения тут же захлестывали ее; она испытывала тревогу даже при слове «Иисус». Потом она попыталась читать Библию, но в Библии было столько ужасных сцен, которые она раньше бегло просматривала, толком не вникая, и дело не только в том, что теперь она гораздо ярче рисовала в своем воображении избиение младенцев. Расплакаться она могла и над Ноевым ковчегом, все зависело от настроения. Ей не приносило никакого облегчения, когда ее мать или мать Уолтера говорили, что знали молодых матерей, с которыми происходило нечто подобное, хотя ни с кем из их семьи, слава богу…

«Теперь я знаю, – подумала Розанна. – Мне почти тридцать три. Я знаю, что на самом деле значит быть живой». И она снова заплакала.

Лиллиан вспомнила, как несколько лет назад – она еще не ходила школу, ей тогда было, наверное, четыре года или даже три, – она играла с Лиззи, обсуждая с ней взрослую жизнь, и тут на крыльцо поднялся Фрэнки. В одной руке он нес ружье, а в другой – мертвого кролика. Лиллиан запомнила этот случай, поскольку очень не любила оружие, а тогда она развернула Лиззи, чтобы прикрыть ей глаза. Лиллиан отвела взгляд от кукольной кроватки и сказала:

– Когда я вырасту, то выйду замуж за маму.

Фрэнки уставился на нее так, словно она сказала глупость, а потом ответил:

– Ты не можешь выйти замуж за маму. Выходить замуж надо за мальчика, причем того, кого ты не знаешь.

Это новое правило искренне удивило Лиллиан, но раз это правило, то она, конечно, будет ему следовать. Став взрослее и искушеннее, она поняла, что имела в виду в том разговоре с Фрэнки: она любит маму всей душой, сильнее, чем кого бы то ни было на свете. Однако теперь появился Генри.

Единственным другим маленьким ребенком, которого Лиллиан знала, была Лоис, сестра Минни, которой вот-вот должно было исполниться три года. Лоис интересовала Лиллиан гораздо сильнее, чем Минни или, наверное, даже миссис Фредерик. Та не любила, когда малышка путалась под ногами, а ставя перед ней на стол еду, говорила: «Ешь, или умрешь с голоду, моя девочка. Выбор за тобой». По правде говоря, Лоис всегда ела то, что ей давали, но порой Лиллиан боялась, что она откажется. Иногда, когда Лиллиан бывала в гостях у Фредериков, миссис Фредерик вдруг отрывалась от своих дел, оглядывалась и говорила: «Господи, куда опять подевался этот ребенок?» Как-то раз они обыскали весь дом и нашли ее в чулане. Из всего этого Лиллиан заключила, что Лоис – не особенно ценный ребенок, хотя по всем статьям она была совершенно нормальной: ходила, разговаривала, почти не плакала и ни разу не закатывала при Лиллиан истерику. Правда, Минни говорила, что такое порой случается. Может, в этом и суть – в истериках? Сама Лиллиан никогда не закатывала истерик, таких слабостей явно следовало избегать.

Лоис была загадкой, ключом к которой в некотором роде стал Генри, потому что Генри был настолько замечательным и прелестным ребенком, что сразу стало ясно: какие-то дети лучше других, и тебе повезет, если попадется хороший. Несмотря на то что мама теперь почти все время грустила – видимо, так случалось, когда появлялся новый ребенок, – глядя на Генри, она всегда улыбалась и брала его на руки, как будто не могла иначе. Недостаток внимания по отношению к себе Лиллиан ощущала не как потерю, а как долю новообретенной свободы и признание того, что нет ничего важнее младенца, если это очень хороший младенец.

Она гладила Генри по голове, подсовывала ему палец, чтобы малыш мог за него ухватиться, рисовала его на картинках в школе, сидела возле его колыбельки и разговаривала с ним. Она тихо сидела на диване, прислонившись к спинке, чтобы у нее на коленях было как можно больше места, и мама давала ей подержать Генри. Она училась правильно держать и укачивать его, как это делала мама, и в награду, когда мама была занята, Лиллиан брала капризничающего Генри на руки и укачивала его, пока он не переставал плакать. По мере того как он становился старше, она корчила ему рожицы и смешила его, а когда он научился сидеть, она показала ему, как хлопать в ладоши и как смотреть вверх-вниз и вправо-влево. На самом деле играть с Генри было веселее всего. А вот с папой, Фрэнки и Джоуи было ужасно скучно, потому что они постоянно говорили о том, что делают, чего хотят и что думают, а Лиллиан до этого не было никакого дела. За Генри надо было пристально следить, чтобы угадать, о чем он думает, а потом сделать что-то, что подтвердило бы, права ты или нет. Мама утверждала, что он мог думать лишь о том, что хочет есть, или устал, или намок, но Лиллиан с этим не соглашалась. По ее мнению, он много о чем мог думать, например, о тенях на полу и каплях дождя, барабанивших по стеклу, о Лиззи, Лолли и старой лошадке-качалке, которую какие-то кузены Фогели привезли на Рождество, когда приезжали взглянуть на ребенка. Может быть, о Красной Шапочке и страшном Сером Волке. Лиллиан рассказала ему эту сказку, но не ту версию, которую рассказывала ей мама, где волк съел Красную Шапочку, а ту, что рассказывала бабушка Мэри, где волк собирался ее съесть, но поскольку он уже съел бабушку, то был не очень голоден и потому привязал веревку к ее запястью и заснул, тогда Красная Шапочка сама привязала его к кровати, убежала и привела Дровосека, и тот своим топором рассек брюхо волка от глотки до пупка и выпустил бабушку на свободу. Еще она пела ему песенки – их было много, и Лиллиан хорошо их запоминала. В школе она выучила «Америка прекрасна», в церкви – «Я улечу», от Фрэнки она узнала свою любимую – «Тяжких времен больше не будет», а от бабушки Мэри – песню о девочке по имени Лори, которая сидела на холме. «Ее золотые украшения сверкают, когда она причесывает свои золотые волосы». Бабушка Элизабет научила ее песне про селки[39] – это вроде какое-то чудовище, – которую Лиллиан не понимала, но все равно пела ее Генри. Мама научила ее самой грустной песне из всех – «Берега Огайо», – но она не пела ее Генри, только себе и тихонько.

Почти каждый день, проходя мимо нее и видя, как она играет с Генри, мама говорила: «Ты такая хорошая девочка, Лиллиан. Настоящий ангел, истинное мое спасение. Ты это знаешь?»

И Лиллиан отвечала да, потому что должна была. На самом же деле она едва слышала мамины слова, потому что не могла отвести глаз от Генри.

Большую часть времени папа и Фрэнк пропадали вне дома – так было проще. Папа то и дело говорил:

– Ну, сынок, твоей маме не угодишь, но с женщинами так иногда бывает. Просто надо вытерпеть это и заниматься своими делами.

Работа на воздухе могла быть и хуже – как случалось раньше. В этом году хотя бы шли нормальные дожди, и посадки выглядели неплохо. Когда пришли стригали, папа всю шерсть отдал Джоуи, потому что Фрэнк, как он считал, почти не занимался этими ягнятами из программы 4-Н. С ним они давно бы уже сдохли с голоду. Ну и что с того, что Джоуи выручил несколько баксов за шерсть? Фрэнк разложил шкурки подстреленных зимой кроликов на южной стороне амбара, а потом отнес их Дэну Кресту, и тот нашел человека из Де-Мойна, который за каждую заплатил по доллару – всего двадцать два доллара – и сказал, что они хорошего качества, «дамы будут от них без ума». Впрочем, на самом деле Фрэнк мечтал найти лису. Никто не мог устоять перед лисой. Поэтому у Фрэнка было еще занятие вне дома: он бродил вдоль ручья и по полям, выискивая лисьи норы и другие возможности. Папа назвал его очень «предприимчивым».

Конечно, он продолжал выполнять все возложенные на него обязанности: кормил скот и Джейка с Эльзой, работал в полях, чинил забор, сажал семена. Ему также приходилось прореживать шелковицу, и он ненавидел это до тех пор, пока новый ученик в школе, приехавший из какого-то другого штата, не сказал ему, что из веток шелковицы можно сделать хороший лук и даже стрелы, и зимой он как раз этим занялся. Папа все время жаловался на работу, особенно теперь, когда Эльзе было почти двадцать, а Джейку – немногим меньше. Его план вырастить жеребенка и приобрести еще одного так и не осуществился, а дедушка Уилмер уже перестал разводить лошадей, и что им теперь делать? Может, Эльза протянет еще годок, а может, и нет. Заводя лошадей в стойло, пока Фрэнк вешал упряжь, папа в сотый раз сказал:

– Ну, посмотрим, что будет. Может, теперь, после инаугурации, Рузвельт пришлет нам пару хороших лошадей.

Но Фрэнк предпочитал лошадям тракторы. Он все время за ними наблюдал. В округе тракторов было три: два по ту сторону Денби, в хозяйстве Маршаллов и Ларсенов, и еще один в двух милях к северу от школы. Он принадлежал, как ни странно, Даганам. Это был трактор фирмы «Джон Дир», зеленый, будто кукурузный стебель, с желтыми колесами, и Фрэнк считал его куда более симпатичным, чем «Фармолл», хотя и соглашался, что «Фармоллом» легче управлять, ведь он как трехколесный велосипед. Оба трактора на той стороне Денби – черные «Фармоллы».

Дедушка Уилмер не собирался первым в семье покупать трактор. Он покончил с разведением лошадей и продал своего жеребца заводчику в Миссури почти за бесценок. После войны этот парень привез из Франции огромных ослов и пытался вывести новый тип лошака. Фрэнк удивлялся: зачем? Лучше купить трактор.

Что касается Фрэнка, то он намеревался потратить вырученные за кроличьи шкурки деньги на велосипед. Мама с папой уже спорили, стоит ли Фрэнку идти в старшую школу. Дело не в том, что он бы не справился – все знали, что справится, ему нравилось учиться. Просто мисс Грант сказала, что ей больше нечему его учить, он и так знает все, что знает она, а еще много того, чего она не знает, поэтому она поручила ему учить младших мальчиков, но запретила дубасить их, если они ошибались. Старшая школа располагалась далеко – в трех милях от дома, – и Уолтер не представлял себе, как они смогут себе это позволить без помощника на ферме. Пешком дорога заняла бы час (полчаса, считал Фрэнки, потому что он мог всю дорогу бежать), а наемная повозка шла еще медленнее, потому что заезжала на фермы за другими детьми. Но бензин был Уолтеру не по карману, да и кто стал бы возить Фрэнка? День в старшей школе длился долго, особенно учитывая дорогу туда и обратно.

– Это самый умный из твоих детей! – кричала мама. – Хочешь похоронить его на ферме до конца жизни? Ты считаешь, на этом месте свет клином сошелся, а это не так!

Фрэнк нашел решение – велосипед. В лавке подержанных товаров в Ашертоне он видел не очень старый круизер за пятнадцать долларов. Он знал, что папа станет возражать – это был его привычный ответ на все, – и может, на проселочных дорогах иногда будет нелегко крутить педали, дорога шла вверх, но он был уверен, что с легкостью управится, если поедет по прямой, по середине дороги и будет следить за ухабами. Не говоря уж о снеге и льде. Главное – добраться до Ашертона, а для этого требовалась машина.

Когда хочешь осуществить задуманное, главное – ничего не планировать, а ждать подходящей возможности. Фрэнк был уверен, что велосипед не исчезнет из лавки: пятнадцать долларов – деньги немалые, когда ни у кого нет работы, а половина магазинов в Денби и Ашертоне заколочены, – поэтому он терпеливо ждал. Прошло несколько недель. Спор по поводу старшей школы продолжался. Теперь мама удивлялась, зачем человек, который собирался завести семью, купил ферму «у черта на куличках», а папа спрашивал, понимает ли она хоть что-нибудь в плодородности почвы, колодцах и шансах, которыми надо пользоваться. Мама отвечала, что все это она прекрасно понимает, спасибо, а потом снова начинала рыдать. Папа говорил, что Фрэнку предстоит еще восьмой класс, так, может, стоит подумать об этом позже, а мама возражала: «Он учит младших мальчиков! Ему там делать нечего».

Возможность подвернулась как-то утром после небольшого спора за завтраком. Джоуи и Лиллиан улизнули, заявив, что им надо в школу пораньше, а Фрэнк болтался за амбаром, раздумывая, не лучше ли прогулять уроки, чем в такой чудесный день сидеть в душном классе. Приехал дедушка Отто, и папа, вытерев руки о комбинезон, выбежал на дорогу и запрыгнул к нему в грузовичок, не попрощавшись. За завтраком об этом не было сказано ни слова, и Фрэнк понятия не имел, зачем папе вдруг понадобилось ехать на другую ферму, но его внезапный отъезд оказался весьма кстати. Фрэнк обогнул амбар и заглянул в окно своей комнаты. Там было пусто и тихо, дверь в дом закрыта. Фрэнк открыл окно и залез за деньгами.

Он умел водить машину; папа научил его на всякий пожарный. Мама так и не научилась, а кто-то должен был уметь. Но он еще никогда не ездил один. Вывести машину на дорогу оказалось просто – он отпустил тормоз, и она сама заскользила. Выехав на дорогу, он завел мотор, выровнялся и, не оглядываясь, поехал прочь. Если мама и махала ему с крыльца, он решил, что лучше узнать об этом позже.

Выпрямив спину, он внимательно осматривал каждый перекресток на предмет других автомобилей. Впрочем, откуда бы там взялись другие автомобили? Стоял ясный день, все ушли в поля. Где-то через полчаса Фрэнк миновал лес и реку, вода в которой поднялась почти до самых берегов, и въехал в город. Теперь сложнее: как добраться до лавки, которую он видел, когда несколько недель назад ездил с папой в город? Однако здесь было полно автомобилей и грузовиков, и он просто сделал то, что делали машины с грязными колесами, – направился к лавке фермерских товаров. Наверное, папа добрался бы быстрее, но дорога показалась Фрэнку знакомой. Что до вождения, то он держался правой стороны, использовал ручные сигналы и поддерживал ту же скорость, что и все остальные. И вот перед ним показался магазинчик «Купи еще», и прямо в витрине – велосипед. К счастью, перед ним никто не припарковался, поэтому Фрэнку не нужно было ничего делать, кроме как остановиться и выключить мотор.

Женщина в магазине была рада продать велосипед.

– Ох, как хорошо, когда у молодого человека есть возможность полюбоваться сельской местностью, а это к тому же прекрасная «Колумбия», почти не использованная, – сказала она. Когда Фрэнк вручил ей пятнадцать долларов, она улыбнулась и придержала дверь, чтобы он выкатил велосипед на улицу. – А твой отец…

Но Фрэнк сделал вид, что не имеет никакого отношения к машине, сел на велосипед и поехал за угол. Это оказалось сложнее, чем он предполагал, но асфальтированные дороги облегчали задачу. В своих хитроумных планах он как-то не учел, что вообще-то никогда раньше не ездил на велосипеде.

Он катался около часа, петляя по улицам Ашертона. Где-то было многолюдно, а где-то – совсем пусто и хорошо. Он даже помахал рукой пастору Гордону, проезжая мимо церкви, и услышал, как пастор Гордон что-то кричит ему вслед. Вернувшись к лавке и увидев в окне табличку: «Перерыв на обед», он торопливо открыл дверцу машины со стороны пассажирского сиденья и сунул велосипед внутрь, между задним и передним сиденьем. Чтобы он поместился, пришлось приподнять колесо и слегка повернуть его. Дорога домой заняла немного больше времени, поскольку от волнения Фрэнк забыл, как переключать скорость, и машина пару раз глохла. Зато он не забыл купить бензин, для чего специально захватил лишний доллар. Он купил почти шесть галлонов – немало и должно порадовать папу несмотря ни на что. Еще он подкачал шины велосипеда.

Что ж, когда он вернулся, родители поджидали его на крыльце. Как выяснилось, папа ездил к дедушке Отто всего на час, а мама действительно видела, как уезжает машина, и папа отправился в школу, чтобы проверить, там ли Фрэнк. Возможно, вся семья собралась на крыльце только потому, что стоял погожий денек, а может, хотели увидеть, что теперь будет. Когда машина свернула на подъездную дорожку, папа встал и спустился с крыльца. Выглядел он довольно сердитым, хотя ремень не расстегивал. Не глядя на него, Фрэнк деловито обошел машину, открыл дверь и аккуратно вытащил велосипед.

– Ух ты! – восхитился Джоуи.

Папа встретил его и велосипед у кромки травы.

– Что это? – рявкнул он.

– Круизер «Колумбия». Думаю, ему не больше года…

– Откуда он у тебя?

– Ну, я взял часть денег, вырученных за кроличьи шкурки, и купил его, чтобы ездить в старшую школу. По моим прикидкам, я могу добраться туда за полчаса или меньше, быстрее, чем повозка…

Быстро тараторя, он покосился на папу.

– А кто тебе разрешил взять машину?

– Никто.

Мама стояла на верхней ступеньке крыльца с Генри на руках, и Фрэнк знал, что сейчас нужно сделать: он ей улыбнулся. И она сказала:

– Ты все твердишь о предприимчивости, Уолтер. Вот тебе и предприимчивость.

Ровным, деловым голосом Фрэнк сказал:

– Я могу пойти в старшую школу осенью и закончить ее в семнадцать. – А потом: – Я заправил машину бензином на доллар.

– О господи, – пробормотал Уолтер. – Что ж, в качестве наказания вымой машину внутри и снаружи, понял?

Фрэнк знал, что сумеет заставить Джоуи помочь ему.

– Хвала Господу, ты жив и здоров, – сказала Розанна. – У меня сердце было не на месте.

Но она не могла скрыть своей радости.

Однажды в конце августа папа вернулся домой из офиса окружного агента в Ашертоне и заявил:

– Видимо, мы покупаем трактор.

Джо давно уже не видел улыбки на лице отца – даже во время сбора овса, хотя урожай выдался неплохой, – и он слышал, как папа сказал маме:

– Пять лет назад я знал, что смогу продать овес чуть подороже, чем мне обошлась посадка, но если я кормил им свиней и скот, то животные превращали этот овес в настоящие деньги, и, надо сказать, я думал, что знаю, что делаю. Но теперь я и шести центов с доллара не могу получить, а цены на свиней и скот такие низкие, что чем больше овса они едят, тем меньше стоят. Все как будто с ног на голову перевернулось.

– Ты слышал, что Ларсены переезжают в Калифорнию? – спросила мама.

– Это какие, по ту сторону Денби?

– Не стоило им покупать трактор. Уж не знаю, чего им в голову взбрело.

Но потом Рузвельт провел какой-то закон, и папа получил деньги за то, чтобы не сажать половину кукурузы.

– И зачем мне ее сажать? – сказал папа. – Сорок два бушеля с акра, но всего семнадцать центов за бушель – в чем разница между этим и девятью бушелями с акра по восемьдесят пять центов за бушель? Никакой, разве что те сорок два бушеля чего-то стоят почве. Поэтому в следующем году я высажу на половине участка клевер, а потом все перепашу.

В день, когда папа с Фрэнком отправились за трактором, в гости приехали Элоиза с мужем и новорожденным ребенком. Джо нес воду овцам (их осталось четыре) и увидел, как подъехала машина, «Плимут» с «тещиным местом»[40]. Это была красивая машина, и когда из нее вышла Элоиза с ребенком на руках, а потом высокий худощавый мужчина, Джо побежал к колодцу и вымыл лицо и руки под колонкой. Когда он вернулся в дом, Элоиза и мужчина сидели на диване, а мама – в кресле-качалке с Генри на коленях. Лиллиан ворковала над младенцем Элоизы, который, если такое возможно для младенца, выглядел точной копией мужчины, насколько это возможно для младенца.

– Джоуи, – сказала мама, – смотри, кто приехал! Элоиза родила дочку, ее зовут…

– Роза! – воскликнула Лиллиан. – Ей пять месяцев. А знаешь что? Она родилась в твой день рождения!

– Ага, – подтвердила Элоиза. – Тринадцатого марта.

Мужчина, сложив руки на коленях, озирался по сторонам.

– Роза Сильвия Зильбер, – продолжала Элоиза. – Я хочу, чтобы она стала народной героиней. Джоуи, это мистер Зильбер. Мой муж. Твой дядя Юлиус.

Джо повел себя так, как его учили: посмотрел прямо в глаза мистеру Зильберу, протянул правую руку и сказал:

– Как поживаете, мистер Зильбер?

Мужчина ответил:

– Рад познакомиться, Джо.

У него был мелодичный акцент, огромные, но длинные и тонкие руки и опрятные ногти.

– Мистер Зильбер – писатель, – сообщила мама. – Он зарабатывает этим на жизнь.

– Я тоже, – заметила Элоиза.

– Ну, я… – начала мама.

Лиллиан протянула руки к ребенку, и ребенок ответил ей тем же. Розанна улыбнулась. Это была первая добрая улыбка, которую Джо увидел на лице матери за последнее время. Помедлив, Элоиза все же позволила Лиллиан взять ребенка. Лиллиан, как всегда, все сделала правильно. Она была сильнее, чем казалась. Одну руку она положила под попу Розы, а другой обняла ее за талию и прижала к себе.

– Лиллиан – прямо маленькая мама, – сказала Розанна. – Наверное, наследственность со стороны Уолтера.

Элоиза засмеялась.

– Папа сегодня покупает трактор, – сообщил Джо.

– Правда? – Мистер Зильбер снова осмотрелся.

– Да, – сказала мама. – Он получил чек благодаря закону о регулировании сельского хозяйства. А еще одна семья уехала в Калифорнию. Трактор достался ему значительно дешевле, чем мог бы.

– Мы читали про Ассоциацию отдыха фермеров, – сказал мистер Зильбер.

– Ох, – ответила мама, – Уолтер их терпеть не может. Они взорвали поезд.

– Это всего лишь слухи, – сказал мистер Зильбер. – Но они кое-чего добились. Фермеры должны понять, что они тоже рабочие. У них больше общего с другими рабочими, чем с крупными землевладельцами.

Джо нравилось слушать, как говорит мистер Зильбер.

– Может быть, – сказала мама. – Может быть. Может быть. Не хотите лимонаду? Сегодня так жарко…

Мистер Зильбер подался вперед.

– Солидарность – превыше всего. У начальников и банкиров она есть. У нас она тоже должна быть.

Мамино лицо приобрело жесткое выражение.

– Прошу прощения, – весело сказала она. – Не могу с вами согласиться. Превыше всего – почитать Господа, и тогда он даст нам свои дары. – Она откашлялась. – Вот, например, новый трактор.

– Ну, – заметила Элоиза, – возможно, было бы лучше, если бы вы с Ларсенами – так их звали, да? – поделили трактор. Наша собственность часто владеет нами. Я выросла на ферме. Я знаю, что это значит, правда, Юлиус? – Она снова повернулась к Розанне. – Я хорошо помню, как в нашем детстве ни у кого не было нужного оборудования, поэтому во время сбора урожая и забоя скота люди ходили к соседям и помогали им. Вот и все, что я имею в виду. Это основа кооперативного движения.

– Мы по-прежнему так делаем. Готовим большой ужин и все такое. Две недели назад, когда убирали овес, мама привела всех своих друзей. Было весело.

Похоже, все с облегчением вздохнули.

Элоиза повернулась к мистеру Зильберу и сказала:

– Кстати, Розанна всегда подавала самое вкусное мороженое. А я заставляла детей крутить рычаг.

К тому времени, как вернулись Фрэнк с папой, Элоиза и дядя Юлиус уже уехали. Трактор оказался черным «Фармоллом» с красными колесами. Сначала надо было завести передний двигатель, работавший на бензине (он назывался пусковой двигатель), а от этого заводился настоящий мотор на дизельном топливе. Фрэнки считал, что за исключением его велосипеда, конечно, трактор – это самая отличная штука, но Джо он казался шумным и уродливым, и ему не нравилось, что Джейк и Эльза больше ничего не будут делать, – возможно, теперь папа решит, что от них никакого проку, и отправит их в Ашертон на скотобойню. Джо прекрасно знал: папа может сколько угодно повторять, что Джейк и Эльза – прекрасные лошади и для них всегда найдется дом, но вдруг кто-нибудь из них наступит в яму и сломает ногу, и папа решит, что не стоит звать ветеринара и лечить их. Джо подумал, что когда вырастет, то непременно заведет собаку, и никто его не остановит.

1934

Фрэнку исполнилось четырнадцать, но выглядел он на шестнадцать, а вел себя на все восемнадцать. Каждое утро, проснувшись, он сначала делал свою работу на ферме, потом умывался, садился на велосипед и уезжал еще до того, как спускалась мама. До школы он мог добраться за пятнадцать минут, в зависимости от состояния дороги и силы попутного ветра. В этом году снега было немного, а тот, что выпадал, был легким, сухим и почти сразу исчезал. Добравшись до школы, Фрэнк оставлял велосипед и снова умывался. Старшая школа располагалась в сравнительно новом здании из красного кирпича с высокими потолками и белой отделкой на окнах. Она работала всего три года, но среди учеников уже существовало разделение на фермерских и городских, пусть даже последние прибывали из «города» Денби или «города» Рэндольфа, который располагался в пяти милях к северу от Денби и был даже меньше его. Лучшая часть Ашертона находилась к югу от Мэйн-стрит, и тамошние дети посещали другую старшую школу, но дети из Ашертона в Норт-Хай с удовольствием корчили из себя важных персон при фермерских детях. Впрочем, не при Фрэнке.

Никогда еще ничего в жизни не нравилось Фрэнку так, как старшая школа. Ему нравилась Римская империя, ему нравились пестики и тычинки, ему нравилось, что a(b + c) = x, ему нравился «Остров сокровищ», ему нравились уроки труда, хоровое пение, нравилось вальяжно расхаживать по коридору, как будто у него полно свободного времени, улыбаться девочкам и смеяться над мальчиками (или вместе с ними – главное, чтобы они не смогли заметить разницу). Ему нравилось, что он высокий, широкоплечий, нравилось ловить на себе заинтересованные взгляды. Да, все знали, что он с фермы, – он этого и не скрывал, – но он всегда следил, чтобы на ботинках у него не было следов навоза, и всегда держался спокойно и непринужденно. Его лицо медленно расплывалось в улыбке (над этим он работал), и он никогда не отвечал «да» или «нет», а только «возможно». Например: «Ты сделал то домашнее задание?» – «Возможно». – «Ты смотрел «Бродвей Билл»?» – «Возможно». – «Ты идешь на рождественскую вечеринку к Фрэдди Хейвуду?» – «Возможно». Это слово имело кучу значений: да, нет, мне все равно, не скажу, еще не решил. Как раз такие слова ненавидели Уолтер и Розанна. А лучше всего в старшей школе было то, что там не было Минни и Джоуи. Проехав на велосипеде всего три мили, он оставлял позади практически всех, кого знал. Не сказать чтобы у него в старшей школе были друзья, но он и не хотел их иметь. Он хотел иметь приятелей и компаньонов – учителей и ребят, которые не задавали лишних вопросов и позволяли делать что хочешь. Конечно, за это приходилось платить, и он платил каждый день – ехал домой навстречу полуденному ветру, который всегда дул ему в лицо и ослеплял слезами, даже если он натягивал шарф до самых глаз. Пятнадцать минут в школу превращались в тридцать минут до дома. Но он лишь стискивал зубы и сильнее крутил педали, невзирая на дождь или снег. Мама беспокоилась, а папа им восхищался; но самое главное – они оставили его в покое.

Генри казался Розанне загадочным ребенком. Однажды утром в марте, когда ему не было и полутора лет, он отказался брать грудь. У него на лице появилось выражение, которое она замечала и раньше, – скептическое. Когда ему давали игрушку, которая ему не нравилась, или показывали книгу, которая его не интересовала, он корчил такое лицо. Теперь то же самое с ее грудью. Розанна с некоторым смущением застегнула платье, как будто это она в чем-то провинилась. Внизу, усадив его на высокий стульчик и взявшись за омлет, она почувствовала, что он как будто принял решение – с него хватит, – и назад уже не повернет. Дело не в том, что ему трудно было угодить: он ел яйца и овсянку с ложечкой яблочного пюре, которое сварила осенью бабушка Элизабет; он любил Лиллиан (разве ее можно было не любить?) и охотно смеялся над играми и шалостями, – но он был разборчивым. У Розанны никогда еще не было разборчивого ребенка. Был нытик; была привереда (бабушка Мэри назвала Лиллиан привередой, когда та отказалась надевать уродливый зеленый свитер, который связала для нее Ома); был непонятный – но в манере Генри было что-то беспристрастное. Так он был устроен, ничего не попишешь. Розанну это одновременно настораживало и увлекало. Когда он оказывался вне поля ее зрения, она представляла его взрослым. А еще, несмотря на внешнее сходство с Лиллиан, она никогда не считала его таким же красивым или очаровательным, как Лиллиан, видимо, потому, что он такой сдержанный.

В тот день Розанна не спускала с него глаз, ходила за ним, подавала ему игрушки. Он тихо играл, смотрел в окно, вовремя поел, поспал, совсем не капризничал.

А потом вернулась Лиллиан. Розанна была у себя, складывала белье, и до нее донеслись шаги Джоуи и Лиллиан на крыльце. Тут же, еще до того, как Лиллиан позвала ее или открыла двери, Генри крикнул:

– Мама! Вставай!

В другое время она сначала закончила бы дела, прежде чем войти, но сейчас, желая посмотреть на все новым взглядом, она бросила носки, которые сворачивала, вышла в коридор и заглянула в комнату Генри. Он уставился на дверь, широко улыбаясь. Она вошла. Увидев Розанну, он как-то помрачнел, его лицо сразу осунулось.

– Хочешь повидать Лиллиан, Генри? – спросила Розанна. – Она пришла из школы.

Он снова просиял. Что ж, думала она, пока несла его вниз по лестнице, яснее и быть не может. Но, как ни странно, ее это не задевало – по крайней мере, она распознала расплату. Как бы сильно она ни старалась любить всех своих детей одинаково, только за то, что они есть, как любил всех малых детей Иисус, у нее всегда был любимчик, ну а теперь сама она не была любимицей. На память ей пришла фраза откуда-то из Библии: «Во всем постигшем нас Ты праведен, потому что Ты делал по правде, а мы виновны».

У подножия лестницы стояла, глядя на них, Лиллиан.

– Мама! Мама! – закричала она. – Угадай, что случилось! У Джейн новая сестричка. Ее назвали Глория.

Розанна спустилась с нижней ступеньки и поставила Генри на ноги. Он взял Лиллиан за руку.

– Как здорово, – ответила Розанна. – Глория – хорошее имя.

– А мы можем подарить ей коробку одежды и игрушек?

– Господи, детка, все, что у нас есть, для мальчиков, к тому же старое и перелатанное. Если Фрэнки не носил это первым, значит, носил Джоуи, потом ты, потом Генри.

Лиллиан поцеловала Генри и серьезно посмотрела на мать.

– Не уверена, что у них вообще что-нибудь есть, мама, – сказала она.

Джейн действительно ходила в обносках, хотя была милым и добрым ребенком. Моррисы посещали какую-то крошечную церквушку, где вряд ли раздавали старую одежду и подержанные игрушки.

– Мы могли бы попросить бабушку Мэри поискать какие-нибудь хорошие вещи в католической церкви, – предложила Розанна. – Но когда завернем их, ты не говори, откуда они, ладно?

– Это тайна?

– Да, наша с тобой тайна.

Лиллиан кивнула и сказала:

– Ох, боже мой, Генри, у меня для тебя есть новая история! На сей раз про котика по имени Пети. Он носит сапожки!

Они подошли к дивану, и Лиллиан помогла малышу забраться на подушку.

В этом году, имея трактор, Уолтер по-новому посадил кукурузу – не сеткой, а длинными рядами. И засеял всего двадцать акров, вполне хватит, чтобы в следующем году получить семена и прокормить скотину. Правительство платило ему за то, чтобы он не сажал, но, как Уолтер объяснил Розанне, этого было недостаточно, чтобы покупать кукурузу у кого-то другого. Он все же приобрел листер[41] фирмы «Гоу-Диг», который стоил десять долларов, вроде не так много, но на самом деле дороговато. Он надеялся приспособить под трактор кое-какое оборудование, которое раньше использовал с лошадьми. С сеялкой для овса получилось, может, получится и с молотилкой. Но он не смог устоять перед листером. Дело вот в чем: если дожди задержатся, потребуется более глубокая посадка кукурузы – не на два-три дюйма, а на пять-шесть, где почва была еще влажная. А еще листер убережет его от зрелища, как за ним будут подниматься клубы пыли, устремляясь к небу.

Листер делал для кукурузы то, чего Уолтер никогда раньше не видел: возделывая поле в первый раз, нужно было поставить диски определенным образом, и они откидывали верхний слой почвы между рядами, образуя аккуратные горки и помогая столь глубоко посаженным кукурузным побегам выбиться на поверхность. А потом, несколько недель спустя, когда побеги становились выше и толще, можно было повернуть диски листера иначе, и они складывали землю у основания стеблей, что поддерживало их и сохраняло в почве влагу (если там была влага). Уолтеру это не могло не нравиться. И на все про все уходила всего пара дней. Никакой напряженной борьбы с двумя лошадьми, особенно в жаркие дни, ради того, чтобы засеять всего несколько рядов. Им приходилось таскать ведра воды, отгонять мух, волноваться при виде раздувшихся из-за жары и влажности лошадиных боков и ноздрей. Уолтер даже не осознавал, насколько тяжело было постоянно обхаживать Джейка и Эльзу. Он всегда говорил, что они – рабочая скотина, и гордился тем, что знал: их ценность определяется их производительностью, и в этом они ничем не отличаются от свиньи или курицы, однако, в отличие от свиней и кур, у них были имена. У трактора не было имени, кроме «Фармолла». Это принесло ему облегчение.

Но, гоняя трактор из одного конца кукурузного поля размером в двадцать акров в другой, Уолтер понимал, что трактор – это сделка с дьяволом. Как так вышло, что, проснувшись однажды утром, они обнаружили, что западная стена дома покрыта толстым слоем пыли, а в воздухе ее столько, что пришлось, выходя на улицу, надевать мокрую бандану, все окна держать закрытыми и все равно постоянно вытирать подоконники? Айова кичилась тем, что она – не Оклахома, но разве это не знак свыше? Розанне он, разумеется, ничего такого не сказал. В общем, он закончил сев в четыре раза быстрее, чем обычно, а это приводило к тому, что он подумывал посадить еще, заглядывал в поля других фермеров по ту сторону дороги, гадая, сколько сажают они и на сколько еще упала бы цена кукурузы, если бы все использовали тракторы. У многих еще были лошади, а тракторов не так уж много. Это сразу ясно. И все же… Дни становились длиннее, Фрэнки все дольше пропадал в школе, наверняка узнавая новое не только про девочек, но еще и про царство, отдел, класс, отряд, род и вид, а еще про Французскую революцию, Английскую революцию, Американскую революцию, Русскую революцию, промышленную революцию, вращение Земли вокруг Солнца и все остальные перемены, которые когда-либо были и еще будут, и разные вещи, о которых Уолтер почти ничего не знал, и все это притягивало Фрэнки, как пламя свечи мотылька, потому что если Фрэнки что и любил, так это творить хаос. Трактор был нужен им с Джоуи для работы, пусть так, а может, как говорила Розанна, Господь преподнесет дары, как было всегда, да и Уолтер ведь всегда волновался понапрасну, верно ведь? А трактор заставлял его волноваться больше или меньше? Да, лошади не мучились, и засохшая земля была не так близко, но он ведь мчался в неизвестность, причем на приличной скорости.

Последний раз Уолтер был на ярмарке штата еще до свадьбы, а Розанна вообще никогда не бывала: в августе собирали овес, и на ферме дел было невпроворот. Но в этом году появился трактор, а Уолтер собрал овес комбайном Боба Маршалла за три дня с помощью одних только Фрэнки и Джоуи… ну вот, август свободен, и Джо все-таки повезет свою овечку на ярмарку (Уолтер все время говорил: «Посмотрим», и в этот раз они посмотрели, и то, что они увидели, их не разочаровало).

Розанна немного нервничала. Она привыкла к Ашертону, а в детстве три или четыре раза бывала в Де-Мойне, но ведь Фрэнки захочет покататься на самых опасных аттракционах, и, конечно, будет жарко, а как они доставят туда овцу? Но это как раз оказалось легко. Роланд Фредерик ехал на грузовике и согласился отвезти Джоуи и полугодовалую овечку. Его брат, который жил в Сидар-Рапидс, но вырос на семейной ферме, обещал приехать на три дня, чтобы кормить скотину Фредериков и Уолтера, потому что Минни и ее мать обе участвовали в конкурсе пирогов – Лорин с персиковым, а Минни с ежевичным. Лоис должна была ехать в машине с Уолтером и Розанной; Лиллиан пообещала читать обоим детям сказки всю дорогу туда и обратно. У Фрэнки остались деньги с зимы (пять лисьих шкур по три доллара за каждую), и он обещал дать Джоуи доллар на аттракционы. Так что Уолтер сказал, что если они не могут себе этого позволить, то все равно побеспокоятся об этом позже, потому что раз представилась возможность, неужели они не позволят Джоуи повторить свою победу на окружной ярмарке? Они оба знали, что Джоуи нужно как можно больше поощрять.

Овечку звали Эмили, и она была саутдауном. Джоуи сказал Розанне, что предпочитает шевиотов с лысыми мордами, «но они не в моде, так что с шевиотом не победишь. А вот когда я вырасту, у меня будут только шевиоты». А еще шортгорны для молока и мяса, першероны и шантеклеры. Уолтер иногда говорил, что Джоуи всего двенадцать, а кажется, будто весь мир уже позабыл о нем, но Розанна надеялась, что это не так.

Розанна надела свое самое удобное платье с короткими рукавами и легкий жакет на случай, если ночью похолодает, самые удобные туфли и простую шляпку, которую одолжила у бабушки Мэри, однако это было ошибкой: в этой шляпке она напоминала свою мать, только выглядела менее добродушной. Но, сев в машину, она отвлеклась от мирского тщеславия (это было несложно, потому что как только она повернулась, то увидела Лиллиан, которая сидела с книжкой на коленях между Лоис, очень невзрачной девочкой, и лучившимся улыбкой Генри). У Дэна Креста был прелестный отрез небесно-голубого пике, из которого Розанна сшила дочке платьице с жакетиком и вышитым лифом. Волосы Лиллиан отросли до талии и были заплетены в блестящие, аккуратные косы. Розанна решила, что Лоис сама по себе, вероятно, не так уж невзрачна, просто выглядит таковой рядом с Лиллиан.

– Все хорошо, Лоис? – спросила она. – Мне нравится твое платье. Очень красивое.

Она улыбнулась. Лоис улыбнулась в ответ.

Поскольку до ярмарки было всего пятьдесят миль и дорога шла прямо по диагонали через земельные участки – в Айове такое встречалось редко, – Уолтер задумался, почему они не ездили туда чаще. Дэн Крест ездил, Фредерики тоже, даже его родители ездили больше одного раза; некоторые прихожане у них в церкви ездили каждый год.

– У нас дома работа и дети, Уолтер, – сказала Розанна.

– Как и у всех. Может, мы просто старые зануды. Мы даже в кино почти не ходим.

– Говорят, что большинство фильмов – греховные.

– Так давай сами проверим. Врага надо знать в лицо.

Розанна скривилась, но она ведь действительно сидела дома больше всех своих знакомых – гораздо больше, чем ее мать, которая наносила визиты раз или два в неделю. Как раз на прошлой неделе мать сообщила Розанне, что они с отцом ездили в Ашертон и посмотрели фильм с Бетт Дэвис – «Бремя страстей человеческих». Розанну это слегка ошеломило. А сейчас она сказала Уолтеру:

– Ты говорил с мамой.

– Они иногда смотрят фильмы.

– По-моему, последний – это ужас какой-то.

– Но мы даже не видели «Это случилось однажды ночью».

– Ты же знаешь, я боюсь оставлять Лиллиан и Генри с Фрэнки – боже мой! – и Джоуи, – сказала Розанна. – А вдруг…

– Минни бы с ними посидела.

– Да уж, наверняка.

Розанна прекрасно знала, что Минни неровно дышит к Фрэнки. На нее аж стыдно смотреть. Что ж, она, конечно, не красавица, зато очень умелая и однажды станет какому-нибудь фермеру прекрасной женой.

Джо с удивлением узнал, что ему вовсе не обязательно все время сидеть со своей овечкой. Он уже почти смирился с тем, что придется разбить лагерь возле ее загона и в течение двух дней не сводить с нее глаз, но у 4-Н была собственная зона, и все участники чередовались – по расписанию очередь Джо подойдет во второй половине дня, потом прямо перед ужином и снова утром. Конечно, нужно было приходить, чтобы кормить и причесывать свое животное, но участники 4-Н знали, что в такой ситуации животным пойдут на пользу тишина и покой, а потому старались лишний раз их не тревожить. Эмили была тихая и имела легкий нрав. Джо поместил ее в чистый загон и дал ей сена. В этот момент явился Фрэнки, который уже осмотрел все аттракционы и горел желанием их опробовать.

– Я обещал маме, – сказал он Джо, – что дам тебе доллар, но этого не хватит. – Он протянул руку, на ладони у него лежало два доллара. – Только не приставай ко мне, ладно?

– Ладно.

– Не ходи за мной, не зови меня и не… ну, не знаю… что бы ты ни увидел, не говори маме.

– Я когда-нибудь ей что-нибудь говорил? – спросил Джо.

– Кишка тонка.

Джо молча пожал плечами.

– Короче, на. – Фрэнки сунул деньги в карман Джо и отвернулся.

По правде говоря, Джо хотел пойти за ним, но заставил себя повернуться к Эмили и смотреть на нее, пока Фрэнки не скроется в толпе.

– Это твоя овечка?

Джо оглянулся. Девочка была блондинкой в симпатичном свитере кремового цвета, и она улыбалась.

– У меня тоже саутдаун. А твоя симпатичная. Мне нравится, как стоят ее задние ноги. Она очень пропорциональная.

– Спасибо, – несколько запоздало ответил Джо. – Она победила у нас на окружной ярмарке. – Он вонзил ноготь в забор. – Ну, правда, участвовали всего четверо. – Он откашлялся. Кажется, он должен о чем-то спросить. Потом он вспомнил. – А где твоя?

Девочка указала на загон напротив.

– Ее зовут Покер.

– А мою – Эмили.

– Забавно. Меня тоже зовут Эмили.

Джо густо покраснел.

– А все потому, что у мамы в детстве была собака по имени Эмили, а потом лошадь по имени Эмили, а потом я. Она говорит, хорошее имя стоит использовать как можно чаще.

– Веселая у тебя мама, – сказал Джо.

– Да.

Джо коснулся пальцем долларовых купюр у себя в кармане и спросил:

– Хочешь пойти выпить корневого пива?

Эмили кивнула и сказала:

– Готова поспорить, ты победишь. С такой-то овечкой!

Ночь стояла холодная, и Фрэнку пригодилось бы пальто, но он не взял его с собой. Однако хорошо, что он гулял по парку аттракционов в одиночестве – мама с папой отвели Джо и остальных обратно в пансионат, а Фредерики несколько часов назад отправились на ужин с какими-то кузенами в Норуолке. Утром его будет ждать расплата – или даже через пару часов, когда Фрэнк попытается пробраться в комнату, никого не разбудив. Он сбежал в ту самую минуту, когда мама, дрожа, обхватила себя руками за плечи, и за секунду до того, как она сказала: «Ах! Ну, я думаю…» Это могло значить, что пора уходить с ярмарки, и Фрэнк, укрывшись за лотком, где готовили «муравейник», действительно увидел, как они уходят. Вся семья собралась, они осмотрелись по сторонам в надежде отыскать его, а потом все-таки ушли. Не будь так холодно, они, возможно, задержались бы подольше, так что у холода были свои преимущества.

Не сказать чтобы в парке аттракционов было пусто, но в августе в Айове обычно бывало семьдесят пять градусов[42], так что все бегали от одного аттракциона к другому и освежались, вращаясь на карусели или катаясь вверх-вниз, но в этот раз наверху колеса обозрения было жутко холодно, ветер дул с запада, поэтому Фрэнк перестал кататься. Через час закроются выставочные павильоны, но Фрэнк уже осмотрел большинство из них: тыкву размером с кабана, вставшую на дыбы лошадь, вырезанную из масла, крушение поезда, человека с бородой, обернутой вокруг его талии, мужчину-женщину («Как вы узнаете? Никак!») и женщину с ногтями «длиною в фут!». Он видел, как овечка Джо заняла третье место, а пирог Минни – второе (проиграв яблочно-ежевичному пирогу, который выглядел очень аппетитно). Фрэнк выиграл для Лиллиан в «Ски-Болл» плюшевого медведя и впечатлил папу (и хозяина тира), подстрелив десять уточек-мишеней подряд, пока наконец хозяин тира не предложил заплатить ему доллар, чтобы он ушел. Он согласился, а Уолтер смеялся целых пять минут и сказал, что вставит этот доллар в рамку. Они съели кучу еды, которая привела маму в ужас: не только «муравейник», но еще сладкую вату, хот-доги, попкорн в карамельной глазури и ириски. А еще Фрэнк наелся арбузов, и все это он проглотил в неправильном порядке: сначала конфеты, потом мясо, а после – фрукты. Мама по большей части молчала, разве что сказала: «Что ж, будем молить Господа, чтобы тебя не стошнило». Есть он теперь точно не хотел.

На выставке техники жались друг к другу, прячась от ветра, две девчонки. Фрэнк не сразу заметил, что у них на двоих одна сигарета. Когда они его заметили, он улыбнулся. Он всегда улыбался девушкам. Он был выше их обеих, и они, верно, приняли его за взрослого, потому что смотрели на него не так, как смотрят на ребенка. Он прошел мимо них к трактору фирмы «Джон Дир» с прицепленным к нему культиватором. «Диры» всегда были зеленого цвета, но в свете электрических ламп этот казался еще ярче. Фрэнк сунул руки в карманы и остановился неподалеку от пары фермеров в комбинезонах, которые разглядывали трактор. Один из них сказал:

– Сам-то я предпочитаю «Кейс».

Фрэнк не хотел слушать извечный спор, поэтому сделал шаг назад и наступил прямо на ногу одной из девушек. Она вскрикнула.

Не вынимая рук из карманов, Фрэнк обернулся и сказал:

– Ой! Извини! Я не знал, что ты там.

И отошел.

Следующим экспонатом был трактор с собственным плугом, который поднимался в конце ряда. Фрэнк никогда бы не купил такую машину, но он рассматривал ее с таким видом, как будто ничего интереснее в жизни не видел. Краем глаза он заметил, что девушки отошли к сеялкам. Постояв там несколько минут, они подошли к двери, выглянули наружу и вернулись назад. Фрэнк развернулся на каблуках и, как сказала бы бабушка Мэри, «плавной походкой направился к выходу». Миновав киоск со сладкой ватой и двойное колесо обозрения, он бросил взгляд назад. Девчонок нигде не было. От ветра у него потекли сопли, поэтому он совершил большую ошибку – вытер нос рукавом, как лопух, и в этот самый момент одна из девчонок, та, что повыше, с черными волосами, вышла из темноты за деревом и застала его врасплох. Она разглаживала юбку на бедрах.

– Подглядываешь? – остановившись перед ним, спросила она.

– За кем мне тут подглядывать?

– Ну, я там писала за деревом, ты не знал?

– Не-а. Я тебя не видел. – А потом добавил: – А жаль.

Ростом она была ему где-то до бровей. И почти красивая. Как пить дать ей не меньше восемнадцати.

– Ты умный мальчишка, – сказала она.

– Кто сказал, что я мальчишка?

Она засмеялась и прошла мимо него, направляясь в парк аттракционов. Он наблюдал за ней, но она не оглянулась. Он зашагал следом, но за два дня он тут уже все перепробовал и так быстро все слопал, что его и впрямь подташнивало. Он спросил парня, который жарил хот-доги, сколько времени. Было десять сорок пять. Фрэнк зевнул.

Спустя несколько минут он уже шел по кемпингу, где были припаркованы машины и установлены палатки. Пансионат, в котором сейчас, несомненно, кипели от гнева мама с папой, находился слева от парковки, и Фрэнк как раз проходил мимо машин, когда из-за какого-то черного авто, наверное «Форда», появилась та девчонка.

– А вот и ты, – сказала она.

Фрэнку эта фраза понравилось. Он остановился и опробовал на девице одну из своих медленных улыбок.

– Сколько тебе лет, кстати? – спросила девушка.

– А где твоя подруга?

– Где-то. Не здесь.

– Ты из этих мест?

– Мы приехали из Маскатина.

– Это далеко на востоке.

– Очень далеко. Если замерз, можешь сесть в машину.

– О’кей, – сказал Фрэнк.

Когда они сели в машину – это оказался «Додж», – она спросила:

– Так… сколько тебе?

– Угадай.

– Семнадцать?

– Я родился в Новый год. – Он не стал говорить, что ему в этот день исполнится пятнадцать. – А тебе сколько?

– Восемнадцать. – Ее губы скептически округлились.

В машине было не так уж тепло, но были закрыты окна, поэтому хотя бы не дул пронизывающий ветер и Фрэнк ощущал запах девушки: сочетание цветочного аромата, табачного дыма и пота, которое казалось ему странным. Она сидела у окна.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Джо, – ответил Фрэнк. – Джо Фогель. А тебя?

– Либби Холман.

– Забавное имя, – сказал он.

– Ты так думаешь?

– Ага.

Она вытянула ногу и сказала:

– Смотри, пополз.

Она взяла его за руку и приложила кончики его пальцев к чулку. Он не знал, что могло поползти, а в темноте ничего не видел.

– Возможно, – ответил он.

– Ты милый, – сказала девица.

– Так говорит моя мама.

– А как насчет девочек?

Он пожал плечами и склонил голову набок.

– Слышал, тоже говорят.

– Ну, это правда.

– Мне все равно. Я же себя не вижу.

– Подвинься-ка вперед, чтобы я тебя на свету рассмотрела.

Он наклонился вперед.

Она снова положила его руку себе на ногу и поцеловала его прямо в губы. Он ответил, слегка приоткрыв рот. Он провел рукой вверх по ее ноге, и она расслабилась.

– Где твоя подруга? – спросил он.

– Где-то там.

А потом она устроилась поудобнее и снова поцеловала его, расстегнув жакет и блузку. Он подумал, что никогда в жизни не касался ничего, что было бы теплее ее груди. Она откинулась на спину.

В итоге он только прикоснулся к ней и посмотрел на нее. Когда он кончил, его орган оказался прижат к ее шелковистой юбке, и она вдруг села и фыркнула. Потом оттолкнула его и закурила сигарету, но не стала застегивать блузку или опускать юбку. Предложив ему затянуться, она спросила:

– Сколько тебе на самом деле? Шестнадцать?

– Возможно, – ответил Фрэнк.

Это вызвало у нее улыбку.

На следующий день по пути домой Фрэнк думал, что это очень забавно – слушать, как мама и папа обсуждают Джоуи, который ехал с Фредериками и овечкой.

– Эта девочка, Эмили, – сказал папа, – мне очень понравилась.

– Немного развязная, по-моему.

– И животное у нее хорошее.

– Она вроде бы уже много лет участвует в 4-Н. Ее мать сказала, они ездят на ярмарку каждый год, а ее брат всегда привозил телят. Герефордских.

– Верно, – сказал папа.

Фрэнку, конечно, здорово влетело за то, что он пришел поздно, наврал и сбежал от них. Мама не знала, что с ним делать. Он сидел на заднем сиденье, и Лиллиан крепко заснула, прижавшись к нему. Генри сидел впереди, у мамы на коленях, а Лоис поехала в грузовике.

– По-моему, – сказала мама, – Джоуи купил ей бутылок пять корневого пива. Не знаю, как это они не рыгали постоянно. А еще они, кажется, катались на колесе обозрения. Как ее фамилия?

– Стэнтон. У папаши двести акров возле Лоун-Три, к югу от Айова-Сити. Говорит, в этом году соберет меньше тридцати бушелей с акра. Но у них, наверное, дождь шел чаще, чем у нас.

– Ну, если она его поцеловала… – сказала мама.

Папа понизил голос.

– А может, наоборот. Может, это он ее поцеловал.

Фрэнк повернул голову и уставился в окно.

1935

За обедом Генри съел рубленого цыпленка и все яблочное пюре, и мама его похвалила. Потом папа встал со стула и застонал, но мама промолчала и не отошла от раковины. Когда папа ушел, Генри слез со стульчика, подошел к раковине и поднял руки. Мама налила воды и вытерла ему тряпкой лицо и руки.

В комнате было очень светло. Из окна Генри видел снег, кучу снега, его выпало столько, что Фрэнки, Джоуи и Лиллиан два дня не ходили в школу. Они слепили сидящего на стуле снеговика. Из своей кроватки Генри видел спинку стула. Создание снеговика заняло целое утро. Генри нравилось. Когда снеговик был готов, Фрэнки усадил Генри ему на колени, и все смеялись, когда Генри скатился вниз на землю.

Про себя самого Генри думал, что, когда в доме никого нет, он становится совершенно другим. Он подошел к ящику с игрушками и вытащил три книжки. Открыв ту, которую знал наизусть, он долго разглядывал картинки и рассказывал себе историю. Муж с женой были одиноки. Пришла кошка. Потом пришли еще кошки. И еще кошки. Никто никогда раньше не видел так много кошек в одном месте. Папа не любил кошек. Мама считала кошек полезными, но прогоняла, если они заходили в дом. Лиллиан мечтала о кошке. Джоуи мечтал о собаке. Генри перечитал историю, потом открыл другую книжку, но эту историю он не знал. Он встал и пошел на кухню. Огляделся по сторонам. Есть он не хотел. Он забрался на стульчик и снова слез. Прошелся по кухне и выглянул в окно. Сначала там ничего не было, а потом появилось… что-то рыжее. Рыжий – хороший цвет. Он все смотрел и смотрел на что-то рыжее в снегу. Может, оно двигалось или махало ему. Генри не мог понять, но ему стало интересно. Он открыл кухонную дверь и поставил ногу на крыльцо. Это было…

– Ох, боже мой! – воскликнула мама. – Что это ты делаешь? Я думала, ты спишь! – Она схватила Генри за плечо и развернула его. – Ну ни минуты покоя! Там же жуткий холод! А ты вообще босиком!

Потом она обняла его и заплакала. Краем глаза Генри по-прежнему видел что-то рыжее.

Сразу после ярмарки штата – наверное, вплоть до Дня благодарения, – Фрэнк почти не думал о той девчонке, Либби Холман. Все это напоминало застрявший в ботинке камушек или что-то вроде того. Ты останавливался, вытряхивал камушек и шел дальше. Он никому об этом не рассказывал (впрочем, он никогда никому ни о чем не рассказывал) и решил об этом даже не думать. Он был уверен, что той девчонке было больше восемнадцати, и вообще она была странная и вела себя как-то не по-женски. Сначала он чувствовал себя польщенным, но это ощущение испарилось, словно утренняя роса.

А потом, в День благодарения, в церкви произошло кое-что странное (им не хватало бензина, чтобы ездить каждую неделю, но мама настаивала, что они должны ездить хотя бы раз в месяц и по праздникам). В День благодарения пастор Гордон возносил хвалу за то, что Господь указал ему тему нового крестового похода, который назывался «Пресечь в корне».

– В эти трудные времена, Господи, – сказал пастор, – мы знаем, что нашу молодежь сбивают с пути ее собственные мысли, а также греховные дела, которые она видит вокруг себя. Господи, сохрани наших детей от евреев в Голливуде, которые заражают наш мир греховными мыслями о телах и плотских утехах, оголенных ногах и волнующейся груди. Господи, ты знаешь, о чем я говорю!

А прихожане ответили:

– Аминь!

По дороге домой Фрэнк слышал, как папа спросил:

– И чего это он завелся?

А мама ответила:

– А ты разве не знаешь, что в городе показывают ту картину с Мэй Уэст? Наверное, кто-то из мальчиков ходил ее смотреть.

Она откашлялась, и Фрэнк знал, о чем она думает: на заднем сиденье пара больших ушей, и это правда. Кое-кто в школе – мальчики из Ашертона – обсуждали этот фильм, но говорили не о том, какой он пикантный, а о том, что есть другой, гораздо пикантнее – «Я не ангел». Мальчики, которые обсуждали фильм, пробрались в кинотеатр, когда билетер вышел в переулок пописать и думал, что запер дверь. А вот и нет.

Хотя Фрэнк внимательно слушал, о чем говорили мальчики, он, в общем-то, даже не представлял, как выглядит Мэй Уэст, да и вообще мало что знал про фильмы. Но эта фраза, «я не ангел», в сочетании с Либби Холман и пастором Гордоном застряла у него в памяти, как камушек в ботинке, и становилась все больше, так что он уже не мог ее вытряхнуть. Если он не сразу засыпал ночью, ему приходилось поворачиваться спиной к Джоуи и зажимать член между ног, но он все равно становился больше. Это называлось онанировать. Про это мальчики в школе тоже говорили. И про шлюх. Отцы двоих из парней в школе, Пэта Кэллахана и Линка Форбса, водили их к шлюхам, когда им исполнилось шестнадцать. Уж не поэтому ли Либби Холман спросила Фрэнка, сколько ему лет? Может, она была шлюхой и должна была взять с него деньги, если ему уже исполнилось шестнадцать.

Из денег, полученных за кроличьи и лисьи шкуры, Фрэнк оставил себе восемь долларов, а остальное отдал маме. Папа ничего не выручил ни за овес, ни за кукурузу: цена сева, если учесть топливо для трактора и его починку, ради которой пришлось вызвать механика (тот научил папу кое-что чинить, поэтому дело того стоило, но ему все равно пришлось частично заплатить яйцами и маслом), превысила стоимость кукурузы и овса, даже того, который пошел на корм свиньям и коровам, с которых потом продали молоко, говядину и свинину. Зимой говядина приносила меньше десяти центов за фунт. Только мама с курами и сливками да Фрэнк с лисьими шкурами действительно зарабатывали, и все это тратилось на три вещи: обувь, уголь и закладную. Если повезет, говорил папа, весна наступит рано и угля хватит. Да и в школе все были в такой же ситуации. Двое курильщиков, которых знал Фрэнк, вынуждены были воровать сигареты, а те, кто ходил в кино, пробирались в зал тайком. Каждый раз, когда они ходили в церковь, мама клала в тарелку для пожертвований четвертак. Это пятнадцать яиц. Свои восемь долларов Фрэнк хранил под расшатанной половицей рядом с футляром для ружья. Поскольку Уолтер уже не охотился даже на оленей, к футляру для ружья подходил только Фрэнк (а пули мама заставила его хранить в амбаре).

Впрочем, думал Фрэнк, если Либби Холман шлюха, то она бы не расстроилась, что он кончил ей на юбку. От этого он тоже чувствовал себя странно: и от того, что кончил, и от выражения у нее на лице, и от того, как она фыркнула. Наверное, не зря пастор Гордон принялся за новый крестовый поход, но потом мама еще и заставила его с Джоуи пойти на лекцию, где человек из Де-Мойна, который во всем этом считался специалистом, не сказал ничего полезного: речь шла только о поцелуях, журналах и стриптизе («Это того не стоит, мальчики, честное слово, не стоит», и «Хвала Господу, в Айове все еще действует сухой закон, мальчики», и «Девочки, которые вам действительно нравятся и которые стоят вашего времени, рассчитывают, что вы будете содержать себя и свои мысли в чистоте!»). Ночью, после лекции, Фрэнк лежал в постели, обдумывая услышанное, и, хоть убей, не мог найти связь между Либби Холман, которая той холодной ночью сидела в машине в мятой одежде и с растрепанными волосами, а свет из парка аттракционов на ярмарке штата скользил по ее щеке, и тем, что сказал этот человек. Джексон Клиффорд, вот как его звали: «Зовите меня Джек Клифф, мальчики. Где бы вы сейчас ни находились, я там был!»

Могло быть и холоднее. Уолтер знал, что случались весны похолоднее. Вот ему уже сорок. Тоже ведь достижение. Он провел на этой ферме пятнадцать лет и по-прежнему ясно помнил тот день, когда он обошел дом и решил, что может себе это позволить. Теперь ему сорок, у него появился живот, волосы начали редеть, совсем как у отца, а самое странное, что глаза светлели все сильнее, как будто это они седели, а не волосы. Уолтер пронес по скотному двору два ведра. Земля была мокрая, но не чавкала под ногами. У него осталось четыре молочных коровы, и это было лучше, чем помереть с голоду. Вместе они с Джоуи могли подоить четырех коров за полчаса. Он наступил на крышку колодца, которая вся заросла вьюном. Следовало бы его выдрать, но Уолтеру нравилось, как он цветет летом. Он поставил ведро под кран и начал качать воду. Вода потекла довольно быстро – два движения вверх, два вниз. «Хороший колодец», – думал Уолтер.

Когда крышка колодца сломалась под ним и ведро рухнуло в воду, Уолтер широко расставил руки, ударившись локтями о края колодца. Уолтер посмотрел вниз. Ведро упало с громким всплеском.

Темные, мокрые стены колодца уходили вниз к поверхности воды футов на двадцать. Он с трудом разглядел подпиравшие их кирпичи и не то чтобы испугался, а скорее, был ошарашен. Ошарашен видом своих собственных сапог, болтавшихся в воздухе где-то в пятнадцати футах от тусклого сияния, обещающего смерть, если бы он вовремя не раскинул руки. Он никогда не падал в колодец. В колодцы обычно падали дети.

Конечно, до спасения еще далеко. Для этого нужно понять, как и куда двигаться, чтобы выбраться из колодца, но в эту минуту инстинкт, который заставил его раскинуть руки, отключился. Уолтер глубоко вдохнул и осмотрелся. Розанна в доме, а оттуда колодца не видно. Он по ошибке оставил открытой дверь в амбар, не в дом. Уолтер снова глубоко вдохнул. Стоял холодный день. А вода-то еще холоднее.

И все же…

И все же ферма прогорала. У него не было денег, а его земля теперь стоила около одиннадцати долларов за акр. Коровы и свиньи, Джейк с Эльзой и овцы вообще ничего не стоили. Трактор стоил меньше, чем он за него заплатил, не потому, что с ним что-то не так, а потому, что никто его у Уолтера не купит. Он панически боялся, что его отец умрет и оставит ему большую ферму, хотя деньги за нее полностью выплачены (скорее всего, выплачены – отец всегда помалкивал о своих банковских делах). Он голосовал за Рузвельта и в тридцать шестом тоже собирался голосовать за демократа, если кандидат будет хоть чего-то стоить, но все это так или иначе ни к чему не привело, поэтому…

Уолтер снова посмотрел вниз. По поверхности воды гулял одинокий луч солнца. Вода, наверное, десять футов глубиной. Или у него закончится воздух в легких и он просто утонет, или нет. Плавал он так себе, но отец научил его держаться на воде. Сколько он протянет?

Сколько он сможет вот так провисеть? Он был сильным человеком, особенно в плечах и руках.

Будет ли Розанна скучать по нему? Он вынужден был признать, что не знает. Но вот что она на него рассердится – это точно. Как он мог так глупо себя вести – наступить на крышку колодца, или не починить крышку колодца, или что-нибудь еще! Действительно, как он мог? Как и во многом другом, она будет права. Поэтому он на ней и женился, верно? Она была умной, уверенной в себе и точно знала, чего хочет. Если жена фермера не обладает этими качествами, ферме не выжить. Но, скорее всего, ферме и так не выжить. Он снова посмотрел вниз и попробовал расслабить плечи. Не получилось. Попробовал еще раз. Все равно не вышло. Тогда он понял, что это еще не конец, что его тело, вопреки всему, спасет себя. Так и случилось. Упираясь локтями, вытягивая себя, пока грудь не легла на передний край колодца, он ухватился за колонку под краном и выбрался. Он даже не промок. Второе ведро стояло на земле. Он встал возле колонки, подставил ведро под кран и, когда оно почти наполнилось, осторожно обошел край колодца, держась от него подальше. Парой старых досок, оставшихся после обшивки амбара, он прикрыл дыру и больше на нее не смотрел. За обедом он не сказал Розанне, что едва не погиб, хотя именно в таких выражениях об этом и думал. Лишь несколько дней спустя, когда ему снова пришлось наполнять ведро у того колодца, он ощутил страх. Он не хотел снова подходить к колодцу или наступать на доски, которыми закрыл его, хотя знал, что они крепкие. Как-то раз ему даже приснился сон – не о падении в этот конкретный колодец, а о том, что он увяз в куче соломы, из которой не может выбраться, солома забилась ему рот, и он не в силах издать ни звука. Он проснулся в темноте и подумал, что все-таки еще боится смерти. Но когда Розанна повернулась и спросила, что с ним, он ответил:

– Ничего. Уже и не помню.

Розанна редко слушала радио, но краем уха слышала, что где-то во Флориде в День труда был ураган. Кому в Айове было дело до Флориды? У людей в Айове были свои проблемы – может, не пыльные бури, как в Небраске и Оклахоме, и не такая жара, как в Техасе, но если ты каждое утро встаешь в поту, а ночью почти не спишь, и дождя нет, и воды скотине не хватает, а дети плачут, и Генри, такой красивый, упал и рассек губу, и ты не можешь позволить себе отвезти его к врачу, и приходится кипятить иголку и шелковую нитку и самой накладывать швы, а он лежит на коленях у Лиллиан и кричит, а сама Лиллиан ревет в три ручья, то стоит задуматься, а не лучше ли умереть поскорее, чем растягивать все эти ужасы?

Но пастор Гордон знал про ураган все и ясно видел в этом Божью волю. Его кузен жил в рабочем лагере для ветеранов, шесть дней назад он пропал без вести и уже считался погибшим. Пастор Гордон вспотел еще до проповеди, ведь стояла страшная жара, и все дамы расстегнули воротнички и обмахивались чем придется. Уолтер положил на голову носовой платок, чтобы пот не капал в глаза, а Генри уснул у Розанны на коленях. Шрам наверняка останется у него на всю жизнь, хотя, зашив рану, Розанна смазала ее увлажняющим бальзамом и приложила кое-какие листья, которые взяла у матери. Все-таки это ведь не рука, не глаз и не нога, да? Только Лиллиан выглядела аккуратной и спокойной. Настоящее чудо. Джоуи и Фрэнки остались дома приглядывать за животными – они, должно быть, утратили всю веру, но в данный момент Розанна слишком устала, чтобы думать об этом. Пастор Гордон взревел:

– «В сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились!» А почему, друзья мои? Почему Господь решил уничтожить собственное творение, словно скульптор, который крушит кулаком глину, или художник, что вонзает нож в свой холст? Потому что сие творение не было праведным и добрым! И разве горшок презирает за это своего творца? Разве картина плачет? Нет! И потому мы должны принять, что Господь снова близок к тому состоянию неудовлетворенности, в котором он был, когда Ною было шестьсот лет. Знаете ли вы, друзья мои, что такого урагана, как тот, что ударил по островам Флориды семь дней назад, никогда еще не было? Он первый! О чем вам это говорит? Друзья мои, посмотрите вокруг. Растут ли ваши посевы, тучнеет ли ваш скот? Вовсе нет. Позвольте рассказать вам о моем кузене. Мой кузен не был дурным человеком. Его звали Роберт, и, когда я с ним познакомился, он был добрым и мягким малым. Не из тех, что дразнят кошек или ловят птиц. Но он не примирился с Господом, и жизнь его пошла по наклонной. С войны он вернулся пьяницей, и его мать скончалась от горя. Но, друзья мои, он был не злым пьяницей. Если после того, как он потратился на пинту, у него оставался доллар, он отдал бы его вам безвозмездно. Но жена его не узнавала, и дети его не узнавали, и он бродил из Огайо в Миссури, в Техас, в Калифорнию, во Флориду, почти не общался с родными, разве что иногда отправлял открытку, чтобы дать им знать, где он, а прошлой весной он расчищал болота во Флориде и три недели назад еще был там. Но Господь не собирался больше этого терпеть. Господь дошел до ручки, как было с нефилимами[43], – устал до невозможности от греха. И вот он шлет нам предупреждение за предупреждением. Разве все до последнего нефилимы – мужчины, женщины, дети – обидели его? Сомневаюсь. Уверен, были среди нефилимов добрые и хорошие создания, как мой кузен. Сказано ведь, что были они дети Божьи, как вы и я. Но они были сладострастными и безответственными, потому Господь спас Ноя, его сыновей и их родных, а еще зверей, а все остальное разрушил. Вот вы скажете, что Господь обещал Ною больше так не делать, и это верно, но ведь он и не потопил весь мир, а лишь кусочек мира во Флориде. И я говорю вам: это предупреждение и вам, и мне…

Розанна вытерла верхнюю губу платком, потом обтерла лоб Генри. Лиллиан внимала каждому слову. Ей уже почти девять. Розанне пришло в голову, что Лиллиан, возможно, не стоит это слушать: она и так изо всех сил старается всегда и во всем быть хорошей. Разве ей нужно знать, что быть хорошей недостаточно? Если задуматься, то католичество для ребенка спокойнее и понятнее: покайся в грехах, исполни епитимью и начни с чистого листа. Розанна редко думала о своем детстве – на это не было времени, – но посещать Сент-Олбанс, наверное, было легче, чем ходить в эту церковь. Если ребенок считал священника или пастора голосом Бога, то в Сент-Олбанс священник каждую неделю бубнил одну и ту же непонятную латынь, и все правила были ясны. А здесь пастор легко возбуждался и переполнялся вдохновением; Розанна знала, что он не стал бы говорить об урагане, Ное или нефилимах, если бы не погиб его кузен. Она покосилась на Уолтера. Тот облокотился о подлокотник и прикрыл глаза руками. Что бы Уолтер ни говорил, его мысли были кристально ясны: это она притащила их в эту церковь, и это ей придется их отсюда вытаскивать.

Снова прогремел голос пастора:

– Друзья мои, кто знает, когда это закончится? Кто знает, когда Господь наконец будет нами доволен?

Уолтер поерзал на сиденье, и Лиллиан взяла его за руку. Розанна увидела, как он сжал руку девочки. В этот момент проснулся Генри и закашлял. Знак был Розанне понятен. Она ткнула Уолтера и мотнула головой в сторону выхода. Уолтер сразу же понял, о чем она, как будто действительно ждал этого. Все они, как один, тихо встали и вслед за Уолтером двинулись к выходу – слава богу, не в центральный проход, а в тот, что справа, – и вышли за дверь, не оборачиваясь и не глядя ни на кого из прихожан. Позади них пастор Гордон сказал:

– Друзья мои, я смиренно и даже с благодарностью полагаю, что мы должны быть готовы практически ко…

Дверь тихо закрылась, и они оказались на крыльце.

1936

Фрэнк сидел в четвертом вагоне (прямо за вагоном-рестораном). За окном не было ничего, кроме снега, снега, снега. Так прошла вся зима – дома снег сползал по западной стороне дома, скапливаясь над их с Джоуи комнатой, а за окном стояла сплошная хрустально-белая стена. Тут снежинки разлетались вокруг, но все равно оставались совершенно белыми. Фрэнк почувствовал, как поезд замедляет ход. Он ехал уже три часа, так что, возможно, они уже на подъезде к Клинтону, а может, и нет. Последней станцией, на которой станционный смотритель поднял флаг для пассажиров, которые прошли в спальный вагон, был Де-Витт.

В вагоне «Челленджера», новейшего и лучшего поезда на Чикагской и Северо-западной линии, Фрэнк очутился потому, что мама просто больше не могла его терпеть, хотя она объяснила поездку в Чикаго тем, что ему обязательно нужно учиться. Может, для Джоуи это не так важно, но Фрэнки нужна школа. Идею учиться в Чикаго преподнесли как шутку, когда Элоиза приехала с Юлиусом и Розой на День благодарения. На тот момент из-за снегопада Фрэнк уже пропустил шесть дней школы, и мама из-за этого очень злилась – причем злилась вроде бы на папу, как будто это он наслал метель.

– Ну, пришли его ко мне в Чикаго, – предложила Элоиза, а мама сказала:

– Ох, не говори глупостей!

Однако в период между Днем благодарения и Рождеством он пропустил еще девять дней, причем четыре из них потому, что школа закрылась из-за лопнувшей трубы. Дедушка Уилмер, бабушка Элизабет и все самые старые люди, которых знал Фрэнк, утверждали, что никогда не видели такой зимы. Дело не в том, что землю покрывал густой слой снега, до пяти футов в некоторых местах, не считая завалов, но помимо этого было еще и смертельно холодно и ветрено. Папины коровы, овцы и свиньи уже два месяца не покидали амбар. «Мы что, теперь живем в Миннесоте?» – воскликнула мама. Но папа сказал, что все будет хорошо, потому что кончилась засуха. На Рождество Элоиза повторила свое приглашение – да, в Чикаго тоже много снега, но их с Юлиусом квартира находится всего в квартале от школы. Она считала, что Фрэнку там понравится. И мама согласилась.

Поезд затормозил, но не было видно даже размытых очертаний города. Фрэнк оглядел других пассажиров – в этом вагоне их было всего двенадцать, семья с тремя детьми, две дамы, а остальные – бизнесмены. Дамы продолжали разговаривать, а бизнесмены – читать газеты. Только дети уставились в окно. В вагоне царила тишина. Фрэнк встал.

В тамбуре на него внезапно обрушился порыв ледяного ветра, от которого сперло дыхание, хотя он напоминал тот ветер, который сопровождал Фрэнка по дороге из школы домой. Изо всех сил толкая дверь в вагон-ресторан, Фрэнк ощутил легкую панику. В вагоне-ресторане он узнал больше новостей: локомотив застрял в огромном заносе. Ожидали бригаду рабочих для расчистки путей. Неизвестно, сколько времени это займет. Фрэнк прислушался к мужчине, который спрашивал у проводника, «достаточно ли запасов». Судя по стакану виски у него в руке, он имеет в виду определенные запасы.

– Да, сэр. Полагаю, их хватит на неделю, сэр.

Проводник был первым чернокожим человеком, которого Фрэнк видел в жизни. Мама сказала, что в Чикаго он увидит много чернокожих и надо избегать смотреть им в глаза, чтобы не провоцировать их, и только люди из низов называют их «ниггерами», а им это слово не нравится, поэтому надо быть осторожным. Их следует называть «цветными». Но Фрэнку показалось, что осторожничает как раз проводник. Фрэнк, не глядя на него, купил сэндвич за четвертак и вернулся на свое место. Поразительно, как тепло и тихо было в вагоне и как жутко и холодно – снаружи. Фрэнк достал книжку – он читал «Гнездо разбойников» Зейна Грея. Эту книгу он стащил у одного из парней в школе и собирался вернуть ее, прежде чем тот обнаружит пропажу.

Проводник не объяснил, почему рабочие «задержались», но когда стемнело и пассажиры поняли, что застряли как минимум до утра, в вагоне уже было не столь тихо. Двое детей плакали, а дамы цокали языком и качали головой; одна из них прошептала (но Фрэнк, привыкший подслушивать, услышал):

– Если дотянем до утра… но вы же знаете о том поезде в Нью-Йорке… – Дальше неразборчиво: –…замерзли насмерть.

Фрэнк едва сдержался, чтобы не оглянуться. Если бы он оглянулся, они заговорили бы еще тише, и тогда он ничего не узнает. Один из бизнесменов все время нажимал на кнопку возле окна, но машинист не приходил. А потом погас свет. Фрэнк отложил книгу и уставился в окно, но в бледной, снежной темноте по-прежнему ничего не было видно, тем более «рабочих».

Вскоре после того, как погас свет, все-таки появился машинист с фонариком, а с ним двое проводников. Он объявил, что Чикагская и Северо-западная Железнодорожная Компания очень радеет об удобстве своих пассажиров, а поскольку в спальном вагоне есть свободные места, то было принято решение предоставить их на ночь пассажирам сидячих вагонов. Другие пассажиры решили устроиться в вагонах-ресторанах и в баре (один из бизнесменов рассмеялся, услышав это), а учитывая комфорт кресел в сидячем вагоне, некоторые, возможно, пожелают остаться на своих местах. В таком случае компания с радостью предоставит им одеяла и подушки. Рабочие были готовы начать перед рассветом, но занос был большой – не очень высокий, но обильный, и расчистить его будет трудно.

Когда машинист ушел, одна из дам сказала Фрэнку:

– Сынок, тебе бы стоило взять место в спальном вагоне, потому что там хотя бы тепло. Мы слышали про поезд возле Буффало – именно в сидячем вагоне пассажиры замерзли насмерть. Идем с нами.

Две дамы привели Фрэнка к машинисту и заявили, что желают верхние полки («потому что тепло идет вверх») и еще одну для своего племянника. Машинист был не в настроении спорить.

Фрэнк провел странную ночь на полке – возможно, потому, что никогда не оказывался в чем-то, настолько похожем на дыру в земле. Открывая глаза, он видел окно, но стоило их закрыть, как он снова проваливался под землю. Когда во сне ему показалось, что его толкнул Джоуи, он взмахнул рукой и ударил по стене. От этого он проснулся. И вот, лежа на полке, он ощутил твердую уверенность в том, что скоро умрет – что в этом поезде, в отличие от того, в Нью-Йорке (не в Буффало, а рядом с Рочестером, кажется), все замерзнут насмерть, и не важно, что сейчас он в тепле. Холод был скорее связан не с температурой, а с тем, что отсюда три часа до дома и три до Чикаго, а Фрэнк никогда не был дальше от всего и всех, кого он знал.

– Вот дьявол, – сказал он вслух, – я скучаю по Джоуи.

Он и правда соскучился. Головой, ногами и руками он упирался в стены, а от падения с полки в проход его отделяла только шторка. Если бы не мертвые пассажиры в Рочестере, он вернулся бы на свое место в сидячем вагоне.

Но к рассвету поезд снова был в пути и даже пересек Миссисипи. Жаль, что Фрэнк это пропустил. В девять они достигли вокзала Юнион-Стейшн в Чикаго, и Фрэнка бесплатно накормили завтраком (яйца, бекон, апельсин). Он поблагодарил двух дам за то, что «спасли» его. Когда поезд стал замедлять ход, он ковырял в зубах. Он видел, как это делал один из пассажиров, и это показалось ему очень по-городскому. Выглянув в окно, он увидел бегущую по перрону Элоизу. Когда он сошел с поезда, первым делом она сказала:

– Фрэнки! Что бы я сказала твоей матери!

– Она видела множество снежных заносов, – ответил Фрэнк и прибавил: – Зови меня Фрэнк.

– Ну ты и шутник, – сказала Элоиза. – Ты уверен, что мы родственники?

– Об этом только маме известно, – сказал Фрэнк, и они оба расхохотались.

Элоиза взъерошила ему волосы. Но Фрэнка удивило, может, даже поразило, как сильно она обрадовалась. Может, те люди в Нью-Йорке и правда замерзли насмерть.

Заносы в Чикаго доходили едва ли не до ламп на фонарях, но стоял конец марта, и ходить вполне было можно. Хорошо для Фрэнка, но плохо для Элоизы, потому что он редко бывал дома и она с трудом могла его контролировать. А все потому, что он очень умело пользовался своим обаянием. Приходя домой, он говорил: «Я был там-то, и тебе привет», – но она знала, что на самом деле он был вовсе не там, а в бильярдном зале, или на скотном дворе, или в депо. Однако она ходила к нему в школу и беседовала с директором, а тот сказал, что Фрэнк очень сообразительный ученик и круглый отличник. «Есть в нем что-то милое, – добавил директор. – Что-то деревенское». «Ну да», – подумала Элоиза.

У нее было полно дел с Розой, которой исполнилось три года, и на работе (Элоиза писала статьи и для своей газеты, и в «Дэйли уоркер»), и, разумеется, с Юлиусом, который превращался в троцкиста. Она тоже, но помалкивала об этом, а вот он – нет, и если его вышвырнут из партии, ей тоже придется уйти, и что им тогда делать? «Дэйли уоркер» давал ей половину ее дохода, а Юлиус полностью работал на партию, отвечая за образование.

О Фрэнке она начинала беспокоиться, только когда получала письма от Розанны. Вот как раз сейчас пришло очередное письмо, и она не горела желанием его читать, но все же усадила Розу на высокий стульчик, поставила перед ней омлет и вскрыла конверт.

Дорогая Элоиза!

Спасибо за новости о Фрэнки. «С глаз долой, из сердца вон» – это не про него, по крайней мере в моем случае. Жаль, что он пишет редко и так коротко, но если, как ты говоришь, он занят уроками, я все понимаю. Каждое прочитанное им слово, каждая решенная им математическая задачка – это шаг прочь от фермы, а это хорошо, ты ведь знаешь.

Обычно Розанна держала подобные мысли при себе. Элоиза читала дальше:

Если в Чикаго, даже в Чикаго, больше снега, чем здесь, то конец действительно близок, потому что, хотя у нас уже пару недель не было метелей, мы до сих пор откапываемся. Уолтер прорыл тоннель от дома к амбару. Ему бы радоваться, но он говорит, что если земля не оттает, когда сойдет снег, то будут только лужи, а потом наводнения… Не хочу об этом думать.

Впрочем, еды нам всем хватает, а снег защищает от ветров, поэтому в комнатах, где мы топим, достаточно тепло. За это я благодарю Господа. А вот с миссис Моррис произошло нечто ужасное, и мы с Лиллиан дважды к ней ездили.

Элоиза не хотела читать дальше, но продолжала. Она вспомнила, что миссис Моррис – мать лучшей подруги Лиллиан.

На прошлой неделе у нее родился ребенок, мальчик. Ее дочке Джейн десять, Люси пять, а Глории, кажется, два. По-моему, у нее и раньше были проблемы. Они хотели мальчика, но этот – его назвали Ральф – выглядит недоношенным. Он крошечный. День и ночь плачет, даже от груди отрывается, только чтобы поплакать. Конечно, из-за холода его приходится пеленать, а он это ненавидит. Мама говорит, в ее время ему бы тихо позволили отдать Богу душу, может, так и было бы, не знаю, но миссис Моррис никогда бы так не поступила. Я ей немного помогаю с ребенком, а Джейн в основном у нас, с Лиллиан, это ничего, потому что школа все еще работает очень редко. Джейн и Лиллиан читают книги Люси и Генри, а малышам, похоже, все равно, что слушать: про Семилетнюю войну или последнего из могикан. Каждый раз, как они прерывают чтение, Люси спрашивает: «Как там Ральфи?» Господи, как грустно!

К сожалению, Элоиза не могла не знать, чем это кончится. Раньше у них с Юлиусом были некоторые разногласия на тему потомства. Юлиус считал их долгом произвести на свет как можно больше новых мужчин и новых женщин, а Элоизу страшила перспектива подвергнуть жестокости этого мира больше детей, чем нужно. Ну а сейчас они, конечно, спорили по любому поводу, и если бы Юлиус в этот самый момент вернулся в квартиру, они бы продолжили спорить о Сталине, о процессах, о диффамации Троцкого, солидарности против правды. Своими логичными аргументами он всегда загонял ее в угол, где она чувствовала себя беспомощной: от чего она готова отказаться ради защиты собственного мнения? Он был уверен, что ею управляет католическое воспитание, а не нужды рабочего класса. Разумеется, ей труднее было перейти от опиума для народа к диктатуре пролетариата, особенно потому, что многие поколения ее предков с обеих сторон были зажиточными крестьянами, но, не разбив яиц, омлет не приготовишь.

Сама она полагала, что Юлиус, племянник и внук, правнук и так далее английских раввинов, обладал врожденной любовью и талантом к риторике, и никто не умел спорить с таким красноречием, как коммунисты. Он хотел остаться в партии, чтобы спорить с ней. А революция в Чикаго, где зародилась коммунистическая партия Соединенных Штатов, протекала вполне спокойно. Партия могла позволить себе немного контрастов. Элоиза снова взяла в руки письмо, но затем отложила его и посмотрела на часы.

– Роза, – сказала она, – сейчас придут Нэнси с мамочкой, они посидят с тобой, пока я пишу, хорошо?

Роза насупилась, но плакать не стала.

– Нэнси дергает меня за волосы, – пожаловалась она.

– Разве Мэри ее не останавливает? – Мэри, ровесница Элоизы, отвечала за составление протокола собраний.

Роза покачала головой:

– Она занята.

Элоиза взяла Розу на руки и посадила на пол.

– Так, солнышко, послушай, – сказала она. – Когда Нэнси дернет тебя за волосы, ты возьми ее за плечи, посмотри ей прямо в глаза и скажи: «Прекрати. Сейчас же». Не кричи, но говори твердо. – Встав на колени, она взяла Розу за плечи и показала, как надо сделать. – Понимаешь? Говори уверенно, но сдачи не давай, хорошо?

Роза кивнула.

– А теперь иди смотри в окошко, пока они не придут.

Роза отошла, и Элоиза снова взяла письмо. Ей казалось странным, что Розанна, подобно Иову, никогда не жаловалась, какие бы испытания ни выпадали на ее долю. Впрочем, может, она сама не знала, что с ней произошло. Всякий раз, как Элоиза приезжала на праздники, ее это ошеломляло. Розанна, которая пятнадцать лет назад была такой красавицей, с такими густыми светлыми волосами, что их не удерживали шпильки, с яркими синими глазами и живой, ослепительной улыбкой, теперь напоминала труп. Ее лицо осунулось, а волосы она убирала в строгий, унылый пучок. В свои тридцать шесть она выглядела на пятьдесят. Поворотным моментом стало рождение Лиллиан – как будто вся сущность Розанны перешла в малютку, и никто этого не замечал, кроме Элоизы, которая с детства считала Розанну самым красивым, самым везучим и самым ярким человеком в мире. Оглядевшись, Элоиза перекрестилась на удачу и в благодарность за то, что сбежала с фермы. Жизнь в Чикаго была полна громогласной «борьбы», но ведь Юлиус прав: он ее спас.

Новая школа Фрэнка и впрямь была новой – она называлась «Фрэнклин Бранч» и открылась всего два года назад. Она была намного больше школы в Северном Ашертоне, и здесь не было ни одного ученика с фермы, если не считать Фрэнка, а Фрэнк и не считал. В школе имелась большая библиотека, спортзал и актовый зал, где ученики собирались послушать объявления и где устраивались разного рода концерты. Через две недели после приезда Фрэнка состоялся концерт, где ученики пели, танцевали чечетку, играли на пианино и скрипках, и на Фрэнка это произвело большое впечатление. В первой половине играли классическую музыку, во второй – популярную, а в последнем акте восемь девочек высоко поднимали ноги и махали руками, а восемь мальчиков подбрасывали их в воздух. В конце года планировалось еще одно шоу, и Фрэнк собирался принять в нем участие, но в этот раз он не станет исполнять «Она явится из-за горы». Скорее уж «Веду себя хорошо». На самом же деле он вел себя вовсе не хорошо, и это было очень весело.

Он сдружился с бандой мальчишек, которые бегали по всему Линкольн-Парку и Северному Чикаго. Их звали Терри, Морт, Лью и Боб. Боб был самым ловким вором – он мог зайти в «Вулворт» или даже в «Маршалл Филд» в одной паре ботинок и выйти в другой. На день рождения своей матери он стащил пятифунтовый кусок жареного мяса и вынес его, спрятав под пальто. А еще он украл для нее подарок – шелковую блузку. Другие парни, в том числе сам Фрэнк, обычно воровали только пачки сигарет и плитки шоколада, но Боб готов был попробовать все. Терри и Морт были бойцы. Случись им столкнуться с бандой из Святого Михаила, которые хорошо дрались, потому что были ирлашки, Терри и Морт могли им нанести серьезный ущерб, если того требовали обстоятельства. Лью, Боб и Фрэнк тоже могли ударить, но так, ради развлечения. Одному парню Терри сломал нос – на самом деле сломал, – а Морт как-то держал парня и бил его ногами со всей силы, так что парень потом едва мог ходить. Лью лучше всех трепал языком – со скоростью света и прямо как Джимми Кэгни[44]. Лью знал все истории про двадцатые в Чикаго и клялся на чем хочешь, что его папаша и дядька были бутлегерами[45], но Морт утверждал, что отец и дядя Лью – сантехники и всегда ими были. Ну и что? Лью мастерски владел искусством куража и знал, как бесплатно попасть на игру команды «Кабс», поэтому Фрэнк с нетерпением ждал открытия сезона. Парни собирались прогулять школу, как и все остальные. Стадион «Ригли-филд» находился примерно в получасе ходьбы от квартиры Элоизы, а на метро – еще быстрее. Все с ума сходили по одному из кетчеров, Гэбби Хартнету. Его звали Гэбби[46], потому что он был смешной и у него был большой рот. В прошлом сезоне его средний уровень достиг 344[47], и Лью был убежден, что он попадет в «Зал славы». Фрэнк не сказал им, что ни разу не был на бейсболе. Бейсбол нравился даже Юлиусу, и родители водили на него с собой Розу.

С девушками лучше всего складывалось у Фрэнка. Остальные стояли разинув рты, а он мог заговорить с любой девушкой – и говорил-таки. Неважно, хорошая у нее репутация или дурная, красивая она или нет. Он начинал с улыбки – не с дурацкий или кривой усмешки, а с хорошей открытой улыбки. Убедившись, что она это заметила, он тем не менее не начинал разговор сразу. Когда девушка улыбалась в ответ, он начинал болтать, как будто они все это время общались. Это было легко. И, как он пытался объяснить остальным, хотя и без особого успеха, неважно, что некоторые из них уходили: все девушки одинаковые; с первого взгляда непонятно, какая тебе нужна. А еще, если тебя поддерживали девушки, то и учителям ты нравился. Фрэнк не находил этому объяснения, но может, дело тоже в улыбке. Ему казалось, что один из учителей, мистер МакКэррон, видит его насквозь. Он преподавал французский язык и был немного несдержанным. Но Фрэнку нравился французский. Его определили в группу новичков, поскольку в старшей школе в Северном Ашертоне французский не изучали, но Фрэнк выполнял все задания, и отрабатывал произношение, и поднимал руку, и спрашивал мистера МакКэррона про всех Людовиков и Карлов и про все ponts и gares[48]. Париж он представлял себе чем-то вроде улучшенного Чикаго. Он всем рассказывал, что во время Великой войны его отец долго пробыл в Париже, что, разумеется, было неправдой. Да, Фрэнку было что привнести в банду наряду с Лью, Бобом, Терри и Мортом – он лучше всех умел врать. Он не рассказывал сказки и не любил показуху, но два-три раза вызволил их из беды. Фрэнку нравилось считать себя мозгами компании.

В связи с этим он предоставил свои услуги Юлиусу, который готов был платить ему за написание листовок, адресованных молодежи. Это не отнимало много времени, а по ходу дела он научился печатать. Одна из листовок называлась «Кто наш настоящий враг?» – про Гитлера. Другая: «Что на самом деле происходит в Испании?» В листовке «Кто главный?» говорилось о мелкой буржуазии – свободна ли она или, сама того не зная, является рабом системы. Наслушавшись разглагольствований Юлиуса в квартире, Фрэнк мог без труда выдавать листовки самостоятельно. Когда Юлиус читал и поправлял их, Фрэнк его благодарил. Напечатанные листовки он считал своего рода публикацией, хотя его имя на них не значилось. Юлиус платил ему по пять долларов за листовку, включая набор.

Но истинной любовью Фрэнка была не банда, не школа, даже не девушки: он обожал метро. Впервые его повел туда Боб, поскольку Бобу для того, чтобы воровать, нужно было ездить на довольно большие расстояния, поэтому он свозил Фрэнка на юг, вниз по Чикаго-Луп, аж до университета, и на север к Эванстону и Лейк-Форест, и на запад к скотному двору. Невзирая на снег, метро работало довольно четко и давало Фрэнку ощущение головокружительной скорости и подвижности, особенно когда ему случалось разглядеть неподвижную, плоскую, заледеневшую белизну вдалеке. В эти минуты огромное, шумное, железное метро казалось облачно-легким, как будто он плыл в раскатах грома над застывшими равнинами. Побывав в метро, он захотел полетать на самолете, как это делал Юлиус, Элоиза и даже Боб (хотя только в Миннеаполис). В метро он был убежден, что никогда не вернется на ферму, никогда не увидит ферму, может, только увидит маму с папой, Джоуи, Лиллиан и Генри издалека, с воздуха или с другого конца улицы. Он представлял, как помашет им рукой, а они его не увидят, и он пойдет дальше и свернет за угол.

В Чикаго учебный год летом длился дольше, чем в Ашертоне, и когда Фрэнк закончил год, уже даже кукурузу посадили, поэтому мама разрешила ему остаться у Элоизы, если он найдет какую-нибудь работу. Поначалу ему это не удавалось, а потом кто-то из партийного штаба пристроил его на склад в «Маршалл Филдс»[49]. Но три недели спустя, незадолго до Четвертого июля, Элоиза получила из дома письмо, над которым всю ночь проплакала, а утром встала в шесть, когда Фрэнк проснулся, зашла к нему в комнату и села на кровать. Глаза у нее были красные.

– Фрэнк, – сказала она, – кое-что случилось.

Первым делом Фрэнк подумал, что мама родила очередного ребенка, но промолчал.

– Твой дядя Рольф… – сказала Элоиза. – Твой дядя Рольф умер. – Она бросила взгляд на дверь, где стоял Юлиус. Юлиус фыркнул. Элоиза продолжала: – Фрэнк, дядя Рольф покончил с собой, и нам нужно ехать домой на похороны. Выезжаем сегодня. Поезд уходит в десять двадцать.

Фрэнка это известие огорчило, но по сравнению с тем, что он вообразил, не вызвало особенных чувств, и вообще это было странно: наконец-то дядя Рольф хоть что-то сделал.

На ферме, куда подбросил его дедушка Уилмер, прежде чем отвезти Элоизу, Юлиуса и Розу к Фогелям, мама была страшно счастлива его видеть, как будто это он, а не Рольф, был в опасности, и Фрэнк ощутил укол страха: а вдруг ему не позволят вернуться в Чикаго? Но он сел с ней на диване, взял ее за руку и ничего не сказал на этот счет.

Мама все время глубоко вздыхала, прижимала руку ко рту и смотрела на него. Потом наконец сказала:

– Фрэнки, Элоиза объяснила тебе, что случилось с Рольфом?

Все окна были открыты, и дом был объят жаром и пылью. Позже, вспоминая тот день, он припоминал, как было чудовищно жарко, когда мама сказала:

– Видишь ли, Фрэнки, он повесился в амбаре. Он сделал это поздно ночью, когда все уже легли спать, чтобы его наверняка не нашли до утра. Твоему дедушке пришлось вынимать его из петли, когда он утром вышел доить коров. Он просто думал… Ну… просто думал, что Рольф встал так рано из-за жары. А коровы топтались возле дверей, и дедушку это насторожило… но он и представить не мог… – Она кашлянула и сделала странную вещь – на секунду положила голову Фрэнку на колени. Потом, выпрямившись, сказала: – Лиллиан и Генри знают только, что дядя Рольф умер. Джоуи ничего не спрашивал, но я уверена, он понимает, что случилось. А тебе, Фрэнки, я должна сказать, что любая жизнь… что это подтверждает, что любая жизнь лучше жизни на ферме. Я знаю, он поступил так, потому что не видел иного выхода. В этом году засуха еще хуже, чем когда-либо. Небо чернеет, носятся тучи, даже гремит гром, а упадет капля или две, и все. В Небраске такое было, и мы их жалели, но при этом чувствовали свое превосходство – здесь такого никогда не будет, – но вот и тут началось то же самое. Каждый новый день жарче предыдущего. Твой папа думает, что жара каким-то образом свела Рольфа с ума, но дело не в том. Я все видела по его лицу, когда Опа оставил ему ферму. Рольф чувствовал себя в ловушке. Он ни слова не сказал о том, хочет он быть фермером или нет. Ну вот, теперь сказал. – Она наклонилась к нему. – У тебя есть выбор, Фрэнки.

Но Фрэнк знал, что работа на ферме – не его выбор.

Гроб был закрытый и стоял перед алтарем, будто цельный блок. Кирпичная церковь Сент-Олбанс за лето нагрелась, как духовка, поэтому открыли все окна, и Фрэнки едва разбирал голос священника, читавшего панихиду. Служки потели в своих рясах, а некоторым из присутствующих приходилось вставать и выходить, чтобы выпить глоток воды. Когда Фрэнк вместе с пятью другими мужчинами подняли гроб, он подумал: хорошо, что им нужно всего лишь вынести его через боковую дверь и поставить в фургон, который отвезет его на кладбище на окраине Денби. Он подслушал, как мама с папой обсуждали, что бабушка Мэри сказала священнику, будто Рольф упал с сеновала, и тот не стал задавать лишних вопросов. На кладбище покоились все Фогели и Аугсбергеры, и бабушка Мэри твердо решила похоронить Рольфа рядом с Опой – тот был единственным, кто мог рассмешить Рольфа. Кладбище находилось не очень далеко, и все шли за фургоном под тихий стук лошадиных копыт и периодические звуки плача.

Кладбище, заросшее травой в воспоминаниях Фрэнка, оказалось бурым и пыльным. С западной стороны надгробий образовались кучки пересохшей земли. Даже дощатый забор и ворота, всегда так аккуратно выкрашенные, казались сухими и ломкими. За этим кладбищем всегда так хорошо ухаживали, что время от времени горожане даже устраивали там пикники, просто наслаждаясь цветами, но теперь это место напоминало лишь о смерти. Фрэнк не понимал, как бабушка Мэри могла отправить сюда Рольфа и оставить его здесь, но так они и поступили. Опустили гроб на веревках в сухую-сухую землю, бросили пригоршни пыли, попрощались и ушли.

По возвращении в Чикаго, где стояла такая же жара, но там хотя бы можно было пойти на озеро и залезть в воду, споры между Элоизой и Юлиусом по поводу фермы вспыхнули с новой силой. С тех пор как Фрэнк поселился в Чикаго, он не раз слышал этот спор, но теперь, похоже, ему не было конца. Даже Роза, всю жизнь слушавшая подобные разговоры, опустила голову и отошла подальше по пляжу.

– У них ничего нет! – сказала Элоиза. – Они не дураки. Им можно объяснить, почему у них ничего нет.

Юлиус, одетый в брюки и рубашку, хотя Фрэнк, Элоиза и Роза были в купальных костюмах, начал качать головой раньше, чем она договорила.

– А вот и нет! – возразил он. – Вот и нет. У крестьян нет политической роли. Они на это не способны.

– Но условия жизни никогда не были настолько плохими. Мой брат покончил с собой!

– Ты слышала свою мать и тетушек, дорогая? «Если бы он женился…», «Если бы он почаще покидал ферму…», «Он всегда был таким замкнутым…», «Нужно было хоть иногда уезжать с фермы, посмотреть большой мир!», «Нужно было познакомиться с девушками!» – да они понятия не имеют даже о базовом классовом анализе.

– Я же не утверждаю, что они уже всё понимают, я только говорю, что основанием могут стать условия жизни. Политика Рузвельта не работает – и они это понимают. Моя тетя даже спросила меня, лучше ли обстоят дела в Советском Союзе. Она слышала, что нет, но уже не знает, чему верить.

– Но, дорогая, уж не хочешь ли ты сказать, что твой отец или зять обрадуются коллективизации? Вот так просто возьмут и отдадут свою землю рабочим, пусть она якобы и бесполезна? Коров отдадут, овец, кур? Трактор? Да Уолтер полчаса водил меня вокруг трактора. По его теории Рольф знал, что у него никогда не будет трактора, а значит, он отстал от жизни.

Элоиза повысила голос:

– Они знают, что собственность не имеет внутренней ценности! Это тяжелая ноша! Почему бы не разделить ее?

Фрэнк закончил стену и ров, которые строил из песка. Он даже сбрызнул стену водой, чтобы сделать поверхность гладкой, а затем нарисовал на ней линии, изображавшие камни, из которых была сложена стена. Роза подошла к родителям и встала перед ними, но они были так заняты, что она, вложив руку в ладонь Фрэнка, сказала:

– Я хочу туда.

Другой рукой она махнула в сторону озера, поверхность которого медленно двигалась туда-сюда, словно вода в чашке.

– Мы не умеем плавать, – возразил Фрэнк.

– Может, нас кто-нибудь научит.

Воздух сотряс очередной протест Юлиуса. Фрэнк сжал руку Розы и сказал:

– Озеро довольно спокойное.

Она повела его на юг вдоль линии прибоя, кажется. Морт и Лью хорошо плавали. Наверное, они могли бы научить Фрэнка, не осмеяв его при этом, а если бы начали язвить, он бы им врезал.

– Они борются, – сказала Роза.

Ей было почти три с половиной, и то, что она использовала это слово, позабавило Фрэнка, но он ответил:

– Все мамы и папы борются. Или ругаются. – Потом: – Хотя, наверное, не о том, о чем ругаются Элоиза и Юлиус.

– А о чем?

Фрэнк на секунду задумался.

– Ну, например, что купить. Или как поступать с непослушными детьми.

Роза серьезно посмотрела на него и сказала:

– Ты делаешь, что хочешь.

– Да, просто делаю, – ответил он.

Она подняла на него глаза и кивнула.

1937

Джо был в школе, и Уолтер пошел читать письмо в его комнату, где было светлее, особенно во второй половине дня. Писал ему директор школы в Чикаго, где учился Фрэнки, и Уолтеру не хотелось думать о содержании письма. Да и зачем? Все равно его никто не спрашивал. Речь шла о колледже – стоит ли Фрэнки поступать в колледж и в какой именно. Уолтер с подозрением относился к колледжам, потому что никто из Лэнгдонов там не учился, но Фогели и Аугсбергеры, кажется, считали, что ошибиться тут невозможно – взять хотя бы Рольфа, который отказался поступать в Университет Святого Амвросия и играть на трубе в духовом оркестре. Рольф не пошел в колледж, когда у него был шанс, а двадцать лет спустя взял и повесился в амбаре. С духовым оркестром он повидал бы мир и если бы пару лет поучился в колледже, то, возможно, был бы счастливее – так считали Фогели и Аугсбергеры. Но стоило им напомнить, что Элоиза пошла в колледж и стала «красной», как тут же они замолкали.

Письмо было адресовано Уолтеру и Розанне, и Розанна уже трижды прочла его.

Хотя я не был уверен, подойдет ли наша школа вашему сыну Фрэнсису, он потрясающе проявил себя – не только на уроках, но и на внеклассных занятиях. Разумеется, вы слышали, что он пел на Весенних студенческих играх в прошлом году (кажется, «У меня есть ритм») и на выступлении Золотого осеннего хора («Веду себя хорошо»). Этой осенью на меня произвело особенное впечатление то, что он попросил одного из мальчиков, который участвует в соревнованиях по плаванию, научить его плавать, и они вдвоем ежедневно ходили на озеро Мичиган до конца октября, по крайней мере еще две недели после того, как я счел бы воду слишком холодной. Фрэнсис освоил кроль и брасс. Я пишу об этом, просто чтобы показать, с какой поразительной целеустремленностью ваш сын отдается любому делу. Хотя еще прошлой весной я не был уверен, что он проводит время с лучшими и морально твердыми из наших мальчиков, теперь я больше не испытываю страхов по этому поводу.

Иными словами, я действительно полагаю, что помешать Фрэнсису получить высшее образование значило бы предать его явный интеллект и его трудолюбие. Я уверен, он мог бы преуспеть в любой сфере деятельности, и его семья могла бы им гордиться. Из того немногого, что он рассказал мне о себе, я знаю, что до приезда в Чикаго он был прилежным учеником, а также проявил предприимчивость, зарабатывая деньги охотой.

Возможно, вы считаете, что в семнадцать лет слишком рано получать высшее образование, но я думаю, что если тщательно подобрать высшее учебное заведение, то Фрэнсис окажется в хорошей, респектабельной компании, и вам не придется о нем беспокоиться.

Прошу вас подумать о том, что я сказал, и если я каким-либо образом могу помочь реализовать амбиции Фрэнсиса, я готов сделать это.

Вся эта перспектива тревожила Уолтера, но он не мог выразить свою тревогу словами. Дело не в обычной узколобости, как заявила Розанна. Не в том, что ему казалось, будто мир каким-то образом сломает или ранит Фрэнки. Скорее, он боялся, что когда Фрэнки выучит все, чему готов научить его этот мир, у него совсем не останется совести.

Уолтер откинулся на кровать и выглянул в окно. Синее небо. Год назад это самое окно замело снегом и затянуло льдом, и все же они выжили. А сейчас почти март. Снега выпало достаточно, ветер дул как обычно, было немного гололеда и града. Но все это быстро проходило, не задерживаясь. Может, это знак того, какими будут весна и лето. Осенний урожай кукурузы оказался не самым худшим – на десять бушелей с акра лучше, чем два года назад, – но все равно не то, что в двадцатые. Может, это и знак того, каким будет год. Чем, по мнению Уолтера, должен заниматься Фрэнки? Розанна сказала, что он написал ей, будто Элоиза предложила ему поехать в Испанию сражаться за лоялистов, но Уолтер думал, что тот просто разыгрывает Розанну.

Уолтер уставился в потолок. Одно он знал наверняка: год назад от них уехал мальчишка, а вернулся на Рождество мужчина: больше шести футов ростом (выше Уолтера), плечи как у быка, но фигура стройная. Блондин, как девчонка, блондин, как Джин Харлоу[50], и с этими его синими глазами. Научился ходить и стоять как городской, но такой, который знал, что делать, и мог запросто убежать от преследующих его копов. При мысли об этом Уолтер улыбнулся. Что ж, может, Розанна и права, когда говорит, что Уолтер всегда видел во Фрэнки только дурную его сторону.

– Он всегда был крутым парнем, Розанна. Я ведь это знал, да?

– Говоришь так, будто это плохо! В нашем мире только такие и выживают.

Уолтер не считал, что быть крутым плохо. Он даже поощрял это. Однако теперь, когда он имел возможность взглянуть на своего ребенка как бы со стороны, стало проще оценить, каков он на самом деле, и Уолтер боялся, что у Фрэнки, помимо упрямства и своеволия, могут обнаружиться еще и другие качества – скажем, безжалостность. Задумавшись об этом, он обвел взглядом комнату, гадая, нет ли тут какого-нибудь тайника, а если есть, то что там спрятано. Папиросы? Виски? Картинки девочек? Или даже деньги? Он всегда знал, что в трудные времена Джоуи отдавал ему все свои деньги, но Фрэнк кое-что оставлял себе.

Уолтер поднялся. Если честно, так ли это плохо в нынешние времена? Взять вот Рольфа – он теперь служил им примером всего, что могло пойти не так. О чем бы ни попросили его бабушка Мэри, дедушка Отто, Опа и Ома, Рольф всегда соглашался, вроде бы даже с охотой. В конце концов это уже невозможно было вынести – так это видел Уолтер. И думая о Рольфе, он не мог не думать о том, как сам упал в колодец. Розанне он об этом так и не рассказал. Может, отчасти его спасло то, что за эти годы он иногда действовал, как сам считал нужным. Его тело, как будто само по себе, устремилось вперед и наверх. Ирония в том, что если бы он тогда самоубился, ему не пришлось бы прожить худший год своей жизни, но он все равно был рад, что остался жив.

Уолтер закрыл за собой дверь в комнату Джоуи и увидел, как на крыльцо вышли Лиллиан и Генри. Он слышал, как Генри сказал:

– Пойдем посмотрим на ягнят.

Лиллиан спросила:

– Как ты назвал своего?

А Генри ответил:

– Герцог.

Уолтер открыл дверь.

Это Лиллиан обо всем договорилась с мисс Перкинс. Мисс Перкинс была их учительницей – уже второй год. Эта немолодая женщина преподавала в разных школах, в том числе в Нью-Мексико. Лиллиан это казалось совершенной экзотикой, потому что мисс Перкинс поставила себе на стол два кактуса в горшочках и иногда говорила с ними по-испански. Мисс Перкинс вернулась домой к своей очень старой, слабоумной матери. Они жили в Денби. Некоторое время во всей школе было всего восемь учеников: Джоуи, потому что он был не совсем готов к старшей школе (и вообще он сказал Лиллиан, что не хочет туда, потому что над ним там точно станут издеваться); еще один мальчик двенадцати лет по имени Максвелл; Лиллиан и Джейн; мальчик по имени Лютер, десяти лет; девятилетний Роджер Кинг; Лоис, которой было шесть, ну, почти семь; и сестра Джейн, Люси, которой тоже шесть. Оказалось, что мисс Перкинс ездит в школу на машине, и она обычно подвозила Лоис и Лиллиан, поскольку они жили по пути (Джоуи ходил пешком или бегал, как делал всегда). Однажды после Рождества мисс Перкинс увидела, как Генри, словно безумный, махал из окна, когда они уезжали, и спросила, сколько ему лет.

– Четыре, – ответила Лиллиан, – но он умеет читать и писать буквы, и, по-моему, нужно позволить ему делать то, что он хочет, и ходить с нами в школу.

Мисс Перкинс разрешила – при условии, что он будет сидеть за партой и хорошо себя вести, и у него это получалось, когда Лиллиан давала ему книжку или бумагу с карандашами. И он начал ходить в школу. Уолтер не возражал потому, что Генри боялся животных, все время болтал и на ферме от него не было никакого толку; Розанна не возражала потому, что он все равно каждый день ревел, если рядом не было Лиллиан. Теперь он привык ходить в школу. Каждый вечер он раскладывал на полу у себя в комнате одежду, которую собирался надеть завтра, а каждое утро сам вставал и одевался. Когда мама спросила мисс Перкинс, как идут дела, та ответила:

– Что ж, у него огромные уши! Честное слово, вот прочтет ребенок что-нибудь вслух или скажет что-нибудь на другом конце классной комнаты, а если Генри это хоть немного интересно, он непременно поделится своим мнением. Ну хоть арифметику не поправляет. Очень бойкий ребенок.

– Это вы еще нашего старшего, Фрэнка, не знаете, – сказала мама. – Он такой же. Судя по всему, он будет поступать в Университет Чикаго.

– Бог ты мой, – сказала мисс Перкинс. – А почему не в Университет штата Айова? Там можно чему хочешь научиться.

Лиллиан, которая помогала Лоис вылезти через переднюю дверь машины, сказала:

– Я отведу Лоис домой.

Дамы продолжали разговор, а Лиллиан взяла Лоис за руку, и они пошли по обочине дороги, где не было снега. Вообще-то снег лежал уже только в канавах, а солнце грело все сильнее. Лоис расстегнула пальто.

Лиллиан и Лоис вскарабкались по ступенькам большого переднего крыльца Фредериков. Фредерики жили в очень красивом доме, которым Лиллиан, бывая здесь, каждый раз восхищалась. Дом приехал на поезде из Чикаго – вернее, приехали его части с инструкцией, как их собрать, – и она представляла себе, что все дома в Чикаго, все дома, которые видел Фрэнки по дороге в школу, выглядели, как этот. Они с Лоис открыли большую входную дверь из темного дерева со стеклянными витражами и вошли. Пальто повесили у камина. Миссис Фредерик как раз спускалась по лестнице.

– Я уверена, что видела, как на столе в кухне остывает печенье, – поприветствовала она Лиллиан. – Возможно, даже имбирное.

– Очень надеюсь, – ответила Лиллиан.

– Я тоже, – сказала Лоис.

– Пойду-ка проверю, – сказала миссис Фредерик.

Лиллиан очень нравились все Фредерики, и иногда, лежа ночью в кровати, она представляла себе их дом, где всегда кто-то шутил и никто никогда не ругался. Лиллиан воображала, что у Фредериков есть какой-то секрет, как этого добиться, и ей нравилось приходить и наблюдать за ними в надежде выяснить, что это за секрет.

Однажды утром после сева, когда не было школы, Джо пошел кормить животных и увидел в травянистой грязи под кустом шелковицы бледную, освещенную неярким светом тушу. Он сразу понял, что это, но все же подошел, присел и несколько минут гладил Эльзу по шее до корней гривы; потом закрыл ей глаз. Выглядела она неопрятно – он, наверное, уже неделю не чистил ее, и ее белоснежная шкура покрылась грязью. Сколько же ей было лет, двадцать три?

На другом конце пастбища среди коров стоял Джейк. Конь сделал несколько шагов в сторону Джо, остановился и дернул ушами. Джейку и самому уже перевалило за двадцать. Обе лошади давно уже ничего не делали, разве что гуляли и ели, иногда катали Генри – Джейку это лучше удавалось, чем Эльзе. Когда Генри ударял его ногами по бокам, он слегка ускорял шаг и переставал опускать голову, чтобы пощипать траву. А еще он поворачивал, когда Генри тянул за веревку туда-сюда. Джо и сам иногда объезжал поля верхом на Джейке – удобнее, чем идти пешком, и веселее. Но Джо уже почти год этого не делал. В последний раз погладив Эльзу, он взял из амбара пару пеньковых мешков и прикрыл ими труп. За завтраком мама сказала:

– Ничего не говори Генри. Может, он не заметит.

– Ну, – сказал папа, – заметит, когда за ней приедет фургон утилизатора.

– По-моему, у них сейчас грузовик, – вставил Джо.

– Ну вот, пожалуйста, – сказал Уолтер. – Даже утилизатор водит грузовик. Даже утилизатору теперь мало проку от животных.

Пару недель спустя, когда Джо вернулся домой с фермы Рольфа, где он обрабатывал кукурузу, папа остановил его по дороге из амбара в дом.

– Джоуи, – сказал он, – я продал Джейка.

Из горла Джоуи вырвалось громкое, изумленное восклицание:

– Я считал Джейка своим…

– Но он просто стоит и ничего не делает. А у этого парня есть для него дело.

Папа говорил резким тоном, но выглядел смущенно.

– И что это за дело? – спросил Джо.

– Кажется, у него есть старая коляска, на которой он любит ездить на местных праздничных парадах. Совсем легкая, лошади вроде Джейка такую тянуть ничего не стоит. Он здоров, у него должна быть работа.

Джо не спорил, но все это показалось ему подозрительным.

– Откуда он узнал про Джейка? – спросил он.

– Наверное, утилизатор рассказал ему, что у нас есть хорошая лошадь.

– Ну а я не хочу его продавать.

Джо протиснулся мимо Уолтера – осторожно, вежливо – и направился к дому. Подошло время ужина, и он хотел есть.

– Это сорок долларов, – сказал папа. – Хватит на четверть в Университете Айовы для Фрэнки.

Джо развернулся.

– Я думал, он решил взять перерыв на год. Он же собирался поехать в Висконсин и накопить себе на университет, охотясь на лис и бобров.

– Теперь ему не придется этого делать.

– А как же та «трудовая школа», про которую говорили Элоиза и Юлиус? «Брук…» как-то там. Она была бесплатная.

– Наверное, закрылась.

Но папа не спрашивал ни совета, ни разрешения. Он уже продал лошадь и получил деньги – новый владелец заберет Джейка на следующий день.

Мама проявила больше понимания. Она пришла к Джо в комнату, когда тот ложился спать, села и взяла его за руку.

– Лиллиан тоже плачет, – сказала она. – Я ей все объяснила, но Генри, скорее всего, говорить не буду, подожду, пока сам спросит. Иногда детям легче с чем-то смириться, если они не сразу узнают, что произошло. Но мы с папой понимаем, как сильно ты привязан к Джейку. Папе очень жаль.

Джо вытащил свою руку из маминой и молча откинул волосы со лба.

– Джозеф, Фрэнки идет учиться не только ради себя. Он делает это ради всех нас. Мир меняется, и кому-то нужно выйти туда и быть к этому готовым.

Джо фыркнул.

– Сынок, ты знаешь, что этим кем-то должен быть он, а не ты. Ты любишь мир, в котором живешь, и это хорошо. Он любит мир, о котором мы мало что знаем, и это тоже хорошо. Я считаю, мне повезло, что у меня такие разные мальчики.

Она снова взяла его руку, погладила ее и ушла. Джо знал, что надежды на спасение Джейка нет, да и он действительно проживет дольше, если у него будет какое-нибудь дело и общество себе подобных – у того человека была другая лошадь, хромая, которая больше не могла тянуть коляску. Но Джо сводило с ума то, что он никогда никому не мог возразить. Его собственная семья загоняла его в угол и заставляла чувствовать себя тупым. Сам он себя глупым не считал: он умел пахать по прямой, чинить забор, стричь овец, доить корову, предсказывать погоду, даже убедить малиновку сесть ему на палец. Он мог подражать голосам семнадцати птиц и зверей и нередко развлекал этим Генри и Лиллиан (Лиллиан рассказывала историю, а Джо играл роль животных на «настоящем зверином языке»). Он подумал о дяде Рольфе, чье поле теперь обрабатывал и чья жизнь, казалось, была похоронена в этом самом поле. Но Джо – не Рольф и никогда им не станет. Ни за что.

Фрэнк сидел в кафе на Линкольн-Уэй в студенческом городке через дорогу от колледжа в Эймсе. К его невероятному изумлению, заказ у него принял не кто иной, как Рагнар, папин батрак, работавший на ферме много лет назад – где-то восемь или десять. Он узнал Фрэнка, хотя Фрэнк его не узнал. А теперь подошла женщина – видимо, Ирма. Она выглядела чуть более знакомой. Она бросилась к нему и схватила его за руки.

– Боже мой! Фрэнки Лэнгдон, добро пожаловать в Университет штата Айова! Когда я видела тебя в последний раз, ты был тот еще проказник! Помнишь, как ты вбил ряд гвоздей в перила на переднем крыльце? Ох и взбеленился же твой отец! А теперь ты здесь! Где ты живешь?

– В общежитии первокурсников, – ответил Фрэнк. – Но я хочу вступить в «Сигма Чи», если получится. У них хорошая стипендия.

– Ох, боже мой! Разве ты слышал про студенческие общежития? После той послевоенной эпидемии гриппа все там спят на чердаке с открытыми окнами даже зимой. В комнатах и апартаментах температура хотя бы выше нуля!

Фрэнк рассмеялся.

– Значит, как дома.

– А как поживают твои родители? Я так за них беспокоилась.

Фрэнки напрягся.

– Нормально. У них все в порядке. Родился Генри. Ему почти пять.

– И он очаровательный, я в этом уверена, – сказала Ирма и сжала его руку. – Ну, мне пора назад, на кухню. Но ты возьми блюдо дня. Солонину с капустой. За счет заведения.

Фрэнк заказывал куриный бульон, самое дешевое блюдо в меню, но сказал:

– Спасибо.

Через несколько минут Рагнар принес ему тарелку с солониной и не только с капустой, но и с жареной картошкой, а также кусок яблочного пирога. Фрэнк заставил себя есть спокойно и с достоинством, хотя умирал с голоду.

В Эймсе Фрэнк провел уже шесть недель, но спал он не в общежитии, а на берегах реки Сканк в палатке, которую получил в Армии спасения. Он сохранил деньги на общежитие, которые дала ему мама, потому что вовсе не был уверен, что хотел продолжать учиться в Айове, и не собирался тратить ни пенни больше, чем нужно. Может, в Айова-Сити будет лучше, но жизнь в Чикаго испортила для него Эймс. Все в Эймсе были такие же, как пейзаж, – открытые, веселые, дружелюбные, скучные. В Чикаго, если ты все время не улыбался, это считалось вполне нормальным, здесь же ты сразу попадал в категорию несчастных и враждебно настроенных. Что ж, может, он таким и был.

Однако учеба ему нравилась. Пускай студенты были все одной породы – например, как герефорды, которые с удовольствием жевали жвачку, не сворачивали с тропы и бездумно шли на уроки (теперь он рассуждал, как коммунист), – но преподаватели были животными всех мастей, запертые в аудиториях, будто в клетках, где они свистели, ревели и ржали. Он слушал лекции, задавал вопросы, выражал свое мнение, получал высокие оценки на контрольных. Скот чесал репу и переворачивал листы, гадая, где найти подсказку, но Фрэнк отлично справлялся. Вот только у него не было друзей, и впервые в жизни ему захотелось их иметь.

Даже сейчас, очищая тарелку, он был единственным, кто сидел в одиночестве. За каждым столиком было полно ребят – Ирма хорошо готовила, – и все болтали и смеялись. Фрэнку стало неловко, он чувствовал себя не в своей тарелке. Почему-то он думал, что здесь будет кто-нибудь из Чикаго, кто-то хоть немного похожий на Боба и Морта или даже Лью. Если бы он отвел этих парней к себе в палатку, их бы вдохновила его дерзость. А местные были такими чистюлями, что палатка, наверное, просто показалась бы им грязной. Так что он по-прежнему был парнем с фермы. Но местные парни с фермы все напоминали Джоуи.

Он отставил пустую тарелку и придвинул к себе яблочный пирог. Корочка была хорошая, как у мамы. Вроде бы мама показывала Ирме, как запекать корочку. Яблоки тоже были вкусные. Иногда у реки Фрэнк подстреливал кролика, снимал шкуру и готовил его. Еще он пару раз ловил сомов и жарил их на костре. Когда он ловил рыбу или кролика, то думал, что год в Висконсине был бы лучше, чем все это, – он мог бы выбрать другой колледж или другую жизнь. Он смаковал корочку от пирога, такую хрустящую и вкусную. По его подсчетам, в палатке ему осталось пожить еще около месяца. Без сомнения, потом он что-нибудь придумает, хотя пока не знал, что именно.

Оставив Рагнару чаевые, он встал и вышел из кафе. Потом пересек Линкольн-Уэй и зашел в кампус. Было темно. Спортзал находился слева, а здание студенческого союза – справа. Обычно в поисках велосипеда он шел по дороге перед союзом, но сегодня решил попытать счастья возле спортзала. Главным было запомнить, где он его взял, а потом рано утром вернуть на место. Так он и велосипедом попользуется, и преподаст урок несчастному дураку, который оставил его на улице. Фрэнк любил свой старый велосипед, круизер, оставшийся на ферме, но у этого метода были свои привлекательные стороны. Например, разнообразие моделей велосипедов.

На то, чтобы доехать по Линкольн-Уэй на восток до Даффа, а затем на юг по Шестнадцатой улице, где в кустах стояла маленькая, хорошо замаскированная палатка, у него уходило минут двадцать. Остальные свои пожитки он хранил в двух сундуках, тоже купленных у Армии спасения, их он задвинул глубоко в зарослях (он проверил, чтобы там не было змей и ядовитого плюща). Бродяги сюда не заходили – они ошивались к востоку от центра, в лесистой местности неподалеку от Чикагской и Северо-западной железной дороги. Кое-кто из молодых прятался в студенческом городке. Поэтому Фрэнк был ошеломлен, когда, встав на колени и приподняв полу своей палатки, обнаружил там человека. Тот зажег спичку у себя под подбородком, как только Фрэнк просунул внутрь голову, а затем зажег керосиновый фонарь, который Фрэнк использовал для освещения. Парень был примерно одного с ним возраста, но Фрэнк никогда его раньше не видел. Одет он был хорошо. И тут Фрэнк вспомнил, что видел на мосту машину, «REO Flying Cloud»[51] – скорее всего, тридцать шестого года.

– Значит, здесь кто-то живет, – сказал парень.

– Возможно, – ответил Фрэнк.

Парень рассмеялся и спросил:

– А где ты моешься?

– В университетском спортзале есть бассейн. У тебя разве нет комендантского часа?

– Возможно, – ответил парень. – Я Лоуренс Филд. Шенандоа.

– Фрэнк Лэнгдон, Денби. Семенами не занимаюсь. – Филды были знамениты тем, что продавали семена и саженцы, отсюда и машина.

Лоуренс ухмыльнулся.

– А мехами?

– Видно, ты пришел до темноты, раз видел шкурки.

– Это было первое, что я заметил, – кроличьи шкурки, пришпиленные к деревьям.

– И решил сунуть нос в чужие дела?

– А ты бы не стал?

Фрэнк вынужден был признать, что поступил бы точно так же.

Десять минут спустя они уже сидели в машине, а еще через пятнадцать – ехали по Неваде. На улице было темно.

– Хорошая машина, – заметил Фрэнк.

Все как в рекламе: гладкий ход, красивая, мягкая, быстрая и тихая.

– Олдс сейчас ушел из автомобильного бизнеса – я так слышал. Но папаша хотел одну из последних его машин.

– Куда мы едем?

– Как насчет Чикаго?

Фрэнка это немного удивило, но он ответил:

– Я люблю Чикаго. Год там жил.

– Завтра «Кабс» играют. Против «Кардс». Сезон почти закончился. Со второго места им не подняться, но я бы сходил.

Фрэнк пожал плечами. Они вылетели с восточного края Невады, и перед ними протянулось ровное шоссе, такое же бледное и прямое, как проход между темными кукурузными полями. Фрэнк никогда раньше не был в машине, за рулем которой сидел бы другой подросток.

– Давай, – согласился он.

1938

Фрэнк знавал парней, которые делали все, что хотели, но Лоуренс Филд был первым из его знакомых, кому хватало денег и воображения, чтобы расширить горизонты и не ограничиваться курением сигарет, низкопробным пойлом, прогуливанием колледжа, попытками пощупать девчонок и воровством. Лоуренс Филд никогда не воровал – это было ниже его достоинства, – и именно из-за него Фрэнк задержался в Университете Айовы на первую четверть и вернулся к началу второй, проведя три недели на ферме. Фрэнк с Лоуренсом редко виделись, но Лоуренс решил одну из его проблем: он нашел ему работу в лаборатории по садоводству, так что Фрэнк смог снять комнату, по крайней мере на несколько месяцев, пока не сойдет снег.

Оказалось, что Лоуренсу двадцать, хотя выглядел он моложе Фрэнка. Несмотря на то что отец заставлял его работать в рассаднике и на семейной ферме с малых лет, он все еще «ждал своего скачка роста».

– Это еще впереди, – говорил он. – У нас в семье все живут вечно.

Лоуренс объявился через неделю после возвращения Фрэнка с рождественских каникул. «Летучее облако» прибавило скорости – у его мотора был узнаваемый звук, – а потом затормозило под его окном. Фрэнк выглянул.

– Надень что-нибудь приличное, – крикнул Лоуренс. – Гулять охота.

Фрэнк ничего не имел против того, чтобы поторопиться, когда Лоуренсу было охота гулять, – уже через пять минут он спустился по лестнице в костюме и пальто из верблюжьей шерсти, которое нашел в ломбарде в Де-Мойне. Лоуренс обожал ломбарды. Фрэнк уселся на пассажирское сиденье, отметив про себя, что в машине больше никого нет, и спросил:

– Опять в Чикаго?

После той игры «Кабс» (победа со счетом 5:1) они ездили в Чикаго еще три раза.

– Лучше, – сказал Лоуренс. – Рок-Айленд.

– Рок-Айленд! – воскликнул Фрэнк. – Рок-Айленд – помойка.

– Погоди. В любом случае мне нужно выпить.

Будучи отпрыском знаменитого семейства, Лоуренс подходил к делу «ответственно» и не пил в Айове, где все еще действовал сухой закон.

«Летучее облако» действительно летело – восемь цилиндров, и все мощные. Прямо по Невада-стрит в Коло, затем на юг от Ашертона, по индейским территориям вокруг Тамы и через холмы, походившие на «американские горки». Затем они свернули на юг через Типтон и снова на восток через незнакомые Фрэнку холмы и леса – он никогда не бывал в Айова-Сити, хотя все собирался. Машина шла так гладко, что Фрэнк задремал и проснулся, только когда Лоуренс свернул. Он увидел большую подсвеченную вывеску: «Закусочная». Лоуренс свернул на просторную, полную машин парковку. Однако «Летучее облако» выделялось своей уникальностью. Лоуренс остановился в торце продолговатого здания и открыл дверь со своей стороны.

– Тут не так холодно, – сказал он. – Вряд ли тебе понадобится пальто.

Здание было двухэтажным с четырьмя дверями, но без окон. Мужчины входили и выходили через все двери, но Лоуренс направился к той, что располагалась ближе к центру обшитой дранкой стены. Фрэнк поспешил за ним.

– Это Маленький Чикаго, – сообщил Лоуренс. – Слышал про него?

– Возможно, – ответил Фрэнк, на сей раз искренне.

Длинная барная стойка сияла и была хорошо укомплектована. Подковообразной формы, она вдавалась в разнобой столов, а латунная подножка мерцала в свете множества ламп, которые одновременно притягивали Фрэнка к стойке и подчеркивали темноту вокруг. Вращающиеся табуреты с красными сиденьями были привинчены к полу. Лоуренс уселся на табурет и наклонился к бармену, как, похоже, делал это уже много раз. Фрэнк, который прошлой весной посетил всего два бара в Чикаго, повторял за ним. Положив локти на стойку, он заметил под латунной подножкой металлический желоб и наклонил голову, чтобы получше его рассмотреть.

– Сюда писают, – сказал Лоуренс. – Я сам никогда так не делаю, но некоторые не хотят покидать насиженное место. – И действительно, в этот момент мимо них потекла темная, блестящая струя воды. – Бармен делает это каждые минут пятнадцать.

В этот момент бармен спросил:

– Могу я вам что-нибудь предложить, джентльмены?

Он наклонился вперед, присматриваясь, но не к Фрэнку, а к Лоуренсу.

– Думаю, «Олд Фитцджеральд» с содовой, – ответил Лоуренс.

Фрэнка не могла не восхищать легкость, с которой он это произнес. Впрочем, в исполнении Лоуренса любое прегрешение выглядело легко. Бармен посмотрел на Фрэнка.

– А вам?

– То же самое, но чистое, а еще пиво.

Бармен долго приглядывался к Фрэнку, но потом наконец принял решение. Появилась выпивка. Фрэнк, никогда раньше не пивший виски, опрокинул стакан, как делал это Гэри Купер в кино, и держал голову прямо, пока алкоголь горел у него в горле. Через некоторое время он сделал глоток пива. Дедушка Отто всем детям давал пиво, так что к этому он привык. Лоуренс отхлебнул виски с содовой, в чем у него явно был большой опыт, и сказал:

– Ты кажешься старше, чем говоришь.

– Я никогда не был молодым, – ответил Фрэнк.

– Не понимаю, о чем ты.

– Если верить моим предкам, у меня всегда было что-то на уме.

– Должно быть, было весело.

– Иногда.

– Возможно, – сказал Лоуренс.

Фрэнк рассмеялся.

– Ну а ты?

– Если верить моим дядьям и теткам, у меня на уме слишком мало. Они все известны своей предприимчивостью. Говорят, что мать меня избаловала, называют меня испорченным. Когда меня выгонят из колледжа, все их подозрения оправдаются.

– Разве тебя могут выгнать?

– Ты серьезно? Одна из твоих интересных черт, Лэнгдон, то, что ты не умеешь ничего не делать. – Допив, он сказал: – Пошли наверх.

– А что наверху?

– Женское общество.

У каждой шлюхи была своя комната, но некоторые из них сидели в просторном коридоре на верху лестницы. Поднимаясь, Фрэнк услышал, как одна из них рассказывала, что была в Чикаго и смотрела фильм про танцы с Кэгни. Преодолев лестницу, Лоуренс подошел к женщине постарше – очевидно, хозяйке заведения – и поцеловал ее в щеку.

– Барни, мальчик мой! – сказала она. – Как дела?

Некоторые из шлюх приветствовали его, каждая улыбнулась, а две отложили вязание. Фрэнк повел плечами, чтобы расслабить их, затем поднялся на лестничную клетку, как будто знал, что делает. Да, он жил в Чикаго, но, насколько ему было известно, коммунисты подобными вещами не занимались.

– Привет, Бабочка, – сказал Лоуренс. – Я по тебе соскучился.

– Не сомневаюсь, милый, – ответила хозяйка и окинула взглядом Фрэнка. – А это кто?

– Рольф, – представился Фрэнк.

– Рольф? А дальше как?

– Рольф Зильбер. – «Получай, Юлиус», – подумал он, и это подняло ему настроение.

Ему досталась Пикси. Ее с трудом можно было назвать девушкой, но она была стройной и высокой даже без каблуков. Она проводила его почти до конца коридора в свою комнату, а может, просто в какую-то комнату, открыла перед ним дверь и зашла следом за ним. Под потолком висела электрическая лампа – небольшая люстра с плафонами в виде стеклянных цветов. Из мебели – желтое кресло, на кровати – желто-зеленое покрывало, в углу – раковина. Фрэнк понятия не имел, что делать, но пытался выглядеть невозмутимым. Он убрал руки в карманы. Она подошла к нему. Как ни странно, он чувствовал себя не очень хорошо, несмотря на то, что она выглядела по-своему симпатичной. Секунд через пять он уже вспоминал ту девчонку на ярмарке штата. Иногда он вспоминал ту ночь, но девчонку никогда не помнил в подробностях. Зато теперь вспомнил. Как ей на щеку ложился свет и она выглядела опечаленной. Как она с отвращением фыркнула. Как на ткани ее платья поблескивало его семя. Видимо, он сделал шаг назад.

– Ты слишком симпатичный, чтобы так волноваться, – сказала Пикси. – Тебе сколько, лет двадцать?

В кои-то веки Фрэнк решил ответить честно.

– На Новый год исполнилось восемнадцать.

Пикси положила палец ему на пояс и сказала:

– Сними пиджак.

Он послушался. Она свернула его и повесила на спинку стула.

– Теперь галстук.

Он вытянул конец галстука через узел. Она взяла его у него из рук и, разгладив, положила поверх пиджака. Затем скинула туфли, подошла к раковине и, поставив ногу на край, начала мыться.

– Нет, смотри, – сказала она. – Тебе нужно просто смотреть. Вовсе необязательно что-то делать.

Фрэнк смотрел. Хорошо, что она все делала медленно. Может, в прошлый раз все пошло не так из-за его спешки.

– Что ты уставился в стену? Смотри на меня!

Фрэнк перевел взгляд на нее.

Закончив, она сняла кофту. На свету ее грудь выглядела странно. Его глаза сами собой закрылись. Он открыл их. Она сидела на кровати, зажав между пальцами незажженную сигарету.

– Послушай, – сказала она, – твой друг заплатил, но он не платил за что-то конкретное. Сойдет все, что захочешь.

«Как звали ту девчонку, – спросил себя Фрэнк. – Она была из Маскатина. Это совсем рядом». От этой мысли у него закружилась голова. Он снова закрыл глаза.

Но у него стояло, и Пикси касалась его члена. Видимо, она расстегнула ему ширинку. Потом он ощутил нечто гораздо более странное, чем просто прикосновение, и открыл глаза. Ее макушка касалась его живота, и он понял, что его член у нее во рту. Секунду спустя он кончил, и она отстранилась. Потом встала, подошла к раковине, сплюнула и смыла все в раковину. Фрэнк сел. Было поздно, и ему захотелось спать.

– Значит, тебе нравятся мальчики? – спросила Пикси. Фрэнк посмотрел на нее. – Ничего страшного. Некоторым парням нравятся и мальчики, и девочки. А может, тебе пока никто не нравится. Такое тоже бывает.

Она пожала плечами и надела кофту. Несколько минут они провели в тишине. Снизу то и дело доносился какой-то шум, из коридора – звук шагов.

Когда они снова вышли к группе девушек на лестничной клетке, Лоуренса еще не было, но Фрэнк решил, что это хорошо. С девушками было лучше. Пикси села на диван и похлопала ладонью, приглашая его сесть рядом. Одна из девушек с вязанием спросила:

– Так… ты откуда?

– Ашертон.

– Да? Я сама из Мейсон-Сити. Лиззи вот из Рочестера, Миннесота. Но большинство девочек из Чикаго.

– А ты, Пикси? – спросил Фрэнк.

– Я-то? – Она лизнула кончики пальцев и пригладила волосы. – Я из Кэйро, к югу от Сент-Луиса. Это на реке.

– Хорошо, когда приходят такие красавчики, как ты, – сказала Лиззи. – Такое нечасто случается.

Она наклонилась вперед и крепко поцеловала его. Ему понравилось.

– Приходи как-нибудь в середине недели, – предложила Пикси. – Народу будет поменьше.

Из одной из комнат вышли Лоуренс и его шлюха. Он обнимал ее за талию. По дороге домой Фрэнк спросил:

– Почему они этим занимаются?

– На жизнь зарабатывают, – ответил Лоуренс. – Сейчас же депрессия. Люди живут в палатках и стреляют кроликов. А им чем заниматься? Отец Лиззи умер от дифтерита, и их ферма прогорела. Ну, а некоторые просто нимфоманки.

Большую часть следующей недели Фрэнк размышлял о шлюхах.

В начале третьей четверти Фрэнк получил работу с заработком получше, благодаря которой смог бы остаться на лето в Эймсе. Поскольку он планировал переехать обратно в палатку, то рассчитывал немало сэкономить. Его начальник, старший преподаватель на кафедре химии, хотел сжигать кукурузные стебли так, чтобы потом использовать их для изготовления пороха. Фрэнк предвидел, что, когда порох будет усовершенствован, они с начальником, профессором Каллхейном, найдут ему применение. Но пока что он еще не был усовершенствован. Впрочем, идея интересная – кукурузное поле как оружие.

Себя Фрэнк считал чем-то вроде призрака в студенческом городке. Он отказался от идеи вступить в общество «Сигма Чи» или «Сигма Ню». Он ничего не имел против ребят в своей группе, и ему нравилось разгуливать по кампусу то с одним, то с другим. С девушками он по-прежнему обращался вежливо, поэтому компания находилась всегда. Он носил их книги, а с тех пор как привез с фермы свой круизер, подвозил какую-нибудь из них до библиотеки. Была в его группе по истории одна девушка, Энни Хэйнс, которая любила сидеть на руле, когда он катал ее по городу. Она была довольно смелой, и он то и дело целовал ее, но на этом все. Она не знала, где он живет, хотя если бы она выглянула из окна комнат для первокурсников, то увидела бы общежитие по ту сторону Линкольн-Уэй, где располагалась его комната. Но его устраивало, что никто, кроме Лоуренса, не знал, где он живет, а с Лоуренса он взял обещание молчать. И Лоуренс молчал – не потому, что уважал желания Фрэнка, а потому, что любил тайны. Фрэнк даже не пытался вступить в студенческое общество, поскольку, не считая Лоуренса и девушек, остальные студенты интересовали его только как объекты наблюдения.

Он написал за Лоуренса два эссе. Одно про русскую революцию, Троцкого, Ленина и Сталина. Это было легко – он всего лишь воспроизвел «рассуждения» Юлиуса о деятельности Троцкого в последний год жизни Ленина, о том, что когда Ленин был ослаблен инсультами, всю работу выполнял Троцкий, управлял армией и занимался административными делами, а Сталин в это время усиливал свое влияние на всех членов Политбюро. Предательство Сталиным Троцкого было лишь предпосылкой к предательству Сталиным его бывших коллег и самой революции. Лоуренс получил за эссе пятерку, и преподаватель назвал его рассуждения «очень проницательными». «Вы внимательнее, чем я думал, мистер Филдс». Во втором эссе «Лоуренс» писал о Ричарде Третьем. Он сравнивал борьбу Ланкастеров и Йорков с борьбой внутри коммунистической партии в Советском Союзе, а Ричарда – со Сталиным, «даже в плане роста и внешности». В заключение он высказал мнение, что человеческая природа веками остается неизменной, невзирая на постоянно меняющиеся теории о ней. Это эссе тоже удостоилось пятерки. Профессор счел аргументы Лоуренса «неортодоксальными, но интригующими». Благодаря этим двум эссе Лоуренс не вылетел из колледжа, хотя ему пришлось согласиться на повторение курса физики.

Фрэнк не просил чего-то взамен, но очень ценил щедрость Лоуренса – периодически бесплатный обед, еще одну поездку в Чикаго (но не в Маленький Чикаго), пару сапог, которые прислала мать Лоуренса, но которые оказались ему велики (почему они были на два размера больше, чем надо, Фрэнк не стал спрашивать). Стояла весна. Кизил сменился сиренью, и Фрэнку нравилась его жизнь. Существовало немало способов найти свое место в Колледже штата Айова, в том числе – вообще не иметь определенного места.

Засеяв поле Рольфа, Джо решил вырастить гибрид. По правде говоря, это была своего рода случайность. У папы остались семена после осеннего урожая (снова сорок бушелей с акра, но какой толк, если за бушель дают всего двенадцать центов?). Когда Джо проверил семена, их и так было мало, а часть еще и оказалась заражена грибком. У дедушки Уилмера было немного семян кукурузы, но другого сорта. Подтолкнуло Джо то, что кукуруза дедушки Уилмера вырастала выше, чем у папы, и, прочитав, как выращивают гибридную кукурузу, он засыпал семена в сеялку – три ряда папиных, потом ряд дедушки Уилмера, потом еще три ряда папиных, и так от одного края до другого. Папе он об этом ничего не сказал, пока кукуруза не выросла примерно до уровня груди, а там папа уже сам заметил разницу между рядами. Он упомянул об этом во время одного воскресного ужина в июле, на который пришли деды и бабки. Говоря об этом, папа улыбался, но Джо знал, что тот не одобряет его новшеств. Оглядев собравшихся за столом, папа сказал:

– Джоуи затеял кое-какое дело.

– Что за дело? – поинтересовалась бабушка Элизабет. – Фрэнки ведь тоже умел деньги зарабатывать? Эти его лисьи шкурки были просто прелесть. Когда это было?

– Дело Джоуи – из тех, в которых деньги спускаешь в дыру.

– Ох, Уолтер, – сказала мама, – о чем это ты? Джоуи делает то, что ты ему говоришь.

– Мы не говорили ему выращивать кукурузу для посевов, когда разрешили взять на себя поле Рольфа.

– Что это значит? – спросила мама, а дедушка Уилмер сказал:

– Я ее куплю.

Джо поблагодарил его.

Дедушка Отто сказал:

– Опа пробовал это пару лет. Он обрезал метелки через ряд и оставлял семена на следующий год. Куча работы, а выгоды никакой.

– У меня другой план, – сказал Джо. – Я обрежу метелки в папиных рядах, чтобы кукуруза дедушки Уилмера опылила эти растения.

– Сколько там рядов, четыре к одному? – спросил дедушка Уилмер.

– Три к одному, – ответил Джо.

– Работы уйма. Поле-то большое.

Джо пожал плечами и сказал:

– Готов поспорить, что успею до сбора овса. Готов поспорить.

– Семена были хорошие, – рассудил дедушка Уилмер. – Довольно высокий урожай.

– А толку-то? – сказал Уолтер.

– Цены растут, – ответил дедушка Уилмер.

Бабушка Элизабет и Ома что-то сказали по-немецки, и дедушка Отто тоже что-то добавил.

– Ну, остальным-то расскажите, – попросил Уолтер.

– Она говорит, война в Европе повышает цены в Айове, – перевел дедушка Отто.

– Не будет в Европе никакой войны, – возразил папа. – Они уже выучили урок.

Ома снова сказала что-то по-немецки.

– Говори по-английски, бабушка, – попросила мама.

– Nicht zu diesem, – сказала Ома и прибавила: – Alles, was Teufel will, ist Krieg. Die Engländer können es nicht sehen, aber die Deutschen können[52].

– Что она говорит? – спросил папа.

– Что Гитлер настроен воевать.

Повисла неловкая тишина; затем папа произнес:

– Цены вырастут.

Джо не имел ничего против того, чтобы обрезать метелки. Он делал это, пробегая от одного конца длинного ряда к другому, на ходу срывая наполненные пыльцой метелки и бросая их на землю. Было не очень жарко – для работы он надевал свободную рубашку и легкую обувь. Поле кишело всякими жучками и пчелами, и ему приходилось внимательно следить, чтобы не напороться на змей, но это давало ему возможность вырвать кукурузу, которой не должно было там быть, и вьюн, и белую марь, и полевой бодяк. Все это довольно приятно пахло. Из-за острых краев листьев кукурузы ему все равно приходилось надевать перчатки, так что он выполол весь чертополох.

– Ты такой работящий мальчик, Джоуи, – сказала мама. – Помнишь, как ты складывал костяшки домино, когда тебе было года два? Нет, конечно, не помнишь. Но каждый раз, когда Фрэнки их сбивал, ты снова их складывал.

Домино лежало в сундуке с игрушками Генри. Джоуи не помнил, как играл с костяшками, но был уверен, что часто занимался этим бездумным делом.

Больше всего ему понравилось обрезать метелки в прошлую субботу, когда Минни, которая весь год преподавала в школе (шестерым ученикам, в том числе Лоис), согласилась ему помочь. В тот день он сбавил скорость.

Он перерос Минни, хотя не вполне понимал, как это произошло. В этом году он вообще не ходил в школу, так что она уже не была его учительницей, а значит, он мог указывать ей, что делать.

– Что ж, жаль, что ты пришла в конце, а не в начале. Кукуруза сейчас намного выше. Но метелок осталось немного. Так, чуть-чуть подчистить.

Она поставила на землю корзинку, покрытую сверху чистым кухонным полотенцем, и Джоуи бросил на нее свою куртку. С утра было прохладно, но вскоре заметно потеплело. На верхушках зеленых растений ярко желтели метелки, но чтобы не сломать их, нужно было сунуть руку под листья и ухватить их у основания. После того как он показал ей, что нужно делать, она отошла на несколько рядов, почти скрывшись из виду.

– Похоже, хороший урожай! – крикнула она издалека.

– Пока рано судить.

– Я так думаю о своих учениках!

Джо рассмеялся. В конце ряда они отхлебнули немного воды из фляги, которую он принес с собой.

– Слышно что-нибудь от Фрэнка? – спросила Минни.

– Почти ничего. Там у него вроде бы есть неплохой бассейн. Ему нравится. Ты знала, что он научился плавать в Чикаго?

– Да, он мне об этом писал.

– Наверное, ты получаешь от него больше новостей, чем мы.

– Он говорит, что на работе делает порох из стеблей кукурузы.

– По-моему, это шутка, – сказал Джо.

Шутка заключалась в том, что Джо как раз отлично мог себе представить, как Фрэнк пытается сделать порох из стеблей кукурузы. И пули из зерен.

Они обработали еще два ряда и вернулись к корзине, чтобы перекусить (куриный салат и огурцы – огурцы были сладкие). Джо спросил:

– Как твои ученики в этом году?

– С Лоис и Генри пришлось держаться построже. Кажется, они на меня обиделись. Знаешь, когда мы с Фрэнком там учились, все было иначе. Детей было много, учительница не успевала за всеми уследить, и было очень весело. Помнишь, как Фрэнк поставил мышеловку в туалете, где всякие задиры прятали папиросы?

– Никогда о таком не слышал.

– Нам тогда было лет по семь. Я считала его очень смелым и умным. Мальчишки были старше нас, но после мышеловки они к нам больше не приставали, наверное, из-за того, что Фрэнк такой хитрый. А еще как-то раз он засунул полусгнивший крысиный хвост в сапог одному из забияк. Была зима, парень не глядя сунул туда ногу. А мы все знали, что там внутри. Ох, как мы хохотали! Но сейчас так никто не делает. Я за ними все время слежу.

– Наверное, когда Лиллиан и Джейн пойдут в старшую школу, у тебя останется всего четверо.

– Может, школу вообще закроют.

Она вытащила мисочку малины, и они стали есть одну ягоду за другой.

К полудню они добрались до третьей линейки рядов. Джо думал о том, что станет делать Минни, если школу закроют. Она никогда не намекала, что хочет уехать из дома, да он и не представлял, как без нее будет справляться миссис Фредерик.

В последнем ряду Минни шла впереди, срывая метелки, до которых могла дотянуться, а Джо собирал те, что повыше. Она надела соломенную шляпу (Джо тоже). Он не видел даже ее затылка, зато видел бедра и лодыжки. От вида ее ног его вдруг охватило странное ощущение – как будто его слегка бросило в жар, и не отпускало, даже когда они вернулись к корзине с едой. Они попили воды, уселись на одеяло в тени высокой кукурузы и разделили остаток еды: сэндвичи с колбасой, салатом и первыми в этом сезоне помидорами на мамином домашнем хлебе; а потом – линцерское печенье миссис Фредерик с джемом посередине, только она во всей округе готова была тратить время на то, чтобы печь такие причуды. Джем был ежевичный, один из любимых Джо.

– Раньше я прятала печенье под пальто, – сказала Минни, – и Фрэнки щекотал меня, пока я не давала ему одно.

Видимо, у Джо на лице появилось выражение уныния, потому что Минни пояснила:

– Нам было всего восемь.

– Меня он тоже щекотал. Но не ради печенья.

– А зачем?

– Чтобы я описался.

– Злобно.

– Это Фрэнки.

– Братья и сестры бывают вредными. Даже Джейн Моррис толкает свою сестру Люси, а я никогда не встречала ребенка более смирного, чем Джейн. Наверное, вредничать по отношению к братьям и сестрам – закон жизни.

Джо не ответил. Он снова упустил смысл разговора.

– Спасибо за помощь, – сказал он. – Я отстегну тебе долю прибыли.

– О да, пожалуйста!

Они сложили одеяло, и Минни снова надела шляпу. Джо задумался о том, часто ли Минни размышляет о Фрэнки. Он был уверен, что Фрэнки о Минни не вспоминает вообще.

1939

Клэр родилась в день рождения Фрэнки, но во второй половине дня, а не в середине ночи. У Розанны и Уолтера было достаточно времени, чтобы добраться до больницы в Ашертоне. Там ее принял доктор Лискомб, и за ней ухаживало множество сестер, все в белой форме, и каждой лет по девятнадцать. Розанна уже и представить не могла, как рожала раньше, хотя помнила все до мелочей. В новой больнице все было обставлено по последнему слову: большие окна, поручни на кроватях, линолеум на полу, вращающиеся двери, в каждой палате всего по две койки. После того как доктор Лискомб принял роды, Клэр унесли и не возвращали часа четыре. Какое же это облегчение! Роды прошли легко – да и разве могло быть иначе, после пяти предыдущих, хотела бы Розанна знать, – но она чувствовала, что все равно заслужила отдых; когда она выспалась и ей дали подержать Клэр, она подумала, что впервые смотрит на своего новорожденного ребенка и не сходит с ума.

Клэр весила семь фунтов (семь фунтов и три унции – разве Розанна когда-нибудь раньше знала точный вес ребенка?). У нее был несколько приземленный вид. Она не была ни ангелом, ни красавицей, ни вместилищем всех надежд Розанны, в чем бы они ни заключались. («Интересно, в чем», – задумалась Розанна.) У ребенка были волосы Уолтера, нос Розанны и непонятно чьи глаза – может, бабушки Элизабет? Розанна улыбнулась ей – разве можно было удержаться? – и пригладила темные волосики. Со временем они выпадут, и на их месте вырастут другие. Она приложила Клэр к груди и едва не охнула. Она и забыла, что поначалу это бывает больно. Медсестра, которая принесла ребенка, спросила:

– Ох, а это не больно? На прошлой неделе у нас была дама, которая еще кормит грудью своего годовалого ребенка, так даже она морщилась, когда новорожденный кушал. Но не мне вам рассказывать.

Клэр все сделала как надо, сначала с одной стороны, потом с другой, и сестра, сказав «Замечательно!», унесла ребенка еще на четыре часа. Розанна забыла взять с собой книгу и потому решила еще вздремнуть.

Потом тайком от медсестер Розанна встала и немного походила, и когда в дальнем конце белого коридора, где располагался лифт, появилась ее мать, она стояла в дверях палаты. Поначалу Розанна приняла ее за Ому, так медленно она брела, опустив голову, как будто ее смущало величие чистых стен и высоких дверей в палаты. Розанна инстинктивно сделала шаг назад и прикрыла дверь, а потом глянула на свое отражение в круглом окошке. Она слишком стара, чтобы рожать, правда? Почти тридцать девять. Волосы собраны в вялый пучок. После рождения Фрэнки, которому уже девятнадцать, у нее на щеках появились ямочки, она поправилась, а волосы росли на дюйм в месяц. Клэр будто высосала из нее последние силы. Хватит, решила она, и тут раздался стук в дверь.

Мать принесла с собой сумку. Поставив ее на койку рядом с Розанной, она сказала:

– Дорогая, ты как будто не ребенка рожала, а по магазинам бегала!

– Ну, здесь это больше напоминает отдых, а не роды. Я даже не знаю, чем себя занять.

– Отдыхай, отдыхай. Все твои домочадцы уже за дверь выглядывают, ждут твоего возвращения. Лиллиан прислала тебе стишок.

Мать вручила ей листок бумаги, и она прочитала:

Крошке Клэр мы шлем привет.

Жаль, что рядом тебя нет,

Чтобы в знак любви

Мы могли расцеловать

Пальчики твои.

– Ну ведь чудо, а не ребенок, – сказала Розанна.

– По правде говоря, так можно сказать про любого ребенка. Каждый из них – своя маленькая вселенная.

Розанна нажала на кнопку, и в дверь тут же проскользнула сестра в белом чепчике и белых туфлях.

– Моя мать хотела бы посмотреть на младенца, – сказала Розанна.

Медсестра была одной из девятнадцатилетних.

– Не уверена, что это позволительно, миссис Лэнгдон, – сказала она. – У младенцев строгое расписание.

– Я не стану ее кормить, если вы…

– Дело не только в кормлении. Четкий режим благотворно на них воздействует.

Розанна глянула на мать, затем спросила сестру:

– Как вас зовут?

– Лоретта, – ответила сестра.

– Моя мать принимала у меня роды, когда я рожала второго ребенка. А последнего я родила вообще без всякой помощи.

– У меня будут неприятности, – сказала Лоретта.

Розанна повернулась к матери и спросила:

– Как ты сюда добралась?

– Отец привез. Он пошел в магазин кормов.

– Вы приехали на грузовике?

Бабушка Мэри кивнула.

– Вы принесете ребенка в одиннадцать, да? – уточнила Розанна.

– Да. Кормление в одиннадцать часов, потом купание, потом сон. Когда в понедельник вас выпишут, мы дадим вам расписание и инструкции.

Розанна прикусила губу и сказала:

– Спасибо. – Когда сестра ушла, она спросила: – Во сколько приедет папа?

– Он просил позвонить ему в магазин кормов.

– Тогда позвони и скажи, чтоб подъехал в одиннадцать тридцать. – Она протянула матери трубку стоявшего возле кровати телефона.

Сестра постарше пыталась их остановить. Когда они вышли за дверь около лифта и спускались по лестнице, она прибежала снизу и преградила им путь.

– Не думаю, что вы готовы к выписке, миссис Лэнгдон, – строго сказала она.

– Но я готова. Я нормально себя чувствую.

– Нельзя выносить ребенка на такой холод.

– А что, через три дня станет теплее?

– Вы ведете себя очень безответственно!

– Я всего лишь хочу отвезти собственную дочь домой, где она будет жить.

– Ей всего два дня! Разве вы не на ферме живете?

– Взгляните на это так: она прожила на этой ферме девять месяцев. Уверена, ей там будет очень удобно.

Бабушка Мэри положила ладонь на руку медсестры, давая понять, что лучше не возражать. И та подчинилась. Правду сказать, преодолев четыре пролета, Розанна совсем выбилась из сил, но внизу ее ждал отец, а в теплом грузовике работал мотор. Бабушка Мэри открыла Розанне дверь, затем забралась внутрь вслед за ней и захлопнула дверь. Розанна увидела, как из больницы выбежал кто-то из персонала и, жестикулируя, торопливо спустился по ступенькам. Отец глянул в зеркало заднего вида и отъехал от тротуара.

– Вот мы уже практически гангстеры, – сказала Розанна. – Дальше уже некуда.

– Ну, – заметила ее мать, – твой отец варил пиво в течение всего периода действия сухого закона.

Все рассмеялись.

– Не понимаю, почему мои роды всегда такие драматические, – сказала Розанна.

Бабушка Мэри откинула одеяльце с личика Клэр. Девочка открыла глаза, но не заплакала.

– Зато все они хорошо закончились, – сказала бабушка Мэри.

Когда полчаса спустя они добрались до фермы (пришлось ехать помедленнее, потому что на дороге лежали четырехдневные снежные заносы), Уолтер был в амбаре с Джоуи, а Лиллиан и Генри играли с Лоис. В комнате было холодно, плиту не разжигали три дня, и Розанна вдруг начала тосковать по скучной больничной роскоши. Но она знала, что такова ее жизнь. Уж лучше погрузиться в нее, чем наблюдать издалека.

В конце зимы, когда холод не позволял детям выходить на улицу на перемене, а все песни из сборников были уже спеты, Минни стала учить их шить. Сдвинув вместе четыре парты, они разложили на них ткань, которую Минни взяла у Дэна Креста, – в синюю и белую полоску, достаточно, чтобы каждый мог что-нибудь себе смастерить. Оставалось надеяться, что к тому времени, как они закончат свои проекты, весна будет уже в разгаре и они смогут надеть то, что сшили.

Синие и белые полосы напомнили Лиллиан матрасы и подушки, но тем не менее она приступила к делу с энтузиазмом. Себе она решила сделать фартук с рюшами на плечах, а Лоис – сарафан с мелкими оборками. Лоис могла выкроить и сшить сама, а Лиллиан сделала бы ей красные оборки.

– Знаю, милая, ткань ужасная, – прошептала Минни, – но это все, что он мог мне дать. Уверена, он ни ярда бы не продал.

Лиллиан кивнула.

Генри решил сшить себе брюки и жилет. На брюках полоски будут вертикальными, а на жилете горизонтальными.

– Тебе не кажется, что это чересчур ярко, Генри? – спросила Лиллиан.

Он ухмыльнулся.

Джейн остановила выбор на расклешенной юбке, а Люси – на платье. Лиллиан считала, что это хороший урок, как сделать что-то из ничего, а мама говорила, что если не быть бережливой и осмотрительной, то придется так всю жизнь делать, а значит, никогда не поздно начать.

Лиллиан помогла Генри вырезать шаблон из оберточной бумаги, которую им тоже дал Дэн Крест, и разложить его, когда пришел его черед использовать булавки. В шесть с половиной он уже весьма неплохо управлялся с ножницами. Ей всего-то пришлось показать ему, как двигать нижнюю часть лезвия вдоль деревянной столешницы. На то, чтобы вырезать свои выкройки, у него ушел целый снежный день, но ничего страшного: Минни посадила остальных учеников вокруг него читать «Тома Сойера».

Мама поверить не могла, что в школе ее сын занимается шитьем, но Лиллиан защищала Минни.

– Все остальное время в году мы бегаем, – сказала она, – и Минни разрешает нам лазать по деревьям и играть в бейсбол, хотя мы все, кроме Генри, девочки.

Мама покачала головой, не вынимая изо рта булавки. Она латала дыру в папином комбинезоне, который он порвал, перелезая через забор. В той же комнате спала Клэр, поэтому говорили они шепотом.

– В общем, она заставляет его складывать дюймы, футы и ярды, все отмерять сантиметром и прямо вставлять булавки. А если он их роняет, она заставляет его пересчитать те, что у него остались, и найти потерянные.

– Ты как будто без ума от Минни.

Маме это, похоже, не нравилось.

– От нее все в школе без ума, – сказала Лиллиан. – С ней весело.

– Ее воспитывали на тортиках и печеньях, – сказала мама, вытащив изо рта последнюю булавку и вставив ее в заплатку. – Что ж, наверное, у легкого пути есть свои преимущества.

Мама согласилась, что белые и синие полосы – это слишком кричаще, но дала Лиллиан синие и красные нитки для оборок.

Днем они сидели в школе у западных окон с видом на снега и уборную и шили, пока Минни читала им вслух. Лиллиан, которая шила с тех пор, как ей исполнилось восемь, закончила фартук за два дня. У Джейн получались не очень ровные стежки, поэтому ей приходилось пороть несколько раз, пока она не отучилась глазеть в окно вместо работы. Люси работала медленно, но гораздо аккуратнее, чем Джейн, хотя то и дело колола себе пальцы булавкой или иголкой. Лоис – ей уже было девять – все время забывала, что делает, и таращилась на Минни, заслушавшись очередной историей. Замечая это, Минни прерывалась и говорила:

– Я не буду читать, пока Лоис не перестанет попусту тратить время.

Лоис возвращалась к шитью. Глядя на ее швы, Лиллиан понимала, что ей придется их переделывать.

Генри нуждался в помощи, но не так сильно, как думала Лиллиан, и ее это удивило. Он ни разу не укололся. Он шил сосредоточенно, высунув язык в уголке рта, а закончив первый длинный шов – внешний шов на штанине, – воскликнул:

– Ура!

Его это так вдохновило, что в пятницу он взял штаны домой и пыхтел над ними все выходные. Папа и Джоуи могли бы съязвить на сей счет, но, увидев, как он сидит на диване, сосредоточенно смотрит на белые и синие полосы и шьет, не сказали ни слова.

А мама сказала:

– Ну, ему нравится шить. Опа, например, любил вязать. Каждые пару лет он вязал себе свитер.

Поскольку про Опу никто никогда не говорил дурного слова, папа промолчал. Лиллиан порадовалась, что Фрэнк в Эймсе. Во вторник Генри отложил штаны и взялся за жилет. Закончив «Тома Сойера», Минни принесла из дома музыку, не песни, а музыку с уменьшенными и увеличенными аккордами. В школе было так холодно, что Джейн все время приходилось следить за огнем в печке, и дети надевали носки под варежки на руках и по три пары носков на ноги. По дороге в школу Лиллиан следила, чтобы у Генри не сползал шарф, прикрывавший ему нос. Но когда все это осталось позади и они снова сидели на покрывшихся листвой покачивающихся ветвях клена, Лиллиан подумала, что та неделя была лучшей за весь учебный год, и больше всего на свете ей хотелось иметь такую сестру, как Минни.

Даже когда наступила весна и потеплело, Розанна по-прежнему оставляла колыбельку Клэр в гостиной. В течение трех недель в доме стоял такой холод, что все дети ночевали там – Лиллиан на диване, Джо на походной раскладушке, Генри на полу, а Клэр в колыбельке у подножия лестницы. Уолтер с Розанной остались у себя в спальне, но открыли все вентиляционные отверстия и повесили на окна одеяла. Если печка хорошо горела, на верху лестницы гулял теплый ветерок, но у них в спальне, подальше от двери, было весьма прохладно. Что ж, они это пережили, а сейчас пошли нарциссы, через несколько недель кончатся ночные заморозки и придет время сажать кукурузу. Как удобно, что колыбелька Клэр стояла у лестницы, – в течение дня Уолтеру часто приходилось ходить мимо, и каждый раз он усаживался на диван рядом и болтал с Клэр. Впрочем, он и сам не знал, почему так делает, может, просто потому, что Клэр ему нравится (такая тихая и внимательная). Она ему нравится, это факт. Она – его ребенок.

Розанна не то чтобы держалась с ней холодно – ее прикосновения были нежными, а взгляд – материнским, – но она относилась к ней не так, как к Лиллиан и Генри (Фрэнки или Джоуи в этом возрасте Уолтер уже не помнил, кроме того, что Фрэнки все разбрасывал, а Джоуи вечно канючил). Уолтер знал: все потому, что девочка не блондинка и скорее похожа на Лэнгдона, чем на Фогеля. Однако, напоминал себе Уолтер, самой-то Клэр какая разница? Ее кормили, переодевали, носили на руках. Ее сажали в уголок дивана, где подлокотник прилегал к спинке, и кормили с ложки пюре и яблочным повидлом. Лиллиан пела ей песенки, а Генри играл с ней в ладушки. Возможно, разницу в отношении Розанны к ребенку видел только Уолтер, а сама Розанна и вовсе ее не осознавала.

Но такое положение дел вполне устраивало Уолтера, поскольку оставляло место для него. Ему нравилось сидеть у колыбели, пока Генри носился по комнате в своем дурацком полосатом костюмчике (который он почти износил в лохмотья), и смешить ее. Уолтер не трогал и не щекотал ее, а отворачивался, затем снова поворачивался, открыв рот и тут же захлопнув его, вывалив язык и втянув его, прикрыв лицо руками и снова отодвинув их. Она хохотала, а он говорил:

– Клэри, Клэри, моя хохотушка Клэри! – а потом и сам начинал смеяться.

Учеба только началась, когда на пороге палатки Фрэнка возник Лоуренс и предложил поехать в Чикаго на выходные в честь Дня труда. Уроки ему уже наскучили.

– Да мы занимаемся всего неделю, – удивился Фрэнк.

– Знаю. Но я посмотрел программу.

– Ты и должен посмотреть программу и купить учебники.

– Я стараюсь этого не делать.

«Летучее облако» было припарковано на мосту. Фрэнк поднялся по берегу, отряхнул брюки и сказал:

– Эту детку неплохо бы помыть.

Хотя он был на два года младше Лоуренса, он каким-то образом стал играть роль старшего брата. Но хорошего старшего брата – без пинков, шлепков, ударов, криков, только с советами. Например, он велел Лоуренсу избавиться от Герти Элкинс, и тот послушался. На ней было прямо-таки написано «охотница за деньгами», и она то же самое сказала о Фрэнке, поэтому он ответил ей: «Что есть, то есть, детка. Шлюхи дешевле тебя».

– Матч будет? – спросил он.

– Нет, разве что задержимся до вторника. В понедельник два матча против «Пиратов».

– У меня во вторник занятия.

Они сели в машину. Фрэнк был практически уверен, что на самом деле дружит с машиной, а не с Лоуренсом.

– Может, Диз будет подавать, – сказал Лоуренс.

– Диззи Дину уже конец, – возразил Фрэнк.

– Но я все равно хочу его увидеть. И…

– И что?

– Хочу повидать коммунистов.

– Юлиуса с Элоизой?

– Я по ним соскучился.

– Их вот-вот выгонят из партии. Юлиус – убежденный троцкист.

– Я бы хотел их повидать, даже если бы они были просто социалистами. Элоиза – горячая штучка.

– Ей тридцать четыре года.

– Мирна Лой[53] родилась в тысяча девятьсот пятом.

– Она для тебя тоже старовата, – сказал Фрэнк.

У Юлиуса и Элоизы теперь была квартира получше, в Норт-Сайде к югу от Эванстона, не там, где были большие дома, но недалеко от озера. Там было три спальни, и Фрэнк уже дважды приводил к ним Лоуренса. В любом случае у них было полно горячей воды, и жить там было дешево. Лоуренс обожал коммунистов. Он позволил Юлиусу сводить себя на собрание и рассказать про мировую революцию, что Юлиус сделал с радостью, несмотря на то что Лоуренс – представитель отбросов мелкой буржуазии. А Фрэнк сказал:

– Он тебя казнит после революции, ты что, не понимаешь?

– Не казнит, если отдам ему машину.

Дорога заняла у них около пяти веселых часов, но Элоиза их появлению не обрадовалась. Сначала она долго не открывала, потом тут же вернулась к печатной машинке. В квартире царил беспорядок, на незастеленной кровати в комнате для гостей лежали сложенные простыни. Стук клавиш стих, и Элоиза появилась в дверях, держа в руке сигарету.

– У нас неделю жил знакомый из партии в Англии. Вчера утром уехал, но из-за того, что творится в Европе, у меня не было ни одной свободной минуты.

– А что там творится? – заинтересовался Лоуренс.

– Взрыв на вокзале в Тарнуве, в Польше, два дня назад, а теперь еще и это.

– Что? – спросил Лоуренс.

– Немцы уже разрушили Велюнь, какой-то небольшой городок, и переходят границу в десяти разных точках. Юлиус отправился в штаб партии, чтобы узнать, нет ли новостей о том, что собирается предпринять Сталин. Юлиус уже с ума сходит из-за Чемберлена. Говорит, если бы Чемберлен всю весну не заигрывал с Гитлером, этого бы не произошло.

– А вы что говорите?

– Ну, половину времени я думаю, что наша работа – ускорить наступление мировой революции, и мы должны приветствовать вооруженный конфликт.

– А остальное время? – спросил Лоуренс.

Фрэнк подумал, что ему, похоже, это действительно интересно.

– Остальное время я понятия не имею, что сказать. – Она обернулась и через плечо взглянула в окно. Было почти темно. Через минуту в дверь постучали. Элоиза сказала:

– Это Оливия Коэн, она привела Розу. Не обсуждайте этого с ней, ладно?

Но за ужином Роза все время наблюдала, как Юлиус покашливает, стонет и хватается за голову руками. Наконец он оттолкнул тарелку и ушел. Роза промолчала, только разок глянула ему вслед.

На следующее утро Элоиза разбудила Фрэнка и Лоуренса, вручила им десять долларов и сказала:

– Я хочу, чтобы вы отвели Розу на пляж, потом накормили и сводили ее в кино на двойной сеанс. У нас с Юлиусом весь день встречи.

Озеро было спокойным, а пляж – многолюдным. Лоуренс и Фрэнк заглядывались на девушек, пока Роза – теперь уже хорошая пловчиха – играла в воде. Когда стало жарко, Фрэнк разделся до плавок, которые взял с собой, и заплыл как можно дальше – достаточно далеко, чтобы не видеть ни людей на пляже, ни вышку спасателя, а только яркий чикагский горизонт. Некоторое время он покачивался на воде, глядя в небо, а потом поплыл обратно. Рядом с Розой сидела девочка лет четырнадцати и помогала ей строить что-то из песка. Лоуренс задремал, лежа на спине и прикрыв лицо газетой. Передовица пестрела новостями из Польши. От одного взгляда на это у Фрэнка по голове пробежали мурашки. Пускай Лоуренс и утверждает, что все это европейские проблемы, а Юлиус – англичанин, коммуняка и еврей – принимает все слишком близко к сердцу, но Фрэнк знал, что это имело к нему какое-то отношение. Конечно, имело. Разве мама не говорила, что его всегда притягивают проблемы? А это – самая большая проблема в мире.

На праздновании Дня благодарения все подтрунивали над Джо по поводу того, как он разбогател. Уолтер собрал сорок два бушеля кукурузы с акра; Джо собрал пятьдесят два. Пятьдесят два бушеля с акра – это просто невероятно. А из-за войны в Европе он продал их по двадцать пять центов за бушель и в сумме получил больше тысячи долларов. Поскольку семена, которые он в прошлом году гибридизировал, были остатком, а этот урожай он собрал с прошлых посадок и всю работу проделал сам, прибыль составила почти девятьсот долларов.

– Что ж, придется брать с тебя за жилье и питание, – сказал папа.

– Господи, Уолтер, даже не думай об этом, – возмутилась мама, но все остальные, похоже, поняли, что он шутит.

Фрэнк сказал, что за пятьсот долларов можно купить новый «Форд», Генри предложил заводную дрезину с нажимающими на ручки Минни и Микки-Маусом, Лиллиан сказала, что он мог бы купить лошадь – скажем, выкупить обратно Джейка. Но Джо знал, что купит: зерно, разумеется.

На следующее утро за завтраком папа и Джо из-за этого поругались.

– Во всем этом скрыт урок, мальчик мой, – сказал папа.

– Да, сэр, – ответил Джо.

– Знаешь, какой урок?

– Не совсем.

Он имел в виду, что не совсем понимает, какой урок в этом усмотрел папа. Свой-то он знал – утром уйти из дома прежде, чем встанет отец.

– Урок такой: тебе приходится покупать семена, потому что выращенная тобой кукуруза стерильна. Какие семена ты собираешься купить?

– Я съезжу в город после Рождества, посмотрю, что там есть.

– Лучше перед Рождеством заглянуть в житницу и посмотреть, что есть у тебя.

Джо стиснул зубы.

– Сынок. – Голос Уолтера сделался мягче. – Ты сделал кое-что хорошее, особенно учитывая, что тебе тогда было всего шестнадцать. Ты рискнул. Ты попробовал что-то новое, узнал что-то новое, и это окупилось.

– Да, сэр. Но…

– Но окупилось не так, как ты думаешь. Помнишь, четыре года назад твой дядя Рольф оставил поле под паром?

Джо кивнул.

– А потом запахал туда клевер? Видишь, Джоуи, это его настоящее наследие. Потому что потом ты вырастил свой «гибрид», оставил зерно, посадил его и получил пятьдесят два бушеля с акра, но это нужно разделить на три. Семнадцать – вот сколько ты получил на самом деле.

Джо съел кусок тоста, потом вынул из заднего кармана платок и высморкался. Сверху доносился топот – это Генри. Если Генри спустится раньше, чем Джо уйдет из дома, то непременно захочет ему что-нибудь рассказать.

– Я это понимаю, – ответил Джо.

– Если выращиваешь собственный гибридный сорт, то каждый год придется оставлять для этого поле – значит, поле будет стоять без дела.

– Если делать это каждый год, оно будет стоять без дела всего год. Будь у меня четыре поля… В любом случае, ты каждый год выращиваешь собственное зерно – продаешь большую часть урожая, а кое-что оставляешь. В чем разница? И ты меняешь сорта, поэтому иногда тебе тоже приходится покупать семена. Я хочу попробовать скрестить «Гикори Кинг» с «Буном». Растения сорта «Гикори Кинг» могут достигать восьми футов.

– Ты считаешь, что раз цена на кукурузу выросла, так будет всегда.

– Вовсе нет. У меня есть глаза. Но я думаю, что раз она сейчас поднялась, грех этим не воспользоваться.

– Мне не нравится твой тон.

– Извини, папа, – сказал Джо, но отец тоже говорил на повышенных тонах, и Джо не очень-то понимал, из-за чего они ссорятся.

– Ты думаешь, сейчас легко, – сказал Уолтер. – Пятьдесят два бушеля с акра! Недостаток твой друг, а не изобилие. Что с тобой будет, если все соберут пятьдесят два или шестьдесят или сколько-нибудь?

– Попробую собрать семьдесят.

Уолтер лишь покачал головой.

1940

После Рождества профессору Калхейну дали еще одного аспиранта (в дополнение к Джеку Смиту, который Фрэнку не нравился, отчасти потому, что вечно сидел, уткнувшись носом в колбу, и ни разу не стрелял из ружья) и двух студентов последнего курса. Их звали Билл Лорд и Сэнди Пек. Профессор собрал их всех в лаборатории и объяснил им невероятную важность того, чего они пытались достичь.

– Итак, господа, – сказал он, – как вам известно, сто лет назад оружейный порох – или, как его называли, черный порох, – делали из древесного угля, серы и селитры, хотя я бы назвал это нитратом калия. Как известно большинству из вас, черный порох нынче не в почете. Можно сказать, его заменил кордит и другая дефлаграционная взрывчатка. Но оглянитесь вокруг. Где вы находитесь? Вы находитесь в сердце кукурузных земель, и наша работа, наш вклад в военную экономику Европы – а мы, несомненно, скоро примем участие в этой войне – это выяснить, как можно превратить в оружие подручные материалы. Образно говоря, наши орала вскоре могут снова превратиться в мечи, пусть и не по нашей вине.

Фрэнк знал, что все остальные раскрыли рты, потому что смутно узнали эти слова – «мечи» и «орала».

– Откуда берется сера? Из вулканов и горячих источников. Это не наше дело. Откуда берется селитра? По идее мы должны получать ее из навоза, потому что это самый безопасный и обильный источник. А откуда берется уголь? Друзья, вот предназначение этой лаборатории. Нам нужен черный порох без черного дыма, без коррозии ружейного дула. Нам нужно оружие, которое стреляет много раз подряд, а чистить его не приходится, и это мы хотим получить из кукурузного стебля.

После этой речи он представил их всех друг другу и рассказал, что Фрэнк и Джек уже год работают над этим и «достигли прогресса».

Однако прогресса они не достигли, и все трое это знали. Фрэнк и профессор Калхейн пытались получить древесный уголь из стеблей четырнадцатью различными способами, чтобы добиться более чистого продукта, дающего меньше дыма. Они взяли уголь и растерли его в порошок, смололи в гранулы разных размеров, просеяли через сито для муки и марлю и медицинский бинт. Профессор Калхейн тщательно следил за тем, откуда получает серу и селитру – он даже сделал часть селитры сам, взяв в ветеринарном колледже тележки, груженные коровьим, овечьим и лошадиным навозом (аккуратно сложенными раздельно), и поместив их содержимое в купленные им баки. Фрэнк понимал, что ничего не получится, и когда осенью они пошли стрелять (якобы поохотиться на фазана вдоль железнодорожных путей, просто чтобы притвориться, что делают что-то обычное), профессор Калхейн совсем пал духом: их ружья были новыми, но эффект стал заметен гораздо быстрее, чем рассчитывал профессор. Ни одна современная армия не пойдет воевать с такими ружьями.

– В случае немецкого вторжения, – сказал Калхейн Фрэнку, – мы с этим долго не продержимся.

Фрэнк посмеялся, но Калхейн не шутил. И тогда Фрэнку стало ясно, что Калхейн и впрямь считал, что немцы могут напасть на Америку. Даже в двадцать лет Фрэнк не понимал, как такое возможно.

Но потом колледж предложил ему еще денег – две тысячи долларов, – чтобы он продолжал «военную работу», и выяснилось, что большая часть этих денег поступает прямиком из армии. Фрэнк был рад получать свой чек, особенно учитывая, что теперь, когда в его штате стало больше народу, Калхейн решил повторить все до последнего опробованные им процессы, чтобы убедиться, что они не ошиблись. Чек в сочетании со странностью – ладно, он готов был это признать – проекта и ощущением роскоши и комфорта в Эймсе убедил Фрэнка сократить число лекций и остаться в колледже еще на год. Да и чем ему в принципе заниматься?

По окончании собрания Фрэнк отвел двух студентов в морозный двор за факультетом химии и показал им баки с навозом.

– Их нужно отмыть и снова наполнить, – сказал он. – Думаю, можно приступать.

Билл, который говорил, что он с фермы возле Су-Сити, сделал шаг вперед, но Сэнди, приехавший из Де-Мойна, раскрыл рот и отступил назад. Выражение у него на лице – выражение парня из города, члена студенческого общества – развеселило Фрэнка сильнее всего за этот день.

Стоял август, занятий в школе не было. Лиллиан пошла к бабушке Элизабет помогать ей консервировать помидоры, бобы и персики. Джо обрабатывал поле за амбаром, а мама с Клэр дремали. По мнению Генри, день выдался не слишком жаркий, но всю неделю стояла такая жара, что он спал в одних трусах, открыв все окна и двери. Мама запретила ему жаловаться – разве он забыл, как четыре года назад температура несколько недель поднималась выше ста[54] и колодец едва не пересох? Мама терпеть не могла нытья. Но Генри, разумеется, не помнил, какая температура была четыре года назад и что случилось с колодцем. Лето есть лето, зима есть зима. То смертельно жарко, то смертельно холодно.

Папе пришлось поехать к другому фермеру, чтобы купить какую-то деталь для молотилки овса, и он взял с собой Генри. Как только они подъехали по дорожке и остановились, возле амбара Генри увидел двух мальчишек. Один, чуть постарше него, был в комбинезоне, без рубашки и босиком. Второй, покрупнее, лет двенадцати, был одет так же. Генри с отцом вылезли из грузовика.

– Ох, – заметив их, воскликнул фермер, – я собирался отыскать эту штуку и совсем забыл. Секундочку. Как звать твоего парнишку? Генри? Генри, иди-ка поиграй с Сэмом и Хайком. Мальчики, полчаса тишины, пожалуйста.

Сэмом звали младшего мальчика, Хайком – того, что постарше. Как только они скрылись из виду, Хайк пнул брата под зад и рассмеялся. Сэм повернулся и ударил его в живот. Хайк разревелся. Генри замедлил шаг, и мальчишки ушли далеко вперед. Потом они обернулись, но на него не набросились. Сэм крикнул:

– Не обращай внимания на Хайка. Он просто тупой. Даже читать не умеет.

Генри не хотелось их догонять, но пришлось это сделать. Они направлялись к полю, где паслись лошади, а он любил лошадей. Он посчитал, их было шесть: четыре гнедых и две черные. Хайк и Сэм забрались на забор и свесили локти через верхнюю перекладину. Генри последовал их примеру и спросил:

– Как их зовут?

– Маргаритка, Роза… – начал Хайк и запнулся.

– Нарцисс, Ирис, Боярышник и Маковка, – продолжил Сэм. – Это мама им имена придумала. Она любит цветы.

Ирис и Маргаритка, две гнедых кобылы с белым клеймом, подошли к забору, и мальчики погладили их по мордам.

– Пошли в овраг, – предложил Хайк.

– Ага, – согласился Сэм. – Там кое-что есть.

– Что? – спросил Генри.

– Еще одна лошадь, – ответил Сэм.

Но эта лошадь оказалась мертвой. Генри сразу это понял. В овраге лежала огромная белая туша, усеянная мухами. Она выглядела пугающе и отвратительно – глаз не было, изо рта вывалился черный язык, а шерсть покрылась какой-то коркой. Только хвост казался до странности изящным – длинный, светлый, изогнутый на ложе из высохшей грязи.

– Сейчас кое-что будет, – сказал Хайк.

– Что? – спросил Генри.

– Увидишь.

Мальчики сбежали вниз по склону в ущелье и взяли в руки палки.

– Иди сюда! – крикнул Сэм.

Генри спустился, осторожно скользя на пятках. Был почти полдень, и солнце стояло высоко в летнем небе, припекая ущелье, где было полно другого мусора. Генри старался ступать осторожно. Сэм и Хайк бегали босиком, хотя повсюду валялись гвозди, разбитые в щепки деревянные доски и острые камни, а еще торчали обломки каких-то вещей. Мальчишки взяли палки и принялись прыгать вокруг мертвой лошади, тыкая и колотя неподвижную тушу.

– Хватай палку! – крикнул Сэм. – Вон там валяется!

Он указал где, но Генри лишь молча постоял минутку возле головы лошади, а потом сделал шаг назад, чтобы не смотреть в ее глазницы. Как ни странно, от лошади не сильно воняло, но она была огромной, гораздо больше лошадок на пастбище. Мальчики особенно упорно колотили ее по животу – били, тыкали, били, тыкали. Казалось, у них есть какая-то цель, и лишь когда лошадь взорвалась, Генри догадался, чего они добивались.

Хайк дубасил по животу прямо возле задней ноги, а потом ткнул животное с особой силой, оставив дыру. Раздался хлопок, по низу лошадиного живота пошла трещина, и оттуда хлынули газ и жидкость, живот прорвался еще в одном месте, и вылилось еще больше гадости. В основном она просто вытекала, но кое-что брызнуло и окатило мальчиков, в том числе Генри. Это была самая отвратительная вонь, какую он когда-либо чувствовал, вонючие капли покрывали его рубашку. Хайк и Сэм расхохотались и запрыгали вокруг, хотя на них брызги тоже попали. Генри подумал, что вот-вот потеряет сознание и упадет.

Над краем ущелья показалась папина голова, а затем голова фермера, который крикнул:

– Черт подери, парни! Я же велел вам не лазить на эту свалку! Я с вас шкуру спущу! Вы что, думаете, я шучу, когда говорю вам не лезть сюда?

Он заскользил вниз по склону, а Сэм с Хайком побросали палки и помчались вверх по противоположной стороне. Генри посмотрел на папу и полез наверх к нему.

– Пошли, – сказал папа. – Не стоило сюда приезжать. Они тут все полное отребье. У него даже не было нужной мне детали, а он пытался всучить мне еще шесть каких-то штук. Ну и вонь!

Он велел Генри снять рубашку и забросить ее в кузов грузовика. Дома он отправил Генри к крану возле амбара и велел постирать ее. По мнению Генри, у него неплохо получилось, но он сомневался, что когда-нибудь наденет эту рубашку.

За ужином Джоуи поинтересовался, нашел ли папа нужную деталь, а когда тот сказал нет, Джоуи спросил:

– А Джейка видел?

Папа сказал:

– Не-а.

– Кто такой Джейк? – спросил Генри.

– Наш бывший конь. Мы отдали его им, чтобы он возил коляску. Если б я знал, что вы едете туда, поехал бы с вами…

Но папа кусал губу, и мама спросила:

– Уолтер, что с тобой?

– У них были лошади, – сообщил Генри. – Четыре гнедых и две черных. А мальчишки очень вредные.

Но когда стемнело и Генри собирался ложиться спать, Джоуи появился в дверях его комнаты – он так никогда не делал, потому что никогда не поднимался наверх, – и спросил:

– У них не было белой лошади?

Генри промолчал, но, видимо, сам того не осознавая, застонал. Потом сказал:

– Случилось кое-что ужасное.

Джоуи сел на кровать.

– Расскажи.

– Я не мог их остановить.

– Что?

– Они били белого коня палками. Он лежал мертвый в овраге, а они его били до тех пор, пока…

– Пока что?

– У него не было глаз.

– Пока что?

– Пока он не взорвался… как будто бы. У него живот лопнул. И на меня попало.

Джоуи закрыл лицо рукой и кивнул. Генри видел, что он плачет. На его памяти Джоуи никогда не плакал.

– Ты не обязан был их останавливать, Генри, – сказал Джоуи. – Все хорошо, Генри.

Но Генри все равно заплакал. Он плакал еще долго после того, как Джоуи ушел, а потом заснул. Он жалел, что не взял кусочек хвоста, хотя бы несколько волосков, которые мог бы отдать Джоуи.

Все говорили, что Лиллиан очень понравится в старшей школе. Мама и бабушка Элизабет сшили для нее костюмы, которые она хотела, которые она видела в журнале, и она постриглась (свои косы длиной в двадцать два дюйма она спрятала в ящик). Теперь у нее были гладкие светлые волосы, и ей каждую ночь приходилось завивать их и спать в бигуди. Она бы не сказала, что девочки и мальчики как-то ее задирали; в основном на нее просто не обращали внимания, вообще не смотрели. Было странно сознавать, что она мала ростом, что, идя по коридору, она является лишь частью толпы, что все прилагаемые ею усилия лишь возносят ее на средний уровень. Всю жизнь ей говорили, что она ангел, красавица, солнышко, но здесь она стала лишь одной из многих – очередной блондинкой, очередной девочкой, у которой бедра немного больше бюста и которой приходится носить юбки определенной длины, а то вдруг у нее некрасивые лодыжки.

Более того, Лиллиан, любимица взрослых, перестала ею быть. Ее считали хорошей ученицей (учитывая, что она девочка), но те, кто помнил Фрэнка, никак не могли соотнести ее с ним. Фрэнк был феноменален – он понятия не имел о каких-то простых вещах – например, о том, что Лондон находится в Англии, но он поразительно легко учился. Взглянув на карту Европы, Англии и Лондона и прочитав заданную книжку, «Оливер Твист», он мог с точностью сказать, откуда началось путешествие Оливера, где он побывал и куда в конце концов пришел. Да, у него была «фотографическая память», и это помогало, но он также понимал значение вещей. По крайней мере, так говорил преподаватель английского. Учитель химии увидел в списке учеников ее имя и рассказал классу о том, как однажды ее брат Фрэнк взорвал окно в классной комнате во время какого-то эксперимента с азотом.

Джейн уже переросла ее на полголовы и была стройнее. Лиллиан привыкла считать, что Джейн «недоедает», как сказала бы мама, но в старшей школе она заметила, что Джейн со своими темными волосами и плоской грудью выглядит весьма изящно. Все девочки хотели иметь плоскую грудь и стройные бедра. Конечно, им нравилась Бетт Дэвис, но еще им нравилась Барбара Стэнвик – ненатуральные блондинки, совсем непохожие на них, девчонок с фермы, девчонок из Айовы. Даже Маргарет Линдси, которая родилась в Айове и которую сначала звали Маргарет Кис – разве это не немецкая фамилия? – не очень-то напоминала девочек в старшей школе. «Джейн Моррис» – хорошее имя для Голливуда, и в первом семестре она проходила прослушивание на роль в пьесе. Похоже, ее не расстроило, что роль она не получила. Когда другие над ней смеялись во время прослушивания, она то ли этого не заметила, то ли ей было все равно. Лиллиан было за нее обидно, но она промолчала. Джейн умела так поднимать голову, раздувая ноздри, будто говорила: «Очень скоро я уеду из этого города», что очень смешило Лиллиан.

В старшей школе Лиллиан скучала по Генри. Ему уже исполнилось восемь, и он был таким болтливым. Наверняка он сводит Минни с ума. Вот бы Минни обратилась в школьный совет и заявила, что никак не может справиться без помощи Лиллиан, и тогда Лиллиан вернулась бы к ней и приносила бы пользу, вместо того чтобы бродить по коридорам старшей школы, недоумевая, зачем ей нужно становиться взрослой.

Фрэнк обедал в кафе Рагнара вместе с Лоуренсом, Хильди и Юнис. Он не очень-то любил сюда ходить, поскольку Рагнар постоянно наблюдал за ним из другого конца зала и оставлял его в покое только для виду, но Лоуренсу нравилось, как у Рагнара готовят стейк и сдобные булочки. Хильди была девушкой Фрэнка. Второкурсница, с которой они вместе занимались историей Древнего мира, она приехала из Декоры, далеко на северо-востоке Айовы. Дома у нее говорили по-норвежски (похоже, в этом городе одни норвежцы), и она очаровала Рагнара, поговорив с ним на его родном языке. Впрочем, ее все находили очаровательной. Она была красавицей: роскошные лодыжки, шикарные колени, стройная талия, красивый бюст, широкие плечи, длинная шея, искрящаяся улыбка, а глаза такие синие, что казалось, будто они ослепляют того, на кого она смотрела. Когда Фрэнк и Хильди шли по улице, все обращали на них внимание. Может, она выглядела лучше, чем он, и Фрэнк считал, что это хорошо. Она была без ума от Фрэнка, и они оба это знали. Он держался так, словно ничего особенного не происходит. Лоуренс пришел с Юнис. Она приехала из Сент-Луиса, Миссури, и ни на минуту не давала об этом забыть. Как ее занесло в такое место, как Университет штата Айова, она сама не представляла. Она состояла в клубе «Три Дельта» и специализировалась на поиске кольца с бриллиантом.

В первый раз Лоуренс прижал руку к челюсти после того, как откусил кусочек стейка. Через пару минут он сказал:

– Ой-ой!

– В чем дело? – спросила Хильди, но не Юнис.

– Зуб. Как будто ножом колет.

Они еще немного поели. Фрэнк взял жареного цыпленка, совсем как у мамы, но с жареной картошкой вместо пюре. Наконец Лоуренс бросил вилку на стол и сказал:

– Что со мной происходит?

Все четверо запрыгнули в припаркованное снаружи «Летучее облако», но за руль сел Фрэнк – Лоуренсу было так больно, что он не мог вести машину. В зеркале Фрэнк видел, как Лоуренс, который поначалу сидел прямо, уронил голову на колени Юнис. Он также заметил, что лицо ее ничего не выражает, а потом она осторожно погладила Лоуренса по волосам. Они кружили по студенческому городку в поисках дантиста.

Дантист, которого они нашли где-то на Хэйворд-авеню, не работал. Поскольку была суббота, он убирал у себя в приемной, но при виде Лоуренса на заднем сиденье машины открыл дверь и сделал шаг назад. Вместе они кое-как втащили Лоуренса в кабинет и усадили в кресло. Дантист сказал, у него ретинированный зуб мудрости и ему нужно в больницу «Мэри Грили». Это на другой стороне города к востоку от Линкольн-Уэй через пути. Стоял ясный, холодный день, до рождественских каникул оставалось всего ничего. За обедом они обсуждали, нравится ли им ездить домой на Рождество. Хильди сказала, что Рождество в Декоре было настоящим праздником, как Рождество в Норвегии – свечи и все такое. Фрэнк проехал через перекресток и вверх по Дуглас-стрит и остановился на больничной подъездной дорожке.

Ну а к утру понедельника Лоуренс уже был мертв. Юнис сообщила об этом Хильди, а та пришла в комнату Фрэнка до завтрака и рассказала ему. Они уставились друг на друга, и Хильди заплакала.

– У тебя в семье никто не умирал? – спросил Фрэнк.

– Нет, только до моего рождения.

– У меня сестра погибла, когда мне было пять. Она прыгала по комнате во время грозы, упала, когда прогремел гром, и ударилась головой об угол ящика из-под яиц.

– О, Фрэнк! – воскликнула Хильди.

– Я всегда спрашивал себя, уж не из-за того ли она потеряла равновесие, что я стучал ногами по ковру?

– Правда? Ты всегда себя об этом спрашивал? – Хильди села ему на колени и зарыдала, прижав голову к его груди. – Как можно умереть из-за зуба? – спросила она. – Как Бог допустил такое?

Фрэнк промолчал, только покрепче обнял ее. На ферме все знали, что умереть можно от чего угодно и пережить можно что угодно. Никто из его родных не спрашивал почему, они лишь рассказывали истории, цокали языком и качали головой.

– Так, Хильди, – сказал он, – мы пойдем на Хэйворд-авеню, найдем того дантиста и спросим его, хорошо? Так и поступим.

Хильди так расстроилась, что ему пришлось самому застегнуть ей пальто и завязать шарф. Он заставил ее спуститься по лестнице, выйти за дверь, повернуть налево и зашагать вверх по Хэйворд-авеню. Уверенными, разогревающими шагами. Он обнял ее за талию, но при этом подталкивал вперед между снежными заносами.

Дантист вышел, как только увидел их, и они рассказали ему, что случилось с Лоуренсом.

– Я не понимаю, – сказала Хильди. – Как…

– Обширная инфекция. Та боль, которую он испытывал, была симптомом обширной инфекции. Позвоню-ка я тому, кто его оперировал…

И вот они стали без конца обсуждать малейшие детали. Даже Юнис не знает правды, думал Фрэнк, правды о том, как Лоуренс лежал в той комнате, правды, не имевшей никакого отношения к тому, что сделал врач, или к природе инфекции. Правда отражалась бы на том лице, которое Фрэнк так хорошо знал, – глаза, нос, рот, выражение, которое принимало это лицо, когда жизнь уступала место смерти. Все это упустили и этим предали Лоуренса. Фрэнк считал, что и жить, и умирать – это нормально (вот Рольф, например, – умереть для него было нормально); плохо, если в момент смерти никого нет рядом.

Все, что успокаивало других – приятные воспоминания об усопшем, слезы, разбор последних решений обреченного, молитвы, молчание, попытки успокоить других и успокоиться самим, – Фрэнк находил бессмысленным. Катафалк увез тело, Юнис поехала в Шенандоа на похороны, кого-то наняли, чтобы перегнать машину, Хильди каждый день писала из Декоры. Вернувшись на ферму, Фрэнк ничего не сказал маме с папой, а когда Элоиза спросила, куда пропал его друг Лоуренс, он ответил одним словом: «Умер». Ее это поразило. Но он ушел, прежде чем она успела спросить еще что-нибудь, а через два дня после Рождества уехал в студенческий городок, объяснив это тем, что ему пора возвращаться к работе.

1941

Это Генри попросил торт, когда Клэр исполнилось два года. Розанна неважно себя чувствовала и совсем забыла об этом. Когда Генри начал залезать на стулья и заглядывать в шкафы, она спросила:

– Ну что теперь?

– Я ищу торт Клэр.

– Я не пекла для нее торт. Она слишком мала для торта.

– Ей нравится торт, – сказал Генри. – Она знает, что у нее день рождения.

– Боже мой, – воскликнула Розанна, представив, что придется взбивать яйца и просеивать муку, но потом ощутила то особенное мучительное состояние, которое всегда охватывало ее, случись ей каким-то образом обделить Клэр вниманием. – Что ж, ты можешь мне помочь. А Лиллиан поиграет с ней в передней.

– А можно шоколадный?

– У нас нет шоколада. Но светлый бисквит гораздо полезнее, особенно для маленькой девочки.

Генри на секунду скривился, но тут Розанна сказала:

– Ты можешь отделять яичный белок.

Как всегда, у них было полно яиц, и Генри будет занят отделением белка двенадцати из них. Были у них и сливки, и белый сахар, оставшийся после рождественской выпечки – слава богу.

– Пойди скажи Лиллиан.

Генри выбежал в столовую с криком:

– Лил! Лил!

Розанна отыскала форму для торта. Плита была горячей – достаточно горячей, чтобы поддерживать тепло в кухне, как и всегда в январе, – так что жаловаться ей было не на что.

Но Клэр была ребенком Уолтера, и как бы Розанна ни пыталась это скрыть, ее забота о Клэр походила скорее на обязанность, нежели на обожание. Она говорила себе, что дело не в том, что Клэр ей не нравится. Клэр – очень хороший ребенок. Дело в том, что обожание не вознаграждается. Взять вот Фрэнки. Глядя на Фрэнки, она гадала, в чем смысл материнства. Все говорили, что лучшего сына, чем Фрэнк, и желать нельзя: он успешный, общительный и такой красивый. Даже Уолтер наконец-то был им доволен. Но Розанна знала правду. Фрэнку на них наплевать, даже на нее, мать, которая обожала его. Но разве каждый ребенок должен быть полон любви? Если речь идет о братьях и сестрах, ты принимаешь как данность, что некоторые из них не доверяют родителям. По правде говоря, в глубине души Розанна считала, что ее брат Рольф слишком уж доверял их родителям – отец весь день говорил ему, что делать, а мать говорила, как это делать, – и посмотрите, что из этого вышло. Розанна проявляла бо́льшую независимость, по крайней мере в сравнении с Рольфом. А Элоиза – вообще практически отступница. И трое мальчишек уже все взрослые – Курт работает в Мейсон-Сити, Гас женился на ирландке, которая ненавидела ферму, а Джон трудится на отца. Шестеро детей, шесть разных уровней любви и уважения к родителям. То и дело между ними шли дискуссии на тему того, чем именно Мэри и Отто Фогель заслужили то, что получили.

В кухню вернулся Генри. Он подошел к раковине и вымыл руки. Это он делал хорошо, как и многие другие вещи, до которых ни Фрэнку, ни Джо никогда не было дела, например, относил тарелку в раковину после ужина или – ради всего святого – менял исподнее. Генри повторял за Лиллиан, а Лиллиан была идеалом. Но Генри не глядел с обожанием в глаза матери. Розанна поставила перед ним на стол миску с тонким краем, а рядом – еще две маленькие мисочки и венчик. Он с нетерпением уставился на нее.

– О’кей, Генри, – сказала она. – Итак, запомни… что ты должен запомнить?

– Нужно бить по ним как следует, чтобы скорлупа разбивалась, а не крошилась.

– Правильно.

– Потом положить белок сначала в эту маленькую белую миску и, если он чистый, перелить его в большую.

– Хорошо, начинай.

Пока он разбивал яйца привычным для него прямым, но аккуратным способом (неудивительно, что он выучился шить – у него были поразительно ловкие руки, и Минни всегда восхищалась его почерком; может, Генри – тот самый гений, которого она искала?), Розанна смазала маслом форму для выпечки и присыпала ее мукой, потом отыскала старую бутылку из-под «Севен-ап», на которую насаживала форму, чтобы охладить ее после духовки.

– Из какого джема хочешь делать глазурь? – спросила она.

– Клубничный! – сказал Генри.

– Любимый джем Клэр, – заметила Розанна.

– Я люблю Клэр, – сказал Генри.

Розанна не стала спрашивать почему, но задумалась об этом.

Оказалось, что Юнис с ним в одной группе по английскому. В первый день занятий Фрэнк увидел ее на другом конце аудитории, но он опоздал и сидел у двери, а она – в первом ряду, поэтому не могла его заметить. Очень старый профессор что-то бормотал про Александра Поупа и поэму «Похищение локона», которую Фрэнк пока не читал. Но Фрэнк плохо его слышал, потому что дул западный ветер и окно рядом с его местом сильно стучало. Со смерти Лоуренса прошло шесть недель. Юнис выглядела так, будто ничего не произошло, – на ней был тот же зеленый свитер, что и в тот день, когда они везли Лоуренса в больницу. И тут Фрэнк почувствовал, как его наполняет чистейшая ненависть к Юнис. И к Лоуренсу тоже – за то, что он связался с этой бесчувственной, самовлюбленной сучкой, у которой температура тела градусов на десять ниже нормы. Он оторвал взгляд от Юнис, заставил себя смотреть вперед, на кафедру, на доску, на затылки других студентов, а потом отвернулся к окну. Шел снег, но метели не было – дорожку перед зданием припорошила белая пыль. Хильди и ее брат-первокурсник обожали снег и лыжи – любой вид лыж. Их приводил в восторг даже самый низкий холмик, и они страшно гордились победой Биргера Руда, норвежца, который в тридцать шестом году выиграл на Олимпийских играх в прыжках с трамплина. Брат Хильди, Свен, считал прыжки с трамплина самым важным видом спорта, гораздо важнее, скажем, бейсбола. На улице было ветрено – сначала Фрэнк увидел, как кто-то – вроде какой-то преподаватель – поскользнулся и сел на тротуар, а потом ветер сорвал шарф прямо с головы девушки, и, хотя она попыталась схватить его, он улетел.

В конце пары Юнис, зевая, оглянулась и случайно заметила его. Она не улыбнулась, но присмотрелась и через некоторое время помахала ему рукой.

К двери она подошла первой, но подождала его, так что встречи избежать не удалось. Даже не поздоровавшись, она прошептала:

– Я к тебе заходила, но ты был на работе.

– Ага, – ответил Фрэнк.

– Я хочу кое-что тебе отдать.

– Что?

– Кое-какие фотографии, которые сделал Лоуренс. Их штук десять. Ты и он рядом с твоей палаткой. На заднем плане – шкуры мертвых зверей. На четырех из них вы с ним вместе. Они тебе нужны?

– Ты знаешь мой адрес. Пришли по почте.

– Могу в среду принести на урок.

Они прошли по коридору, спустились по лестнице и вышли через большую входную дверь. Она повернула налево и молча ушла.

Наступило время обеда, и он собирался встретиться с Хильди на Юнион. Она стояла у стены, где были написаны имена погибших в Великую войну, и когда она повернулась к нему, Фрэнк сказал:

– Скоро на этой стене станет еще больше имен.

– Ja, в Норвегии ужасно, – сказала она, и его позабавило, как она произнесла «ja». – Те, кто не может бежать, едят собственную обувь.

Он бросил на нее короткий взгляд. На лице у нее застыло болезненное выражение, она не шутила. Она схватила его руку и прижалась к нему. Они поднялись по лестнице в столовую.

– Я видел Юнис.

– Ох, бедняжка Юнис!

– По-моему, ей все равно.

– Вовсе нет. У нее разбито сердце. Они собирались пожениться.

– Это она так говорит.

– Ну, кольца они еще не купили. – Она повернулась к нему, потом отвела взгляд. Ее глаза всегда его удивляли. – Но уже ходили что-нибудь присмотреть.

– Он бы мне рассказал.

– Может, он думал, это личное.

– Может, она думала, что поймала его.

– Не знаю, почему ты ее ненавидишь. Она милая.

– За деньги.

Хильди уставилась на него.

– Я знаю, что ты притворяешься. Уверена, ты так не думаешь.

Он взял ее за руку, сжал ее и сказал:

– Думаю.

– О, Фрэнки, дорогой. Ты не думаешь и половины того, что говоришь. В душе ты добряк.

Он изогнул бровь. В этот момент к ним подошли какие-то друзья Хильди. Он знал, что они считают его немного пугающим, но интересным, загадочным, отличником. Ни один из них не знал, что его отец держит ферму около Денби в сорока милях отсюда. Это казалось ему смешным.

Лиллиан и Джейн поругались. За восемь с половиной лет в школе они ни разу не ссорились, поэтому Лиллиан ошарашило не только то, как Джейн сказала: «Ты думаешь, что Фил – тупица, но это неправда, и мне надоел твой снобизм!», но и то, как она сама заявила в ответ: «Открой глаза, Джейн, он и правда тупица!» Так и было, но тупицы встречались повсюду, да и что Лиллиан до того, что один из них присосался к Джейн? Его макушка доходила Джейн до носа, и он всегда хохотал, «ха-хаа-ха-хаа», и Лиллиан была бы страшно удивлена, узнай она, что у него есть носовой платок. И все же он был довольно приятным, она вовсе не недолюбливала его, и у нее с ним было три общих предмета. Но Джейн стояла возле флагштока во дворе школы, когда все дети ждали транспорта, и кричала: «Перестань вести себя как сноб! Перестань вести себя как сноб!» А когда Джейн разрыдалась, Лиллиан даже оглянулась, чтобы посмотреть, кому она кричит, и увидела, что остальные ученики смотрят на нее.

Следующий день был худшим в ее жизни. Все началось за завтраком, когда Клэр, сидевшая у нее на коленях, отрыгнула кусок колбасы, и тот шлепнулся на белую блузку Лиллиан, которую она только вчера вечером погладила; потом она долго спорила с мамой о том, заметно ли пятно, и убежала к себе, чтобы переодеться, но к этой юбке больше ничего не подходило, и пришлось надеть костюм, который она на этой неделе уже носила. Одеваясь, она увидела, как за окном проехал автобус, и вынуждена была бежать всю дорогу мимо дома Минни и Лоис, чтобы догнать его, так что когда она наконец заняла свое место, сил у нее вообще не осталось, а аккуратно уложенные волосы торчали в разные стороны. Про себя Лиллиан знала, что она перфекционистка и что это плохо, но, сидя в автобусе и потом в школе, она не могла перестать думать обо всем плохом – об одежде и прическе и о том, что ей кажется, будто она весь день везде опаздывает. Одного взгляда на Джейн, которая на уроке математики сидела с Бетти Халладэй, хватило, чтобы понять: Джейн все еще злится на нее; они с Бетти долго и пристально смотрели на Лиллиан, а потом отвели взгляд.

С ней и правда как будто бы никто не общался все утро, а потом, получив назад контрольную по географии, она увидела, что неправильно указала почти все столицы штатов – восемь правильно и сорок неправильно – а это не просто двойка. Приглядевшись, она поняла, что неправильно заполнила поля для ответов – если бы она была повнимательнее, то ошиблась бы всего три раза (разве кто-нибудь вообще знал Олимпию, Салем и Карсон-Сити?). Даже столицу Айовы она указала неправильно, отметив Топику. Наверху листа было написано: «Зайди ко мне». На обед давали печенку. Она терпеть не могла печенку, и от того, что все остальные ее тоже ненавидели, лучше не стало. Двое парней в ее классе начали швырять печенку на пол столовой, а потом прибежали учителя и всех наказали.

После обеда ее так одолел голод, что она потеряла сознание на английском и упала из-за парты, поэтому Мэри Энн Хансейкер отвела ее к медсестре, придерживая за локоть, «на случай если ты упадешь». Сестра измерила ей температуру, которая оказалась нормальной, осмотрела голову и сказала, что, если ее снова затошнит, нужно опустить голову между коленей, но Лиллиан не могла даже представить себе, как такое можно сделать на глазах у всех. А Джейн по-прежнему не смотрела на нее и не разговаривала с ней на последнем уроке – латынь, неправильные глаголы. Когда Лиллиан села в экипаж, чтобы ехать домой, то увидела на лужайке перед школой Джейн и Бетти. Они стояли рядом, склонив головы друг к другу, и смеялись. В экипаже было холодно – всю дорогу им в лицо дул ледяной ветер.

Вернувшись домой, она нашла маму в дурном настроении. Клэр весь день капризничала, а Джоуи, ворошивший остатки сена на сеновале, провалился сквозь люк и вывихнул лодыжку («Или что-нибудь похуже!» – сказала мама). Он сидел в гостиной, положив ногу на подушку, и каждый раз, проходя через комнату, мама причитала:

– Что ж, будем молить Господа, чтобы это не оказался перелом. Честное слово! На ферме вечно что-нибудь происходит! Чем только люди занимаются в городе, ума не приложу!

Это был худший день в жизни Лиллиан – не потому, что произошло нечто ужасное, как когда повесился дядя Рольф, а потому, что вся ее жизнь как будто трещала по швам, и она не знала, что ей останется. Она не представляла, как возродить все то, что доставляло ей радость, да и вообще едва помнила, что именно доставляло ей радость. Прошел всего год с тех пор, как они с Минни устроили швейный кружок и читали детям в конце зимы. То уютное время становилось ее любимым воспоминанием. Но она помнила лишь тот факт, что было хорошо, а не то, как она себя чувствовала.

Элоиза все спрашивала себя, удивило бы их вторжение немцев в Россию так сильно, если бы они жили где-нибудь к востоку от Чикаго. Иногда все пространство между Лондоном и Чикаго представлялось ей огромным слоем ваты, не пропускавшим ни одного сообщения с востока, а иногда – эхо-камерой: невозможно было понять, кто что говорит и откуда доносится голос. В какой-то момент Юлиус предложил присматриваться к канадцам и делать то, что решит тамошняя партия. После убийства Троцкого Юлиус решил, что с него хватит, что он больше и пальцем не пошевелит ради Сталина, а революция настолько сошла с рельсов, что спасти мировой коммунизм невозможно. В течение четырех недель они не посещали собраний, не общались ни с кем из друзей. Товарищам по партии нельзя было доверять, а с двумя-тремя единомышленниками, симпатизировавшими Троцкому, опасно было общаться – кто знает, какую месть задумал Сталин, даже в Чикаго? Но что делать, если ни с кем не встречаешься? Постепенно они возобновили связь сначала с одним другом, потом с другим. Но никогда не упоминали ни Сталина, ни Россию, ни союз СССР с нацистами.

А потом союза не стало, а что до канадцев, то Юлиус, которому исполнилось тридцать пять (он был на год младше Элоизы), уехал в Канаду, чтобы принять участие в войне; все живущие в Соединенных Штатах англичане обязаны были это сделать, особенно после Акта Смита[55], из-за которого его все равно могли депортировать. Юлиус уехал через три дня после того, как нацисты вторглись в Советский Союз, а еще через неделю Элоиза взяла Розу, купила билет на ближайший поезд и отправилась на запад. Всю дорогу до Ашертона она раздумывала, стоит ли ехать дальше. Ей бы хватило на билет до Денвера или даже Сан-Франциско, а Ина Финч, ее подруга из партии, которая переехала в Сан-Франциско, вне всякого сомнения, с радостью позволила бы ей пожить у себя. Но она вышла в Ашертоне, как будто ей не хватило воображения двигаться дальше, вот и все. С вокзала она позвонила матери, а через полчаса приехал отец и подвез их. Про отъезд Юлиуса они ни словом не обмолвилась. Война близко. Война совсем близко.

Годами Элоиза с Розанной шутили, что Джон, наверное, никогда не женится: он мог, не моргнув и глазом, слушать, как кричит отец, но стоило матери вздохнуть, как он бледнел. Однако вот и он женился. Ему не было еще и тридцати, а его пухленькая девушка закрывала глаза всякий раз, как бабушка Мэри говорила ей сделать что-то, чего ей делать не хотелось. Но за ужином она выскребала все до дна из каждой кастрюли и нахваливала каждое блюдо бабушки Мэри, как будто неделями голодала. Она была настолько болтлива, что Элоиза заметила, как постепенно во время обеда все остальные становились все тише и тише. Роза, взволнованная возвращением на ферму, не проронила ни слова.

В гостиной отец прилег спать (он с самого завтрака культивировал кукурузные поля), а мать продолжила вышивать изображение трех деревьев на холмистой равнине, над которой слева летела стая канадских гусей.

– Ох, бедный Юлиус, – сказала мать и глянула в сторону двери на случай, если появится Роза. – Какой тяжелый выбор!

– Разве этого выбора можно избежать, мама? – спросила Элоиза. – Ты же знаешь, нам придется вступить в войну.

Мать фыркнула.

– Линдберг[56] говорит, что лучше нам в это не лезть. Это не наше дело. – Она бросила взгляд на Элоизу и прибавила: – Я не имею в виду, что знаю, как следует поступать.

Элоиза заставила себя говорить спокойно.

– Линдберг не считает нацистов злодеями. Но он заблуждается.

– Откуда ты знаешь?

– Я слышу, что говорят в редакции и на собраниях.

– Ах, на собраниях, – протянула мать.

Элоиза ощутила прилив злости. Но они с Юлиусом часто обсуждали, можно ли верить тому, что слышишь на собраниях. По правде говоря, они обсуждали это после почти каждого собрания. Мать заглянула в шкатулку для шитья, вытащила моток пурпурной пряжи, аккуратно отмерила необходимую длину и начала разделять нити.

– Meine Söhne brauchen nicht um ihr Leben zu opfern für die Engländer. Oder die Russen für diese Angelegenheit[57], – пробормотала она.

– Я понимаю, что ты говоришь. – Если вкратце, то мама, обычно очень отзывчивая женщина, не позволила бы своим сыновьям умереть за англичан или за русских.

– Я на это надеюсь.

– Ja, gut, haben die letzten Worte an dieser Stelle nicht gesagt worden, egal was du sagst[58], – сказала Элоиза.

Ей показалось, она говорит весьма неплохо – процентов на пять хуже, чем раньше. Нет, она не думала, что ее мать может делать выбор за ее братьев. Время, когда она выбирала за них, миновало.

Но ей доставляло удовольствие препираться по-немецки, пусть даже о таком серьезном деле. Все серьезные споры в семье велись на немецком, и так было всегда. Нередко Элоиза с Розанной и братьями плохо понимали, что говорят родители и бабка с дедом. Это означало, что они годами совершенствовали свой немецкий, отчасти чтобы подслушивать, а отчасти чтобы возражать. То и дело то один ребенок, то другой заставал бабушку Мэри и Ому врасплох, вставляя словцо, когда его не спрашивали. В Чикаго Элоиза поинтересовалась у товарищей по партии, чьи родители были американцами в первом или втором поколении, как обстояли дела в их семьях, и оказалось, что почти во всех случаях так же. Только родные Юлиуса ругались и на идише, и на английском, но на идише они выясняли семейные дела, а по-английски спорили о политике и религии. Находясь в безопасности в Айове, пока Юлиус был в Торонто, Элоиза думала, что в этом источник их конфликтов – их общим языком был английский, и Юлиус никогда не мог успокоиться до тех пор, пока она не сдастся, а ее это, конечно же, приводило в бешенство.

Той ночью, уложив Розу спать, она сидела у своего старого окна. Западный горизонт расстилался далеко-далеко-далеко, а над ним сияла едва заметная бледная полоска, словно край стального листа. Над ним начинала проявляться галерея звезд, глубокая, широкая и яркая, какую никогда не увидишь в Чикаго, даже над серединой озера. За спиной у Элоизы дыхание Розы стало ровнее, и девочка заснула. Элоиза повернулась и посмотрела на нее. Ей было восемь. Элоиза не верила во Фрейда – на самом деле все это буржуазная чепуха. Но в этот момент она задумалась, могла ли Роза вообще достучаться до своих родителей. Ведь не обязательно иметь эдипов комплекс, не так ли? Не обязательно хотеть убить мать и выйти замуж за отца. Но, наверное, иногда хочется как-нибудь привлечь их внимание.

Как обычно, летом Фрэнк почти не бывал дома. Профессор Калхейн считал, что они добились результата, – ну… или почти добились. Они опробовали полученный ими в июне порох, и он почти не окрасил дуло ружья. Профессор Калхейн схватил Фрэнка за руку и с силой пожал ее, поблагодарив от всей души за то, что он продержался с ним еще год. Ружья утратили новизну, но Фрэнк заботливо чистил их, и на дуле не было заметно почти никакого износа. Главным было воспроизвести именно ту порцию пороха. Фрэнк должен был отслеживать характеристику угля – насколько старыми были стебли, какого сорта и так далее, и селитры – коровий навоз, а чем питались те коровы? В Университете штата Айова это было возможно, равно как и сделать анализ почвы с поля, где росла кукуруза. Возможно, но трудоемко. Так что он не поехал с Хильди в Декору, чтобы познакомиться с ее родителями, и не повез ее в Ашертон. Впрочем, он признался ей в любви. Хильди считала, что одно естественным образом ведет к другому, но Фрэнк с этим не соглашался. И все же Хильди нашла возможность остаться в Эймсе. Она устроилась на работу няней к жене профессора с кафедры физики, которая родила девочку; ее другим детям было всего два с половиной и четыре года. Забот у женщины было по горло, но она жила в большом доме и платила Хильди десять долларов в неделю, а также предоставила в ее распоряжение комнату на третьем этаже. «Она как будто совсем не думала», – заметила Хильди, хотя малыши ей понравились. Ее выходной совпал с выходным Фрэнка, и они поехали на автобусе в бассейн «Карр». Фрэнку нравилось плавать кругами, а Хильди иногда прыгала с доски. Она умела сгруппироваться в прыжке и делать сальто назад. Окружающие не могли отвести от нее глаз. Она была очень красивой, и Фрэнк, возможно, действительно ее любил.

Он не вспомнил о том, что Юнис так и не прислала ему фотографии Лоуренса, пока не увидел ее в столовой в первый день осенней четверти. Он как раз доедал поздний завтрак и поднял голову. Помещение оживленно бурлило, повсюду раздавались приветствия и обсуждались новости. Его взгляд оказался прикован к ней, а она повернулась к нему. Они пристально смотрели друг на друга, но как будто вовсе друг друга не узнавали. Такое впечатление, что он глядел ей в затылок, а она – ему.

В следующий раз он увидел ее на вечеринке общества «Сигма Ню». Джек Смит состоял в «Сигма Ню» и почему-то любил приглашать Фрэнка на вечеринки, возможно, просто чтобы посмотреть, что Фрэнк наденет. Не сказать, что Фрэнк что-то унаследовал от Лоуренса, но у него было два пиджака, которые Лоуренс помог ему выбрать на барахолке, три пары обуви (ему особенно нравилось, когда другие их разглядывали) и четыре галстука. Зато теперь он знал, где раздобыть стильную одежду и лучшие товары, потому что Лоуренс обожал выглядеть стильно. После общения с Лоуренсом Фрэнк даже понимал, как нужно носить шляпу, знал разницу между федорой и панамой. У него была и та и другая. Впрочем, на вечеринки он их не надевал.

Юнис болтала с одним из парней. Она оглянулась на него, потом вернулась к парню, но Фрэнк видел, что она потеряла нить разговора. Он прошел в соседнюю комнату и вышел на веранду – попросту говоря, на крыльцо, но большое и с колоннами. На крыльце парни пили шоты. Он тоже выпил и закурил. Она подошла и встала рядом с ним. Честно говоря, трудно было сказать что-нибудь, если ты упорно отказывался держаться дружелюбно или хотя бы вежливо. Благодаря Уолтеру, Розанне и бабушке Мэри, Фрэнк был хорошо воспитан. А это означало, что ему нечего сказать. Фрэнка удивило, что он по-прежнему чувствовал к ней острую антипатию, как будто и дня не прошло с той минуты, как Лоуренс упал ей на колени, а она помедлила долю секунды, прежде чем положить руку ему на голову. Фрэнк все ждал, чтобы она упомянула Лоуренса.

– И что Хильди в тебе нашла? – спросила она.

Он смахнул пепел с сигареты в кусты.

– По крайней мере, Лоуренс всегда удивлялся, – добавила она.

Он затянутся, выдохнул дым и сказал:

– Ты приходишь на эти вечеринки, чтобы потрахаться и вырубиться?

Она едва заметно улыбнулась.

После этого Фрэнк знал, что это всего лишь вопрос времени. С углем, разумеется, ничего не вышло. С селитрой тоже. В палатке стало слишком холодно, и Хильди сообщила, что друзья ее летнего работодателя готовы сдать ему комнату с отдельным входом – на Хэйворд-авеню. С деревьев опали листья, трава в последний раз позеленела, а с озера Лаверн шел дождь. Фрэнк и Хильди посмотрели «Доктора Джекилла и мистера Хайда», «Мальтийского сокола» и «Дамбо». Они обсуждали призыв, но война казалась чем-то далеким и абстрактным. Фрэнк был заботливым и менее искушенным, чем она, отчего она любила его лишь сильнее. Она любила его и по другим причинам: он рассказал ей с искренним сожалением, как всю жизнь третировал своего брата Джо, а в этом году Джо так много выручил за урожай кукурузы (пятьдесят шесть бушелей с акра), что мог бы купить себе машину, новую машину – за всю жизнь Фрэнка никто у них в семье не покупал новую машину. Он сожалел лишь о том, как обращался с Джо. Он рассказал Хильди, как добра и красива Лиллиан и как Генри однажды сшил себе костюмчик и износил его до дыр. Он смеялся над тем, как Хильди разыгрывала смешные сцены из фильмов, слушал ее, когда она описывала темы эссе по английскому и эксперименты по биологии, редактировал ее эссе и давал советы по улучшению экспериментов.

– О, Фрэнк, ты кажешься счастливее, – сказала она. – Ты расслабился. Это потому, что мы лучше друг друга узнали.

Однажды ночью он плакал в ее объятиях (у себя в комнате) из-за Лоуренса.

Но именно о Юнис он думал каждую минуту, именно Юнис он видел в каждом дверном проеме, за каждым столом, на каждой дорожке и улице впереди себя. Это Юнис говорила, что никогда больше не хочет видеть его или разговаривать с ним, но всегда возвращалась. Это Юнис он велел убираться прочь, а потом искал ее и чувствовал ее присутствие. У них с Хильди была ежедневная жизнь, с домашними заданиями, делами и погодой, днями и ночами, у которых было название – четверг, шестнадцатое октября, – отмерявшими ход времени и рост или по крайней мере накопление чего-либо. Юнис обволакивало сияние – не кошмара и не сна, но чего-то столь же безвременного и обособленного. Его чувства к ней не изменились даже тогда, когда он понял и принял то, что она – всего лишь обычная девушка, всего лишь человек, который утром делал укладку и ходил на уроки. Кем бы она ни была на самом деле, для него она была чем-то совсем иным – единственной женщиной, которую он когда-либо желал. В некотором роде это напоминало фильмы, в которых мужчина и женщина говорят друг другу одни гадости, потому что у обоих был плохой опыт, а в конце они усваивают урок, потому что один из них вот-вот умрет, и ты понимаешь, что это любовь. Но у Фрэнка не было плохого опыта, а до опыта Юнис, плохого или хорошего, ему не было дела. Меньше всего он хотел знать, чем она занималась с Лоуренсом, так что как только она начинала о чем-либо говорить с этим своим акцентом из Южного Миссури, он вставал и уходил. Он не раз уходил, а вернувшись, видел, что она исчезла. Но она всегда возвращалась – вернее, всегда появлялась где-то поблизости, – и ему часто удавалось остаться с ней наедине и снять достаточно одежды, чтобы трахнуть ее. Он понятия не имел, почему у него вставало, стоило ему подумать о том, чтобы переспать с ней. Ему даже ничего не приходилось для этого делать, все выходило само собой. Осенью он был с ней четыре раза, и он знал это лишь потому, что специально считал. Если бы не считал, то он, мистер Организованность, который знал каждую молекулу в той прекрасной порции пороха, не сумел бы отличить два раза от сорока.

По мнению Фрэнка, нападение на Перл-Харбор произошло как раз вовремя. Через неделю после этого он завершил оставшееся эссе, сдал экзамены, а потом пошел на сборный пункт военного комиссариата и поступил на службу. Когда он приехал домой и сообщил об этом Розанне, она рассердилась из-за того, что он не подождал хотя бы до выпуска. «Столько денег потрачено впустую!» И почему он не выпустился в июне? Ей никогда не понять Фрэнка. Он ни слова не сказал о том, что заставило его покинуть Эймс, а Уолтер похвалил его за патриотизм. Хильди он не оставил даже записки. Он решил, что Юнис скоро с ней поговорит и они вдвоем домыслят, что произошло.

1942

По мнению Лиллиан, Перл-Харбор – это не худшее, что случилось той зимой. Когда после рождественских каникул школа вновь заработала, учитель истории, мистер Ласситер, велел им на пару недель отложить Гражданскую войну, чтобы побольше времени уделить нападению и географии Тихого океана, а также истории японской агрессии в Азии со времен Русско-японской войны в тысяча девятьсот четвертом году. Все это удивило Лиллиан, но, с другой стороны, они не знали никаких япошек или раски[59], как называл их мистер Ласситер. Дома больше говорили о событиях в Европе, тем более что Элоиза приезжала довольно часто и привозила кое-какие новости о Юлиусе, который был во Франции, а может, не во Франции, а в Англии или где-то там. Они слушали радио, а там постоянно что-нибудь сообщали. Фрэнки отправили в форт в Миссури. Это был новый форт – вот и все, что Лиллиан об этом слышала.

Гораздо хуже было то, что однажды в январе у миссис Фредерик случился удар, и теперь она только сидела на стуле, и все нужно было делать за нее. По утрам мистер Фредерик и Минни поднимали ее (кровать передвинули в столовую, и она теперь спала там); ночью укладывали ее спать; в остальное время всем заведовала Минни. Ей пришлось уйти с работы.

Миссис Фредерик могла немного пошевелить одной рукой, и эта рука почти все время дрожала. Она могла повернуть голову, но рот растягивался в левую сторону, и хотя она открывала и закрывала его, получались только бессвязные звуки, а не слова. По лицу у нее как будто катились слезы. Минни вытирала их платком. Мистер Фредерик постоянно обретался в амбаре, то что-то чинил, то доил коров, то готовился пахать и сеять. Минни говорила, он не выносит дома, а по словам мамы, он, конечно, чувствовал себя виноватым и из-за этого пропадал еще чаще.

Лиллиан никому не сказала, что считает это хуже нападения на Перл-Харбор, не сказала даже Минни – Минни бы очень расстроилась, услышав это. Ну, в конце концов, никто не погиб, не был похоронен на дне морском, не был ранен. Вокруг Денби было тихо, холодно и спокойно. Иногда Минни спрашивала о Фрэнке. Покормив мать овсянкой, или сделав сэндвичи для Лоис, или отжав выстиранную одежду, она падала на диван и спрашивала про Фрэнки. Поскольку Фрэнк прислал домой всего два письма, Лиллиан решила что-нибудь выдумать. Теперь у него есть друг из Арканзаса по имени Исайя Ферман, и им приходилось вставать в четыре утра и бродить по лесу длинными молчаливыми шеренгами, неся рюкзаки, весившие восемьдесят фунтов, и подняв ружья над головой. Им приходилось кричать: «Ать, два, три, четыре», и отдавать честь, и стирать белье в ведрах воды, набранной в реке, а есть и пить из собственных касок. Минни слушала с интересом и, похоже, верила Лиллиан. На самом деле Фрэнк написал: «До места добрался. Поездка была ничего. Бараки довольно примитивные, но теплее моей палатки, подробности потом». А во второй раз: «Строевая подготовка не беспокоит, она легкая. Впрочем, многие жалуются. Наверное, нас отправят на восток. Дам вам знать. С любовью, ваш сын Фрэнк».

Лоис совсем бросила школу – в доме было слишком много дел. Минни давала ей задания по чтению и письму. Генри пришлось ходить с Люси в школу на другом конце Денби, неподалеку от фермы Джоуи, и тот каждый день подвозил их на своем новом автомобиле. Поскольку стояла зима, Джоуи не работал в поле, зато решил сделать ремонт в старом доме дяди Рольфа и переехать туда. Дядя Джон и его новая жена, Шейла, не захотели жить в этом доме – слишком маленький и убогий. Там было всего четыре комнаты, но Джоуи сказал, что ему хватит. По утрам он доил шесть коров, отвозил детей в школу, весь день чинил крышу и менял окна, а потом, когда заканчивался учебный день, отвозил их домой и снова доил коров.

Лиллиан, видимо, была очень приземленным человеком, потому что сильнее всего ее расстраивало, что дом Фредериков – даже пришедший в упадок, по-прежнему самый красивый дом, который она когда-либо видела, – теперь выглядел плохо, и в нем дурно пахло. Минни не справлялась с уборкой, поскольку ей все время приходилось прерываться и что-нибудь делать для миссис Фредерик. Кое-какие вещи она старалась убирать, но посуду мыла по мере необходимости и так же поступала с горшками и кастрюлями. Сама она как будто ничего не ела, только пила чай («Моя единственная роскошь», – говорила она) со сливками, которые не продавала Дэну Кресту. Она похудела, волосы висели безжизненными прядями с колтунами. Она никогда не жаловалась, но Лиллиан знала, что она не спит ночами, – Лоис рассказала Лиллиан, что миссис Фредерик часто стонет по ночам и кто-то должен вставать и успокаивать ее, а мистер Фредерик этого не делает. («Ему никогда не хватало терпения», – заметила мама.) В любом случае, когда они обсуждали это за шитьем и вязанием, бабушка Мэри, бабушка Элизабет и мама все согласились, что то, чем приходится заниматься Минни, – не мужское дело. Бабушка Мэри сказала:

– Nun, man weiβ nie, was eine gute Sache ist und was nicht. Gott muss einen Plan haben[60].

– Но этот план мне не слишком нравится, – ответила мама.

– Ja, ну… – сказала бабушка Мэри и, пожав плечами, перекрестилась.

Потом они перешли к обсуждению более страшных вещей, которые происходили с людьми в жизни.

Уолтер уже не знал, что и думать. Ясно же, что война никому пользы не приносила, а в церкви все молились за солдат в армии, за гражданских в зоне военных действий, за города, разрушенные бомбежками, однако осенью он заработал втрое больше, чем в прошлом году, и за это должен быть благодарен – ведь если не благодарить, можно накликать беду. А тут еще и Фрэнк. Розанну привело в бешенство, что Фрэнк бросил колледж за две четверти до выпуска (а ведь был круглым отличником), – его же не призвали, так почему бы не надеяться на лучшее? – но Уолтер думал, что Фрэнку в армии самое место (как «мухе на дерьме», как выражались, когда он сам служил), и Уолтер надеялся, что Фрэнк вынесет оттуда больше, чем сам Уолтер. Скучал ли он? Ну, а по чему тут скучать? Эймс, или плато Озарк, или Северная Каролина, или Европа? Сколько он им писал, так все одно. Что до Джо, тот получил отсрочку по классу 2-А как фермер, но, может, для его же блага ему бы стоило пойти в армию, посмотреть мир. Однако работы было невпроворот. Усадив Клэр себе на колени, держа ее за руки и приговаривая:

– Вот как ездит леди на лошадке, цок-цок-цок… – Уолтер обдумывал, сколько полей им с Джо и Джоном нужно будет засеять в этом году. – Вот как ездит джентльмен, скок-скок-скок.

Клэр захихикала. Сажать много овса нет смысла – так, для семьи, свиней с коровами, одно поле, – но слишком много работы, чтобы получить немного сена и зерна.

– А вот так… – Он помолчал, пока Клэр не крикнула:

– Фермер!

– Да! Вот так ездит фермер!

Она стала раскачиваться взад-вперед и смеяться, и Уолтер смеялся вместе с ней. Клэр исполнилось три года, и это была ее любимая игра. Фредерики отдали им старую деревянную лошадку Лоис, и Клэр часто сидела на ней, держась за изгиб деревянной гривы, и визжала от удовольствия.

Розанна крикнула из кухни:

– К ужину готовы?

Уолтер встал и отнес Клэр на кухню. Генри накрывал на стол, а Лиллиан мяла картофель, подлив немного молока.

– Что на ужин? – спросил Уолтер.

– Фрикасе, – ответила Розанна, – но без клецек. Хватит с тебя клецек, и с меня тоже. Впрочем, я собрала молодой горошек в саду, а еще осталось немного спаржи. А это последний картофель, пока молодой не вырастет, так что давай им насладимся.

– Как всегда, – сказал Уолтер.

Он усадил Клэр на подушку, а Генри поставил на стол кувшин с водой. Открылась дверь, и вошел Джо, на ходу скидывая сапоги. Сквозь дверной проем Уолтеру в лицо ударил влажный весенний воздух, в котором мешались запахи земли и навоза, а также яблоневых цветов и свежей травы. Уолтер глубоко вдохнул. Когда Джо сел за стол, он спросил:

– Так сколько акров нужно засеять в этом году?

– Восемьдесят для меня, сто сорок для тебя, двести для дедушки Отто, а дедушка Уилмер, судя по всему, решил отвести сто восемьдесят под кукурузу, а девяносто оставить под паром. Это можно засеять клевером, если будет возможность. – Он помолчал и посмотрел на Уолтера. – Мистер Фредерик спрашивал, не засеем ли мы его задние пятьдесят акров, те, что вдоль нашего забора. Там раньше рос овес, а полтора года назад он укрыл его навозом. Урожай должен получиться неплохой.

– А чего он сам-то не засеет?

– Сил нет.

– Посмотрим, – сказал Уолтер. – Я с ним поговорю. Шестьсот пятьдесят акров – это много. Трактор наработал уже тысячи часов, а дедушкин трактор еще старше.

Вопрос покупки нового трактора они обсуждать не стали.

– Я могу это сделать, – сказал Джо. – День становится длиннее. Поле мистера Фредерика ровное, заборов нет, нечего опасаться. Должно быть легко.

Тем временем Генри обгладывал куриные кости, а Лиллиан помогала Клэр набрать ложку горошка, чтобы она могла положить его в рот. Розанна встала, взяла перец и поперчила картошку. Обычный семейный ужин; Уолтер вдруг подумал о том, что ему уже сорок шесть лет. Потом посмотрел на Розанну и спросил:

– А какое сегодня число?

– Двадца… – начала Лиллиан.

– О господи, Уолтер, – воскликнула Розанна. – Твой день рождения! Прости, я забыла!

– Я и сам забыл, – сказал Уолтер. – Лучше бы и не вспоминали.

– Сколько тебе лет? – спросил Генри.

– Сорок семь, – ответил Уолтер, чем привел Генри в ужас. – Ну, дедушке Уилмеру семьдесят четыре, а дедушке Отто семьдесят два.

– Только им об этом не напоминай, – сказала Розанна, и Уолтер рассмеялся. – А еще говорят, что на ферме время идет медленно.

– У нас нет для тебя подарков, папа, – повинилась Лиллиан.

– Пришло время мне дарить вам подарки на мой день рождения, а не наоборот, – сказал Уолтер. – Дайте-ка подумать. – Уолтер посмаковал последнюю ложку картофельного пюре и встал из-за стола. – Сейчас вернусь.

Наверху в шкафу хранилась шкатулка с вещами, которые он собрал в детстве и юности. Он не заглядывал в нее уже лет двадцать, а то и больше. Ничего дорогого или ценного, но в тот или иной момент эти вещи имели для него какое-то значение. Он отыскал ее, нашел ключик и, не открывая, отнес вниз.

– Мне всегда было интересно, что там, – оживилась Розанна.

Уолтер вставил ключик в замок, не без труда повернул его и вытащил. Поднял крышку. Он забыл, что там не так уж много вещей, но все же их было достаточно. Аккуратно наклонив коробку, он высыпал содержимое на стол. Генри встал на колени, а все остальные наклонились вперед. Кончиком пальца Уолтер раздвинул предметы, чтобы каждый из них можно было лучше рассмотреть.

Первым делом он дотронулся до перышка, на удивление сохранившего золотистый цвет.

– Это перо иволги, – объяснил он. – Во Франции иволги были не такие, как в Америке, – ярче. Они очень красиво пели. Это перо просто лежало на каменных перилах моста, по которому я шел, и я его подобрал.

Он коснулся монетки.

– Это золотой доллар с изображением индейца. Дедушка Уилмер получил его, когда ему исполнился двадцать один год, и подарил его мне, когда я родился.

Он взял в руку крошечный сухой стебелек, поднес его к носу и вдохнул слабый, но душистый аромат.

– Это веточка лаванды, – сказал он. – Я купил ее на рынке во Франции.

Он протянул ее Джоуи. Тот понюхал.

Затем он взял конверт и, отогнув верхний клапан, вытащил фотографию, которую передал Лиллиан. Пока она ее рассматривала, он объяснил:

– Это я в двадцать два года с армейскими товарищами. Я в центре, такой лохматый, а слева Герб Андронико, которого убили месяца два спустя, а справа Норм Ансгар, он умер во время эпидемии гриппа.

– Выжил только ты? – спросила Лиллиан.

– Из нас троих – да. Поэтому я и сберег эту фотографию.

Лиллиан передала снимок Розанне, а та поднесла его к окну, чтобы получше рассмотреть.

– Ты никогда не говорил про этих двоих, – заметила она.

– А что тут скажешь?

Остался только крошечный платочек, явно не предназначенный для того, чтобы в него сморкаться, весь в пожелтевших кружевах. Уолтер развернул его.

– Его сшила моя прабабушка, Этта Чик, еще в Англии, когда была совсем девочкой. О, это было где-то в тысяча восемьсот тридцатом.

Некоторое время все они рассматривали пять предметов. Уолтер сказал:

– Джоуи? – Он думал, что Джоуи выберет доллар, но тот взял веточку лаванды. – Лиллиан? – Он думал, Лиллиан захочет платок, но она взяла перышко. – Генри? – Генри остановился на золотой монетке и потер ее о рубашку.

Уолтер взял фотографию. Розанна сказала:

– Это я бы хотела оставить для Фрэнка.

Уолтер отдал ей снимок. Затем посадил Клэр себе на колено и, указав на платок, сказал:

– Это подарок для тебя, Клэр. Он очень старый. Я напишу тебе записку об этом и приберегу его для тебя. Хочешь?

Клэр кивнула и уткнулась головой в его шею.

– Завтра я испеку для тебя торт, Уолтер, – сказала Розанна.

Уолтеру не было дела до торта. Но он почувствовал, как сидевшая у него на коленях Клэр теснее прижимается к его боку, посмотрел на две темные и две светлые головки, а потом на Розанну. Он почувствовал, как оба они подумали об одном и том же – что годы, которые олицетворяли эти старые предметы, необязательно должны были закончиться именно так. Например, если бы он упал в колодец, Розанна нашла бы шкатулку, задумалась бы, что значат все эти предметы, но никогда бы не узнала. По телу прошла дрожь, и он заметил, что Розанна тоже вздрогнула. Они улыбнулись друг другу – в последнее время такое случалось редко.

Предполагалось, что Фрэнк попадет в инженерный корпус, как и большинство солдат в форте «Леонард Вуд». Лесистая, холмистая, изолированная местность сильно отличалась от Иллинойса и уж точно от Айовы. Здесь было жарко, повсюду зелень и почти не было ветра. Строевой сержант Фрэнка, техасец, рассуждал не так, как другие, и придумал небольшую игру для рекрутов. Начиналась эта игра просто: он взял походный котелок, открыл его и бросил внутрь пригоршню монет. Дав солдатам минуту, чтобы рассмотреть монеты, он закрыл котелок и спросил, что там. Легко. В первый раз Фрэнк все запомнил – четыре пенса, никель, два дайма и четвертак, – и во второй тоже – шесть пенсов, четыре дайма, два никеля и два четвертака. Во второй раз у него было тридцать секунд. После этого сержант использовал другие мелочи вместо монет: шесть камешков, четыре листика и три желудя. Восемь зерен кукурузы, три сушеных боба, снова два желудя и четыре кленовых семечка. Пять патронов двадцать второго калибра и три – тридцать третьего. Фрэнку хватало одного взгляда, чтобы это запомнить. Почему? Оттого, что считал коров и овец? Оттого, что выслеживал кроликов? Оттого, что стрелял белок? Оттого, что оставлял след кукурузных зерен для фазанов?

А потом Фрэнку и еще одному парню – Лайману Хиллу из Оклахомы – дали винтовки получше, новые полуавтоматические MK-I. Фрэнк слышал про них, но никогда раньше не видел. Отличное было оружие – хорошо сбалансированное, с очень длинным дулом, твердо лежало в руке. С этими винтовками, принадлежавшими не им, но армии США, им велели тренироваться в стрельбе по мишеням. Фрэнк показал хорошие результаты – он попадал в яблочко всякий раз с пятисот ярдов, хотя на таком расстоянии он едва различал только края мишени, пока им не выдали новые линзы, так хорошо отполированные, что он снова мог разглядеть центр мишени. Но Лайман выступал еще лучше. Лайман умел оценивать скорость и направление ветра и брать это в расчет. Он попадал в яблочко с семисот ярдов без промаха.

Через неделю тренировок взволнованный сержант отвел их к лейтенанту. Тот недавно вступил в должность, досрочно закончив Вест-Пойнт после бомбежки Перл-Харбор, и был всего на четыре месяца старше Фрэнка (Лайману было девятнадцать, но выглядел он на шестнадцать – за всю свою жизнь он так хорошо не питался, как в армии, и всего за два месяца уже вырос на дюйм). Сержант хотел отправить Фрэнка и Лаймана в Огайо, в лагерь «Перри», чтобы там обучить их снайперскому делу, а потом отослать в Африку – Седьмая армия направлялась в Африку сражаться с Роммелем, и снайперы должны были ее сопровождать. Лейтенант колебался. Впрочем, лейтенант всегда колебался, кроме тех случаев, когда сержант, прослуживший в армии девятнадцать лет и, если бы не война, ушедший бы уже на пенсию, говорил ему не колебаться. Они стояли в кабинете лейтенанта, и сержант подошел к Фрэнку, развернул его лицом к окну и спросил:

– Рядовой Лэнгдон, вы хорошо рассмотрели стол лейтенанта Йоргенсона?

– Да, сержант.

– Назовите предметы на столе, рядовой.

– Есть, сержант. Три карандаша, два коротких и один длинный. Одна авторучка в футляре. Один армейский блокнот. Одна кобура и один пистолет «кольт». Два четвертака и пятьдесят центов. Одна лампа. Один «Базовый полевой устав». Один клочок бумаги, скомканный. Два набора солдатских жетонов. – Он помолчал и прибавил: – Одно письмо, адресом вверх, и другое адресом вниз. Одна чашка кофе, наполовину полная.

– Рядовой, обернитесь.

Фрэнк повернулся.

– Рядовой, – сказал сержант. – Посмотрите на стол. Вы что-нибудь забыли?

– Да, сержант, – ответил Фрэнк. – По краю абажура ползет муха.

Он произнес это с бесстрастным лицом. Муха упала через край к лампочке, и глаза сержанта заблестели.

– Что это доказывает, сержант? – спросил лейтенант Йоргенсон.

– Сэр, это доказывает, что если в армии будет несколько метких стрелков – снайперов, как называют их наши английские кузены, – то нужно отобрать людей, годных к работе. Любой может научиться стрелять, если дать ему достаточно времени и патронов, но отнюдь не любой может научиться наблюдать за тем, что его окружает.

– Я не уверен, сержант, что подобная тактика нужна армии.

– Сэр, возможно, вы правы, но в лагере «Перри» тренируют группу для отправки в Африку, и мы слышали, что морпехи это поддерживают. Так что я не думаю, что способности рядового Лэнгдона и рядового Хилла стоит тратить на то, чтобы копать отхожие места, сэр. Рядовой Хилл лучше стреляет, но рядовой Лэнгдон лучше оценивает подходящую цель.

– Я подумаю об этом, сержант. Вы с рядовым Лэнгдоном можете быть свободны.

По пути назад в столовую Фрэнк спросил:

– А чем занимается снайпер, сержант?

– Охотой на врага. – Очевидно, на лице Фрэнка отразился интерес, потому что сержант продолжал: – Вы ведь не возражаете, рядовой Лэнгдон? Гансы[61] это делают, япошки и лайми[62] тоже. Лично я не думаю, что детишки, которых научили придерживаться правил, сумеют выиграть эту войну, а вы, рядовой?

– Нет, сержант.

Разумеется, сержант одержал победу, и к первому мая Фрэнк очутился в Огайо.

Как только Элоиза пришла на работу, как только услышала о битве за Дьеп, еще до того, как узнала, что канадцы принимали в ней участие, ее охватил странный, тяжелый ужас, которого она никогда раньше не испытывала. Прошлой ночью во время высадки (на рассвете во Франции) она сидела на кровати, подпиливая ноготь на большом пальце правой руки. Неожиданно накатившее чувство страха заставило ее выглянуть в окно спальни, и ей показалось, что она видит за стеклом чье-то лицо. На заднем балконе кто-то стоял! Там не должно было никого быть, потому что туда возможно попасть только с крыши. Элоиза торопливо погасила свет, и когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела, что за окном нет никакого лица, на фоне бледного, затянутого облаками неба нет никакой головы. На крыльце пусто. Но ощущение, что она видела лицо за окном, не покидало ее, и когда на следующее утро она услышала о провальном нападении Канадской второй дивизии и кое-каких других частей – британских, судя по всему, – на Дьеп (девятьсот убитых, сотни раненых и тысячи взятых в плен), одно в сочетании с другим тихо убедило Элоизу, что Юлиус – один из убитых, иначе лицо не появилось бы у нее за окном.

Конечно, Юлиус – заядлый материалист – первым высмеял бы эту мысль, но Элоиза никак не могла от нее избавиться. Даже некоторых репортеров, специализировавшихся на новостях с поля боя и детально знавших ход каждой битвы, Дьеп привел в ужас и ярость – британцы, скорее всего Маунтбеттен, но и Монтгомери[63] тоже, просто швырнули свою пехоту и танки «Черчилль» на немецкую оборону и смотрели, как их разносят в пух и прах, но зачем? Причину никто не понимал – за ними не следовали другие войска, во Франции было нечего делать, кроме как позволить превосходящим силам врага перебить себя. Хотя немцы отправили большую часть войск в Россию, Францию они все еще крепко держали, и британцы это знали. Репортеры поглядывали на Элоизу с другого конца отдела новостей (она работала над статьей об Овете Калп Хобби[64] и Вспомогательных женских армейских корпусах). Все знали, что Юлиус с канадцами. Наконец один из репортеров подошел и положил ей на стол депеши, но не сказал ни слова. А что тут скажешь?

Когда Элоиза вернулась домой с работы, Роза лежала на диване и читала книгу. Она так сильно напоминала Юлиуса – тонкое лицо, глубоко посаженные, яркие глаза, кудрявые волосы, полные губы. Она считала себя некрасивой, но Элоиза думала, что она вырастет похожей на Полетт Годдар[65]. Насколько честной нужно быть с ребенком – вот, по мнению Элоизы, извечный вопрос любой матери. Я не стану покупать тебе эту куклу, потому что куклы учат тебя, что нужно потратить свою жизнь на бездумное размножение? Твой отец ушел на войну, потому что ненавидит Сталина сильнее, чем Черчилля, а теперь беспринципный империалист Маунтбеттен загубил твоего отца из-за своей полной некомпетентности? Когда твой отец бросил нас – меня, – он был рад уйти и, возможно, не вернулся бы? Дело ведь не только в том, что родные твоего отца отреклись от него, когда он вступил в партию, но неужели им совершенно не интересно, что творится с его гойской немецко-американской женой-коммунисткой, если он вообще на ней женат?

Элоиза решила не высказывать вслух свои мысли и подозрения и только спросила:

– Что читаешь?

Роза показала ей обложку. «Пес по имени Лэд».

– Я тебя люблю, – сказала Элоиза.

– Что случилось? – нахмурившись, спросила Роза.

– Ничего. – Вот тебе и вся честность.

1943

Со своей точки обзора в каменистой лощине на склоне холма над перевалом Фрэнк видел большую часть бреши в две мили в ширину в остроконечной цепи Атласских гор. Его и еще нескольких снайперов – человек шесть – отделили от основного войска. Он быстро выкопал дополнительную ямку в лисьей норе, установил треножник так, чтобы можно было поворачивать оружие градусов на шестьдесят, затем лопатой выкопал еще немного, чтобы залечь туда, если почувствует, что его могут заметить с воздуха. Сам он видел одного из товарищей, только одного. В холмах засели три отряда. Фрэнк глотнул из походной фляги. Несмотря на то что это была Северная Африка, было совсем не жарко – скорее даже приятно.

Внизу, где горы уступали место дороге, несколько подразделений копали окопы. Закладывали мины, но земля была такой сухой и каменистой, что их не зарывали, а просто оставляли небрежными кучами в пыли. Сержант сказал, что Роммель и его армия так вымотались и отошли так далеко от баз снабжения, что будет удивительно, «если они вообще явятся на вечеринку». Фрэнку сообщили, что когда «вечеринка» закончится, они продвинутся вперед, к деревне, и уберут засевших там немецких снайперов. Это Фрэнку должно было понравиться. Солнце здесь не садилось, а как будто падало. Свет просто мгновенно превращался во тьму. В воздухе было так мало влаги, что свет не искрился и не задерживался. Все здесь либо было, либо нет. Их предупредили, что не должно быть заметно ни огонька, поэтому Фрэнк съел свою провизию холодной. В пустыне было так много звезд и все они светили так ярко, что ему было чем заняться – например, рассматривать какое-нибудь созвездие или два. Пока в армии Фрэнку нравилось все. Сколько уже прошло, больше года? Дольше, чем его отец пробыл в Европе, если считать с отъезда и до возвращения. Фрэнк побывал в Миссури, Огайо, Виргинии, а потом в октябре в Нью-Йорке, где им дали четырехдневный отпуск перед отплытием на корабле в Касабланку. Три тысячи человек на корабле в конвое из тридцати кораблей и превосходная погода для плавания, с остановкой на Азорских островах. Ничего подобного этому месту Фрэнк никогда раньше не видел. Впрочем, любое место, в котором он побывал, включая эту самую яму в Атласских горах, отличалось от всего, что Фрэнк когда-либо видел.

Фрэнк проснулся от первого порыва ветра, резкого и полного пыли. Еще не рассвело. Он прикрыл рот шарфом и поглубже натянул каску. Есть не хотелось. Он и чувствовал, и слышал, как передвигаются бронетанковые дивизии. Встав на колени, он посмотрел в сторону перевала. В окопах кто-то шевелился, но в темноте трудно было разглядеть что-то определенное.

На рассвете показались бронированные танки. Отсюда они казались плоскими, гораздо ниже и, возможно, даже шире, чем американские «Шерманы». Фрэнку они казались уродливыми, но пугающими, его задача была стрелять по ним, что он и делал, – бронебойными патронами. Американские танки, которые должны были выступить против них, оказались бесполезными – это стало ясно в первые же десять минут. Даже рядовой Лэнгдон видел, что когда «Шерману» приходилось разворачиваться, чтобы нацелить пушку на противника, пушка нечасто оказывалась нацеленной в правильном направлении. Страшно было смотреть, что немецкие пушки делали с американскими танками – просто поджигали их. Им всего-то нужно было нацелиться на бензобак и взорвать его. «Шерману» и его экипажу конец, Фрэнк это знал. Но американцы, возможно по чистой случайности, несколько раз попали в цель, и когда немцы выскочили из люков, Фрэнк сделал все возможное, чтобы снять их. К счастью, в грохоте и дыме его присутствие легко было не заметить. Он уложил двоих, хотя на одного зря потратил пулю, поскольку парня уже охватило пламя, и, возможно, еще третьего – Фрэнк не мог понять, попал он или нет, потому что, как сразу после выстрела, ему пришлось спрятаться в укрытии.

У парней в окопах совсем не было шансов, да? Бронетанки шли прямо на них, проезжали по ним и, слегка разворачиваясь, давили их гусеницами. И от кучи мин не было никакого толку. Они даже не смогли остановить бронетанки – те прошли прямо по ним. К полудню сражение рядом с позицией Фрэнка закончилось, и он оказался в ловушке в своем небольшом укрытии. Соседнего снайпера, Кортни, подстрелили, похоже, насмерть – Фрэнк видел, как он, не двигаясь и не издавая звуков, лежит на сухом склоне. Раненые всегда издавали какие-нибудь звуки. Остальные, если они выжили, сидели тихо, как мыши, как и сам Фрэнк, в ожидании темноты. Он надеялся, «Штуки»[66] не станут тратить время и обстреливать его, но эту выемку на склоне холма он выбрал специально – сверху, сзади и спереди его не было видно, только снизу, но там сейчас ничего не происходило. Немцы ушли дальше, оставив за собой ужасающую кучу брони и трупов, разбросанных по перевалу. Фрэнк вытащил компас. Утром Эйзенхауэр был в Сиди-Бу-Зид, и бронетанки явно шли туда. Сиди-Бу-Зид располагался к востоку-юго-востоку. Фрэнк вспомнил еще один город – кажется, название начиналось на «Т» – он слышал, как о нем говорили, но, конечно, не мог прочитать название, написанное по-арабски. Так или иначе, тот город находился на северо-северо-западе. Фрэнк убрал компас, лег обратно и стал ждать, пока рухнет солнце и запылают звезды. Луна почти полная, но взойти должна была только около полуночи. Фрэнк прикинул, что у него около четырех часов, чтобы куда-нибудь добраться.

К тому моменту, как в новостях показали шествие пленных после высадки в Дьепе, Розанна и все остальные уже знали, что Юлиус погиб, поэтому не вглядывались в лица проходивших солдат в поисках знакомого. Однако после сражения в Кассеринском проходе («Очередное фиаско! – утверждал Уолтер. – Эти немецкие парни уже годами сражаются, а американцев отправили прямо с фермы, чтобы те потерпели поражение!») они не знали, где Фрэнки. Знали только, что он был в дивизии, бригаде и роте, угодивших в самое пекло, в той самой танково-пехотной бригаде, позволившей заманить себя в ловушку и уничтожить. Они знали, что Фрэнки снайпер; это была их единственная, хотя и слабая надежда. Увидев новости в Ашертоне, Розанна стала молиться, но в то же время подумала: «Что ж, если его возьмут в плен, их ждет пара сюрпризов». Приятная мысль, но она не надолго ее успокоила. Однако всего через два дня после новостей они получили письмо. Фрэнки принимал участие в сражении, но, подозревая, что, уничтожив танковые бригады и пехоту, немцы вернутся, чтобы добить лежачих, отступил в горы («Довольно жарко и сухо. К середине дня я недалеко ушел») на три дня. К счастью, выиграв сражение, Роммель прекратил операцию («Наверное, решил, что с нами покончено», – писал Фрэнки), так что американцам удалось перегруппироваться. Все равно жертв были тысячи, а их командира, Фреденхолла, сняли с поста («Позорище», – высказался Фрэнки). Естественно, Розанна была счастлива, что Фрэнки жив – и не просто жив, но и в полном порядке и ведет себя как обычно. Она даже испекла ему имбирное печенье, уложила в коробку и отправила по почте. Она выбрала имбирное, потому что оно дольше всего хранилось, а по прибытии по адресу через несколько недель становилось даже вкуснее. По правде говоря, она сомневалась, что он получит посылку, но любой, кто открыл и съел бы их по дороге, заслуживал угощения.

Уолтер клялся, что никогда и не сомневался в том, что Фрэнки объявится, – разве он не делал так всегда? Он беспокоился, что Фрэнка накажут за то, что он бросил свою часть, но, может, снайперы и должны так поступать. В итоге его еще и повысили – Фрэнк один уложил целую немецкую минометную команду. Теперь ему присвоили звание капрала.

– Надеюсь, это не значит, что он кем-то командует, – сказал Уолтер.

Но, по словам Фрэнки, как раз это оно и значило. Он командовал пятью снайперами.

К письму он приложил фотографию себя вместе с парнем по имени Лайман Хилл, с которым служил в Миссури и Огайо. Тот в сражении не участвовал. Фрэнк со дня на день ожидал нового сражения. Розанна снова и снова перечитывала эту строчку: «Мы со дня на день пойдем за теми гансами, и, должен сказать, я не могу этого дождаться». Потом он написал: «С любовью, ваш сын Фрэнк». На письмо, в котором Розанна рассказала ему про Юлиуса, он так и не ответил. Розанна не знала, хотела бы она, чтобы он получил то письмо, или нет, поскольку не знала, хорошо или плохо для солдата ощутить свою смертность. Тем временем ее брат Гас пошел в армию, и чем он занимался? Лежал во чревах самолетов, бомбивших немецкие промышленные города (правда, Розанна не знала какие). По идее он фотографировал, попали бомбы в цель или нет. Он перестал писать домой – по мнению бабушки Мэри, потому что не хотел, чтобы его жена, Анджела, рассчитывала на его возвращение. Анджела слегла и подумывала о том, чтобы уехать к родным в Миннеаполис. Розанна считала это хорошей идеей.

А Уолтер, Джоуи и Джон все сеяли, сеяли, сеяли, а потом культивировали, культивировали, культивировали. Стояла хорошая погода. Джоуи отлично выращивал кукурузу на посевы, и Уолтер перестал жаловаться и даже указывать Джоуи, что делать. Теперь всем указывал Джоуи, и в результате они заработали кучу денег. Достаточно, чтобы Джоуи мог обустроить в ветхом домишке Рольфа ванную комнату и даже пристроить эркер в гостиной. Иногда он возил Минни в кино в Ашертон, но в таком случае Розанне приходилось сидеть с миссис Фредерик. Она не возражала: просто читала миссис Фредерик вслух, и несчастная женщина вела себя довольно тихо. Она так исхудала, что Розанна понятия не имела, как она еще жива, но вины Минни в этом не было. Минни кормила ее хорошими, питательными блюдами, например рубленым мясом и шпинатом в белом соусе или яичницей с мелко нарезанным беконом, и давала ей пить молоко со сливками, но проку от этого никакого. Бабушка Мэри говорила, в старости это нормально: когда жизнь больше ничего не может тебе дать, пища просто проскакивает сквозь тебя.

Даже у Лиллиан завелись кое-какие деньги. Она устроилась на работу: продавать газированную воду и закуски в аптеке неподалеку от школы. Работала после уроков, и Джоуи привозил ее домой к ужину. Уолтер не одобрял, что она тратит деньги на румяна и помаду (у нее даже была пудреница, по ее словам, серебряная, хотя Розанна подозревала, что это всего лишь серебряное покрытие). Разумеется, Лиллиан тратила не все, откладывая треть, а может, даже половину, но Розанна во всем ее поддерживала. Девушке, особенно девушке с фермы, которая изначально находится в невыгодном положении, вполне пристало выглядеть современно и как можно свежее. Правильно, что она разглядывает киножурналы, смотрит, что сейчас в моде, а если можно воспроизвести какую-нибудь мелочь – например, сетку для волос, – то почему бы и нет? Лиллиан, так сильно страдавшая в старшей школе, особенно после того, как жестоко повела себя с ней эта неблагодарная Джейн как-бишь-ее (Розанна знала ее фамилию), наконец обрела веру в себя, и мальчики начали на нее заглядываться. («Пусть глядят, – сказал Уолтер. – Глядеть им никто не запрещает».)

Только Генри оставался загадкой. В последнее время он ничего не делал, только читал. Он прочел уже все книги в школьной библиотеке. Книги он держал так близко к лицу, как будто ему требовались очки (по словам врача, не требовались). Его лицо оставалось привлекательным, несмотря на шрам под нижней губой (от которого Розанна то и дело не могла отвести взгляд), и он был стройный, как тростинка, но если он читал на диване или на стуле, то разевал рот, отчего казалось, будто он пребывает в полусне, а если ложился, то склонял голову набок, и ему было все равно, что волосы у него торчат в разные стороны. Розанну поражало, что такой симпатичный ребенок – пусть даже мальчик – обращает так мало внимания на свою внешность, но все, что его волновало, – это «Остров сокровищ», «Черная стрела» и «Владетель Баллантрэ» или «Собака Баскервилей», «Знак четырех» и «Долина страха». Прочитав книгу какого-нибудь автора, он просто не мог удержаться, чтобы не прочитать все остальные его книги, и изводил всех, пока не находил то, что мог разыскать на чердаках, складах, в магазине Армии спасения и в библиотеке Ашертона. А все любимые писатели у него были англичане, не американцы – например, его не заставишь читать Джеймса Фенимора Купера. К тому же на Рождество ему взбрело в голову учить немецкий, и он заставил бабушку Мэри и дедушку Отто говорить ему «nein und ja» и даже к Розанне иногда обращался по-немецки и отвечал ей, только если она тоже говорила по-немецки. В общем, он был умный мальчик. Странный, непонятный, но умный.

Клэр было четыре с половиной года, осенью она должна была пойти в школу. Розанна сказала бы, что из всех ее детей только Клэр совершенно нормальная. Она ела, что давали, не жалуясь, надевала любую чистую вещь, играла с тем, что давали. Ложилась спать, когда было велено, и вставала, когда к этому были готовы. У нее были красивые темные волосы, блестящие и густые, и она никогда не ерзала, когда ей заплетали косу. Она умела считать до двадцати и писать такие слова, как «кошка», «собака», «мышка» и «Клэр». Она могла спеть «Alouette», «Ты спишь?» и «Я маленький заварочный чайник». Она знала наизусть вечернюю молитву. Она часто смотрела в окно, а когда ей говорили: «Клэр, не путайся под ногами», она тотчас уходила. Она предпочитала общество Уолтера. Ходила с ним в амбар и болтала, пока он доил коров и кормил овец. Она ни о чем не просила и довольствовалась тем, что ей давали. Бабушка Мэри и бабушка Элизабет считали ей миленькой.

Вот что на самом деле делала война – она заставляла тебя по-иному взглянуть на свой убогий дом и скромную семью и преисполниться чувством благодарности за то, что ты, в отличие от многих, всего этого не лишился. Война заставляла задуматься, каково это, когда на крышу падают бомбы, во дворе воронки, ночи проводишь в бомбоубежище, а грохот разбудит и мертвеца, как однажды выразился Генри. Это заставляло тебя перестать говорить о том, чего бы ты хотела, потому что подобные разговоры, в конце концов, могли навлечь беду.

Фрэнку казалось, что он уже привык к войне, – после полутора лет службы в армии и десяти месяцев в Африке, – однако ночью двенадцатого июля он чувствовал себя так, будто оказался в ином мире, хотя Сицилия не слишком сильно отличалась от Африки. Переход на рассвете был довольно странным; стояла ужасная погода, дул такой сильный ветер, что большинство солдат сомневались, что командование даст добро на наступление, однако дали, а сержант заявил, что если они не переживут этот день, то им уже будет все равно, а если переживут, то застигнут гансов и итальяшек на острове врасплох. Так и вышло: берега оказались пустыми, а вокруг не было даже люфтваффе, лишь несколько итальянских бомбардировщиков атаковали пару транспортных и военных судов. По дороге в глубь острова они почти не встретили сопротивления. Они начали наступление восточнее порта – он назывался Ликата – и двинулись к нему. Это был город, полный изящных бледно-абрикосовых построек, которые, казалось, стояли тут целую вечность. Где-то на востоке находились Сиракузы – город, о котором Фрэнк узнал на уроках по истории Древнего мира. А еще он вспомнил Архимеда – в учебнике по математике была картинка, на которой Архимед поднимал мир с помощью рычага. Архимед вычислил число пи. Но Фрэнк сомневался, что попадет в Сиракузы. Пока сойдет и Ликата.

Рядовому Хиллу не терпелось попасть в глубь острова и пострелять гансов, хотя на безрыбье сойдут и итальяшки. Ходил слух, что позиции Муссолини подорваны, но Фрэнк не был уверен, что из-за этого наступление непременно пройдет гладко. Если генералы считали, что что-то получится, Фрэнка сразу начинали одолевать сомнения. Например, он знал (все знали), что танки и пехоту в Кассеринский проход отправили, даже не имея хорошей карты местности. Может, Пэттон был смелее Фреденхолла. Фрэнк надеялся, что у Пэттона есть хорошая карта Сицилии, но не особенно на это рассчитывал. Число убитых Фрэнком достигло одиннадцати. Он слышал, что в морской пехоте были целые взводы снайперов, у которых количество жертв исчислялось десятками, но то было в Тихом океане, где япошки захватили бесполезные маленькие острова. Их необходимо было убивать, чтобы выжить. Всех своих противников Фрэнк убивал на расстоянии. В том-то и смысл работы снайпера с телескопической мишенью – ты убивал их, их приятели оглядывались в поисках источника огня, и, если получалось, ты убивал еще одного, а если нет, тихо уходил. Но они-то не знали, что ты ушел, и начинали дергаться.

Пройдя Ликату (после полудня), они должны были рассредоточиться по холмам за равнинами. Пересохшее русло реки петляло сквозь поля под защитой кое-каких зарослей. Фрэнк решил, что они пойдут не вдоль него, а по нему. По краю. Все это время они хорошо видели дорогу – кто по ней ехал и кто двигался невнимательно. После полудня русло реки отклонилось от дороги и пошло вверх, в светлые холмы. Здесь было так сухо, что шестеро парней уже все были покрыты белой пылью. Мерфи и Джонс направились на восток, пересекли русло и пошли по краю полей, а Лэндерс и Рубен продолжили путь по берегу. Лаймана Хилла Фрэнк оставил при себе. Они не спускали глаз с дороги. У Лаймана руки так и чесались кого-нибудь подстрелить, и незадолго до наступления сумерек ему это удалось – кошку, вышедшую на охоту. Когда Лайман перевернул ее на спину дулом ружья, они увидели, что кошка толстая.

– Ну, хоть кто-то здесь хорошо питается, – заметил Лайман.

Те немногие жители Ликаты, которых они видели, были тощие и унылые. Но в зданиях не было страшных логовищ немецких снайперов. Сержант из форта Леонард Вуд был прав: пока британцы и американцы сомневались в правилах, немцы их преспокойно нарушали. По слухам, русские были еще хуже: они нарушили правила ведения войны и нарушали правила жизни. Если убить двух русских, на их месте каким-то образом появятся четверо, а если убить четверых, появятся восемь. Так им говорили. Когда Роммеля наконец победили и взяли в плен немцев, некоторые из них бросились обнимать врага, потому что знали, что если вернутся к своим, их переведут из Африки на Восточный фронт – например, в Харьков, а это страшнее Сталинграда. Когда знакомый Фрэнку капрал спросил военно-пленного: «А если я тебя застрелю?», тот пожал плечами и ответил: «Hier oder dort, was ist der Unterschied?» Фрэнк знал, что это значит: «Здесь или там, какая разница?»

Они с Лайманом шли дальше. Лайман жевал жвачку. Он не курил (Фрэнк тоже бросил – зажигалка представляла опасность для снайпера), но ему был нужен бесконечный запас «Джуси фрут». Если резинка у него заканчивалась, он приставал к Фрэнку и остальным, чтобы они отдали ему свою. Они двигались тихо и осторожно, избегая сучьев, листьев, травы, и постоянно останавливались, вглядываясь в подступающую темноту. Фрэнк хорошо видел в темноте, но Лайман – еще лучше. Фрэнк считал, это потому, что Лайман никогда ни над чем не раздумывал – как собака или лисица, он бездумно всматривался в горизонт. Иногда Фрэнк брал его в напарники, просто чтобы наблюдать за ним. За Лайманом числилось двадцать убитых.

Разоренные, бесплодные поля вдоль реки уступили место крутым, голым склонам, еще суше, чем поля. Фрэнк и Лайман начали по диагонали подниматься по одному из них, по возможности держась в тени холма. Фрэнк смотрел вверх и вперед, Лайман – вниз и назад. Мерфи, Джонс, Лэндерс и Рубен исчезли, но именно это от них и требовалось.

Фрэнк начал подыскивать место для лагеря. Дождя не было, а потому, несмотря на то что ночью, скорее всего, похолодает, палатку они ставить не станут (слишком хлопотно). На склоне холма он нашел небольшое углубление в виде борозды, и они укрылись там, поели и на всякий случай установили треножники. Ничего подозрительного они не заметили, но мало ли…

Фрэнк крепко спал, когда его разбудил какой-то грохот. Лайман тоже проснулся и, подобно псу, полностью сосредоточился на разглядывании дороги внизу. Луна скрылась, но на фоне бледного склона им удалось разглядеть, что происходит: «Кюбельваген», легкий военный автомобиль, пропустил поворот там, где дорога круто изгибалась на запад, упал с обрыва, перевернулся и приземлился на крышу. От дороги до того места, где лежала машина, было, по расчетам Фрэнка, футов двенадцать. Они с Лайманом молчали, ждали, что машина загорится, но этого не произошло. В тишине Фрэнк слышал доносившиеся из машины звуки, не крики ужаса, а что-то более бессмысленное. Как будто пассажиры «Кюбельвагена» были пьяны. Он нырнул назад в укрытие и дернул Хилла за собой.

– Это не наше дело, рядовой, – сказал он.

– Наше, если они вылезут.

– Возможно, – сказал Фрэнк, хотя вообще-то так и было. – Уверен, он или они серьезно пострадали.

– Разве ты не хочешь посмотреть? Мы с самой высадки не видели ни одного ганса. Интересно, чем они занимаются.

– Прощаются с подружками? – предположил Фрэнк. Лайман подавил смешок. – Мы не станем спасать их, но стрелять тоже не станем.

– Почему?

На это у Фрэнка не было ответа.

– Сколько времени? – спросил он.

– Два ноль-ноль. А что, если приедет еще кто-нибудь?

– Сделаем, что должны.

Но они не могли оставаться в укрытии. Наблюдать за машиной было все равно что смотреть фильм или следить за оленем на поляне – они должны были это делать, поэтому делали.

Как и у джипа, у «Кюбельвагена» была брезентовая крыша, но, в отличие от джипа, сзади она не была закреплена. Машина лежала, опираясь на ветровое стекло, с задранными вверх передними колесами. Пассажирам и так было нелегко выбраться, а если ветровое стекло рухнет, они точно окажутся в ловушке. Но оно выдержало, и через некоторое время единственная дверца в поле зрения Фрэнка начала открываться, прижимаясь к земле, и наконец показался темный силуэт. На это ушло много времени, и когда он вылез окончательно (вряд ли это была женщина), он какое-то время молчал, а потом застонал. Потом человек забормотал по-немецки, и Фрэнк понял, что тот точно пьян и, наверное, бредит от боли. Лайман выскочил из укрытия.

– Рядовой Хилл! – окликнул его Фрэнк.

Но в конце концов он последовал за Лайманом. Они не стали подходить близко, чтобы ганс их не увидел, и Фрэнк заставил Лаймана присесть.

Мужчина лежал на спине рядом с «Кюбельвагеном», уставившись в небо. Судя по форме, это был офицер, возможно оберст[67]. Но в таком случае он, как и полковник армии США, ехал бы не один. Фрэнк встал перед Лайманом Хиллом, подтолкнул его назад и прошептал:

– Тут должен быть шофер.

Лайман воспринял это как приказ и начал подкрадываться к «Кюбельвагену» с другой стороны, вне поля зрения оберста, который повернул голову набок, но потом снова обратил взор к небу. Через мгновение он снова начал что-то бормотать. Одна его рука лежала на груди, другая покоилась на кобуре пистолета; впрочем, может, так получилось случайно. Вряд ли он заметил Фрэнка. С другой стороны «Кюбельвагена» скрипнула разок дверь, и все стихло. Мужчина повернул голову в том направлении и произнес какое-то слово. Вроде бы «Хайм-что-то», имя, но больше он ничего не сказал. Фрэнк увидел, как к нему снова подбирается Лайман; тот вытянулся вверх, чтобы отчетливее видеть офицера, но добрался до Фрэнка, ничего при этом не предприняв. Он прошептал:

– Парень застрял в руле. В прямом смысле застрял, капрал. Руль воткнулся ему прямо в солнечное сплетение.

– Мертв?

– Да, капрал Лэнгдон.

Потом, ничего не планируя, они начали приближаться к офицеру. Тот их увидел. В этом Фрэнк был уверен. По крайней мере немец заметил движение или тень. Он повернул голову в их сторону. Пальцы сомкнулись вокруг рукоятки пистолета, и он вытащил его из кобуры. Фрэнк и Лайман Хилл подняли свои служебные револьверы. Но человек, офицер, оберст, целился не в них и даже не в их сторону. Он приложил пистолет к голове и, помедлив, нажал на спуск.

– Вот черт! – прошипел рядовой Хилл.

Человек громко застонал.

У Фрэнка по коже пробежали мурашки, и Лайман посмотрел на него. Фрэнк точно не знал, какой приказ отдать, а человек тем временем отчетливо произнес:

– Töte mich. Töte mich, bitte[68].

Фрэнк знал, что означает bitte – «пожалуйста». А töte – «убить», как, например: «Ja, ja, es ist Weihnachten, Zeit, um die Weihnachtsgans zu töten»[69].

– Он разговаривает? – спросил Лайман.

Фрэнк знал, что Лайман обрадуется возможности убить ганса – стрелять в упор будет даже приятнее.

– Что-то сказал.

– Что?

– Не знаю.

Лайман поверил.

– Думаю, надо взять его в плен.

– И что нам с ним делать?

– Отвезти его к ближайшему врачу.

Фрэнк и Лайман уставились друг на друга. Лайман сказал:

– Это за много миль отсюда.

Офицер взмолился:

– Bitte, bitte, bitte. Erschießen. Si mich![70]

Фрэнк поднялся, подошел к нему, прижал дуло револьвера ко лбу человека и нажал на спуск.

После этого они поступили, как должны были: обыскали одежду офицера, карманы шофера и машину, собрали все, что могло оказаться ценным для разведки. Это заняло около часа. Лишь когда рассвело, Фрэнк увидел, что весь забрызган кровью и мозгами, осколками костей и клочьями волос.

На следующий день они двинулись дальше в глубь острова.

1944

И вновь Фрэнк задумался, располагают ли генералы хоть какими-нибудь картами. Он подозревал, что у них есть только компасы, по которым они узнали, где запад, и направили туда войска. Фрэнк по-прежнему оставался капралом, хотя за ним теперь числилось двадцать два убитых и он доставил кое-какие материалы с места «несчастного случая», как они с Лайманом Хиллом всегда это называли. Некоторое время Фрэнк злился из-за того, что его не повысили, даже когда полковник Дрейк спросил: «Так чем там занимаются ваши парни, капрал?», а Фрэнк ответил: «Берегут патроны, сэр». Но когда они добрались до Камино, Фрэнку уже не хотелось иметь под своим началом больше снайперов. Шестого декабря застрелили Мерфи. Семнадцатого Лайман Хилл наступил на мину, и его пришлось нести вниз по склону гору что заняло четыре часа, а из-за немецких минометов все остальные при этом едва не погибли. Четыре раза они бросали Лаймана и ложились, но он выжил. Четвертого января Джонсу разнесло голову артиллерийским снарядом, а двадцать первого Лэндерс утонул в реке Рапидо, хотя вода была такая холодная, что он, возможно, замерз до смерти еще до того, как ушел под воду. В день бомбежки с Фрэнком оставался только Рубен, и только им двоим было приказано снова атаковать.

Рубен был родом откуда-то из-под Нью-Йорка. Невысокого роста, он неважно обращался с винтовкой, но зато из пистолета стрелял мастерски. Фрэнк так и не понял, шутил он или нет, когда сказал, что научился этому, стреляя крыс в переулках или «когда они перебегали из дома в дом по бельевым веревкам. Тогда в них проще было попасть». Школу Рубен бросил и вместо учебы работал на местного гангстера. Фрэнку он напомнил того парня из Чикаго, Терри. Он выглядел круто и был крутым, и даже притворяться не приходилось. В армию он пошел, потому что у копов появился ордер на его арест. Он перебрался из Нью-Йорка во Флориду, сменил имя на Рубен и пошел в армию. Сказал, во Флориде брали практически кого угодно. Он принимал Фрэнка как своего командира и выполнял приказы, как будто всю жизнь этим занимался. Может, так и было. Он был преступник и храбрец, но по природе своей – типичный ведомый.

Аббатство было видно отовсюду даже сквозь завесу нескончаемого дождя, и Фрэнк выслушал уже все аргументы: здесь видно свет, видно солдат, видно артиллерию, а если не видно, то почему бы любая армия, особенно гансы, упустила это превосходное для разведки место? А если сейчас их там нет, что ж, через день или неделю уж точно появятся. Также было очевидно, что тысяча парней, или десять тысяч, или двадцать тысяч, пусть даже отлично снаряженных, не сумеют подняться на эту гору и взять стены приступом – мало того что ландшафт сложный, так еще гансы обложили каждый квадратный дюйм ловушками, минами и растяжками. За пять дней до бомбежки, после того как итальянский полк, попробовавший штурмовать гору, смели, группу Фрэнка вновь попросили сделать невозможное. Кое-кто из парней отвел лейтенанта Мартина в сторонку, и они объяснили ему свою точку зрения на этот счет. То, что Рубен схватил лейтенанта за горло и прижал к стене окопа, а также достал из кобуры лейтенанта его служебный револьвер, явно побудило Мартина прислушаться к мнению солдат.

Фрэнк не сказал бы, что приказал Рубену высказать лейтенанту Мартину свое мнение (и мнение остальных солдат) в столь резкой форме, но он действительно думал, что Мартин мало того что дурак, так еще и сам пребывает в сомнениях. Требовалось лишь немного убедить его. Но они отступили недостаточно далеко, поэтому на себе испытали ночь пятнадцатого, когда ряды «Летающих крепостей», «Митчеллов» и «Мародеров» часами бомбили монастырь, сотрясая землю и небеса и озаряя светом все горные пики. Бомбы падали повсюду, независимо от того, где проходили линии. Прижавшись к земле, Фрэнк вновь задумался, смотрели ли генералы на карты. К счастью, горы были настолько отвесные и скалистые, что бомба, чтобы убить тебя, должна была упасть прямо тебе на голову. Фрэнку снова повезло: к утру он все еще был жив. Рубен, который всю ночь шептал молитвы на каком-то иностранном языке, тоже выжил, а вот лейтенант Мартин нет. Но Фрэнк подозревал, что тот встретил смерть с облегчением.

В Анцио, куда перебросили их часть, было не лучше. Союзники высадились там много месяцев назад – примерно тогда, когда часть Фрэнка впервые атаковала Монте-Кассино, но далеко они не продвинулись и теперь увязли в грязи. Фрэнк был уверен, что немецкая армия сосредоточилась на пиках Монте-Кассино, но на самом деле она притаилась в горных хребтах вокруг берега Анцио, обстреливая всех и вся восьмидесятивосьмимиллиметровыми артиллерийскими патронами. Все знали, что они целятся в палатки Красного Креста. А их огневая мощь была просто поразительной. День за днем они обстреливали все, что двигалось в низинах побережья у подножия утесов, взрывая один маленький каменный домик за другим. Фрэнк сразу понял, что план у союзников здесь такой же, как в Африке: атаковать, атаковать и атаковать, хотя у противника превосходные окопы и он даже не хоронит собственных мертвых. Союзники не хотели, чтобы гансы отвели какие бы то ни было из своих войск во Францию, или в Грецию, или куда-нибудь еще, где они могли принести пользу. То и дело звучали слова «пушечное мясо». Что ж, это было очень дорогое пушечное мясо. Фрэнк видел, что его задача изменилась. Что проку от снайперов? Обойти гансов нельзя, подняться выше нельзя, и все здания под их контролем. Оставалось лишь давить и давить до тех пор, пока… пока что? «Пока, – думал Фрэнк (и генералы), – что-нибудь не произойдет». Возможно, произошло лишь то, что наступила весна, а значит, адский холод сменился проливными дождями, и Рапидо им больше пересекать никогда не придется.

Рассвет двадцать третьего мая был довольно приятный, если говорить только о погоде, но когда начался артобстрел и Фрэнк вместе с остальной своей частью перешел в наступление, он, возможно, впервые подумал: «Теперь ты в армии». Под его началом было пять человек. Они были вооружены автоматами, пистолетами, гранатами, у них была куча патронов. Головы они прикрывали касками, и их даже в дыму было отлично видно. Но до утесов они добрались. Невысокому и ловкому рядовому Рубену удалось разнести две пулеметные точки одну за другой, после чего он вернулся к своей части, встал на мысе и восторженно показал всем и всему вокруг средний палец. Затем взвод пробился через перевал, в ходе чего только рядовой Корнхилл получил поверхностную огнестрельную рану на левой руке. Он утверждал, что она не болит и уж тем более не мешает ему сражаться. Фрэнк разрешил ему продолжать в том же духе до конца дня. Сам Фрэнк особенно не геройствовал, однако убил не то шесть, не то восемь человек. Лишь на следующий день они осознали, насколько это было трудно – их часть не пострадала, но сотни людей погибли или получили ранения, а десятки танков были выведены из строя. Однако с побережья они ушли.

Вечером следующего дня они добрались до города под названием Чистерна. Наверное, когда-то это был симпатичный город – здесь сохранились остатки улиц, парков, домов, лавок. Им было приказано пройтись по всем домам, вспугнуть оставшихся гансов и застрелить их. Рубену это хорошо удавалось, как и Эрнандесу из Окленда, Калифорния. Покинув сельскую местность, оба, кажется, расслабились. Сам Фрэнк занервничал. Наверное, самым жутковатым из гансов был парень в четвертом по счету доме. Он забаррикадировался в угловой комнате на разрушенном втором этаже. Заметив их приближение, он открыл огонь – смертельная ошибка, ведь Фрэнк не собирался проверять этот дом. Они медленно поднялись наверх, прижимаясь к уцелевшим стенам по обе стороны лестницы. Немец молчал и не двигался, пока Фрэнк не вычислил, за какой он дверью, не выбил ее и не пригнулся. Но ганс слишком перепугался, чтобы выйти, поэтому когда они ворвались в комнату, он сел на подоконник, и кто-то из Тридцать четвертой на улице выстрелил ему в спину. Он выпал в окно. Еще один ганс промахнулся, стреляя в них, а двое просто сдались. В конце дня в городе воцарилась тишина, и, если верить майору Сэндлеру, вся немецкая часть была убита. Два дня они отсыпались в городе.

На следующий день повернули налево. Фрэнк не знал почему, но предполагал, что снова из-за отсутствия карт. Отдых пошел ему на пользу. Да, опять шли бои, а Корнхилла снова подстрелили, на сей раз в плечо, так что его пришлось эвакуировать. Да, Фрэнка оцарапал осколок гранаты – обжег ему ухо и со звоном отскочил от каски. Но он впервые увидел, как исчезают гансы, и чудесным июньским днем они вошли в Рим. В тот первый день было очень тихо, но на второе утро они проснулись в окружении итальянцев, а Рубен болтал с ними со скоростью света.

Первым более или менее разумным генералом, по мнению Фрэнка, был генерал Деверс, и Фрэнку он нравился отчасти потому, что способствовал его переводу на юг Франции. Но сначала они должны были собраться на Корсике. На этом гористом острове, таком же гористом, как Монте-Кассино, по крайней мере не было гансов, засевших на пиках и хребтах, а у подножия гор раскинулись пляжи и сверкало синее море. Пока что Фрэнку не понравился ни один из водоемов, увиденных им за время войны. Любая переправа, начиная с Нью-Йорка, непременно оказывалась жестокой. На пути из Туниса на Сицилию он вынужден был цепляться за борт судна, чтобы штормовой ветер и гигантские волны не сбросили его в море. Реки Монте-Кассино оказались самыми бурными из всех, что он когда-либо видел (впрочем, видел он только Айову, которая весной иногда выходила из берегов и медленно заливала близлежащие поля). Уж на что Рапидо была страшной рекой, но солдаты Тридцать шестой пехотной роты рассказывали ему, что по сравнению с Гарильяно Рапидо – это просто ручеек в Висконсине.

Вдоль корсиканских пляжей шли элегантные дороги, по обочинам которых высились умиротворяющие пальмы. Прохладными вечерами под ними собирались шлюхи в ожидании ночной работы.

Итальянские шлюхи значительно отличались от тех, что были в Иллинойсе – моложе, старше, более отчаявшиеся, более циничные и более напуганные, – и Фрэнк далеко не сразу решил пойти домой к одной из них. Судя по всему, они не жили в респектабельном борделе, а работали на себя в собственных комнатах. Шлюхам он, как всегда, нравился. Он был высокий, стал более мускулистым и, наверное, не выглядел на двадцать четыре. Наверное, теперь он выглядел старше. Бреясь, он видел в зеркале, что его глаза как будто запали глубже и стали ярче, а скулы стали гораздо резче. Нос тоже изменился, на нем как будто появилась горбинка. Когда он шел по улице под пальмами, некоторые шлюхи кричали: «Эй! Синьор Флинн, посмотрите сюда! Эй, эй!» Он не считал себя похожим на Эррола Флинна[71] (Минни сравнивала его с Джоэлом Маккри[72], а Юнис – с самим дьяволом). То, что говорили шлюхи, не должно было ему льстить, но все-таки он чувствовал себя немного польщенным.

Однако он сошелся с одной из них лишь за несколько дней до перехода в Сен-Тропе. Почему с этой девушкой, а не с другой, почему сегодня, а не в любую другую ночь – что ж, у него на это не было никаких объяснений. У него водились деньги, в кармане лежала невскрытая пачка папирос, а на парапете сидела высокая темноволосая девушка, совсем одна, так что он просто подошел и приложил пальцы к губам, как будто хотел прикурить. Она покачала головой, пожала плечами и скорчила грустную рожицу.

– Нет, нету, – сказала она. – Извини.

Фрэнк вынул из кармана папиросы. Она улыбнулась и кивнула, он сорвал целлофан и протянул ей пачку. Она постучала ею по парапету, взяла себе сигарету и ему тоже предложила.

– Нет, не курю, – сказал он, скривившись. – Оставь себе.

Теперь она рассмеялась. Сигареты стоили денег. Она взяла его за руку и повела по променаду. Разглядывая ее лицо на фоне яркой воды и темнеющего неба, он предположил, что она одного с ним возраста. Может, и нет. В конце променада она свернула в переулок и подвела его к двери. Когда она открыла ее, он сделал шаг назад, и она сказала:

– Нет, заходи. Заходи, синьор Флинн.

Комнатка была немногим больше чулана. Может, на самом деле она жила не здесь. Тут не было ничего, кроме раковины, кровати, крошечного окна и вешалки для пальто. Она взяла его за руки и втащила в комнату, потом закрыла дверь.

– Parli italiano? Parlez-vous français?[73] – спросила она.

Фрэнк покачал головой.

– О’кей. О’кей! – Она похлопала его по карману. Он достал бумажник и бросил на кровать деньги. Поглядев на них секунду, она вытянула десятидолларовую купюру. – О’кей?

Фрэнк кивнул и собрал оставшиеся деньги. Когда он спрятал бумажник в карман, она положила руку ему на член. У него пока не стояло, но ее прикосновение подействовало. Она немного потерла его, и он стал еще тверже. У Фрэнка вспыхнули щеки. Он невольно подумал о Юнис. Юнис была последней девушкой, с которой он спал. В конце африканской кампании им дали увольнительную в Тунисе, но строго-настрого велели не приближаться к тунисским женщинам – у всех шлюх была гонорея, а у других женщин – родственники мужского пола, «а это еще хуже». Начиная с Сицилии не было ни возможностей, ни выходных. Он в сотый раз велел Юнис убираться из его головы. Выглянув в окошко, он, конечно же, не нашел места для Юнис на фоне каменных стен или видневшейся за ними полоски неба, моря и гор. Он выдохнул.

– Chiama? – спросил он. Он знал, что это слово означает «имя».

– А-а, – ответила она. – Мисссс Джоан!

«Дж» она произнесла как «ч».

– Джоан Фонтейн?[74] – спросил Фрэнк. Шлюха кивнула. – «Ребекка»?

– Non.

– «Ганга Дин»?

– Sì!

– Значит… мы с тобой Эррол Флинн и Джоан Фонтейн?

Шлюха радостно кивнула. Фрэнк рассмеялся и сказал:

– Что ж, давай снимать кино.

А потом она сделала кое-что, чего шлюхи никогда не делали, и Фрэнк это знал: обвела кончиком пальца его губы и поцеловала его. Это было проявление доброты, и его возбуждение сразу улетучилось.

Но она была доброжелательная, хотя и не красавица, и он постепенно расслабился. Он снял ботинки и сел на кровать, прислонившись к стене, выкрашенной в небесно-синий цвет, и сложив руки за головой. Еще раз глубоко вдохнул. Шлюха вытащила пачку сигарет, пересчитала их, взяла вторую и закурила, присев на край кровати. Фрэнк смотрел, как она курит. Судя по всему, ей очень нравилось: она глубоко вдыхала дым в легкие, а потом выдыхала через нос. Она была худая. Блузка висела на ее плечах, а юбка плохо сидела на талии, но у нее была округлая грудь и полные икры. Чулок на ней не было, она нарисовала швы прямо на ногах. Фрэнк спросил себя, за сколько сигарет можно было купить еду. Она снова затянулась. За ней было приятно наблюдать. Он пошевелил пальцами, а она обхватила рукой его ногу и начала гладить ступню большим пальцем. Фрэнк никогда не чувствовал ничего подобного. Ее палец продвинулся к подъему стопы, затем к пальцам. Это умиротворяющее движение едва не заставило его забыть о том, для чего он здесь. Глаза закрылись сами собой.

Он почувствовал, как она двигается, услышал, как она тушит сигарету. Лишь затем ее рука начала двигаться вверх по его лодыжке и забралась под отворот брюк. Она оттянула его носок и пощекотала лодыжку, затем на минуту или две перешла к его икре, но брюки не позволили ей двигаться дальше. Она занялась другой ногой, предварительно сняв носок. Фрэнк не открывал глаза. Внизу все было тихо, как будто его это не интересовало. Обратив внимание на свой член, он тут же велел Юнис убраться подальше от него. Глаз он все еще не открывал. Правая нога расслабилась так же, как левая. Кровать была тесная, комната была тесная, здание было тесным. Город был тесным. От измученной Европы и разграбленной Африки этот маленький остров отделяло глубокое море. В американской школе в Айове не изучали Корсику. Он не знал о Корсике ничего, кроме того, что видел своими глазами, а видел он немного. Он был Эрролом Флинном. Она была Джоан Фонтейн. Может, поэтому он и расслабился.

Фрэнк понял, что заснул, лишь когда резко проснулся. За окном уже не светило солнце, а значит, прошло несколько часов. В комнате стало прохладно. Запаниковав, он первым делом проверил бумажник. Его не было на месте. Он со стоном открыл глаза и увидел, как шлюха, сидевшая на кровати рядом с ним, протягивает ему бумажник. Он взял его и открыл. Все деньги оказались на месте. Фрэнк облизнул губы, немного смущенный своей подозрительностью, а девушка улыбнулась и легла рядом с ним. Она вытянулась вдоль его тела, нога к ноге, бедро к бедру, торс к торсу. Макушка ее головы доходила ему примерно до носа, и она положила голову ему на грудь. Потом расстегнула ширинку на брюках. И снова его член никак не реагировал. Но нет, все же начал. Она пощекотала его, а затем погладила, и он встал. Как только Фрэнк понял, что хочет ее, она встала на колени, надела на него презерватив, подняла юбку и села сверху, положив руки ему на плечи. Она начала двигаться, а потом стала расстегивать пуговицы своей блузки.

Ему было не очень удобно – в поясницу вонзалась сломанная матрасная пружина, а еще он раза два-три стукнулся головой о стену, – но его член в центре всего происходящего совершенно ожил, и внутри нее он ощущал то стены, то как будто обрыв, то пустоту – все ее естество. Она сжала его; такого он раньше не ощущал; это было словно объятие. Сняв бюстгальтер, она снова положила руки ему на грудь, а потом, стоило ему почувствовать, что он на грани, она потянулась назад и пощекотала его мошонку. Изогнув спину, он кончил. Он чувствовал, как наполняется презерватив и его собственное семя стекает с головки члена. Возможно, он даже вскрикнул.

Только теперь он понял, насколько она опытная. Она наклонилась вбок и потянула его за собой, не давая ему выскользнуть, потом аккуратно отстранилась так, чтобы презерватив остался на месте. Она хорошо знала свое дело. Наконец она встала, выбросила презерватив и вымыла руки. А потом наклонилась и смахнула волосы у него со лба. Последний раз так делала его мать, давным-давно, когда он подхватил вирус и она проверяла его температуру. Девушка протянула ему мокрое полотенце. Оно выглядело достаточно чистым.

Их прощание на том же месте, где Фрэнк нашел ее, вышло несколько неловким. Было уже поздно, десять с чем-то. Они провели вместе часов шесть, и Фрэнк знал, что для шлюхи – вернее, да, для puttana, как их называли в Италии, – это плохо. Он даже попытался поцеловать ее, и другие шлюхи, стоявшие поблизости, засмеялись. Она положила руку ему на плечо и мягко отстранила его. После этого он отвернулся и зашагал прочь, чтобы не видеть, как к ней подходят другие мужчины. Он никогда раньше не ревновал.

На следующий день он вернулся туда, потом еще раз, но ее не было. На четвертый день они отправились в Сен-Тропе. На корабле он слушал, как Рубен, Эрнандес и сержант Кох обсуждали корсиканских шлюх. Они рассчитывали, что во Франции шлюхи будут лучше, хотя Рубену особенно понравилась одна из тех четырех, с которыми он был. Он прозвал ее Хохотушкой. Она позволила ему связать ее и все время хихикала. Одна из шлюх Эрнандеса увидела его член и спросила, un nègre[75] ли он.

Когда они прибыли во Францию, Фрэнк по-прежнему не знал, где немцы, зато там было полно янки и французов. Стоял солнечный день. Повсюду виднелись крейсеры и миноносцы, и Фрэнк насчитал семь авианосцев. Самолеты рисовали в небе следы, будто участвуя в авиашоу. Диверсионно-десантные отряды хорошо выполнили свою работу. С неба падали десантники, на воздушных потоках даже скользили планеры. Фрэнк и его взвод спустились по трапу и до середины бедра окунулись в теплую, спокойную воду. С брызгами и шумом они добрались до берега и рассредоточились. А потом двинулись в глубь материка и всего за день дошли до Ле-Мюи.

Когда через три месяца после Сен-Тропе они увидели Рейн, Фрэнка несколько удивило, насколько эта река узкая. Страсбург со всех сторон окружали реки и ручьи, и в самом городе было на что посмотреть, несмотря на то что союзники его без конца бомбили, а немцы сожгли все, что могли, но Рейн оказался узким и спокойным, аккуратно заключенным в оправу укрепленных берегов. Реку пересекали изящные старые мосты. Немцы на другом берегу притихли, и Фрэнк подозревал, что причиной тому типичное коварство гансов – они таятся, словно кролики, пока им на глаза не попадутся солдаты, и тогда уж открывают мощный огонь. Но Рубен был готов, и вернувшийся в часть Корнхилл тоже. В полночь они вступили на мост – затейливую каменную конструкцию – и опасливо, шаг за шагом, пересекли его. Все прошло быстро, но на немецких огневых точках не было заметно ни одного часового – все более подозрительно. Рядовой Рубен едва ли не скакал, когда ступил на немецкую землю, но при его малом росте его трудно было подстрелить; Фрэнк не знал, что именно оберегало его – скорость, рост или вообще ничего. Фрэнк и рядовой Корнхилл вели себя более осторожно, но реакции по-прежнему не было.

– Думаешь, они все вырубились, капрал? – прошептал рядовой Корнхилл.

– Нам повезло, если так, рядовой.

Они догнали рядового Рубена, и все трое, пригнувшись, утиным шагом подкрались к первому огневому сооружению, скрываясь в темноте, замерзшей траве и за рядом голых деревьев. Подобравшись совсем близко, рядовой Рубен достал две гранаты, но чеку вытаскивать не стал.

И хорошо, потому что внутри было пусто и холодно. Похоже, здесь уже несколько недель не было ни души. Не осталось ни завалявшегося патрона, ни клочка бумаги. Перед тем как уйти, гансы тщательно прибрались.

Через час они дошли до следующего огневого сооружения, расположенного в ста ярдах вверх по реке. Там тоже никого и ничего не было. Обратно к мосту они шли прогулочным шагом, выпрямившись, лишь иногда ускоряя шаг из-за холода, но никак не скрываясь. Это был финальный тест. Если рядом был кто-то, кто хотел пристрелить их, он бы уже выстрелил.

Все патрули доложили то же самое – никого. По мере того как подтягивались артиллерия, инженерный корпус и остаток Седьмой армии, Фрэнк начал ощущать волнение: завтра Германия, а вскоре Берлин. Стоял конец ноября. Трех лет войны более чем достаточно.

К середине утра, когда Фрэнк очнулся от дремы, наступление уже произошло; они взяли Рейн. Во время инспекции строя генерал Деверс выглядел радостно возбужденным. Фрэнк не знал, почему генералу было приказано провести войско через Ривьеру, а потом вверх по Рейну, где военных действий (по крайней мере по сравнению с Италией) было достаточно лишь для того, чтобы не дать им расслабиться. Они ждали.

На следующий день, когда солдаты узнали, что они никуда не идут, что сам Эйзенхауэр отказался пускать их, у них появилось несколько объяснений. Корнхилл считал, что Айк[76], видно, знает, что за рекой притаилось большое немецкое войско – все будет как в Кассеринском переходе; возможно, там окажется сам Роммель.

– Роммель мертв, – возразил Фрэнк.

– Ты действительно в это веришь? – спросил Корнхилл. – Я – нет. Ясно же, что это трюк. Просто Айк осторожничает, и правильно делает.

Рубен высказал другое мнение: Айк настолько боится немцев, что не верит собственным глазам. Немцев здесь нет, но раньше они попадались так часто, что должны быть здесь и сейчас. Рубену Айк совсем не нравился – он и раньше встречал подобных ему людей, которые всегда говорили: а что, если, а что, если.

– Разве от такого типа есть толк в бою?

Фрэнк видел, что на самом деле мнения Рубена и Корнхилла не так уж разнятся.

Ну а Фрэнк просто приписал это очередной проблеме с картами – армия почти никогда не знала, куда направляется, и всегда удивлялась, увидев, что перед ней оказывалось на самом деле. Три года Фрэнк относился к приказам сверху со стопроцентным подозрением. Он доверял только Деверсу, а все почему? Деверс говорил: «Мы идем сюда», – и они шли именно туда. Деверс говорил: «Ждите того-то и того-то», – и это сбывалось. Но по слухам, Айк недолюбливал Деверса, и Фрэнк решил, что причина как раз вот в чем: в отличие от всех остальных, Деверс не прятал голову в песок.

1945

Розанна не знала ничего, кроме того, что Фрэнк во Франции, а там очень плохо. Писал ли он? Разрешали ли ему писать? Летом он прислал два письма с Корсики, а осенью еще два – одно из города под названием Безансон (насколько она помнила, были такие кружева), а другое из Лиона. В Лионе он писал про какие-то римские руины. В своих письмах ему мастерски удавалось ничего не сказать. То, что он жив, – это ее дело, а то, чем он занимается, – нет. Она даже не знала, участвовал ли он в так называемой «Битве за Выступ»[77] (о каком «выступе» шла речь, Розанна не понимала). Она надеялась, что нет, потому что «Битва за Выступ» была ужасной; говорили, что когда немцы находили американцев или других союзников, они просто их уничтожали, даже не брали в плен. Они утверждали, что возьмут их в плен, чтобы заставить их сложить оружие, но потом косили всех. Хорошо, что Розанна редко покидала ферму, потому что каждый раз, как она ездила в город, ее спрашивали, как Фрэнки и где он, и Розанне приходилось отвечать, что она не знает. Да, ее брат сначала перестал писать, но потом снова начал и теперь писал каждую неделю, хорошие, длинные письма о том о сем. Иногда они были довольно жуткие. Анджела, которая было слегла, встала с постели и стала перепечатывать письма на машинке, чтобы собрать их в книгу. Она думала, из этого выйдет бестселлер, а по нему, может быть, снимут фильм. «Вот прямо так и снимут», – думала Розанна, но вслух этого не говорила. Каждый раз, когда Анджела или даже ее собственная мать высказывали предположение о том, кто сыграет Гаса, Розанна лишь говорила: «Было бы здорово».

Тем временем Элоиза ушла из газеты и работала в строительном управлении в Сан-Франциско. Она сняла там какой-то дуплекс, а Роза ходила в школу со всякими разными детьми, в том числе неграми, итальянцами и, может, даже японцами, хотя Элоиза об этом помалкивала, а Розанна думала, что всех японцев отправили в лагеря, – в Канзасе был один такой лагерь, Розанна вроде бы слышала о нем, но, может, и нет. Об этом никто не говорил. В Алгоне был лагерь для военнопленных, и еще один в Кларинде, и тамошние военнопленные работали на фермах, но Розанна считала, что Джоуи, Джон и Уолтер и так хорошо справляются. Если бы по соседству жили военнопленные, она бы нервничала.

Лиллиан хотела поехать в Сан-Франциско и устроиться там на работу, когда закончит школу весной, но Розанна возражала. Уолтер тоже, хотя и по другой причине. Он возражал, потому что Сан-Франциско невероятно далеко – три дня на поезде. Она что, всю дорогу собирается сидеть? А то ведь спальные места очень дорогие. Розанна знала: Лиллиан не хочет говорить Уолтеру, что сама в состоянии оплатить билет. Он понятия не имел, сколько она зарабатывала в аптеке (он бы удивился и, возможно, не поверил бы – чаевые он бы точно не учел, поскольку считал, что продавщицы годятся лишь на то, чтобы флиртовать). Нет, Розанна вовсе не возражала, чтобы Лиллиан отправилась в небольшое путешествие. Ради всего святого, в этом году ей будет девятнадцать. В этом возрасте Розанна уже была замужем и беременна. Она не хотела отпускать дочь в Сан-Франциско, поскольку считала, что в обществе Элоизы Лиллиан не будет посещать места, где можно встретить подходящего мужчину. Розанна была уверена, что Элоиза продолжает якшаться с евреями, итальянцами и даже неграми, как было в Чикаго, и, скорее всего, будет таскать Лиллиан по всяким злачным местам, и заставит ее раздавать листовки каких-нибудь союзов, и познакомит ее с водопроводчиками и людьми такого сорта. Розанна ничего не имела против водопроводчиков – любой знакомый ей мужчина работал руками каждый день недели, а часто и по воскресеньям, и если у ее отца когда-нибудь была пара ботинок, а не сапог, то она их никогда не видела. Однако, хотя Лиллиан была слишком хороша для такой жизни, она, несомненно, опустится на дно, а Элоиза не станет ей препятствовать.

Розанна всегда называла Лиллиан «ангелом» и «святой», так что вряд ли стоит удивляться, что именно такой Лиллиан и выросла, но в результате она была добра к самым неподходящим девочкам и встречалась с самыми неподходящими мальчиками. Кто, например, сопровождал ее на рождественский бал? Не кто иной, как Отис Олссон, самый отсталый мальчик в выпускном классе, который даже не умел водить машину, поэтому за рулем сидел его старший брат Оскар. Почему она пошла с Отисом? Ну, она его пожалела. Другие мальчики, приглашавшие ее, могли встречаться с кем захотят, но Отис не смел никого пригласить. А почему они вернулись домой раньше? Ну, Отиса укачало в машине по дороге туда и вырвало на обочине, и на том все закончилось. А еще эта девчонка из семьи Риманн, которая иногда приходила в гости. Лиллиан помогала ей делать домашнюю работу, а та просто глазела на нее, раскрыв рот. Небось аденоиды больные. Да, у Лиллиан были и другие друзья, более подходящие, но похоже, она больше всего ценила именно таких, несчастненьких, а если за ней, кроме Элоизы, некому будет присматривать, она, несомненно, выскочит замуж за кого-нибудь подобного.

Джоуи, разумеется, собирался жениться на Минни, как только скончается миссис Фредерик и Джоуи убедит Минни выйти за него. У него на лице и даже на теле было написано, что для него она – лучшая девушка на свете, пускай она и выглядит старше своих лет. Ей было двадцать шесть, но с виду все тридцать. Джоуи не исполнилось еще и двадцати трех, но каждый раз, как Розанна видела его, разговоры были только об одном: Минни то, Минни сё. По доброте душевной он помогал ей, чем мог, не говоря уж о том, что практически взвалил на себя всю ферму Фредериков. Мистеру Фредерику резко стало плохо, и он ничего не мог делать. Минни унаследует ферму, а Джоуи женится на ней, значит, ферма перейдет ему, и в этом нет ничего плохого для юноши его возраста. Разве что это так же весело, как сильные заморозки, как говорила когда-то Ома.

Что до Фрэнка, то Розанна могла надеяться лишь на то, что он не притащит домой фронтовую невесту. Но об этом она старалась не думать.

Первого марта на ферме появилась Хильди. Хильди Бергстром на синем «Додже», в темно-синем костюме, в стильной белой шляпке с темно-синей лентой из поплина, в бобровом пальто и теплых зимних сапожках. Она припарковалась на подъездной аллее у самой дороги, прошла по весенней слякоти, поднялась на крыльцо и постучала. Увидев ее в окно, Розанна решила, что молодая женщина заблудилась или что-то предлагает на продажу.

Это была красивая девушка, очень похожая на Кэрол Ломбард (как печально все-таки получилось с этой аварией самолета[78]), но выше дюйма на четыре-пять и с круглым подбородком. Она протянула руку и сказала:

– О, миссис Лэнгдон, я так давно мечтала с вами познакомиться. Я была поблизости и не удержалась, я должна была заехать. Я Хильди, Хильди Бергстром, невеста Фрэнка.

Ну, взгляд Розанны, разумеется, тут же метнулся к ее безымянному пальцу, но девушка была в перчатках – красивых, из белого хлопка, с изящной вышивкой на запястьях. Розанна пожала ей руку и сказала:

– Не хотите ли зайти? Здесь так холодно, не правда ли? Мы бы выпили чаю.

Дом, разумеется, содержался в чистоте и идеальном порядке и не выглядел особенно ободранным. На Новый год Розанна натянула на диван красивый чехол из зеленой шенили, а кресло было покрыто ее лучшим шерстяным пледом – веерной строчки, с кружевами цвета слоновой кости. Генри всюду раскидал какие-то книжки. Ему не было еще и тринадцати, а его уже поглотило что-то под названием «Женщина в белом». Розанна убрала с дивана книгу, загнула уголок страницы и положила ее на столик под лампу. Заметив взгляд Хильди, она пояснила:

– Брат Фрэнка Генри обожает читать.

– О, я тоже. Очень люблю книги.

Розанна вежливо оставила ее осматриваться и пошла на кухню ставить чайник. На то, чтобы сделать чай, ушло всего четыре минуты, потому что плита была уже горячая, а воду она кипятила полчаса назад. У нее даже имелись сахар, сливки и немного лимона, оставшегося после лимонного пирога, который она испекла в выходные. Розанна глянула в окно у задней двери. Была ли она еще похожа на женщину, способную произвести на свет кого-то с внешностью Фрэнки? Не особенно. Она поправила пару шпилек и отнесла чай, чашки и блюдца в гостиную. Хильди радостно улыбнулась ей.

– Так… что привело вас в наши края? – спросила Розанна. – У нас тут практически глушь.

– Может, Фрэнк говорил вам, что я теперь живу в Канзас-Сити. В общем, мне нужно было в Альберт-Ли, и я подумала, что лучшей возможности повидаться мне не представится, и вот я здесь.

– Чем вы занимаетесь в Канзас-Сити?

– Ох, боже мой. Чем я только не занимаюсь. Обожаю Канзас-Сити. Я делаю закупки для «Холлс». Может, вы о них слышали. Это филиал «Холлмарк Кардс».

– Им что-то нужно в Альберт-Ли?

Розанна налила чай. Хильди положила сахар, но не сливки и наклонилась вперед.

– Вовсе нет. Я собираюсь навестить своего кузена. У них с женой только что родился ребенок, поэтому я взяла несколько дней отгулов. Мы уже закупили весеннюю коллекцию, поэтому сейчас относительно тихо. – Она снова широко улыбнулась Розанне и прибавила: – Фрэнк так много рассказывал о своей семье и о ферме. Я так рада с вами познакомиться. Очень надеюсь, что Джо, Лиллиан, Генри и Клэр тоже появятся.

«Это хорошо», – подумала Розанна. Она ни на секунду не верила, что у Фрэнка есть невеста, – не потому, что он бы ей рассказал, а потому, что подобная консервативность не в его характере. Но молодая женщина что-то знала.

– Клэр вот-вот придет домой из школы. Генри и Лиллиан будут позже.

– Уверена, они очень заняты.

Наступила пауза. Они обе потягивали чай.

Наконец Хильди спросила звонким голосом:

– Ну… а что слышно от Фрэнка в последнее время?

Розанна посмотрела ей прямо в глаза.

– Ничего.

На мгновение улыбка Хильди стала ярче, а затем дрогнула и погасла.

– А вы что-нибудь слышали? – спросила Розанна.

– Должна признаться, от него уже давно ничего не было, – сказала Хильди. – Я даже начала беспокоиться.

– Мой брат не писал жене девять месяцев после того, как отправился на фронт.

– Я знаю, что он… – На долю секунды замявшись, она продолжала: – Во Франции.

Впрочем, в это время все были во Франции.

– Иногда он пишет нашей соседке. Они знакомы с начальной школы. Она показала мне письмо, в котором он говорил, что добрался до Рейна и там никого не было, но Эйзенхауэр не позволил им перейти реку. Очень странно. Это было в ноябре. – Это было самое последнее письмо, и его получила Минни. Розанна попыталась скрыть, что очень внимательно наблюдает за Хильди. Актриса из Хильди была никакая. Девушка вздохнула, ее лицо как-то сразу осунулось. Тон Розанны сделался мягче. – Когда Фрэнки в последний раз вам писал?

Розанна ожидала, что девушка скажет: «Прошлым летом», но та ответила:

– Никогда.

– Вы правда его невеста?

Хильди посмотрела на Розанну и разрыдалась.

– Я должна ею быть! – воскликнула она. – Я хотела! Если бы он не уехал так внезапно, так бы и было. Мы с ним прекрасно ладили. Он мне обо всем рассказывал.

Сделав глоток чая, Розанна поставила чашку и блюдце на стол.

– Наверное, когда дело касается Фрэнки, это как раз и причина того, что вы никогда не станете его невестой, – сказала она.

– Почему? Ну почему? – голос Хильди стал громче. Эта мысль явно и ей приходила в голову.

– Послушайте, Хильди… Я же не говорю, что понимаю Фрэнки или когда-либо понимала. Он не похож ни на кого в нашей семье. Но я точно знаю, что если вы чего-то от него ждете и он это чувствует, одного этого достаточно, чтобы он не оправдал ваших ожиданий.

Хильди сняла одну перчатку и теперь комкала ее в руках. Розанна забрала ее и разгладила на столе. Хильди, поначалу притихнув, снова начала плакать. Когда Розанна в последний раз видела, чтобы ее дети плакали? Наверное, Джоуи плакал из-за какого-нибудь мертвого животного. Но это было много лет назад. На похоронах Рольфа или Омы никто не плакал. Розанна сказала:

– Вы красивая девушка, Хильди. Вам нужно найти кого-нибудь другого.

Хильди покачала головой.

– Я пыталась. И один даже сделал мне предложение, но я не смогла. Я не могу забыть Фрэнка.

– А что говорит ваша мать?

– Она ничего не знает. Фрэнк ни разу не был в Декоре, он ни с кем не знаком.

– Ну вот вам и ответ, – сказала Розанна.

– Я не могу, – повторила Хильди.

Разговор прервался из-за Клэр, влетевшей в переднюю дверь с вопросом:

– Чья это машина? Привет! Вы кто?

Эта девушка, Хильди, взяла себя в руки секунды за две, так быстро, что Розанна готова была поспорить, Клэр и не догадывается, что за сцену она едва не застала. Хильди улыбнулась, взяла перчатку, которую Розанна положила на стол, и надела ее.

– Это моя машина, – сказала она. – Я Хильди Бергстром. Я училась с твоим братом в колледже, а сейчас просто проезжала мимо. Ты Клэр?

Клэр кивнула.

– Что ж, мне пора, если я хочу добраться до Альберт-Ли в приличное время.

Она встала и надела пальто. «С виду она действительно совершенство», – подумала Розанна. Макияж практически не смазался, а значит, дело не в нем – это ее природная красота. С чисто биологической точки зрения две такие особи, как Фрэнк и Хильди, непременно произвели бы на свет некое совершенство, не правда ли?

Розанна проводила Хильди до двери, а Клэр дошла с ней до машины. Вернулась она с коробкой помадки.

– Она милая, – сказала Клэр.

– Да, – согласилась Розанна.

В Германии Рубен завел себе небольшой бизнес, и Фрэнк ему не мешал. В каждом городе или деревне, через которые они проходили, Рубен заходил в дома и лавки и подворовывал. Это было несложно – гансы бежали при виде приближающихся американцев и не всегда запирали за собой двери. А даже если запирали, то Рубен просто выламывал их или разбивал окно. Если в доме кто-то прятался, Рубен выгонял их, а потом рылся в вещах. Иногда попадались драгоценности, но его больше интересовали кружева и статуэтки, красивые ножи для вскрытия конвертов, музыкальные шкатулки, небольшие миниатюры, которые он вынимал из рамок, серебряные расчески и ручные зеркальца. Каждый день он брал по одной-две вещицы. Фрэнка больше всего поражало, что в домах вообще были двери, а также оконные стекла, крыши и красивые вещи. Фрэнк не возражал против того, чтобы Рубен забрал кое-какие безделушки для лавки своего кузена в Кейп-Мэй, Нью-Джерси. Самому Фрэнку хотелось бы вывезти порох, который использовали немцы: он не давал дыма и ничем не выявлял позицию стрелка. Или автоматы, которые стреляли так быстро, что издавали один долгий жужжащий звук вместо серии залпов, как американские ружья. Танки. Бомбардировщики Ju 88. «Прыгающие Бетти»[79]. Мины «Теллер». У русских было больше людей, у американцев больше денег, но немцы обладали знаниями, о которых профессор Каллхейн мог лишь мечтать.

Концлагерь, который они обнаружили, назывался «Кауферинг». Все заключенные, едва живые, разместились в землянках с крышей. Мужчины (или мальчики) напоминали скелеты, завернутые в лохмотья. Ничего подобного Фрэнк нигде не видел, даже во Франции, даже в Италии. Трудно сказать, что производило более ужасающее впечатление: множество замученных до смерти трупов, лежавших на земле, криво раскинув тощие, словно палки, руки и ноги и запрокинув головы назад, будто все еще крича от боли, или поразительно похожие на них живые, которые все еще держались на ногах (с трудом) и дышали. Очевидно, их заставляли строить самолеты или ракеты, но Фрэнк не понимал, как они могли хотя бы поднять инструменты. Фрэнк слышал, что другая часть наткнулась на пленных, которых гансы гнали в глубь Германии. Похоже, последнее, что собирались сделать немцы и что было для них важнее всего, – это застрелить своих рабов. Эти рабы были евреями. Как Юлиус. Как Роза. От этого у Фрэнка кровь застывала в жилах, чего никогда не случалось на поле боя.

Побывали они также и в летней резиденции Гитлера, в Бергхофе. Хотя ее почти полностью разбомбили до того, как они туда добрались, там еще было на что посмотреть. Место, где Гитлер якобы каждый день пил чай, и еще одно место, повыше, уцелели. Рубен занялся поиском предметов в саду и таки нашел два: ложку под кустом и пуговицу. Он говорил всем, что это пуговица самого Гитлера, отскочившая с его ширинки, когда он описался от страха. Но Фрэнк заметил, что Гитлер не бывал здесь с июля прошлого года.

– Он знал, что мы идем, – возразил Рубен.

Эти сувениры он намеревался оставить себе, «разве что дадут хорошую цену».

К тому времени, как они добрались до Берхтесгадена, пошли слухи о русских: что Айк не хочет сражаться с русскими, что русские взяли Берлин, что русские ордой идут с востока и теперь они повсюду, что русских не остановить, что их собственным частям приказано встретить Пятую армию, которая идет через Италию, так что если русские появятся там, они могли бы отбросить их назад в Германию, или Чехословакию, или куда-нибудь еще. Русских было так много, что они могли добраться аж до западной Франции – поэтому никого не отправляли ни домой, ни на Тихий океан. Вполне могла начаться следующая война.

Благодаря Элоизе и Юлиусу, Фрэнк был единственным из своего окружения, кто имел хоть какое-то представление о Сталине, но все те месяцы, что он провел в Чикаго, когда Элоиза и Юлиус спорили друг с другом, сделали свое дело: вопрос был не в том, способен ли Сталин уничтожать своих друзей, а в том, насколько близок человек должен был быть к Сталину, чтобы первым пасть его жертвой. Юлиус всегда утверждал, что величайшая ошибка Троцкого заключалась в том, что он оставил Сталина в Кремле. Он не должен был ни на мгновение верить Сталину. Элоиза же спрашивала: ну откуда он мог знать, у него было много дел, а в пределах одной организации доверие необходимо. А потом еще эти процессы. «Может, казненные все-таки были в чем-то виновны», – говорила Элоиза; «Нет, не были», – утверждал Юлиус. И так далее и тому подобное. Так что Фрэнк был уверен, что Сталин просто ждет, чтобы перегруппироваться, а потом пойдет на запад, и начнется очередная война. Но Рубен и Корнхилл с ним не согласились. Корнхилл считал, что Сталину вообще нет дела до Европы и он сосредоточится на том, чтобы заново отстроить уничтоженные немцами города – Сталинград, Ленинград, Харьков.

– Побеспокоимся о нем через десять лет, – сказал Корнхилл.

Рубену было все равно. Он считал, что во Франции и Германии, не говоря уж об Италии, такой бардак, что пусть Сталин их забирает. Он сказал вот что:

– Моих денег на то, чтобы отремонтировать эту свалку, они не получат.

– Вот уж не думал, что ты платишь налоги, – сказал Фрэнк.

Рубен пожал плечами.

– Ну, ты понимаешь, о чем я. Мы свое дело сделали. Я знал кое-каких коммуняк в Джерси-Сити. – Он закатил глаза.

Для Джо день рождения Лиллиан означал, прежде всего, начало сбора урожая – в те годы, когда им везло. Об этом он никому не говорил и радовался угощению, которое Розанна всегда готовила на день рождения. Сбор урожая требовал тяжелого труда, и ему нужно было основательно подкрепиться, например, тортом в семь слоев, остатки которого он к тому же мог забрать домой, поскольку Лиллиан следила за своим весом. Впрочем, в этом году они с Уолтером и Джоном увязли возле забора на территории дедушки Уилмера, где почва была чересчур влажной, и дедушке Уилмеру потребовалось два часа, чтобы пригнать с другого конца фермы собственный трактор и вытащить их. Джо знал, что виноват он сам – надо было пройти эту часть поля пешком. Однако папа не злился. Он и сам не пошел пешком. По дороге домой Уолтер сказал:

– Когда-нибудь я дам тебе список всех моих ошибок и список ошибок отца, которые, как я полагал, мне не грозили. Можешь их сравнить.

Когда они пришли домой, все уже собрались, и выяснилось, что они ничего не пропустили: ни жареные ребрышки, ни запеченный картофель, ни рогалики. Сквозь дверь-ширму Джо заметил Лоис, которая сидела около стола и за чем-то пристально наблюдала. Не имело значения, что это; Лоис постоянно за чем-нибудь наблюдала, даже за мухами на потолке. Лиллиан читала у себя в комнате, делая вид, что это вечеринка-сюрприз. Выдохнув, Уолтер закинул шапку на крючок и начал умываться. Джо стянул сапог и услышал мамин голос:

– Честное слово, это вполне в его духе – сказать, что мы должны объяснить, как сделать атомную бомбу, просто из вежливости, как будто это рецепт пончиков.

Минни, которую Джо не видел, сказала:

– Все ученые говорят, что это легко вычислить. Чем больше мы станем повторять, что это наша тайна, тем сильнее они захотят ею обладать.

Минни была сама на себя не похожа – говорила уверенно и как будто даже спорила.

Уолтер открыл дверь со словами:

– Это вы о ком?

– А ты как думаешь? – ответила Розанна. – О Генри Уоллесе[80]. По радио говорят, будто он заявил сенату, что мы должны отдать русским бомбу.

– А тебе-то какое дело? – спросил Уолтер.

– Ох, он меня жутко раздражает! – воскликнула Розанна. – Всегда раздражал.

Уолтер глянул на Джо, скорчил едва заметную гримасу и сказал:

– С чего вдруг? Ведь, насколько нам известно, он тебе не родственник и не друг семьи?

– Ему же хуже. Если бы был, тогда не указывал бы людям с рождения, как им жить.

Розанна нахмурилась. Джо подошел и поцеловал ее в лоб. Спор затих. Минни, как выяснилось, заглянула всего на минутку, оставив миссис Фредерик, когда та уснула, поэтому она взяла тарелку с ужином и побежала домой. Лоис и Клэр стали накрывать на стол.

Возможно, если бы Уолтер так не вымотался и не злился из-за увязшего в грязи трактора, спор на этом и закончился бы, но в самый неподходящий момент, когда все уже поели и подумывали о добавке, когда Розанна встала, подняла нож и вилку и обратила взор к жареному мясу, Уолтер сказал:

– Я думаю, было бы лучше, если бы Уоллес был президентом, а не вице-президентом. Мне он нравится больше, чем Трумэн. Он многое знает, о многом думает. Трумэн – сорвиголова.

– Да, и если бы он был родом из Индепенденса, Айова, вместо Индепенденса, Миссури, тебя бы это устраивало. Просто он открыто выражает свое мнение.

Кажется, Джо никогда не слышал, чтобы родители спорили о политике, особенно на повышенных тонах. Они с Лиллиан переглянулись.

– Мой учитель по науке говорит, что в Хиросиме не нашли никакой радиации и японцы все врут, – сказал Генри.

– Зачем вы обсуждаете это в школе? – спросила Розанна.

– Мы обсуждали это в пятницу и сегодня. Две девочки заплакали, поэтому он так сказал. Он сказал, что там осталось пять зданий и погибло сто тысяч человек. Одно здание стояло довольно далеко, а взрывная волна была такая горячая, что опалила стулья в этом доме, несмотря на закрытые окна. Пять тысяч градусов.

– И Генри Уоллес хочет позволить русским сделать то же самое! – воскликнула Розанна.

– Сомневаюсь, что те девочки, услышав это, успокоились, – сказала Лиллиан. – Даже думать об этом не хочу. Рада, что меня это не касается.

– Он сказал, что даже в нашем возрасте лучше знать правду, чем постоянно что-то воображать, – ответил Генри.

– С днем рождения, Лиллиан, – подвел черту Джо.

Все замолчали, и Клэр стала рассказывать про кролика, которого мисс Рорбо принесла в школу. Кролик был серый, а не белый, хотя кончики ушей были белые. Его звали Пол, а не Питер, и каждый из девяти учеников мог по очереди покормить его, в алфавитном порядке.

– Я – «Л», – сказала Клэр.

Вечером по дороге домой, неся с собой остаток бисквитного торта, пропитанного клубничным джемом, Джо размышлял о политических разногласиях родителей, не зная, на чьей он стороне. После бомбежек Хиросимы и Нагасаки он в основном испытывал удивление (как и все остальные), смешанное с чувством облегчения. В отношении Генри Уоллеса он был склонен согласиться скорее с папой, нежели с мамой: кто-то в Вашингтоне должен был быть хорошим парнем, а Уоллес все делал как в Айове. Он был тяжеловозом, а не чистокровным рысаком. Джо поднял голову. Небо было ясным, в полях высыхала кукуруза, и если бы он остановился и замер, то, возможно, услышал бы, как она сохнет. Но он видел изображение грибовидного облака, и что бы ни говорил учитель Генри, Джо мог представить, как оно поднимается над Ашертоном – на милю вверх? – чудовищно яркое и громкое. Это ли последнее, что видит в таком случае человек? Это ли последнее, что увидел человек вроде него на улице в Хиросиме? Джо прошептал коротенькую молитву: пусть он никогда не узнает, на что смотрит, пусть он исчезнет с лица земли в тот самый миг, когда повернет голову и спросит: «Боже мой, что это такое?»

Лиллиан работала допоздна. Киоск пора было закрывать – она как раз вытирала стойку, – и тут вошел он. Пропустив Чарли, который убирал одну из витрин, он направился к ней. Он был одет в пальто из верблюжьей шерсти и держал в руках чемоданчик из коричневой кожи. Шляпа была слегка сдвинута назад, как будто он был готов ко всему. Он поставил чемоданчик на табурет, положил сверху шляпу и, быстро улыбнувшись, сел на соседнее место.

– Где я? – спросил он.

– Ашертон, Айова.

– Сколько времени?

– Почти десять.

– А вы кто?

Лиллиан не сдержала улыбки.

– А кто спрашивает?

– Артур.

– Лиллиан.

– Лиллиан. Какое прелестное имя. Я ожидал увидеть ирисы и маки и несколько одуванчиков, но не Лиллиан.

– Могу я вам что-нибудь предложить, сэр? – Она почувствовала на себе взгляд Чарли.

– Чашку кофе и кока-колу.

– И то и другое?

– Сейчас увидите.

Он подлил немного колы в кофе и выпил, затем допил оставшуюся колу в бутылке. После того как аптека закрылась, он попросил Лиллиан показать ему квартал. Показывать было особенно нечего, но он предложил ей руку и начал выдумывать истории о каждом здании, мимо которого они проходили в темноте. Уж не здесь ли дыра в подвале, где нашли золото, оставленное там Красавчиком Флойдом?[81] Разве она об этом не слышала? В Рапид-Сити только об этом и говорили. А вон то место – разве она не видит лица в окне? У миссис Лестер Тестер двадцать семь детей, из которых двадцать шесть – девочки. «Мы просто хотели мальчика, – говорит миссис Тестер, – поэтому продолжали пытаться». Лиллиан все смеялась и смеялась.

– Над чем вы смеетесь? – воскликнул Артур. – Это дело серьезное.

Он проводил ее к машине (к папиной машине, на которой она ездила, когда работала допоздна) и настоял, чтобы перед тем, как ехать, она заперла двери. Когда в полдень на следующий день началась ее смена, он сел за стойку и заказал хот-дог.

На то, чтобы узнать фамилию Артура, у Лиллиан ушло два дня, и к тому времени, как она ее узнала, он уже сделал ей предложение, а она его уже приняла. Его фамилия была Мэннинг. Артур Мэннинг. Артур Бринкс Мэннинг. Миссис Артур Бринкс Мэннинг. Лиллиан Мэннинг. Лиллиан Лэнгдон Мэннинг. Лиллиан Элизабет Лэнгдон Мэннинг. Все эти имена она написала на листке бумаги, который потом сложила в несколько раз и спрятала в кармане своего любимого свитера.

Артур Мэннинг ехал из Рапид-Сити, Южная Дакота, в Бетезду, Мэриленд. Приехать туда он должен был пятнадцатого октября. Сегодня было тринадцатое. Лиллиан сидела на кровати в по-прежнему розовой спальне и смотрела на картинки, которые никогда не меняла: алфавит, выцветшее фото Мэри Элизабет в белой рамке, изображение лилий. Коврик, который сделала ее бабушка. Силуэты фермера, его жены, их коровы, лошади, свиньи, ягненка, кролика, белки, лисы и птицы. Что бы взять с собой? Почему ее так прельстило, что Артур не стал вставать на колени или дарить ей кольцо, а просто положил подбородок ей на макушку и сказал:

– Я весь твой, дорогая Лили, Лили Дамита, Лили Понс[82], Лили Лэнгдон. Я говорил, что больше никогда не женюсь, но я должен, если ты пойдешь за меня.

– Ты был женат, Артур?

Потом он усадил ее на скамейку с видом на парк и сказал:

– Лили Лэнгдон, я был женат два года, и моя жена забеременела, а когда она была на девятом месяце, у нее вдруг началась острая боль в спине. Я уехал в командировку, а она родом из Алабамы, и у нее не было друзей в Бетезде, поэтому она не стала никому звонить. Когда я вернулся, у нее уже два дня шла кровь. Она умерла сразу, как только я привез ее в больницу. Ребенок умер еще раньше.

– Отчего это произошло? – спросила Лиллиан.

Она знала, что спрашивает об этом, чтобы дать себе время обдумать, как грустно то, о чем он рассказывает. Он не отводил взгляд. Она сглотнула комок в горле.

– Мне сказали, отслойка плаценты, – ответил он и взял ее лицо в ладони. – Брак может быть ужасной вещью, поэтому я делаю тебе предложение в отчаянии.

Лиллиан подсунула руку под руку Артура и положила голову ему на грудь. Оба восприняли это как положительный ответ.

Сидя на кровати и осматриваясь, Лиллиан подумала, что его несчастье впечатлило их обоих, а значит, он ей прекрасно подходит. По правде говоря, она не думала, что он не понравится Розанне или что Уолтер устроит скандал. Но она не хотела его ни с кем делить. Поэтому, отыскав бумажный мешок, она упаковала кое-какие вещи: два бюстгальтера и несколько пар трусов, дополнительную сорочку и белую батистовую блузку, которую недавно купила. Саржевую расклешенную юбку, которую сшила для нее Розанна. Ничего розового она с собой не брала, что показалось ей забавным. Потом она открыла ящик сундука и вытащила накопленные деньги и золотое перышко, завернутые вместе в папиросную бумагу. Это она сунула в сложенную юбку. Наверх положила кое-какую косметику: пудреница хранилась в сумочке, но она выбрала два тюбика помады, тональный крем, который только что начала, и тушь. Еще расческу из свиной щетины. Сложив сумку, она спрятала ее под кровать. К десяти ничего не подозревающий Джоуи отвезет ее в аптеку, и они с Артуром уедут прямо оттуда. Она уже написала записку маме и папе. Она положит ее под подушку, а кровать застилать не станет. Мама прибежит в комнату, рассердится из-за того, что Лиллиан не убрала кровать, и найдет записку. А дальше – кто знает? От одной мысли об этом у Лиллиан по коже пробежали настоящие мурашки.

1946

Лиллиан не сказала бы, что хорошо знает Артура, но об этом она думала только тогда, когда его не было рядом. В течение дня она пыталась радоваться своей квартире в высоком кирпичном здании с белой отделкой, напоминавшей ей о школе, и коротким прогулкам по кварталу. У нее была маленькая, но теплая ванная, регулярная подача горячей воды и глубокая, удобная ванна. У нее была газовая плита, и каждый раз, когда она проверяла горелку, огонек все еще горел. Неподалеку был парк, граничивший с психиатрический лечебницей, но Лиллиан предпочитала узкие петляющие улочки и иногда ездила на трамвае гулять по районам. Больше всего ей нравились Джорджтаун и Вудли-Парк. Она любила ходить за покупками в супермаркет «Гигант», и ей особенно нравились хлопья «Чириос». После почти двадцати лет овсянки эти хлопья постоянно доставляли ей удовольствие.

Осенью она осмотрела самые разные достопримечательности в округе, сначала с Артуром, потом самостоятельно: Смитсоновский институт, Капитолий, мемориалы – и все это на жутком ветру. По правде говоря, лучше всего они провели время перед самым Рождеством, когда ледяная буря заморозила все вишневые деревья вдоль Потомак-драйв, а потом выглянуло солнце и лед начал искриться. В тот день даже не было холодно. Они шли, распахнув пальто, смеясь и наслаждаясь сверкающей чернотой веток. Но теперь она была уже на четвертом месяце беременности и, хотя с виду не скажешь, она это чувствовала, поэтому оставалась дома, втайне считая, что множество лестничных пролетов между входной дверью и квартирой дважды в день – достаточная физическая нагрузка. Что им делать, когда появится ребенок и понадобится коляска, Лиллиан понятия не имела, но верила, что Артур обо всем позаботится.

Она знала, что Артур – ровесник Фрэнка, что войну он провел в Вашингтоне и служил дешифровщиком в УСС[83]; что он говорит по-немецки и по-французски; что семья его матери родом из Нового Орлеана; что он учился в колледже Уильямса в Массачусетсе. Его отец, полковник Мэннинг, иногда навещал их. Он жил в Шарлоттсвилле, Виргиния. Когда он приходил и уходил, то слегка наклонялся, чтобы Лиллиан поцеловала его в правую щеку, и всегда брал ее правую руку в свою и три раза хлопал по ней левой рукой. У него были такие же блестящие глаза, как у Артура, но он не умел рассказывать истории, как Артур. Мать Артура умерла. Она была очень красивой. Из всего того, о чем они никогда не говорили, она была главной тайной. Лиллиан знала ее лишь по фотографии на каминной полке. Она напоминала Грету Гарбо со светлыми волосами. Иногда Лиллиан казалось, что эта фотография – уже слишком. Самой Лиллиан никогда не стать такой красавицей, а из-за беременности она с каждым днем блекла все больше. Например, у нее выпадали волосы. Их не надо было даже вычесывать, они сами падали. Первая жена Артура, Элис, тоже была красавицей. Ее фотография стояла возле фото матери, потому что, по словам Артура, кроме него, ее никто уже не помнил. Она была единственным ребенком в семье; отец исчез, когда ей было три года, а мать скончалась от воспаления легких вскоре после их с Артуром свадьбы. Лиллиан не возражает?

Нет, Лиллиан не возражала, когда Артур сидел рядом с ней на диване, держал ее за руку и просил перечислить имена всех ее родственников: Герман Аугсбергер, Августина Аугсбергер, Отто Фогель, Мэри Фогель, Розанна Фогель, Рольф Фогель, Элоиза Фогель Зильбер, Курт Фогель, Джон Фогель, Гас Фогель, Лестер Чик, Энид Чик, Уилмер Лэнгдон, Элизабет Лэнгдон, Уолтер Лэнгдон, Фрэнк Лэнгдон, Джозеф Лэнгдон, Генри Лэнгдон, Клэр Лэнгдон, Бадди Фогель, Джимми Фогель, Гэри Фогель. Неважно, что Уолтер с ней не разговаривает (хотя Розанна ее простила) или что Артур пока ни с кем из них не знаком; все это родственники, которые будут у его сына или дочери (Тимоти или Деборы), и их великое множество.

– Ты когда-нибудь чувствовала себя одинокой, дорогая? – спрашивал Артур, и Лиллиан всегда отвечала:

– Нет.

Но, конечно, она чувствовала себя одинокой сейчас, когда Артура не было дома. Артур изгонял одиночество.

Каждый вечер в шесть часов она слышала, как он взбегает по лестнице, а потом он резко открывал дверь и обнимал ее. Он гладил ее по животу и целовал не в губы, а в шею, с обеих сторон, и ей было щекотно и весело. А потом, пока она накрывала на стол, он сидел на своем месте и рассказывал ей, как прошел день на работе. К ним в окно влетели две птицы, и Артуру поручили выгнать их, поэтому открыли все окна, и Артур бегал по офису со шляпой, а потом – вот чудеса! – он понял, что птицы разговаривают и им есть что сказать. Как ни странно, говорили они с французским акцентом, хотя это были английские воробьи – прелестного голубого цвета с раздвоенными хвостами, – и как только Артур дал понять, что готов их слушать, они устроились у него на плечах. И пока он сидел у себя за столом, они рассказали ему обо всем, что повидали. Все это было очень важно, но, к сожалению, только для птиц: популяция комаров обильная, но сами насекомые такие мелкие, что их едва ли стоит есть; в Виргинии был хороший урожай слепней, но всех птиц в стае потом немножко мутило; мухи, вьющиеся возле продуктовых магазинов, бывают весьма вкусны; и так далее. К этому времени Лиллиан уже смеялась, а Артур продолжал с серьезным видом:

– Я думал, они прилетели ко мне – ко мне, Артуру, – с полезной для меня информацией, но они вели себя, словно пара болтушек в автобусе, все болтали и болтали.

Лиллиан ему подыграла:

– А как же ты их выпроводил?

– Ну, я просто указал им на дверь и сказал, что внешность – это не все и пускай возвращаются, когда у них будет что-нибудь стоящее моего времени.

После ужина он помогал ей мыть посуду. Он пел песни, например «Горнист буги-вуги» и «Скажут, что мы влюблены», и просил ее подпевать. Когда они слушали радио или он читал книгу или газеты, а она листала журнал, ему нравилось класть голову ей на колени или прижимать ее к себе. Перед сном, независимо от того, шел на улице дождь или нет, он надевал на нее пальто и выводил на улицу, и они гуляли в обе стороны, «чтобы тебя не перекосило», а потом начинали зевать. В постели он прижимал ее к себе и обнимал, пока она не засыпала. Хорошо, что за прошедшие годы она спала со множеством кукол и привыкла делить кровать.

Но где он вырос? В Новой Англии. Чем он занимается весь день? Это так скучно, я засну, если стану рассказывать. Кто звонил? Ты его не знаешь, дорогая. Не хотел ли он пригласить в гости кого-нибудь кроме отца или сходить к кому-нибудь? Поблизости из знакомых никого нет. Он не обижался на ее вопросы, просто вел себя так, будто на них невозможно ответить, а ее жизнь в любом случае гораздо интереснее, чем его. Лишь когда Фрэнки (Фрэнк!) заглянул к ним по пути домой из Европы, она на мгновение увидела другого Артура.

Этот Артур был жестче, чем тот, которого знала она. Она заметила это, как только он открыл дверь.

На пороге стоял Фрэнк. Он стал шире в плечах, волосы и глаза потемнели, а черты лица стали резче. Теперь при взгляде на него уже не скажешь, что он «милый». Он двигался все с той же грацией и улыбался столь же ослепительно, но делал это иначе – более осторожно, более внезапно. Он явно произвел на Артура сильное впечатление, хотя Лиллиан не раз рассказывала ему, что Фрэнк выглядит впечатляюще. Фрэнк был всего на пару дюймов выше Артура, но смотрел на него свысока. Все очень просто. Находясь с Фрэнком в одной комнате, Лиллиан чувствовала себя так, будто они с Артуром – пара кроликов. Впрочем, когда Артур протянул Фрэнку руку и тот ее пожал, мышцы у него на руке заиграли. Артур даже чуть выставил вперед подбородок и сказал более низким, чем обычно, голосом:

– Добро пожаловать домой, солдат. Слышал, у тебя выдались интересные четыре года.

Фрэнк крепко поцеловал Лиллиан в губы и взъерошил ей волосы, а потом даже шлепнул ее по попе. Лиллиан решила, что он понятия не имеет, что делает. Он сел за стол, и она подала ему мясной рулет с картофельным пюре на обед, а еще кусок пеканового пирога. Он ел, как обычно, неспешно и аккуратно, и Лиллиан с удивлением отметила, что помнит эту его манеру.

Когда после обеда они перебрались в гостиную, чтобы поболтать, Лиллиан заметила, что, устроившись в кресле (их это устраивало – они предпочитали диван), Фрэнк машинально развернул его, чтобы сидеть спиной к стене, а не к окну, и лицом к двери. А когда во время их разговора на улице раздался выхлоп, он пригнулся. Конечно, он тут же выпрямился и сказал:

– Шутка, – а они рассмеялись.

Да, на его долю выпали странные приключения после Дня Победы в Европе. В основном он шарил по кустам в поисках нацистов и собирал бездомных людей то тут, то там. Так много народа бежало с востока, что они были везде и так боялись, что их отправят назад в Польшу или Прагу или куда-нибудь еще, что едва могли говорить. Были среди них совсем юные, которые ничего не знали, – с трудом помнили, кто они такие, и уж точно не знали, откуда они. Дети, которые годами жили в лесу, или в каком-нибудь тоннеле, или в разрушенном бомбежками доме. Но были и странные типы – например, в горах Австрии им повстречался парень, который носил на голове полотенце, смотрел в стеклянное кольцо у себя на пальце и погружался в транс. Выходя из транса, он сообщал им о местонахождении «величайшего ученого Германии», или «самого важного изобретения Германии», или «сына герра Гитлера». Все эти желаемые объекты всегда обнаруживались в соседней деревне. Когда отряд отправлялся туда, выяснялось, что да, здание существует на самом деле, как и устройство, но оно оказалось всего лишь угольной печью. Оказалось, что сыну герра Гитлера сорок два года – значит, Гитлер зачал его в пятнадцать лет. Конечно, такое возможно, но Фрэнк почему-то сомневался в их родстве.

– Этот тип шесть раз отправлял нас на поиски каких-то диковинных вещей. Наконец мы нашли тайник с ценностями – чью-то коллекцию шуб. Мой приятель Рубен отправил одну из горностая в Нью-Джерси в качестве сувенира.

Фрэнк хорошо рассказывал истории, и Артуру они очень понравились. Выяснилось, что и Артуру есть что рассказать. Лиллиан вся обратилась в слух. Знал ли Фрэнк, что когда союзники отправились захватывать Сицилию, немцы думали, что они планируют захватить Грецию? Вот почему на побережье никого не было, разве что на востоке.

– Нас это удивило, – сказал Фрэнк.

– Мы их разыграли, – продолжал Артур. – Мы все помогли. Мы придумали парня, изобрели для него целую карьеру, семью, документы, удостоверение, монограммы, фотографии его собаки – Дюны. Британцы и УСС целый год обсуждали его важную работу, используя шифр, который немцы точно взломали, а потом выбросили его труп на берег в южной Греции, а у него при себе были различные планы по захвату Греции, встрече с русскими, всякая разная информация. Когда он скончался, я, можно сказать, скорбел о нем. Мы все скорбели. Но ведь сработало.

– Там было так тихо, что мне стало не по себе, – сказал Фрэнк. – А я был прав.

Лиллиан поняла, что о многом из того, что произошло во время войны, Фрэнк и Артур не расскажут никогда, во всяком случае ей. Мама вскинула бы голову и закудахтала: «Ну и правильно! Кое о чем лучше помалкивать!» Но Лиллиан это так ошарашило и напугало, как будто рухнула стена ее дома.

После того как они легли спать в обычное для себя время, Лиллиан слышала, как Фрэнк бродит по гостиной. Потом она уснула. Утром, когда она, надев халат, вышла, он уже встал и оделся. Он съел миску хлопьев «Чириос» и тост, который она поджарила в новеньком тостере «Санбим», поблагодарил ее и снова шлепнул ее по ягодицам (по «попке»), а когда она отскочила, сказал:

– Дурная привычка. Извини, Лил.

– Только с мамой так не делай.

Фрэнк рассмеялся.

Он ушел вместе с Артуром, и они вместе отправились к метро – Артур ехал на работу, а Фрэнк – на вокзал, потом в Чикаго и домой. Он произвел на Артура большое впечатление. Ночью Артур сказал:

– Мы всю дорогу разговаривали. Потрясающий человек твой брат, и глаза у него всегда открыты. Если за последние четыре года что-либо ускользнуло от его внимания, хотел бы я знать, что это было. Мы точно должны помочь ему найти в наших краях работу.

– Было бы здорово, – согласилась Лиллиан.

Вечеринку по случаю возвращения Фрэнка пришлось отложить, и причина на то была печальная: скончалась миссис Фредерик, и хотя ее смерти следовало ожидать, все же это произошло внезапно. Весь год она едва могла двигаться. Ее кровать перенесли в столовую, и она не могла встать даже в туалет. Минни использовала судно и старомодное помойное ведро и все делала сама – подтирала, мыла, меняла белье, выносила ведро. В их доме раньше всех в районе появилась домашняя сантехника; проще было бы оставить ее наверху. Розанна размышляла о том, как странно, что приходится все время выбирать, не осознавая последствий: например, что проще – находиться ближе к ванной или к кухне, лучше разместить неподвижного инвалида наверху, где она никому не мешает, или там, где вокруг нее все будут ходить, брать ее за руку, здороваться и включать ее в беседу? Конечно, Минни поступила по-доброму и никогда не жаловалась по поводу ведра или всего остального. Лоис казалась немного озлобленной, но вслух ничего не говорила. Лоис уже исполнилось шестнадцать, а ее детство было сплошной трагедией. Роланд Фредерик был бесполезен. Он даже перестал работать на ферме, говорили, он только шляется из трактира в трактир в Ашертоне. Лоис выросла довольно симпатичной, но выглядела как в воду опущенная, и хотя Розанна, у которой было полно времени, сшила ей красивые наряды для школы, на ней они смотрелись убого. Она даже волосы свои запустила. Можно выглядеть как коза (Розанна считала, что и сама теперь так выглядит), но все-таки надо как-то следить за собой.

Фрэнки ни слова не сказал о вечеринке. Ему, наверное, было все равно, но он позволил Розанне провести себя по всему Денби – в магазин Дэна, и в кафе, и в церковь, и во все остальные местечки, включая комнатушку, где Морин Томпсон теперь делала дамам стрижку и завивку, и повсюду мужчины, женщины и дети хватали его за руку, обнимали и благодарили за службу. Старики покупали ему кофе и просили рассказать им все в подробностях, и Фрэнки рассказывал всякое разное – например, где он служил, где ему больше понравилось, в Африке или во Франции, какая там грязь, как теперь его немецкий, верит ли он в то, что сейчас рассказывают про евреев в лагерях, и что он думает насчет русских. Фрэнк высказывал свое мнение. Но он все время улыбался и кивал, и, послушав несколько таких бесед, Розанна поняла, что Фрэнки совсем не изменился: он слушал больше, чем говорил, а собеседник, расставаясь с ним, еще больше укреплялся в своем мнении, но ничего нового на самом деле не узнавал.

В первые две недели Фрэнки ничего не говорил о будущем или о работе. Несколько раз он ездил на новом тракторе и все еще мог сеять по прямой, но, похоже, он даже не заметил исчезновения кур и скота. На ферме остались только свиньи, да и тех было немного. Повсюду только кукуруза, кукуруза, кукуруза, сплошная кукуруза. Не брал он и ружье, чтобы охотиться на кроликов, хотя он сдвинул доску в стене возле футляра и нашел там восемь долларов, которые разделил между Генри и Клэр. Когда он не водил трактор и не расхаживал по городу в сопровождении кого-нибудь, он ездил в Ашертон на машине Уолтера или гулял по ферме. Должно быть, он раз десять исходил всю ферму вдоль и поперек, а когда Розанна спросила его, зачем он это делает, только провел руками по волосам и сказал:

– Привык, наверное. Уже не могу сидеть сиднем, даже когда двигаться бессмысленно.

– А почему бы тебе не достать твой старый велосипед?

– Хорошая мысль. – Но он не стал этого делать.

Он не ложился допоздна, слушая радио на маленькой громкости, и рано вставал. Уолтер помнил, что когда сам вернулся из Франции, то вел себя так же, и это продолжалось месяцев шесть.

– Меня не было год. Фрэнка не было четыре, так что у него это, наверное, продлится два года.

– Он, кажется, не пьет, – заметила Розанна.

– Не пьет.

– Точно?

– Ну, матушка, я за ним не слежу. Солдаты пьют. Для них это обычное дело. Достойная, хорошо организованная армия выдает им алкоголь, как в Британии.

– Ох, ради всего святого, Уолтер!

– Ну, а чем мы, по-твоему, занимались в свободное время во Франции? Большинство из нас умели делать перегонный куб, и у нас было полно вина, которое нужно было превратить в бренди.

– По-моему, с ним произошло нечто пострашнее, чем с тобой.

– Розанна, – сказал Уолтер, – я тоже так думаю.

Они переглянулись, но что тут скажешь? Они не могли знать, что творится у Фрэнки в душе, да они никогда этого и не знали. Но Уолтер ответил на письмо Лиллиан, в котором она сообщала, что встречалась с Фрэнки в Вашингтоне. Потом Лиллиан написала еще раз, и Уолтер сказал Розанне:

– Наверное, пора тебе вязать детское одеяльце.

И в тот самый вечер Розанна вытащила розовое с голубым и желтым полотно жемчужной вязки, над которым трудилась, и Уолтер увидел, что оно уже наполовину готово. Он промолчал. А Розанна рассчитала, что если ребенок должен родиться в июле, то она как раз могла бы съездить на поезде в Вашингтон, а на ферме в это время будет тихо, поэтому Уолтер тоже мог бы надеть хорошие ботинки и рубашку и поехать вместе с ней. Они когда-нибудь видели Белый дом? Нет, не видели. И океан тоже. Застряли на ферме, как два поросенка в свинарнике. Ярмарка штата – это, конечно, замечательно, но не это должно быть последним, что ты увидишь в жизни. Поначалу люди вроде Элоизы, Фрэнка и Лиллиан кажутся беглецами, но постепенно осознаешь, что они на самом деле исследователи.

Джо почти не виделся с Фрэнком, когда тот был дома, и оправдывал это тем, что подошло время сева. Как-то раз Фрэнк помог ему на поле Фредерика, которое теперь занимало сотню акров и было плоским, как доска. Потом Джо подумал, что, наверное, зря он на это согласился. Он видел, как Минни наблюдает из окна за трактором, сначала внизу, потом наверху. Дважды она подходила, чтобы посидеть с Фрэнком. Каждый раз, как он что-нибудь говорил, она улыбалась, а когда, здороваясь, Фрэнк поцеловал ее в обе щеки, слегка покраснела. Джо знал совсем другую Минни – его Минни была практичной и приземленной, всегда была рада его видеть, но если он пытался обнять ее, она ускользала, словно рыбка в пруду. Она всегда говорила: «Это не для меня, Джо. Не знаю почему», – и он верил, что, если она передумает, он будет первым в очереди. Но он не был первым.

Однажды, когда Джо культивировал это поле и зашел в дом, чтобы наполнить бутылку с водой и снова смочить бандану, которую надевал под шляпу, Лоис спросила:

– Так… объясни мне кое-что. Почему все прямо-таки кидаются в ноги твоему брату Фрэнку?

– Ну, он участвовал в нескольких довольно крупных сражениях.

– Да, но дело не в этом. Все говорят, что дело в этом. Но потом добавляют: «О, Фрэнк. Я всегда знала, что он далеко пойдет».

– Минни так говорит.

– И все остальные тоже. Он похож на Генри Фонду, он такой высокий и сильный. Раньше он был блондином, но так ему даже лучше. – Она довольно умело подражала Минни. – Лично я этого не вижу. По-моему, он несколько жутковатый. Ты мне нравишься больше. Ты хороший.

– Ну, меня ты знаешь.

– Ты правда хороший, – настаивала она. – Ты каждый день нам помогаешь, и лично я это знаю.

– Ну, наверное, я просто не могу иначе, – сказал Джо.

– Говоришь так, будто это недостаток.

Ночью, лежа в постели, Джо задумался над тем, правда ли то, что он помогал Минни и Лоис, казалось ему недостатком. На противоположном конце комнаты развалилась его колли Нат, на подстилке, которую Джо сделал ей из старого покрывала, а в гостиной спали кошки на своих обычных местах – Пеппер на стуле возле окна, а Бустер на радиаторе. В старом амбаре он, последний в районе, по-прежнему держал двух дойных коров, Бетти и Буп. Когда они приносили потомство, он продавал телят на мясо, но прежде давал им имена и оставлял их жить с Бетти и Буп, пока им не исполнялось несколько месяцев. Пару родившихся в этом году он назвал Гарри и Билл, хотя Билл была телкой. В клетке он держал четырех кроликов – Ини, Мини, Майни и Мо, – хотя они ему были ни к чему. Розанна спрашивала: «А слепням ты тоже даешь имена?», а Уолтер всегда качал головой – если давать имена животным, которых сам потом должен будешь убить, это непременно приведет к трагедии. Розанну особенно возмущало, что он пускает кошек в дом, а ведь она даже не знала, что Джо позволял им ходить по кухонному столу и стойке. Его случай уже такой же тяжелый, как у Рольфа? Чем занимался Рольф в этом доме, что свидетельствовало бы о том, как он опускается на дно?

После отъезда Фрэнка Минни сообщила Джо о своих планах: мать умерла, и, может быть, им с Лоис лучше переехать в Сидар-Фолс, чтобы она наконец выучилась на преподавателя и сделала что-нибудь со своей жизнью. Лоис осталось два года до окончания школы – она могла бы провести их в такой школе, где никто ничего не знает о них, или об их отце, или об их матери. Это пошло бы на пользу им обеим. Лучше смириться с тем, что они теперь сами по себе. Джо знал, что Роланд Фредерик не склонен к насилию, однако непредсказуем. Он ушел бог знает куда, но всегда мог снова объявиться.

Все это было очень хорошо, и он был такой хороший, такой, черт возьми, хороший, что просто сказал:

– Так ты и должна поступить, Минни. По-моему, это замечательная идея.

До Сидар-Фолс сколько, шестьдесят-семьдесят миль? Он не мог ездить на такое расстояние, ведь дома его ждали Бетти и Буп, Пеппер и Бустер, Ини, Мини, Майни и Мо.

В конце концов Артур подыскал Фрэнку государственную работу, но не в Вашингтоне, а в Огайо, неподалеку от Дэйтона. На этой работе Фрэнк обнаружил, что не он один гадал, почему немецкая армия была настолько хороша. В его обязанности в Огайо входило чтение документов – тысячи и тысячи листов, тонны и тонны бумаг, открытых, найденных, обнаруженных союзниками по всей Германии в последние два года войны. Его даже ждал сюрприз: отряд из его родной Седьмой армии вышел из Берхтесгадена, наверное, даже в тот самый день, когда Рубен нашел пуговицу с ложкой, и направился в пещеру неподалеку – ту самую пещеру, где Гиммлер хранил все свои бумаги и вход в которую он взорвал перед самым концом войны. Из найденных в той пещере документов больше всего обсуждали эксперименты с замораживанием людей. Если погрузить человека в ледяную воду, через сколько времени его уже нельзя будет оживить? Судя по всему, от часа до двух. Ученые анализировали все показатели умирающих подопытных: температуру, кровь, мочу, пульс. Насколько Фрэнк понял, некоторых успешно оживили, погрузив в горячую воду.

Но его заинтересовали не те документы, в которых говорилось, как сделать сыр за девяносто минут, или о воздействии «ионизированного воздуха», или как утеплить вискозу, гофрируя нити. Он проявил некоторый интерес к веществу под названием «Перистон», очевидно, являвшемуся искусственной кровью, и к тому, что немецкие подлодки так хорошо контролировали тепло, что могли плавать несколько месяцев, не поднимаясь на поверхность за питьевой водой. Больше всего его привлек инфракрасный оружейный прицел с дальностью три километра в темноте. Фрэнк сразу ощутил, что его разглядывали в такой прицел, может, даже не один раз, и он был флуоресцентной картинкой на крошечном экране. Оказалось, что морпехи на Тихом океане тоже применяли эту штуку после того, как ее конфисковали у немцев, но Фрэнк ничего об этом не слышал.

На войне Фрэнк неплохо выучился говорить по-немецки, но ему приходилось прилагать большие усилия, чтобы читать бумаги, и дело продвигалось медленно. Впрочем, некоторое время он в основном сортировал их и убирал в ящики. По крайней мере, он знал, где заканчивается одна стопка и начинается другая. Перевели уже достаточно; поразительно, сколько интересного обнаружили, однако оставалось перебрать еще великое множество бумаг. Различные американские компании ждали результатов; было обещано, что все найденное будет опубликовано и окажется в открытом доступе. Каждый вечер, когда Фрэнк покидал огромное здание – бывший ангар для самолетов – и шел к машине, он видел целые толпы людей, прочитавших еженедельный перечень патентов и процедур и вставших в очередь, чтобы купить документы или заказать те, что еще не были напечатаны.

Ничем иным Дэйтон не отличался от Ашертона, и Фрэнку там было скучно. Поэтому примерно раз в месяц он ездил в Вашингтон на своей новой машине «Студебекер Чемпион» – если ехать ночью, можно было добраться часов за шесть-семь. Артур и Лиллиан развлекали его – с Артуром на самом деле было весело, а Лиллиан забавляла его тем, что была так довольна и Артуром и Тимми. Розанна и даже Уолтер (который приехал в сентябре) говорили, что Тимми – точная копия самого Фрэнка. Иногда Фрэнк присаживался на корточки возле манежа и присматривался к Тимми. Из собственного детства он отчетливее всего помнил переплетение веревок под кроватью Уолтера и Розанны, ощущение темного, тесного пространства, которое напоминало безопасную лисью нору и освобождало его от всех открытых мест на ферме – не только двора, но и окон и дверей. Он мог лежать под кроватью и, расслабившись, глядеть на сплетенные веревки и тиковую ткань матраса. Почему-то ему нечасто разрешали это делать – он не помнил почему. В остальном его детство сводилось ко всякого рода запретам: не трогай это, слезь оттуда, не подходи к корове сзади, не давай Джейку наступить тебе на ногу, поаккуратнее на лестнице, берегись люка, не подходи к сеялке, держись от этого подальше, а если попадешь в грозу, ляг в канаву, да, при сильном ветре уборная может упасть, и остерегайся колючек шелковицы. Только под кроватью он дышал глубоко и тихо и чувствовал себя в безопасности. Он протягивал Тимми указательные пальцы, и Тимми хватался за них и подтягивался вверх, а потом, усевшись и держась за пальцы Фрэнка, начинал радостно покрикивать и смеяться.

1947

Когда Лиллиан написала Розанне, что снова беременна, Розанна ответила, что это оттого, что Лиллиан кормила из бутылочки, а не грудью. Ее это немного удивило. В больнице, вручив ей бутылочку и показав, как давать малышу Тимми молочную смесь, про это ничего не сказали. Ей также не сказали, что в смесь нужно добавлять сахар, чтобы кишечный тракт правильно работал. Об этом Лиллиан даже не стала говорить Розанне, но в том, чтобы растить Тимми в квартире, а не на ферме, было несомненное преимущество: она могла делать все так, как ей хотелось. Она с ночи стерилизовала восемь бутылочек, которые понадобятся на следующий день, и держала их в закрытом контейнере на газовой плите всю ночь. Утром она отмеряла нужное количество молочной смеси, добавляла сахар в кипяченую и охлажденную воду, смешивала воду с молоком и разливала все по одинаковым стерилизованным бутылочкам. От одной мысли о том, чтобы кормить ребенка водой, которую они брали из колодца на ферме, даже в лучшие времена, Лиллиан сковывал ужас. Но где бы Розанна взяла сухое молоко? Да, Лиллиан сама пила молоко от их коров (сливки, конечно, снимались и шли на масло), но тем, что она выжила, она скорее была обязана удаче, чем чему-либо другому. А одна из них не выжила – Мэри Элизабет. Лиллиан точно не знала, отчего умерла ее сестра; это было до ее рождения, а спросить у матери она почему-то не осмеливалась. Может, спросит у Фрэнка, когда он снова приедет. Подобные мысли приходили ей в голову, когда она готовила смесь для Тимми на день. А еще паблум, яблочное пюре и сдобные сухари – он хорошо кушал. Он больше не дремал по утрам, но хорошо засыпал днем, ровно в два часа, как говорилось в книге, и в семь тридцать вечера, что значило, что просыпался он в пять, за час до того, как должен был, согласно книге. Когда Лиллиан написала Розанне и спросила о том, как спали она и ее братья и сестра, Розанна ответила: «О боже, то засыпали, то просыпались. Я помню только Клэр, которая дрыхла, как бревно, в гостиной. И тебя, конечно. Ты была идеальным ребенком. До тебя ничего не помню. Помню, как-то раз я уложила Генри спать, а он взял и зачем-то вышел через заднюю дверь. Кажется, он дошел чуть ли не до амбара, прежде чем я поймала его».

Теперь Генри был идеальным ребенком, красивым и аккуратным, прилежным учеником, от которого не должно было быть никаких проблем. В этом году ему исполнялось пятнадцать, и он уже был слишком хорош для Университета штата Айова. Розанна думала, что он непременно поступит в Айовский университет и выучится на врача.

Каждое утро Лиллиан закутывала Тимми в зимнюю одежду и несла его вниз по лестнице. Они подали заявление на другую квартиру на первом этаже, но ее пока не освободили. Детская коляска стояла в коридоре за входной дверью. Артур приковал ее цепью к перилам и повесил замок. Лиллиан смущалась, если люди видели, как она снимает замок, а еще было нелегко протащить коляску через две ступеньки к пандусу. А еще, если на пандусе отпустить ручку коляски хотя бы на секунду, та покатится, и Лиллиан не составляло труда вообразить, как она набирает скорость, перескакивает через следующие две ступеньки, пересекает тротуар и вылетает на улицу. На проезжей части всегда было полно машин – как же они с Артуром не заметили все эти опасности, когда подписывали договор об аренде? Такие мысли одолевали ее, когда она выходила гулять. Но в книге утверждалось, что гулять следует обязательно, ребенок должен каждый день дышать свежим воздухом, даже в дождь или снег, для этого у коляски был капюшон. Выйдя, она, как правило, гуляла по улицам или шла в супермаркет и рассматривала полки с детским питанием, пытаясь решить, что бы еще попробовать. Из того, что рассказала ей Розанна, Лиллиан больше всего встревожило, что она сама в детстве любила печень – телячью печень, которую Розанна обваливала в муке с приправами и как следует прожаривала в масле. «Больше никто это не любил, но тебе всегда было мало». Лиллиан ни за что не стала бы кормить Тимми печенью.

На обед она давала ему мясо цыпленка с горошком или индейки с морковью, а на десерт немного тапиоки, потом читала ему книжку и укладывала спать. Обычно Лиллиан и сама ложилась, но дверь не закрывала, чтобы видеть колыбельку, и приучила себя спать лицом к ней. Комната Тимми находилось прямо рядом с ванной, и хотя он с трудом мог выбраться из колыбели, а дверь в ванную была закрыта и крышка унитаза опущена, ничто не могло помешать ему проснуться, пойти в ванную и сунуть голову в унитаз.

Артур был далек от подобных страхов. Он получил новую работу, вернее, точно такую же, но в новом офисе, название которого влетело Лиллиан в одно ухо и вылетело из другого. Какая-то аббревиатура. Лучше всего было то, что Артур по-прежнему взбегал по лестнице в шесть часов, раскрывал дверь и крепко обнимал ее, а потом сразу брал на руки Тимми и кружился с ним по комнате, приговаривая:

– Кто этот малыш? Это тот же малыш, что был здесь вчера? Поверить не могу!

Артур любил щекотать и подкидывать его, а Тимми, кажется, нравилось, когда его клали на диван и щекотали до тех пор, пока смех не начинал булькать у него в горле, и когда его подбрасывали, словно мешок с мукой. Как и мешок с мукой, его нужно было подбрасывать осторожно. В руках Артура ни один мешок с мукой не порвался и не просыпался бы и ни один ребенок бы не пострадал.

После рождения Тимми Лиллиан не раз видела, как Артур плачет. Наконец он взял ее за руку и сказал:

– Я даже не осознавал, как сильно меня это шарахнуло. Мне казалось, я просто смирился с тем, что Лора родилась мертвой, но, видимо, нет.

Лиллиан старалась не думать о том, что любит Артура из-за его несчастий, но они как будто добавляли красок в ее любви и делали его очень заботливым отцом. Она уже познакомилась с другими женщинами, у которых были маленькие дети, и их мужья как будто слегка побаивались детей, но Артур хотел еще. «Ирландские близнецы»![84] В школе он дружил с «ирландскими близнецами» – при разнице в возрасте меньше года их определили в один класс. Эти двое были лучшими друзьями, и теперь, когда они выросли и вернулись с войны, они вместе продавали машины в Роаноке.

Тимми рос очень активным. Сегодня ему исполнилось ровно восемь месяцев. Лиллиан приклеила сложенные тряпки для мытья посуды к углам кофейного столика малярным скотчем, который по идее не оставлял следов, и Тимми просто сидел там, то подтягиваясь на ноги, то снова усаживаясь, подтягиваясь и смеясь. Она хотела уложить его спать, но он перевозбудился, и она сомневалась, что он уснет. Ее это немного обеспокоило, но она решила взять свой фотоаппарат «Брауни» и сделать несколько снимков, чтобы отправить Розанне. Вот еще что – у них с детства была только одна фотография, снятая миссис Фредерик (бедняжка!), когда Лиллиан было девять, а Генри три. Ни одной фотографии Фрэнка, или Джо, или даже Клэр, только одно фото Уолтера и Розанны в день свадьбы. Лиллиан уже вовсю составляла свой первый альбом. Она отвела множество страниц под фотографии Тимми, а также себя и Артура, сделанные в разных местах города (хотя Артур не любил фотографироваться и на большинстве снимков стоял, надвинув шляпу на лицо). Он выглядел очень стильно.

Лиллиан сделала шесть или восемь снимков так, чтобы солнце непременно светило ей в спину, потом положила камеру, взяла Тимми на руки и расцеловала его. Она даже представить не могла, как в их жизнь поместится второй ребенок.

Когда Клэр завалила тест, мама повела ее к оптометристу[85] в Ашертоне. Это был не обычный тест. Во время этого теста детям нужно было пойти в столовую, где были задернуты все шторы, и прочитать, что написано на освещенном квадрате на стене, обычно окрашенной в светло-синий. Там были буквы, от больших до маленьких, и всякие разные картинки, которые стояли или лежали. На это не потребовалось много времени. Клэр смогла прочесть два ряда больших букв, но для того, чтобы разглядеть все, что было ниже, ей пришлось наклониться вперед и прищуриться. Маму это разозлило, потому что, как она сказала, в их семье раньше никто не пользовался очками.

– Насколько мы это можем знать, – уточнил папа.

– Может, среди твоих родных и были такие, но у нас даже Опа начал читать в очках только после шестидесяти пяти.

Клэр не совсем понимала, что нужно делать у оптометриста. Она смотрела через всякие приспособления и на разные вещи – в основном буквы и рисунки, некоторые цветные, другие нет. Оптометрист задавал ей вопросы, и через какое-то время ей стало так скучно, что она начала говорить первое, что приходило в голову, или пыталась смотреть на картинки, зажмурив один глаз, или прищурившись, или как-то еще. Это меняло их вид. Но она вела себя хорошо. Она всегда хорошо себя вела. Не ерзала, говорила, только когда к ней обращались, не грызла ногти и не жевала волосы. В школе она иногда засовывала в рот хвостик левой косички, но только когда урок был такой скучный, что Клэр забывала, где находится и что делает. Наконец, когда оптометрист стал переключать очередной аппарат, Клэр положила голову на стол и задремала. Когда она проснулась, в кабинете была мама.

– Что здесь происходит? – спросила она.

– Ну, ей нужны очки, но я не могу понять…

– Клэр, ты мешаешь доктору Хиксу?

Клэр покачала головой.

Очки она все-таки получила. У доктора Хикса их было много, в разных оправах. Клэр села перед зеркалом, и доктор Хикс начал пробовать одну пару за другой.

– Что ж, у нее круглое лицо, так что…

– Мне ее лицо не кажется круглым, – возразила мама. – Скорее сердцевидным.

– Ну, видите ли, вот эта круглая оправа ей больше идет. Для сердцевидного лица больше подходит оправа пошире. Может, если ей распустить волосы, а не заплетать косы…

Мама пропустила его слова мимо ушей.

– По-моему, она нормально выглядит в круглой оправе. Но какая самая прочная? Эти стоят тридцать долларов?

– Да, и оправа входит в стоимость, но еще за десять долларов я могу предложить вам новый тип линз. Они гораздо более гибкие. Их намного труднее разбить.

– Уверена, Клэр будет с ними очень осторожна.

В конце концов они все же купили очки с новыми линзами. Каждый день, утром, после школы и ночью перед сном, если Клэр не надевала очки, мама спрашивала, где они. Клэр нервничала – когда мама говорила особенным тоном, Клэр по инерции поднимала руку к лицу, не потому, что не знала, на ней ли очки, а потому, что не знала, где они. Разве ей не все равно, хорошо она видит или нет?

Конечно, ей не все равно, и разница, честно говоря, заметна, но очки – это большая ответственность. Проще сесть в первом ряду, наклониться к доске и прищуриться, чем следить за проклятой штуковиной. К тому же каждый раз, когда она не знала, где очки, мама с папой начинали спорить.

– Этот ребенок когда-нибудь научится следить за своими вещами? – спрашивала мама, а папа говорил:

– Да нормально она со всем справляется. Проблема в том, что теперь ты носишься только с одним ребенком. Тебе не хватает забот и хаоса вокруг.

– Генри все еще живет дома.

– Но если ты пытаешься носиться с Генри, он просто уходит.

– Ей восемь лет. С восьмилетними детьми как раз и нужно носиться.

Уолтер пожимал плечами и гладил Клэр по волосам, по голове, на которой находилось ее круглое лицо. Ночью в постели, сняв очки и аккуратно положив их на тумбочку возле кровати – всегда дужками вниз, ни в коем случае не линзами, – она ложилась на спину и нажимала ладонями на скулы. Она нажимала изо всех сил, трижды досчитав до ста, а потом засыпала, оттягивая подбородок вниз. Очки – это и без того плохо, круглое лицо – тоже, но очки и круглое лицо – это безнадежно.

Когда кончилась школа, Генри решил разобрать свои книги. Стоял жаркий день, поэтому он открыл оба окна и дверь в главную часть дома. Он разгладил покрывало на кровати и вытащил книги, автора за автором. Сейчас они стояли по алфавиту, но лучше, разумеется, расставить их в хронологическом порядке. Однако возникал вопрос, на который он пока не нашел ответа: если брать хронологический порядок, нужно ли учитывать национальные барьеры и оставаться в пределах одной нации? И еще: нация – это то же самое, что культура? Второй вопрос – это переводы. Пока что в оригинале Генри умел читать только по-французски и по-немецки. Бабушка Мэри подарила ему несколько немецких книг: трилогию Фридриха Шиллера «Валленштейн», зачитанные экземпляры «Страданий юного Вертера» и «Фауста» и книгу под названием «Землетрясение в Чили» Генриха фон Клейста, которую Генри не осилил (судя по ее виду, ее никто не осилил). Еще у него были молитвенник и книга гимнов. Конечно, теперь было невозможно купить где-нибудь книги на немецком, а попросить их в библиотеке Генри не осмеливался. На французском у него было только две книги – «Госпожа Бовари» и «Три мушкетера», которые ему дала мадам Хох, учительница французского, обе в серийном оформлении «Bibliothèque de la Pléiade». Он был ее любимым учеником. Эти книги на немецком и французском он поставил в конце книжной полки. После этого он решил расставить переводы в хронологическом порядке по авторам и все книги одного автора тоже в хронологическом порядке.

Больше всего у него было книг Чарльза Диккенса, Роберта Луиса Стивенсона и Уилки Коллинза, а еще все пьесы Шекспира, которые он прочел зимой от корки до корки, хотя вынужден был признать, что понял не очень много. В школе они уже читали «Двенадцатую ночь» и «Много шума из ничего», а в одиннадцатом классе им предстояло читать «Гамлета». «Гамлет» ему, в общем-то, понравился. Он поставил Шекспира на полку над «Тремя мушкетерами». Из всех пьес больше всего ему понравились «Мера за меру» и «Макбет». За их сюжетом легко было следить, и в них описывалось то, что напоминало ему первый год старшей школы.

Расставляя книги по полкам, Генри был весьма доволен выбранным порядком, но не мог решить, как быть с книгами, которые он украл из библиотеки. Свидетельство о том, что это библиотечные книги, располагалось на переплете, и он, конечно же, не мог срезать переплет, испортив таким образом книги. Он уже безуспешно пытался стереть номера и даже слегка смочил их спиртом. Все без толку. Украденные книги хранились у него под кроватью и были его любимыми, поэтому он их и украл. Вряд ли кто-то хватился бы их. Если в Ашертоне, по крайней мере в Северном Ашертоне, был другой школьник, который интересовался такими книгами, как «История Тома Джонса, найденыша», «Отец Горио», перевод с французского, «Обломов» и «Мертвые души», перевод с русского, и «Беовульф» в оригинале (это Генри не мог прочитать), то Генри понятия не имел, кто он. Он сам обнаружил эти книги, когда бродил между стеллажами, и ни одну из них не брали с начала войны. Они были пыльные и жесткие, и Генри чувствовал, что спас их. Он сразу же прочел их все, кроме «Беовульфа», засиживаясь допоздна каждую ночь (в случае «Тома Джонса» аж до утра), а поскольку он их украл, никто их не хватился и вообще не знал, где они. Существовала некоторая вероятность того, что их найдет мама, но Генри поддерживал у себя в комнате порядок, каждый день сам застилал постель и вел себя открыто, не давая маме поводов рыться в его вещах.

Теперь он сидел на кровати и смотрел на полки. Ему нравилось, как они выглядят. Все в идеальном порядке, слева направо, как печатный текст. Полки были кривыми и висели не так ровно, как предпочитала мама; не было на них и всяких безделушек, которые маме тоже нравились. Справа осталось пустое пространство, которое он собирался заполнить новыми книгами, расположив их между этими. Это чудесное зрелище давало ему прекрасное ощущение надежды на то, что он уедет с фермы и повидает мир. Вашингтон или Сан-Франциско? Он задумчиво провел указательным пальцем по шраму под губой. Если он и дальше будет работать на складе у Дэна Креста, как делал это с Рождества, то сумеет накопить на билет в один из этих городов. Он мог выбрать, но решение не приходило. Из всей родни ему больше всего нравилась Элоиза, стойкая и веселая и не настолько ужасающе наивная, как Лиллиан, но Вашингтон находился ближе к Франции, Англии и Германии. Оттуда до них рукой подать. В книгах всегда встречался какой-нибудь человек – мужчина или женщина, фея или чудовище, старше или моложе, или даже бессмертный, который просил об одолжении или предлагал сделать выбор, а в награду исполнял твое самое заветное желание. Как называлась та сказка, которую Лиллиан рассказывала ему до того, как он научился читать? «Счастливый Ганс». Что-то среднее между «Красной Шапочкой» и «Котом в сапогах»: мальчик идет через лес, и он очень голоден, так как забыл мешок с едой. Вскоре он видит избушку. Дверь открыта, и мальчик заходит и говорит: «Привет! Привет!» А из комнаты раздается голос: «Подойди, помоги мне, дитя!» Мальчик на цыпочках заходит в комнату. На кровати лежит огромный волк с огромными зубами, и изо рта у него капает слюна. Увидев Ганса, он облизывается. Но Ганс спрашивает: «Что я могу для тебя сделать?» И волк отвечает: «Положи руку мне на лоб». Гансу страшно, вдруг волк откусит ему руку, но он протягивает ее и гладит волка по голове. И в этот момент, издав оглушительный вой, волк спрыгивает с кровати. Ганс думает, что сейчас его сожрут, но вместо этого волк превращается в принца, принц щелкает пальцами, и избушка превращается в замок, а Ганс оказывается в башне, откуда виден весь лес. Вид очень красивый, и все это принадлежит принцу, который спрашивает Ганса, чем его наградить, и Ганс просит старую лошадь и слиток золота, чтобы он мог повидать мир. Принц считает, что это очень маленькая награда, но это все, чего хочет Ганс, поэтому принц делает так, чтобы каждый раз, когда Ганс тратил золото, оно возвращалось к нему, а каждый раз, как он седлал лошадь, та молодела. В конце своей жизни, побывав в (список составила Лиллиан) «Китае, России, Нэшвилле, Чикаго, Германии, Лондоне, Флориде и на Северном полюсе», Ганс возвращается в замок, живет в собственной комнате и каждый день ест пудинг с тапиокой. Ну а что, думал Генри, и такое бывает. Главное – сделать выбор между Сан-Франциско и Вашингтоном.

Новый двухэтажный дом Артура и Лиллиан находился в Вудли-Парк. Там было три спальни, а большой чулан у себя в комнате они переоборудовали под детскую для малышки Дебби, так что когда Фрэнк приезжал, у него была своя спальня. Она была маленькой, и Фрэнку это нравилось. Он уже почти заснул, когда вдруг резко очнулся и увидел, что возле кровати стоит Артур.

– Не стреляй, – прошептал Артур.

– В данный момент у меня нет оружия, – проворчал Фрэнк.

– Ты же не станешь приносить пистолет в дом с детьми.

– Раньше приносил, – сказал Фрэнк, – но не в этот раз.

Артур сел на кровать. Светящиеся стрелки часов показывали полночь с четвертью. Фрэнк повел плечами, отдышался и сел. Артур предложил ему сигарету и сказал:

– Давай прогуляемся.

Фрэнк скинул покрывало. Гулять с Артуром всегда было интересно.

Спустившись по черной лестнице, они вышли через заднюю дверь, которая вела в хорошо огороженный двор (поэтому они и выбрали этот дом) и в переулок (еще одна причина, по которой они выбрали этот дом – Артур предпочитал всегда иметь путь к отступлению). Они свернули прямо в переулок, который вывел их на малолюдную и плохо освещенную улицу. Артур разок остановился и бросил взгляд в сторону дома. На кухонном крыльце горел свет, но окна были темными. На улице ощущалась целая гамма летних ароматов – пыль и трава, а еще розы. Сквозь все это прорывался запах выхлопных газов и удобрений – в районе, где жил Артур, было полно претенциозных газонов.

Через полквартала Артур наконец перестал говорить о детях (Дебби так хорошо спит, а Тимми взбирается по лестнице и тут же спускается – он осторожный, но смелый, идеальное сочетание) и спросил Фрэнка, не хочет ли тот кое с кем познакомиться, с хорошей девушкой примерно одного с ним возраста, с прекрасной фигурой – говорят, она очень веселая и без комплексов.

– На кого она работает? – спросил Фрэнк.

– Платит ей министерство юстиции, а вот на кого она работает, должен выяснить ты.

– Да неужели? – не без удовлетворения сказал Фрэнк.

– Это всего лишь догадка, – сказал Артур, – а ты – подходящий человек, чтобы проверить ее. Дело вот в чем: в прошлом месяце Джордж Кеннан ехал по Ю-стрит, и ему пришлось остановиться, чтобы пропустить трамвай, который шел по Четырнадцатой. Из трамвая вышел знакомый ему тип из советского представительства в ООН по имени Валентин Губичев. Кажется, он работает в ООН переводчиком. Кеннан узнал его и удивился, что он делает в округе Колумбия. Потом он повернул налево и последовал за трамваем по Четырнадцатой. На Пенсильвания-авеню вышла женщина, тоже показавшаяся ему знакомой, а приехав домой, он вспомнил, что видел ее в министерстве юстиции. Он даже помнил ее начальника. Для проверки он отправил ее боссу сообщение, в котором говорилось об источнике урана в Тунисе – там, где на самом деле нет никакого урана, и вскоре наши агенты заметили, что русские пытаются выяснить, кто добывает уран в Тунисе. Это она передала им информацию. Никаким иным способом они не могли бы ее раздобыть.

Фрэнк рассмеялся. Они дошли до парка, и Артур повернул направо по тротуару, окаймлявшему погруженные в темноту траву и деревья.

– Тебе всего-то нужно немного с ней погулять. У этой девушки нет причин быть шпионкой. За ней не замечено приверженности коммунизму. Может, она спит с этим русским? Она передает ему данные, потому что спит с ним, или он спит с ней, потому что она передает ему данные? Или что? Я что хочу сказать: если эта девчонка на самом деле шпионка, тогда и любой может оказаться шпионом. У нас куча подозрительных личностей, которые в тридцатых годах и во время войны занимались всякими сомнительными делами, верили в то или иное. Но у этой девицы вообще нет никаких причин.

– Артур, ты берешь меня на работу?

– Нет, Фрэнк. Ты занимаешься своим любимым хобби. Тебе нравятся красивые девушки. Красивым девушкам нравишься ты. А мне любопытно. Понимаешь, парни, с которыми я работаю, все время носятся и занимаются черт-те чем. Хилленкоттер[86] для них легкая добыча. Они хотят развязать войну в Греции, они хотят развязать войну в Италии. Они верят всему, что слышат, если это дает им повод начать войну. Я не говорю, что старый Джо Сталин не мерзавец. Я не говорю, что повсюду нет шпионов, а в каждом чулане не сидят коммуняки – может, и сидят. Но если бы я что-нибудь знал наверняка, я мог бы что-нибудь предпринять.

– Но ты не знаешь, что.

– Но я не знаю, что.

Утром в понедельник Фрэнк отправил боссу в Дэйтоне телеграмму, в которой сообщал, что подхватил грипп и вернется через неделю. Девушку звали Джуди – Фрэнк не позволил Артуру назвать ему ее фамилию, – и он не знал о ней ничего, кроме того, как она выглядит (Артур дал ему копию ее фотографии с удостоверения из министерства юстиции). Два дня Фрэнк следил за ней с такого расстояния, что ему начало казаться, будто он собирается застрелить ее. Он выяснил, где ее квартира (Джорджтаун), куда она ходит за покупками (недалеко от дома Лиллиан), где покупает обувь, где покупает сигареты и журналы. Он последовал за ней в кино («Жизнь с отцом») и увидел, что она там ни с кем не встречалась. Она пошла с кем-то выпить, но после этого они разошлись. В понедельник она выключила свет в спальне в половине одиннадцатого, а во вторник – в десять минут двенадцатого. Во вторник она вышла из дома в семь сорок семь утра, а в среду – ровно в восемь. Самое главное – в понедельник и вторник она обедала в одном и том же месте, на скамейке с западной стороны Военно-морского мемориала. В четверг, когда она пришла, Фрэнк уже был на месте. С собой он взял сэндвич с яичным салатом, кекс из темного шоколада и «Пепси» (она любила «Пепси»). Увидев его, она на миг остановилась в растерянности, но потом, очевидно, решила, что он не представляет опасности, и села на свободный край скамейки.

Он покосился на нее. Вблизи ее грудь казалась пышнее, чем он думал. Ее лицо было из тех, что выглядят то простыми, то прекрасными. Он пришел к выводу, что сам он симпатичнее, чем она, поэтому повернулся и широко улыбнулся ей. Она придвинула сумочку поближе к бедру.

– Спасибо, – сказал он.

Она промолчала. Он расслабился, откинувшись на спинку скамейки, и сделал вид, что задремал. Тогда она тоже расслабилась и стала есть сэндвич. Еще у нее было яблоко – судя по грубой кожице, пепинка. Мимо прошло четыре или пять человек – с закрытыми глазами Фрэнк не мог точно сказать, сколько их было. Он досчитал до трех, потом выпрямился, глянул на часы и пробормотал:

– Вот черт!

Подскочив, он помчался в сторону Седьмой улицы. У него из кармана выпал бумажник и приземлился на траву перед скамейкой. Скрывшись за углом Военно-морского мемориала, он услышал, как она кричит:

– Эй! Эй, постойте!

Он осторожно выглянул и увидел, как она стоит, вытянув руку и держа на весу его бумажник. Потом, решив, что Фрэнк ушел, она открыла его. Он отвернулся. Удовольствие отчасти заключалось в том, чтобы посмотреть, что она теперь будет делать.

Он оставил в бумажнике сто тринадцать долларов. Этого было достаточно, чтобы человек, у которого есть работа и который не является преступником, в особенности женщина, задумался, стоит ли оставлять деньги себе. Еще там было предоставленное ему Артуром водительское удостоверение на имя Фрэнсиса Бернетта, библиотечная карточка и пустой конверт (со списком покупок на обратной стороне), на котором был написан адрес Артура и Лиллиан. Они повезли Тимми и Дебби в Шарлоттсвилль проведать отца Артура. На два дня дом принадлежал Фрэнку.

Она пришла около шести. Было темно, и Фрэнк оставил лампу на крыльце включенной. Он также специально зажег свет над стулом, где «читал книжку», поставил мартини на столик возле стула, а на плите грелся куриный бульон – превосходная деталь, по мнению Фрэнка. К двери он подошел босиком, с расстегнутым воротничком рубашки и закатанными рукавами. Прежде чем открыть, он провел рукой по волосам. Увидев ее, он сказал:

– Да? – и широко улыбнулся.

Она не сдержала ответной улыбки, протягивая ему бумажник. Он взял его, открывать не стал и сказал:

– Вы сидели на скамейке! Я вас запомнил. Вы боялись, что я украду вашу сумочку.

Она покраснела.

– Проходите, – сказал он.

1948

Джуди испекла Фрэнку на день рождения особенный торт «Красный бархат», и они ели его на завтрак. Она поставила тарелку с куском торта – ярко-красным с белой глазурью – рядом с его яичницей и сказала:

– С днем рождения, дорогой. – Потом она положила руки на бедра. – Сегодня еще и день рождения Гувера[87]. Но я тебя в этом не виню.

Она села. Свое яйцо всмятку она ела из подставки – ему от этого зрелища становилось не по себе. О нем она знала следующее: он работал в Огайо и приезжал в Вашингтон каждый месяц на четыре дня (ее это устраивало – она не хотела, чтобы он или кто-то еще вился вокруг нее постоянно, так или иначе, она терпеть не могла детей и не собиралась выходить замуж); раньше он жил у сестры, когда бывал в Вашингтоне, но теперь останавливался у нее. Он служил в Северной Африке, Италии и на юге Франции. На политику ему было наплевать, и он не хотел это обсуждать (какое счастье – на работе ни о чем другом не говорили). Вырос он где-то на ферме (она никогда не была западнее Гаррисбурга в Пенсильвании или южнее Эшвилла в Северной Каролине, поэтому плохо представляла себе, где именно). Когда они ходили в Смитсоновский институт, он предпочитал антропологические экспозиции историческим. По дороге в Европу и обратно он проезжал через Нью-Йорк-Сити и Нью-Джерси, и когда-нибудь он поедет туда с ней, чтобы посмотреть, где она выросла. Он читал «Сэтэрдэй ивнинг пост», а иногда «Тайм», но ничего более. Он не мог назвать имя госсекретаря или губернатора Айовы – по крайней мере сразу. Ее это очень забавляло. А еще он не знал, что женщина по имени Фрэнсис Ходжсон Бернетт написала знаменитую детскую книгу «Таинственный сад», одну из ее любимых.

– Какой торт тебе пекли в детстве на день рождения? – спросила она.

– Мама очень любит торт из светлого бисквита.

– Ух. Такой сухой! – Она наклонилась через стол и поцеловала его.

– Иногда бывал фунтовый кекс с глазурью из жженого сахара.

Чего она не знала, так это того, что сегодня было их последнее утро вместе. Фрэнк сомневался, что ее это сильно заденет. Он собирался сказать, что решил сделать предложение девушке в Дэйтоне. Ее якобы звали Маргарет, и они периодически встречались в течение года. Это, конечно, немного оскорбительно, но и всего-то. После завтрака, когда она сядет на трамвай и поедет в министерство юстиции, он встретится с Артуром и передаст ему свой последний отчет. Артур сделает заметки, и на этом все.

Торт ему не очень понравился, поэтому он сосредоточился на тосте и остатках яичницы. Это было вкусно. Она умела делать хрустящую корочку. Они неплохо подходили друг другу. Ни один из них не был способен на сильную страсть. За те два месяца, что они спали вместе, он попробовал кое-что – комплименты, выражения приязни (но не любви). Пару раз он прижимал ее плечи к кровати и не давал ей встать, чтобы ненадолго дать ей почувствовать себя в ловушке и слегка напугать ее, но это ее тоже не возбудило. Однажды он схватил ее за запястье и завел руку ей за спину. После этого он две недели ничего от нее не слышал, поэтому позвонил, чтобы извиниться, и сказал, что был пьян. Короче, насколько он мог судить, она не поддавалась никаким чарам – ей даже подарки не особенно нравились. Он принес ей два – духи «Арпеж» и две пары чулок, – а она обменяла их на «Шанель номер пять» и бюстгальтер. Это была практичная молодая женщина. Фрэнку она нравилась.

Пока Фрэнк брился, она поставила тарелки в раковину, а потом они оделись. На улицу они вышли почти ровно в восемь. Она взяла его под руку. Остановка трамвая находилась в двух кварталах от ее дома. Они шли молча, пока она не сказала:

– Как же не хочется сегодня на работу. Все-таки праздник.

– А зачем тебе на работу?

– Надо было рассортировать кое-какие бумаги перед праздниками, но я этого не сделала. А ты чем займешься?

– Я возвращаюсь в Дэйтон.

Она вдруг остановилась.

– Правда? Ты мне об этом не говорил.

Он промолчал. Пройдя еще несколько шагов, он прибавил:

– Джуди, я больше не приеду.

Она убрала руку.

Весь разговор занял минут пять. Сев в трамвай, она обернулась. Он улыбнулся и помахал ей рукой. Он описал ей мифическую «Маргарет». К счастью, Джуди никогда не видела Лиллиан, поэтому не знала, что он описывает сестру. Пока он шел к Артуру, он думал, что это, наверное, были лучшие отношения в его жизни – спокойные, легкие. И все же он был рад, что это закончилось.

Встретившись с Артуром, он сразу сделал то, что нужно было. Фрэнк спросил:

– Ну, как там мои племянник с племянницей?

Лучше зарнее самому спросить о детях, тогда можно быстро с этим покончить, ведь если не спросить, Артур начнет периодически возвращаться к этой теме и рассказывать все, о чем вспомнит.

– Дебби съела немного яйца на завтрак. Ей понравилось. Она причмокнула после того, как съела. – Артур рассмеялся. – Но Тимми вообще отказался сидеть за столом. Он заставил Лиллиан поставить его тарелку на пол, а потом встал на четвереньки и стал есть по-собачьи.

– Это шутка, да?

Артур покачал головой.

– Мои родители ни в коем случае не должны об этом узнать.

Артур расхохотался.

– А еще он сегодня одет по-ковбойски. Полотняные ковбойские штаны, шестизарядные пистолеты и все такое.

Фрэнк лишь покачал головой.

Артур решил, что о Джуди лучше всего поговорить на смотровой площадке Монумента Вашингтону. В девять утра они зашли первыми в лифт, хотя и не были там одни, поскольку был праздничный день. Они стояли у окна с видом на Приливный бассейн, который не замерз, но покрылся инеем, и смотрели, как машины пересекают мост Четырнадцатой улицы. Наконец народ вернулся в лифт, и Артур сказал:

– Медленно, но верно, да?

– Она сегодня на работе. Сказала, что займется сортировкой бумаг. Но сегодня выходной, и там никого не будет.

– О’кей, – ответил Артур.

– Вчера ей дважды звонили. Один раз в восемь, второй – в восемь двадцать одну. Разговора не было ни в тот, ни в другой раз. На втором звонке я вышел в коридор и слышал, как она сказала: «Извините. Здесь нет никого с таким именем». – Артур записал время. Фрэнк продолжал: – Она по-прежнему никогда не говорит о политике. Когда моя тетка и ее муж были коммунистами в Чикаго перед войной, подобные разговоры никогда не прекращались. Никогда. Они не могли удержаться. Но я ни разу не слышал, чтобы Джуди говорила о чем-то вроде этого, никаких тебе «рабочих классов» или «империалистов». Или даже «буржуа». Вряд ли она знает, что такое «люмпен-пролетариат». На Рождество она ездила в Нью-Йорк.

– Губичев был там на Рождество.

– Когда я предложил сходить на «Щелкунчик», она ответила, что ей надо в Нью-Йорк. Я сказал, что уже взял билеты, может, она перенесет поездку? Она ответила, что я могу пожить у нее.

– Ты осмотрел квартиру?

– Конечно. Но ничего не нашел. Ничего по-русски, никаких русских романов даже в переводе.

– Ничего не понимаю.

– Она ненавидит Гувера, – сказал Фрэнк. – Помнишь Мелвина Первиса?[88]

Артур кивнул.

– Она ведь одного со мной возраста, какое ей дело до Первиса, мы тогда были детьми. Но я думаю, она всерьез ненавидит Гувера. Месяц назад она рассвирепела из-за того, что он сказал одной женщине, будто у нее зад как у мула, а лицо и того хуже. Женщина расплакалась, а Гувер бросил в нее комок бумаги. Джуди все время об этом говорила.

– Да, он скотина, – согласился Артур.

– Мне кажется, что если Гувер хочет кого-то поймать, этот человек для нее невиновен по определению, значит, что бы она ни передавала Губичеву, это должно помочь спасти того человека. По-моему, она думает, Гувер перешел какую-то черту и она как-нибудь может помочь наказать его. Он тиран. Это вендетта.

Артур уставился на него, больше ничего не записывая.

– Он с ней спал?

– Ни в коем случае. Но чем-то он ее обидел.

– Настоящий тиран – это дядюшка Джо.

– Но Гувер – тиран рядом, – продолжал Фрэнк. – Ну, она злится, но почему она решила передавать кому-то государственные тайны – если она вообще это делает, – я не знаю.

Когда открылась дверь лифта, Артур сказал:

– Не у всех одинаковые представления о лучшем мире.

– Некоторые вообще не думают о лучшем мире, – ответил Фрэнк.

На свой пятьдесят третий день рождения Уолтер, ничего не сказав Розанне, отправился к врачу. Он вычистил амбар и подстриг шелковицу, но, по правде говоря, теперь, когда они перестали держать скотину, на ферме в это время года заняться было почти нечем. Нужно было достать оборудование и проверить, в каком оно состоянии, но если ты убрал его в хорошем состоянии, как следует смазав, – а Уолтер всегда так делал, – то за зиму вряд ли что-то изменится. В этом году нужно было засеять пятьсот акров – сто сорок своих, сто восемьдесят у Фредериков, сто у отца и восемьдесят у отца Розанны. Джо у себя и отчасти на поле Фредериков сеял клевер. Около трети полей Отто и Уилмера оставались под паром, и это хорошо, потому что Уолтеру не хотелось сажать почти восемьсот акров. Посадка кукурузы и соевых бобов несколько удлиняла сезон, это был тяжелый труд, а Уолтер уже не так любил тяжелый труд, как раньше. Да, овцы – это заноза в одном месте, куры раздражают, а когда доишь коров, всегда ждешь какой-нибудь гадости, пусть даже простого удара замерзшим хвостом по лицу. Его прежняя любовь к лошадям прошла, когда он понял, какими послушными бывают тракторы. Но зато раньше на ферме царило такое оживление… Он носился туда-сюда, рвал на себе волосы, не понимая, каким молодым он был и как все было хорошо. Что ему сейчас нравилось в Джо, пусть он и помалкивал об этом, так это то, что Джо точно знал, чего ему не хватает. Он был сильным парнем (скорее, даже молодым мужчиной – ему уже двадцать шесть) и вечно пребывал в соответствующем меланхолическом настроении. Розанна постоянно говорила ему:

– Что с тобой не так? Приободрись! Ведь все хорошо! – А когда его не было рядом, она качала головой и заявляла: – Что ему нужно, так это забыть Минни Фредерик. Она-то его давно забыла, по крайней мере, как ей самой кажется. А он ходит как в воду опущенный.

– Он много трудится, – говорит Уолтер.

– А кто не трудится? – спрашивала Розанна. – Мне нужны внуки по соседству.

Доктор Крэддок и сам постарел, небось из-за курения, думал Уолтер. Когда он усадил Уолтера у себя в кабинете после осмотра и закурил «Кэмел», пальцы у него дрожали, пока он стряхивал пепел в пепельницу.

– Уолтер, – произнес он хриплым голосом, – должен вам сказать, что ваш вес сейчас фунтов на тридцать больше нормы. За последний год вы поправились со ста семидесяти восьми фунтов до ста восьмидесяти пяти.

– После армии я никогда не весил сто пятьдесят. В тренировочном лагере я весил сто пятьдесят пять.

– Ну, это сказывается. Давление у вас сто восемьдесят на сто пятнадцать, а это довольно опасно. Вы жалуетесь на головные боли и бессонницу. Говорите, Розанна ночью встает и ходит по коридору, потому что вы храпите. Сомневаюсь, что ваши боли вызваны старым добрым ревматизмом, потому что такой штуки нет в природе. Возможно, у вас остеоартрит, а может, легкая подагра, а если так, то придется вам в любом случае есть поменьше жирного и поменьше пить. – Трясущаяся рука доктора Крэддока снова потянулась к пепельнице, и очень длинный столбик пепла упал на стол. Крэддок был тощим как палка. – Приходите на следующей неделе, я сделаю еще анализы.

Оба они встали, Крэддок закрыл медицинскую карту и проводил Уолтера до двери.

– Не надо было приходить в день рождения, – сказал он. – Это всегда удручает. Лично я не знаю, какая новость хуже, когда доживешь до нашего возраста: что вот-вот умрешь или что будешь жить дальше.

Он потушил сигарету. Уолтер промолчал, но, когда садился в грузовик, вдруг расхохотался.

Пока Джо кормил кроликов и двух новых телят (в этом году их звали Полетта и Патриция) и смотрел, как Нат гоняет Пеппер, он думал о том, что одним из величайших открытий в его жизни стали соевые бобы. До войны некоторые фермеры выращивали соевые бобы вместо овса – когда появлялись всходы, можно было выводить коров в поле на выпас. В тридцатые Уолтер не сажал соевые бобы, поскольку всегда надеялся, что дождя будет достаточно для выращивания растений, которые нравились ему больше, особенно овса. Даже в тот самый страшный год – кажется, тридцать шестой? – было так много снега и льда, что Уолтер все-таки решил не сажать бобы. Сколько бы он за них выручил? Как их убирать и где хранить? Как потом их использовать? В общем, хочешь выращивать бобы, выращивай, так считал Уолтер. Вьющуюся фасоль, например. Соевые бобы – это как овес, или клевер, или альфальфа[89], но не такие полезные. А вот Джо любил соевые бобы. Как и все бобовые, они насыщали почву азотом и делали это гораздо эффективнее, чем клевер. Кукуруза, посаженная в почву из-под бобов, прямо-таки выстреливала из земли. И от дождя они особенно не зависели. В засушливые годы кукуруза могла вырасти бледной и невысокой, а бобы выходили зеленые и густые. Скотине они тоже нравились. Джо больше не держал стадо молочных или мясных коров, но фермеры, у которых они еще остались, скупали все выросшие бобы. Бетти и Буп любили их в молотом виде. Считалось, что у мяса коров, выкормленных молотыми бобами, приятный вкус – даже городским пижонам подойдет.

Но вчера в магазине кормов в Денби к Джо подошел какой-то тип и спросил:

– Как вы удобряете свои поля, мистер Лэнгдон?

Услышав такое обращение, Джо обернулся, чтобы посмотреть, не зашел ли в магазин Уолтер, что вызвало всеобщий смех.

Джо раздраженно ответил:

– А вам какое дело, мистер…

– Боб Райхардт, мистер Лэнгдон, из Миддлтауна возле Берлингтона. В этом году мы предлагаем продукт, который, на наш взгляд, произведет революцию в американском фермерском хозяйстве.

Джо протиснулся мимо него, сказав только:

– Таких было уже много.

– Постой, Джо, – окликнул его Майк Хэттон, теперь управлявший магазином кормов вместо отца. Джо знал, что он довольно хорошо осведомлен (кое в чем они соглашались, в том числе по поводу сорта бобов «Линкольн»). – Он не шутит. Завод в Миддлтауне делал тротил во время войны. Теперь они демобилизовались. – Все снова засмеялись.

– У меня есть фотографии, – сказал Боб Райхардт. – Мы много применяли его на юго-востоке штата в прошлом году. Парень из Университета штата Айова провел испытания. Вот, взгляните.

Он подвел Джо к столу, который Майк специально расчистил, и разложил десять изображений в два ряда. Пять полей, каждый снимок сделан с небольшого расстояния с правой стороны и крупным планом – с левой стороны. На фотографиях между рядами растений кто-то поставил календарные даты – первое июля, пятнадцатое июля, тридцать первое июля, пятнадцатое августа, тридцать первое августа. Разница была заметной и настолько ошеломляющей, что Джо тут же засомневался. На последнем снимке стебли справа были на треть выше стеблей слева и початки тоже казались больше. Початки выглядели потрясающе. На последнем фото два початка с оттянутыми назад листьями лежали рядом. На фоне одного початка второй казался просто жалким.

– Один и тот же гибрид, одни и те же семена, одна и та же дата посадки, – сказал Боб.

Джо замер.

– Ты можешь себе это позволить, – заметил Майк.

– А что еще нам делать со всем этим азотом? – сказал Боб. – По-моему, это дар божий. У нас на глазах мечи перековываются на орала. Я серьезно. Знаете, когда я вернулся из Европы?

– Нет, – ответил кто-то.

– На Рождество.

– И чем вы все это время занимались?

– Доставкой продуктов. Вот чем я занимался. А продуктов требовалось больше, чем у меня было. Вот чудо, которое накормит людей.

Судя по виду, Боб говорил искренне.

– Я слышал про эти гранулы из нитрата аммония, – сказал Джо. – Читал про них.

– Мой папаша отказался хранить их у себя на складе, – сказал Майк. – Уж не из-за них ли в Техасе взорвался корабль? Где-то год назад? Помню, в газете писали, что это нитрат аммония. И еще один корабль взорвался…

– И два самолета разбились, – подхватил Боб. – Да. Ужасная трагедия. Пятьсот или шестьсот человек, по-моему. Да, вынужден признать, часть груза была сделана у нас на заводе и его везли во Францию в качестве удобрения. Но мы усвоили урок. Думаю, все его усвоили. Мне вот интересно, почему они допустили, чтобы все эти люди просто стояли и пялились, пока вокруг бурлило море, а корабль раздувался, как пузырь?

То, как Боб Райхардт лихо переложил вину на других, не могло не восхитить Джо.

– Да! – воскликнул Боб. – Прямо как атомная бомба. Так говорили, и это видно. Некоторые при взрыве в прямом смысле испарились, как было в Японии. Дома и фабрики сровняло с землей, и это почувствовали в Хьюстоне. Я в тот момент был во Франции, и мы об этом услышали, потому что корабль был французский. Капитан совершил большую ошибку, но он не умел обращаться с нашим продуктом…

– Нет, спасибо, – сказал Джо.

Люди потихоньку начали расходиться с тем неловким видом, который появляется у всех жителей Денби, когда им кажется, что они ведут себя неприветливо.

– Но я не это продаю, – сказал Боб. – Говорю же, мы усвоили урок. Теперь у нас новый продукт – именно им мы удобряли поля на фотографиях. Никаких взрывов, обещаю. – Он помолчал. – Не то чтобы продукт совершенно безопасен, но справиться можно. Вы, парни, ведь привыкли справляться с трудностями, это сразу видно.

Но люди все равно уходили. Джо прекрасно знал, что уж Розанна-то наверняка свяжет знаменитый взрыв в Техасе с потенциальной катастрофой на ферме. Он подумал об этом ночью, когда Нат, как нередко случалось, разбудил его своим шуршанием, и решил, что и дальше будет использовать бобы для насыщения почвы азотом.

Фрэнка трудно было застать врасплох, но, очевидно, Чикаго было для этого подходящим местом. Он шел по Уэкер-драйв, собираясь свернуть на Мичиган-авеню, и думал сразу о трех вещах: для сентября день сегодня прохладный, Луп[90] у него над головой напоминал ему о его прежних скитаниях по городу, а еще – что произошло с Мортом? Когда они учились в школе, он думал, что Морт может одолеть кого угодно – просто дать в зубы, и все. Наверное, Морт пережил войну. Про остальных он слышал следующее: Терри погиб в Бельгии, Боб загремел в тюрьму «Джолиет» за вооруженное ограбление, а Лью вернулся с Тихого океана, женился и получил работу в «Дэйли ньюз», кажется, на печатном станке. Но про Морта он вообще ничего не слышал. В этот момент кто-то прижался к нему, рука проскользнула в его руку, и он едва не подскочил от неожиданности. Резко обернувшись, он увидел Хильди Бергстром. На ней была соломенная шляпка с узкими полями и воздушное платье в цветочек, обнажавшее плечи. Убрав руку, она поднесла ее к своему жемчужному ожерелью.

– Я за тобой уже квартал иду, – сказала она. – Я работаю в «Маршалл Филдс», вон там. – Она махнула рукой. – Как дела?

Фрэнк подумал, что ей по-прежнему хорошо удается говорить и улыбаться, давая ему время прийти в себя, вспомнить, что он в Чикаго, а не на европейском театре военных действий, к примеру.

– Хильди! – воскликнул он. – Вот черт!

– Я перешла на свое второе имя, Андреа, – сообщила она. – Мне кажется, нельзя работать в «Маршалл Филдс» и зваться Хильди, если только тебе не восемьдесят лет.

«Она хорошо выглядит», – подумал Фрэнк и спросил:

– Куда направляешься?

– Я должна вернуться на работу, но день такой приятный, что решила немного прогуляться. А ты?

– Назад в отель. У меня была встреча.

– Где ты сейчас живешь?

– Дэйтон, Огайо. Но планирую переехать.

– Куда?

– Куда угодно.

Хильди – Андреа – просияла.

– Правда? Ты шинами не занимаешься?

– Еще не хватало.

Хильди снова взяла его за руку и прижалась к нему.

– А давай переедем в Нью-Йорк.

– О’кей, – сказал Фрэнк.

Но сначала они съездили в Айову.

Ей прекрасно удалось успокоить своих родителей:

– Я едва не подавилась куском тоста, когда увидела письмо от Фрэнка. Мы переписываемся уже месяцев шесть, да, дорогой? Встречаемся так, наездами. Я не хотела пока говорить. Вы же знали, что у нас с Дэном ничего серьезного, я вам на Рождество говорила. Да, признаю, я люблю все держать в тайне, это дурная привычка. Мне почти тридцать, Фрэнк был моей первой любовью, а теперь он моя настоящая любовь – правда, дорогой? Пора остепениться. Нельзя же всю жизнь тратить на тряпки, ты сама так говорила, мама. За два года я смогу догнать Свена, если у меня будет две пары близнецов. Ну, конечно, я шучу, папочка.

Фрэнк позволил ей говорить и дальше.

За семь лет она стала самой утонченной женщиной из всех, кого Фрэнк когда-либо знал, и его это немножко пугало. Даже женщины, с которыми он встречался в Вашингтоне, в том числе Джуди, по сравнению с ней выглядели невзрачными. Но это превращение казалось таким естественным и быстрым, что оно привлекало, а не отталкивало. Пояс, чулки, комбинация, блузка, юбка, жакет, шляпка, шпильки, макияж, каблуки, пальто, корсаж, перчатки – все это она проделывала на автомате, при этом обычно разговаривая, и вот она была готова, и они могли идти. Он предположил, что соответствующий процесс раздевания пройдет так же легко, хотя в его присутствии она пока этим не занималась. Мысли об этом увлекали и возбуждали его. Она одолела своих родителей, и когда Фрэнк сказал ее отцу, что собирается жениться на ней, тот ответил:

– В таком случае, min kjære gutt[91], тебе не помешает хорошая работа с четкой перспективой повышения.

Помолчав, Фрэнк сказал:

– Я понимаю, что на Хильди уйдет немало денег, сэр.

Он надеялся, что старик поймет его шутку.

– Ну, зато у нее крепкие зубы и отличное здоровье. Ни дня за всю жизнь не болела, – сказал тот.

Фрэнк подумал, что Ларс Бергстром отлично поладит с Уолтером.

Розанна оказалась более подозрительной, чем остальные родители. Держалась холодно, когда Хильди – Андреа – Энди – только вышла из машины, и выражение ее лица еще долго не смягчалось. Но Энди и с этим справилась. Когда Розанна встала и пошла на кухню за чайником, Энди последовала за ней, а потом, все обсудив, они вышли, и Розанна несла чайник, а Энди пирог. Вошедшая через заднюю дверь Клэр уцепилась за юбку Энди. Поставив угощение на стол, Энди сказала Клэр:

– Идем со мной, солнышко. Я тебе кое-что привезла.

Они вышли через переднюю дверь. Вернулась Клэр с двумя филигранными серебряными заколками в форме бантиков в руках. Она показала их Розанне, а та сказала:

– Ну, может, хоть они не дадут волосам закрывать твое лицо, Клэр. Честное слово, Андреа, у нее волосы как будто растут во все стороны. Их и на две секунды нормально не уложишь.

Даже в своей шикарной одежде Энди прекрасно вписывалась в гостиную фермерского дома. Расслабленно откинувшись на спинку дивана, она провела рукой по вязаному покрывалу Розанны, восхитилась видом из окна, сказала, что кукуруза выше, чем она когда-либо видела.

– Это вы о ценах? – спросил Уолтер, и она кивнула.

Когда Фрэнк отнес ее сумку в старую спальню Лиллиан, она воскликнула:

– Как мило! – вместо того чтобы ужаснуться обилию розового. Она с восторгом осмотрела книжную полку Генри и сказала:

– Назови, какую книгу тебе очень хочется.

– «Illusions perdues»[92], – ответил Генри. – По-французски.

– Это, наверное, очень дорого, – сказала Розанна.

– Книги всегда дорогие, – сказал Фрэнк.

Вся семья полюбила ее и считала, что Фрэнк выиграл приз. Фрэнк наблюдал за тем, как она очаровывала всю его родню, и прекрасно понимал, что, по мнению самой Энди, приз – это он. Однако это не только льстило ему и развлекало его, но также очаровывало и соблазняло. В женщине должна быть загадка, и большинство женщин, которых он знал, пытались это в себе культивировать, но Энди была поистине загадочной, как могло быть, только если ты знал кого-то девушкой, а теперь встретил взрослой женщиной. Он скучал по той, кем она была, и поэтому любил ее. Он восхищался тем, кем она стала, и за это тоже ее любил.

Нельзя сказать, что Розанне понравилось готовить обед на двадцать три человека на День благодарения (индейка, жаркое из ребрышек и утка, которую принесла бабушка Мэри; десять фунтов картофельного пюре, и этого было мало; пять пирогов; сладкий картофель; больше начинки, чем нужно; вся брюссельская капуста, которая еще оставалась в огороде, хотя она особенно была хороша после первых заморозков). К тому же Лиллиан никак не могла управиться с детьми, которые вечно путались под ногами, хотя они, конечно, были милые. Генри разглядывал блюда с едой так, будто ему предлагали съесть сбитого машиной зверя, по крайней мере до тех пор, пока не подали пироги, а Клэр почему-то разревелась, и к моменту, когда перед каждым стояли тарелки, некоторые глубоко вдохнули, а Андреа, бабушка Элизабет и Элоиза по очереди заметили, что все выглядит потрясающе, Розанну посетило странное чувство. Ей надо было сесть – Джо, расположившийся рядом, отодвинул для нее стул, – но она не хотела ни садиться, ни есть (она все перепробовала, пока готовила); ей хотелось лишь стоять и смотреть на то, как все передают друг другу соусники и нарезают приготовленные ею блюда. «Невероятно», – думала она. Невероятно, что они пережили столько страшных событий. Взять хотя бы рождение Генри в соседней комнате, когда за окном дул ветер, гоняя грязь, а она едва сумела найти тряпку, чтобы вытереть младенцу рот и нос. Взять хотя бы лето тридцать шестого, когда они чуть не умерли от жары. А как Фрэнки свалился с сеновала… Как он один поехал на машине в Ашертон, как пропал во время Итальянской кампании, боже мой, как он жил в палатке, пока учился в колледже. А Уолтер? Он ведь упал в колодец (да, она вытянула из него правду как-то раз во время войны, когда он сказал: «Помнишь, как я упал в колодец?», а она спросила: «О чем это ты?», и он покраснел, как девица). Или вот бабушка Мэри – у нее рак, но она все еще на ногах. Или Лиллиан, которая сбежала с незнакомцем, а тот оказался шутом, но таким милым и симпатичным, а Тимми и Дебби такие очаровательные крошки, ведь правда? Обычно Розанна считала себя в ответе за все происходящее, хорошее и плохое (ее взгляд метнулся к двери, к тому самому месту, где поскользнулась Мэри Элизабет; воспоминание было таким ярким, точно все происходило только вчера), но сейчас она выбросила эти мысли из головы. Она не могла бы одна сотворить этот момент, эти прелестные лица, это мерцание свечей, блики света на столовом серебре, витающие в воздухе над столом ароматы блюд, то, как головы поворачивались туда-сюда, шепот голосов и смех. Она посмотрела на сидевшего далеко от нее на другом конце стола Уолтера, который смеялся над чем-то вместе с Андреа, одетой в очень красивый приталенный темно-синий костюм с белым воротником и манжетами. Как по волшебству, Уолтер встретился взглядом с Розанной, и они пришли к общему мнению: это что-то родилось из ничего – унылый старый дом, пусть хотя бы на мгновение, наполнился двадцатью тремя различными мирами, каждый из которых был богатым и загадочным. Розанна на секунду обхватила себя за плечи и наконец села.

1949

Одно дело решить переехать в Нью-Йорк и совсем другое – найти работу, но в конце концов Артуру пришла в голову отличная идея. Чем Фрэнк занимался последние два года? Читал немецкие документы и передавал их американским фирмам, так? Артур услышал об одном типе в авиастроительной компании «Грумман», которому требовался ассистент для организации и приобретения правительственных контрактов. Компания располагалась в Вэлли-Стрим, Нью-Йорк, а что до Андреа (которая Артуру очень нравилась), то универмаг «Бонвит» находился в восемнадцати милях оттуда, и они могли жить на Лонг-Айленде. Артур по секрету сообщил Фрэнку, что в городе уже никто не хочет жить, поскольку Манхэттен – это сущий кошмар, когда у тебя есть дети, еще хуже Вашингтона.

На Рождество Лиллиан устроила свадьбу Фрэнка, маленький, но стильный прием. Брат Энди, Свен, с женой и тремя детьми, старшее поколение Бергстромов, Уолтер, Розанна, Джо, Генри и Клэр – все приехали в Вашингтон на поезде и провели там неделю – Бергстромы в отеле, а Лэнгдоны – как сельди в бочке в доме Лиллиан. По утрам Джо рано уходил из дома. Он хотел все посмотреть и проходил пешком такие расстояния, что никто не предлагал составить ему компанию, но Фрэнк не мог не восхищаться тем, как он это делал: Джо достал карту города, разделил ее на шесть частей, провел разведку и осматривал по секции в день. Еще он каждый день пробовал новую еду: в субботу итальянскую, в воскресенье китайскую, в понедельник немецкую, во вторник французскую, в среду снова американскую, а в четверг опять итальянскую. Фрэнку он сказал, что больше всего ему понравились лазанья, минестроне и чау-мейн, а на десерт вкусные рогалики. Генри посетил Смитсоновский институт и Библиотеку конгресса, а Лиллиан с Розанной повели Клэр в «Гарфинкельс», чтобы купить платье на свадьбу, но тамошние цены привели Розанну в ужас, поэтому они отправились в «Гехтс».

Свадьба состоялась утром в пятницу, двадцать четвертого. Церемония была короткой, а вечером в доме Артура и Лиллиан устроили прием. Андреа купила платье в «Маршалл Филдс» со скидкой для сотрудников в сорок процентов, и когда Фрэнк увидел ее в нем, он едва не забыл свои слова, но в жены он ее все-таки взял, еще как. Лиллиан хорошо смотрелась в роли подружки невесты, Тимми нес кольца, а дочь Свена, Марта, – букет. Они с Дебби были одеты в одинаковые платья из зеленого бархата. Клэр была в красном. Розанну слегка задело то, что ее не попросили испечь торт, но, увидев торт из кондитерской, она перестала обижаться. Шафером был Свен. В своей речи он говорил о том, что семья – главная цель в жизни человека. Его дети все это время сидели тихо – светловолосые головки, стрижка лесенкой, большие голубые глаза. Тимми отказался снять игрушечную кобуру и шестизарядный пистолет, и никто, даже Розанна, не сказал ему ни слова. Лиллиан пригрозила, что отберет у него пистолет, если он станет в кого-нибудь целиться. Он все прекрасно понял. Фрэнк задумался, можно ли успешно скрестить Бергстромов и Лэнгдонов, но промолчал, решив надеяться на лучшее.

Первого февраля Артур зашел позавтракать к Фрэнку в квартиру на Флорал-Парк. Он съел оладью и омлет из двух яиц. Когда Энди спросила, как ему удалось так рано добраться, он лишь сказал ей с Фрэнком, что Тимми забрался наверх книжного шкафа в гостиной, чтобы заполучить отобранный у него игрушечный грузовичок. Ему удалось слезть, но не раньше чем с улицы пришла Лиллиан и увидела его где-то на пятой полке снизу.

Фрэнк рассмеялся.

– И что она сделала?

– Ну, она уже привыкла, что нужно просто закрыть лицо руками и позволить ему самому все сделать. Если не позволить, то он попытается еще раз, когда представится возможность. Я слышал, ты был таким же.

Фрэнк бросил взгляд на Энди и сказал:

– Может, это передается через поколение.

На подходе к остановке Фрэнк увидел приближающийся автобус. Но Артур, взяв его за локоть, повел дальше. Следующий автобус должен был подойти через двадцать минут. Артур перешел дорогу и зашагал к парку, хотя стоял жуткий холод. Фрэнк последовал за ним.

На этот раз в центре внимания был очень богатый человек, и Фрэнк, а особенно Андреа, прекрасно подходили для этой работы. Артур достанет им приглашения на кое-какие вечеринки, Андреа там всех очарует, и Артур постепенно поближе узнает этого человека. Он был чуть старше Фрэнка, в войну пилотировал бомбардировщик, служил хорошо, а сейчас был директором галереи искусств. Он был очень богат – имел свои деньги и женился на богатой – и много путешествовал. Вот что заинтересовало Артура. Если красные не использовали этого типа в качестве курьера, то упускали отличную возможность. Но если у него было кодовое имя, никто его не знал. Если сведения о передвижении шпионов между Вашингтоном и Москвой во время войны были полными, то этот тип чист.

– Однако я сомневаюсь, что он чист, – сказал Артур. – Он кое с кем дружил. Крепко дружил.

– С кем? – спросил Фрэнк.

– Узнаешь, – сказал Артур.

– Правда? – спросил Фрэнк.

– Возможно.

– Ну а теперь ты мне заплатишь?

– Не деньгами. Я не могу заплатить тебе деньгами, потому что по работе я не должен просить тебя об этом. Я прошу просто потому, что ты хорошо справляешься с подобными делами и тебе это нравится. – Остановившись, он посмотрел Фрэнку в глаза. – Знаешь, мы вот-вот кое-кого арестуем.

В течение долгой минуты они смотрели друг на друга, потом Артур добавил:

– Слушай, брат, половина моего правительственного агентства вышла из-под контроля. Я бы сказал, они спятили, но так я могу выразиться только здесь, посреди парка и под вой ветра. Им достаются все деньги и приключения, а нам все бумаги, карандаши и кое-что на почитать и поразмыслить. Чем медленнее мы работаем, тем больше они сходят с ума. Я и мои семь гномов все читаем, читаем, читаем по двенадцать часов в сутки. Когда Лиллиан и дети ложатся, я работаю еще три часа. Ума не приложу, как нам сделать еще одного ребенка. – Они двинулись обратно к остановке. – Но благодаря тебе и нашему последнему приключению я создал себе в агентстве хорошую репутацию, и в результате, когда коллега предложил нанять сорок двух бывших нацистов, чтобы внедрить их в польское правительство, я смог возразить, что это, по-моему, плохая идея. Когда твой бывший источник информации арестуют, это поможет занять их, и значительные ресурсы будут брошены на то, чтобы выжать из нее информацию. Очень красивый джентльмен, с которым ты теперь подружишься, вызовет еще большее волнение, так что я молюсь Господу, чтобы он трудился как пчелка, пересылая информацию кому-нибудь в Москве под кодовым именем, например, Бинки. А, – Артур слегка ткнул его в ребра локтем, – если он честный, то ты все равно познакомишься с одной из важных шишек в обществе.

К тому времени, как подошел автобус, Фрэнк уже был готов начать работу, но лишь наполовину понимал почему. Он рассчитывал на оплату своих услуг. Может, дело в том, что Артур действовал умело, знал, чем его приманить, знал, как сказать «Москва» особым обеспокоенным тоном (а может, Фрэнк был должен Артуру за работу с документами и за новую, в «Груммане», – Артур никогда не упоминал об этом, но, возможно, он считал, что обязательства Фрэнку очевидны)? Или дело в том, что приключения сами по себе доставляли ему удовольствие, выводя его из домашней рутины назад к тем годам, что он провел в палатке или на войне, к тем годам, когда он просто так мутил воду? Так или иначе, Артур знал, чего от него ждать.

За годы, прошедшие со времени учебы в колледже, они оба изменились. Этого было почти достаточно, чтобы заставить Фрэнка поверить в то, что такая вещь, как зрелость, существует. Теперь он не пытался поговорить с ней – он на самом деле с ней разговаривал. Если она была в комнате, а он о чем-то думал, то высказывал свои мысли вслух, какими бы они ни были. Конечно, он с нежностью вспоминал Лоуренса, но те мальчишки, которыми они были, сейчас казались ему ужасно юными. Он представлял их как крошечные головки, выглядывающие из-за руля огромного «Летучего облака». Их ноги едва доставали до педалей. Как-то ночью они с Энди лежали в постели перед сном и вспоминали Лоуренса.

– Знаешь, – сказала Энди, – это был первый умерший человек из тех, кого я знала. Трое из моих бабушек и дедушек тогда еще были живы, а один дедушка погиб в первую войну, так что меня это просто поразило. Это я должна была успокаивать Юнис. Я чувствовала себя маленьким ребенком. В результате она успокаивала меня.

– Мне казалось… даже не знаю, – помедлил Фрэнк, – что ей как будто все равно. Я ее за это ненавидел.

Энди затянулась сигаретой и, осторожно положив ее в пепельницу, повернулась к нему. Фрэнк не собирался ничего не говорить о Юнис. То, что это замечание просто вырвалось у него, доказывало, насколько иначе он чувствовал себя с Энди, чем когда-то с Хильди. Она положила руку ему на грудь. Яркий луч уличного фонаря проскользнул между неплотно закрытыми шторами, осветил ее макушку и разделил лицо на две половины.

– Милый, ты думаешь, мы не замечали, как ты на нее злишься? Но на тот момент ей и правда не было до него дела. Она собиралась порвать с ним перед тем, как он подхватил инфекцию.

– Но ты говорила, они собирались пожениться.

– Это она тогда так сказала мне и его родителям, но позже она рассказала мне правду. – Энди взяла его за руку. – Дорогой, мне нравился Лоуренс, но ты любил его сильнее всех. – Потом добавила: – Я думала, может, в армии у тебя появится какой-нибудь такой же близкий друг.

Когда несколько часов спустя их разбудила разыгравшаяся гроза, она лежала на спине, укрытая лишь наполовину, а Фрэнк прижался к ней, зарывшись лицом ей в волосы. Видимо, его разбудил раскат грома, но когда вспыхнула молния, первым, на что он обратил внимание, был аромат, исходивший от Энди, – сочетание сна и духов «L’Air du Temps», которые он подарил ей на День святого Валентина. В тот момент она повернулась к нему, и ее гладкое тело в его объятиях едва ли не сбило его с толку. Он целовал ее шею, волосы, голову за ушами, изгиб ее плеч, везде. Он спустил бретельки ее ночной рубашки с плеч, а она тем временем освободила его член из-под эластичной ткани боксерских трусов. Он сгорал от нетерпения, желая оказаться внутри нее – Андреа, Энди, Хильди, этой женщины, той девушки. В кои-то веки его не нужно было подбадривать или убеждать. Что это? Чем бы это ни было, каким облегчением было просто желать ее, находить ее плоть, и ее запах, и волну ее волос, и звук ее голоса неотразимо притягательными, сначала спереди, как обычно, а потом еще раз, сзади. К этому она была не совсем готова, но сочла восхитительным. Они не спали до самого будильника, а когда Фрэнк выключил его, Энди сказала:

– Надо же, о таком мне родители не рассказывали.

– О чем? – спросил Фрэнк.

– О том, что можно лечь в кровать замужней, а потом как будто снова выйти замуж.

После этого они встали и приступили к своим обычным делам, но, как будто по общему согласию, не стали говорить ни о чем практическом, не строили никаких планов. Они как будто снова стали незнакомцами, и ничего более романтичного с Фрэнком никогда не случалось.

Джеймс Хаггард Апджон и его жена, Фрэнсис Трэверс Апджон, приветствовали гостей в музее искусств «Метрополитен», когда Фрэнк впервые увидел их. Фрэнк стоял позади Энди, которая одолжила у знакомой в «Бергдорфс» платье от Диор. Сам Фрэнк был одет в смокинг и, глядя на Джима Апджона, подумал, что надевать его теперь придется часто. Коктейльную вечеринку устроили в честь открытия самой крупной со времен войны выставки греческого и римского искусства. От Джеймса Апджона Энди отделяло три человека. Два. Один. Энди протянула руку, и Апджон отвернулся от пожилой дамы, с которой разговаривал, и поднял голову.

– Мистер Апджон, – сказала Энди. – Благодарю вас. Приятно с вами познакомиться.

За то время, что понадобилось Энди на улыбку, на профессионально добродушном лице Апджона отразилось по очереди смятение, удивление, удовольствие.

– Благодарю вас за визит, – ответил он. – Уверен, мы раньше не встречались.

Фрэнсис Трэверс Апджон повернула голову вправо.

– Конечно, нет, – сказала Энди. – Мы недавно переехали в город. Я Андреа Лэнгдон, а это мой муж Фрэнк.

Фрэнк протянул руку. Рукопожатие Апджона было кратким и мужественным – вверх, вниз, на этом все. Он едва заметно поклонился. За полсекунды своего существования это лестное движение дало понять, что Энди, а значит и Фрэнк, могут рассчитывать на более близкое знакомство с Джеймсом Хаггардом Апджоном, эсквайром. Фрэнк не мог не испытывать особенной радости, когда очередь двинулась дальше.

Вестибюль «Метрополитену», украшенный копиями различных знаменитых древних статуй (Фрэнк узнал «Нику Самофракийскую» и «Лаокоона»), сильно отличался от Флорал-Парк, но после того как Артур обеспечил им приглашения, Фрэнк исходил весь музей вдоль и поперек. Он запомнил названия картин и имена художников (Рафаэль, Пикассо, Майоль), чтобы хотя бы сделать вид, что знаком с их работами. Он не так уж плохо разбирался в искусстве – стоя напротив обнаженной натуры Майоля рядом с копией статуи Афродиты, он так заинтересовался их схожими чертами, что когда рядом возник Джим Апджон и заговорил с ним, Фрэнк слегка вздрогнул. Апджон предложил ему сигарету.

– Не курю, – сказал Фрэнк. – Но спасибо.

– Кто вы такие? – спросил Апджон. – Я вас раньше не видел.

– Так, деревенщина, – ответил Фрэнк. – Недавно переехали в большой город.

– Как вы попали на эту вечеринку? – Он спросил это не подозрительным тоном, а с настоящим любопытством, будто ребенок. Фрэнк готов был съесть свою шляпу, что этот тип не шпион.

– Андреа всех знает, – сказал он.

– Я бы хотел, чтобы она узнала меня.

– Все так говорят, – сказал Фрэнк. – Спасибо, что так прямо выразили свои намерения.

Апджон улыбнулся.

– Это не мои намерения. Миссис Апджон за этим следит. Но когда в скучном городе, полном скучных людей, появляются новые лица, невозможно не радоваться хотя бы чуть-чуть.

– Мы все еще в Де-Мойне?

– Даже Нью-Йорк превращается в маленький городок, если вокруг всего четыре сотни респектабельных людей, половина из которых на тебя злится.

– Не верится, что вы могли кого-то обидеть, – сказал Фрэнк.

– Нет, но у меня много родни.

После коктейлей, когда начались танцы, Апджон дважды прерывал Фрэнка и Энди. Фрэнк решительно пригласил Фрэнсис на танец и так хорошо вел и кружил ее по комнате, что, когда музыка остановилась, она пожала ему руку.

Фрэнк доложил Артуру, что вышел на связь и что Апджон непременно приударит за Энди еще до конца месяца.

– Считай это своим патриотическим долгом, – сказал Артур.

– Постараюсь, – ответил Фрэнк.

Но в их следующую встречу на открытии галереи две недели спустя Апджон последовал за Фрэнком, который вышел на улицу глотнуть воздуха, и они болтали минут пятнадцать. Докладывая Артуру, Фрэнк сказал:

– По-моему, он меня к чему-то готовит.

– Ты что-нибудь говорил про Элоизу?

– Нет. Почему про Элоизу?

– Ну, мы за ней наблюдаем. Может, они за ней тоже наблюдают.

– Почему вы наблюдаете за Элоизой? Она страстно ненавидит Сталина. Рассказывает Розе, что Сталин и Маунтбеттен убили ее отца. Во время Хэллоуина они называют пару тыкв «Джо» и «Лу», а на следующий день бьют их палками.

– Она общается с Браудером[93]. На нее заведено дело.

– Ну, наверное, вам о ней известно больше, чем мне. Когда я виделся с ней на прошлый День благодарения, она ни разу не упомянула партию. Я решил, она перешла к социалистам Шехтмана[94].

– Я не беспокоюсь об Элоизе. Но за Апджоном приглядывай. И…

– На Апджона есть дело?

– И не одно, – сказал Артур. – С этими делами настоящий хаос. В любом случае…

– Что в любом случае? – спросил Фрэнк.

– Тебе следует знать, что ее арестовали.

Фрэнк невольно вспомнил свой последний завтрак с Джуди, торт «Красный бархат», выражение ее бледного лица в окне трамвая. Может, его слова тогда задели ее сильнее, чем ему казалось.

– Вы точно уверены, что она передавала документы? – спросил он.

– Ее поймали на месте преступления на Юнион-Сквер. Губичева тоже. Документы были у нее в сумочке.

– Какие документы?

– А вот это интересно. Не про то, как сделать бомбу, или что-то в этом духе. Она шпионит за нами, пока мы шпионим за ними.

– Больше ничего мне не рассказывай, – попросил Фрэнк. – Она мне, в общем-то, нравилась.

– Не думаю, что она знает, что ты шпионил за ней, пока она шпионила за тем, как мы шпионим за ними. Но если бы узнала, ей бы, наверное, это понравилось.

– Гувера она все-таки ненавидела, – сказал Фрэнк.

– Ну, он фиксировал практически каждый ее шаг с тех пор, как я сделал доклад, так что он ей отомстил.

Одиннадцатого июня Энди уговорила его взять ее на скачки «Бельмонт Стейкс». Они стояли в очереди, чтобы сделать ставку, как вдруг к ним подошли Апджоны. Фрэнсис Апджон даже поцеловала Энди в щеку и сказала:

– Мне нравится твой костюм, дорогая! У вас есть ложа?

Энди с легкостью рассмеялась:

– А зачем?

Все засмеялись.

У Джима с Фрэн тоже не было ложи, но они одолжили ее у кузена Фрэн, чьих лошадей тренировал некий Хирш Джейкобс прямо здесь, в Бельмонт-Парк, хотя в большом забеге сегодня никто из них не участвовал.

Из ложи сверху было видно финишную прямую. Энди грациозно села вполоборота к Фрэн, положив одну руку в перчатке на колено, а в другой держа программку и сумочку из натуральной кожи, и смотрелась очень естественно. Она надела шляпку, которая нравилась Фрэнку. Юбка, начинавшаяся от тонкой талии, парила над землей, словно облако. Позади огромное изумрудное поле ипподрома кишело мужчинами с карандашами, заткнутыми за уши, и журналами «Рейсинг форм» в руках.

– Это, наверное, самый большой газон в Нью-Йорке, – предположил Фрэнк.

– Ты знал, что отсюда видно Бруклинский мост? – спросил Джим.

Они с Фрэн забросали их вопросами. Казалось, им приятно было узнать, что их новые друзья небогаты, арендуют небольшую квартирку во Флорал-Парк, а их накопления составляют семьсот пятьдесят один доллар; что Фрэнк работает в компании «Грумман», надрываясь, чтобы получить правительственные контракты, а Энди умеет ловко переделывать одежду, чтобы не отставать от моды; что Фрэнк в течение двух с половиной лет участвовал в непрерывных военных действиях в Европе (на земле, а не в небе) и убил двадцать шесть человек (если считать того немецкого офицера), что Фрэнк не знает, как читать «Рейсинг форм», и никогда раньше не бывал на ипподроме. По мнению Фрэнка, самый странный диалог у них состоялся, когда речь зашла о фермерстве. Умел ли Фрэнк управлять плугом или бороной? Он правда кастрировал поросенка? Сколько цыплят должно быть в стае? Лошадей на ферме еще кто-нибудь использует? Допустим, он, Джим, захочет приобрести ферму, где это лучше сделать: в Пенсильвании, или Огайо, или Миннесоте, или Небраске?

– Ты раньше об этом подумывал, Джим? – спросил Фрэнк.

Джим покачал головой.

– Я никогда раньше не встречал фермера. Ну, не считая одного коневода, который выращивает у себя на земле табак. – На мгновение он задумался и прибавил: – О, когда-то я подумывал приобрести яблоневый сад в Катскилл.

Фрэнк не мог его понять.

В забеге Фрэнк поставил на Пондера, а Энди на Капота. Она заработала пятьдесят долларов. По пути домой (они подождали, пока Апджоны не уедут, а потом прошли две мили пешком) Энди заявила, что собирается стать «жучком»[95] на ипподроме, а пятьдесят долларов – это ее инвестиционный фонд.

– Это не очень по-норвежски, – заметил Фрэнк. – Девичья фамилия твоей матери, случайно, не Махаффи?

– Девичья фамилия моей матери – Карлсон. Но на меня действительно снизошло озарение.

Она открыла сумочку и посмотрела на деньги. Фрэнк покрепче обнял ее за талию, и они гуляли по району, даже когда стемнело, смеясь и отпуская шутки.

Когда в сентябре Фрэнк сделал последний доклад Артуру, тот согласился, что Джим Апджон ни к чему их не приведет.

– Он слишком много болтает, – сказал Фрэнк. – Рассказал мне, что все еще каждый день посылает деньги в «Дэйли уоркер», потому что не может остановиться, а потом предложил помочь с первым взносом за дом в Левиттауне.

– Ты ему нравишься.

– По-моему, ему все нравятся. В его доме в Дарьене, куда нас пригласили на вечеринку, было человек сто. Я тебе говорю, я поболтал со всеми, и у каждого оказалась история о том, как Джим что-нибудь подарил им или купил у них что-то по завышенной цене. Он напоминает мне одного друга, который был у меня в колледже.

Энди он тоже напоминал Лоуренса.

С Рубеном они столкнулись, разумеется, на ипподроме. Где ему еще быть? Фрэнк и Энди стояли у поручней, наблюдая за забегом и подпрыгивая от волнения, поскольку Энди поставила на лидера, а когда забег кончился и они собрались обналичить ее билет, она едва не упала на Рубена. Тот усмехнулся, а потом заметил Фрэнка. Забавно подскочив, он сорвал шляпу с головы Фрэнка со словами:

– Это ты, капрал? Это ты?

Представляя Энди Рубену, Фрэнк вдруг понял, что настоящее имя Рубена напрочь вылетело у него из головы. Он так долго силился его вспомнить, что Рубен наклонился и представился сам:

– Алекс Рубино, мэм. А это моя жена, Патрисия Де Оро Рубино.

Если Джим и Фрэн Апджон прекрасно чувствовали себя в клубе Бельмонт-Парк с Уитни и Вандербильтами, то Рубен и Пэтти так же отлично чувствовали себя у поручней, треща по-итальянски и по-испански (Пэтти родилась в Пуэрто-Рико) с Джордано и Санчесами. Рубен проводил их к окну ставок, а потом показал им свою ложу. Она располагалась не так высоко и не так близко к финишу, как та, где сидели Апджоны, но он явно часто ею пользовался. Выяснилось, что теперь Рубен занимается недвижимостью. Он использовал льготы для вернувшихся с фронта солдат, чтобы получить лицензию. Фрэнк и Энди посмотрели два последних забега вместе с Рубеном и Пэтти. Слегка похолодало, и Пэтти надела мутоновую шубку, которую Энди похвалила. Да, она теплая. Да, это новейшая мода.

– Когда я познакомилась с Фрэнком, – сказала Энди, – он стрелял кроликов ради шкурок.

– Ага, когда я его знал, он тоже стрелял, – сказал Рубен.

– Кто-то должен был это делать, – заметила Пэтти.

Все кивнули.

К концу последнего забега стало слишком холодно, чтобы идти домой пешком, поэтому Рубен и Пэтти подвезли их на своем новом «Понтиаке». Это была удобная машина с широким задним сиденьем, и ноги было куда поставить. Фрэнк сомневался, что им доведется еще раз увидеться с четой Рубино, однако к концу года он все-таки взял в привычку сопровождать Рубена, когда тот смотрел участки на продажу.

– Чем меньше, тем лучше, – говорил Рубен. – Никто больше не хочет иметь замок. Если тебе попадается одно из этих больших имений, например, после кончины какой-нибудь богатой старушки, о продаже можешь забыть. Никому теперь не нужны обширные подвалы и чердаки или даже чертова лестница. Машина и дом скоро будут примерно одного размера.

Фрэнк мог себе это представить, действительно мог.

1950

Джо и Розанна неоднократно спорили по поводу дома Фредериков, но Джо не воспринимал эти споры всерьез. Розанна увидела в этом признак того, что он становится таким же упрямым, как Фрэнк. Ее злило, что Джо больше заботится о доме Фредериков, чем о своем собственном. Каждый раз, когда она приходила к нему («и чего она вообще беспокоится», спрашивал Джо), в раковине лежала посуда, на столе крошки, одежда свалена в кучу, кровать не убрана. Разве таким она его воспитывала? Амбар чище, чем дом. Больше всего ее раздражало, что у него была вода, горячая вода, но он, судя по всему, никогда ее не использовал. Он ответил, что каждый день принимает душ, поэтому и установил нагреватель, но ее особенно злило, что он постоянно ошивается в доме Фредериков («вовсе не постоянно», возражал Джо), отлавливая каждую пылинку. Кухня, полы, дубовая отделка – все сверкало. Сверкали даже окна – глупость какая, ведь шторы всегда задернуты, чтобы не выцвели ковры и обивка мебели. Что Розанна действительно хотела знать, так это зачем прилагать такие усилия. Вот уже три или четыре месяца от Минни ни слуху ни духу – с тех пор как Джо отправил ей деньги за ее долю кукурузы и бобов, которые он посадил на земле Фредериков. Джо утверждал, что это красивый дом, самый красивый в округе, разве она хочет, чтобы он развалился, как случилось с домом Грэхамов после того, как им пришлось уехать? Стоит только допустить, чтобы разбилось одно окно, как все летит к чертям и дом приходится сносить, как пришлось снести дом Грэхамов, чтобы не портил пейзаж.

– На все-то у тебя есть причины, – заметила Розанна.

– Ага, – сказал Джо, почесывая макушку Ната. – Всегда.

– Что ж, подумай-ка о разнице между причиной и оправданием. Причина – сама по себе награда, а оправдание всегда приводит к разочарованию.

Разумеется, они оба знали, что она имеет в виду. Помимо этого она постоянно говорила:

– Ради всего святого, съезди в город, хотя бы выпей газировки в аптеке. Необязательно учиться танцевать, чтобы включить песенку или две на музыкальном аппарате.

А если он говорил, что едет в город, она просила:

– Пообещай, что зайдешь еще куда-нибудь кроме магазина кормов.

– Как насчет гаража?

– Когда ты в последний раз разговаривал с женщиной?

– Вчера. Я попросил телефонистку соединить меня. Ее звали Линн.

– Да, и она милая. Это младшая сестра Мэгги Берч, очень практичная девушка.

– Как увижу ее в следующий раз, передам ей твои слова.

– Джо, ты не можешь…

Но он щелкал пальцами, подзывая Ната, и уходил, не дослушав. Он никогда не позволял матери указывать ему, что он может делать, а чего не может.

Снега выпало четырнадцать дюймов, и дом Фредериков напоминал рождественскую открытку. Джо расчистил крыльцо, но перила по всей длине украшали ледяные наросты. Когда-то давным-давно Роланд Фредерик сделал странную вещь – выкрасил дом в желтый цвет. Краска выцвела, но дом все равно выделялся на фоне снега и выглядел ярким и уютным, несмотря на то что внутри было так же холодно, как и снаружи.

В письме, которое Джо получил от Минни, говорилось, что она возвращается, чтобы занять должность завуча в школе Северного Ашертона. «Не слишком восхищайся мной, – писала она. – Мне кажется, работа в основном заключается в том, чтобы подсчитывать учеников и следить за наказаниями. Миссис Эллингтон забеременела, и они не могут позволить детям это увидеть, вот мне и дали работу!» Она не сообщила, будет ли с ней Лоис, но когда она приехала четыре дня спустя, за рулем сидела именно Лоис. Джо хорошо подготовился – он растопил печь в подвале, а Розанна застелила постели. Наверху и внизу горел свет, и большой дом излучал радушие и уют. Минни не позволила Джо затащить ее багаж на крыльцо или вверх по лестнице. Она поблагодарила его, пожав ему руку. Под теплой фетровой шляпой ее волосы были собраны в пучок. Ну а Лоис, одетая в меховые сапоги и подбитую мехом шапку, стояла на месте, пока он заносил в дом ее чемоданы.

– Ох, видел бы ты помойку, в которой мы жили, – сказала она.

– Какая же это помойка, – возразила Минни. – Вполне респектабельное и чистое место.

– А окно моей комнаты выходило на вентиляционную трубу. Я не могла дышать.

– Есть вещи и похуже вентиляционных труб, – заметила Минни.

– Конечно, есть! – согласилась Лоис. – Толпы народа!

Минни повернулась к Джо и пояснила:

– Для нее десять человек – уже толпа.

– А разве нет? – спросил Джо.

Лоис зашла в гостиную. Теперь оттуда убрали кровать миссис Фредерик и предметы ухода за больной. Джо и Розанна попытались вспомнить, как все было раньше, и расставили стол и стулья так, как они помнили. Розанна даже натерла пол воском. Гостиная, напоминавшая выставочный зал с панелями и застекленными полками, всегда была самой красивой комнатой в доме, в гостиной следовало устраивать вечеринки при свечах. Как говорил Уолтер, это был городской дом, который зачем-то переправили в деревню. Вернувшись, Лоис радостно воскликнула:

– Дом, милый дом!

Минни вытащила шляпные булавки и положила шляпку на полку возле камина.

– Что ж, девочка моя, – сказала она, – тебе стоит решить, чем ты будешь здесь заниматься, вот и все, что я могу сказать.

– Мама делала консервы, пекла, вымачивала персики в бренди, шила, вязала, вышивала наволочки. Она всегда напевала себе под нос и пробовала что-нибудь новое.

– Солнышко, ты же ничего из этого не умеешь.

– Ну так научусь. Все лучше, чем вести бухгалтерию.

Когда Минни отвернулась, Лоис взяла Джо за руку и поцеловала его в щеку. А еще она пригласила Ната в дом и разрешила ему забраться на диван. Джо вернулся к себе только после девяти. Дома он вымыл посуду и убрал ее в шкаф.

Первого мая Энди получила из дома письмо, в котором говорилось, что скончался дядя ее матери, Ойген, последний, кто еще застал в живых ее двоюродного прадеда Йенса. Йенс умер в тысяча восемьсот девяностом и так сильно ненавидел всю свою живую родню, что завещал, чтобы его состояние не трогали до тех пор, пока все они «не уберутся и не смогут причинить больше вреда», все, даже младенцы. Состояние, вложенное в какие-то облигации, выросло так же сильно, как и семья, и каждый родственник каждого поколения должен был получить одинаковую сумму, две с половиной тысячи долларов. Через два дня после этого Фрэнку позвонил Алекс Рубино и спросил, не хочет ли он вложить деньги в дом на продажу в Элизабет, Нью-Джерси, – точнее, не дом, а целый квартал. Вспомнив все те безделушки, которые Рубино набрал в Германии и отослал домой, а также мутоновую шубу Пэтти и синий «Понтиак» Рубино, Фрэнк ответил:

– Возможно.

Рубино рассмеялся.

Сделка была отличная. Знакомый Рубино собирал группу инвесторов, чтобы выкупить квартал на Бонд-стрит в Элизабет. У них оставалось около четырех недель, прежде чем до него доберется государство. Губернатор Дрисколл поклялся установить там шлагбаум к ноябрю пятьдесят первого, через восемнадцать месяцев. Поскольку он отвел себе такой краткий срок, государству не хватало людей, чтобы добраться до каждого фермера, торговца и домовладельца с правом на землю, так что, имея определенное влияние, кто-нибудь мог бы опередить его, заключить кое-какие сделки, а потом получить прибыль. Кое-кто из домовладельцев рассчитывал, что у них выкупят дома, когда станут расширять аэропорт Ньюарка, и теперь злился, что расширили его в другую сторону, из-за чего рядом с ними денно и нощно садились и взлетали самолеты, а выбраться с этой земли у них уже не было возможности. Для инвестора их недовольство все равно что золото. Все эти люди, по крайней мере те, кто не глухой, с радостью возьмут наличку.

– Сколько ты хочешь? – спросил Фрэнк.

– Сколько у тебя есть? – ответил Рубино.

Фрэнк дал ему две тысячи двести, подумав при этом, что двенадцать лет назад Уолтер мог бы продать за такие деньги ферму.

Четвертого июля Джо устроил вечеринку. Обнаружив у себя в почтовом ящике приглашение («Мистер и миссис Уолтер Лэнгдон, ящик 32, РР 2, Денби, Айова»), Розанна не сразу узнала почерк на конверте, а когда в указанное время, два часа пополудни, они прибыли в дом Джо («Клэр, пожалуйста, прекрати колотить по спинке моего сиденья. Вы, девчонки, такие хохотушки»), она поначалу не узнала дом: Джо поставил забор, отгородивший до недавнего времени петлявшую подъездную аллею, и посадил вдоль него траву. Основная часть дорожки вела к амбару и, как обычно, была достаточно широкой, чтобы по ней мог проехать трактор и любой агрегат, который этот трактор тащил за собой, но ответвление дорожки теперь изгибалось под прямым углом, проходило перед домом и останавливалось у давно разросшихся и вышедших из-под контроля кустов сирени, которые сейчас были аккуратно подстрижены. Забор превратил откос перед старым домом Рольфа, некогда спускавшийся к сточной канаве у дороги, в передний двор. И там действительно рос газон, а не просто старая трава и лисохвост. Похоже, Джо посадил овсяницу.

Уолтер остановил машину и, обойдя ее, открыл Розанне дверь. Она держала в руках персиковый пирог.

– А ты возьми булочки, Клэр. Девочки, Джо, наверное, где-то здесь. Идите поздоровайтесь.

На крыльце не осталось мусора; можно было беспрепятственно пройти в дом, где он тоже прибрался. Он где-то купил большой зеленый ковер в цветочек и покрыл им линолеум в гостиной – практически от стены до стены. Занавесок на окнах, конечно, не было, но жалюзи были прямые и наполовину опущены, и в комнате было прохладно и темновато. Когда Розанна вошла, в комнате отдыхали кошки – одна на спинке дивана, а другая на батарее, но они промчались мимо Джо, который вошел через дверь в кухню.

– Ну надо же, – сказала Розанна, – дом выглядит лучше, чем когда-либо, Джоуи, а ты…

Ну, она не могла произнести это вслух, но он наконец стал красавцем. Высокий, темноволосый, с симпатичной стрижкой, ровными манжетами и аккуратными ногтями. По правде говоря, он напомнил ей Уолтера, каким тот был, когда она встретила его много лет назад и решила, что покажет матери и всем остальным, как быть настоящей женой фермера. Она поцеловала Джо в щеку. Ах, он и правда выглядел счастливым. Она зашла в кухню. Ну, а почему бы и нет? Через фанерную дверь было видно его кукурузное поле, и лучшего поля она еще не видела. К Четвертому июля кукуруза вырастала до колен, но только не здесь – здесь она доходила до бедра, а само поле было ровным и аккуратным, будто стеганое одеяло. Ома как-то сшила одеяло из синих и зеленых лоскутов с черной каймой. Кажется, это называлось «штакетник». Почему-то заднее поле Джо напомнило Розанне то покрывало. Между полем и домом (двор он тоже расчистил и, кажется, даже покрасил собачью конуру) он поставил два стола для пикника, постелил на них скатерти и подоткнул края, чтобы они не колыхались на ветру.

А потом начали подтягиваться остальные гости: мать Розанны, Минни и Лоис – последняя в очень красивой юбке в черную и белую клетку и с красным шарфом на шее. Минни несла что-то на накрытом полотенцем противне, который она поставила на стол, а Лоис разместила свой шоколадный торт рядом с персиковым пирогом Розанны. Хороший был торт, только с небольшой вмятиной на боку.

Розанна вышла на заднее крыльцо и едва не упала, споткнувшись о собственную мороженицу, наполненную льдом и накрытую полотенцем. Она приподняла полотенце. Клубника. Клубнику он, должно быть, купил в Ашертоне, ведь сезон закончился. Она взяла кончиком пальца совсем чуть-чуть и положила в рот. Невероятно вкусно. Надо же, ее сын полон сюрпризов. Давно пора. Рядом с ней возникла Клэр.

– Можно попробовать? – спросила она.

После секундного колебания Розанна ответила:

– Ну хорошо, только возьми ложку.

Клэр вернулась с ложкой, и Розанна погрузила ее в прохладное, бледно-розовое мороженое.

– Никому не говори, – сказала она.

На крыльцо вышел Уолтер.

– Ты хозяйка, Клэри, – сказал он, – так что иди к своим друзьям.

Девочка быстро обняла его за талию и побежала за Натом, который обогнул дом, неся в зубах палку.

– Самая лучшая кукуруза, которую я когда-либо видел, – заметил Уолтер.

– То же самое ты говорил про нашу.

– Да. Я ошибался.

Розанна улыбнулась.

– Видимо, этот безводный аммиак – самое то.

– Пока не взорвется.

– Черт возьми, да не взорвется он! Вот если упадешь в бак, замерзнешь насмерть или он высосет всю влагу из твоего тела. Говорят…

– Ох, – пробормотала Розанна.

– Джо очень осторожен. Он знает все этапы, проговаривает их вслух и строго их придерживается. Он даже говорит: «Надеть перчатки», а потом надевает их. Не знаю, смог бы я вести себя так осторожно, но он может.

– В таком случае хорошо, что он главный, – сказала Розанна.

– Я и не спорю, – ответил Уолтер. – Как жаль, что Фрэнки и Лиллиан здесь нет.

– Можем съездить к ним, когда родятся дети.

– Это когда?

– По-моему, у Андреа в октябре, а в ноябре у Лиллиан. Можем напроситься в гости на Рождество.

Уолтер задумчиво пожевал губу, глядя на сверкающее поле. Розанна в который раз запретила себе спрашивать, чем он недоволен. Да разве кто-нибудь бывал доволен? Наконец Уолтер указал на мороженицу:

– Что там?

– Какой ты любопытный, – сказала Розанна, развернув его назад к дому.

Пообедали в половине пятого, когда стало чуть прохладнее. Джо включил разбрызгиватель для Клэр и ее друзей. Девочки одиннадцати лет вели себя как восьмилетние, прыгали под струями воды и кричали, но Розанна не возражала. Генри надел плавки (он научился плавать в Айова-Сити) и скакал вместе с ними, а потом накинул рубашку и как минимум час бросал собаке палку. Причем бегала не только собака. Генри стал весьма спортивным. У него были парусиновые кеды, и он носился вместе с псом, заставляя его прыгать и бежать наперегонки вокруг двора, по дороге и обратно. Минни сообщила, что в старшей школе Северного Ашертона тоже устанавливают бассейн, представляете, и скоро, может быть, начнут собирать команду по плаванию.

– А кто работает на школьной ферме? – спросила Розанна.

– Наверное, Джо, – сказал Уолтер. – Джо собирается один работать на всех фермах вокруг Денби сам по себе.

Все улыбнулись.

Джо приготовил свиную лопатку. Разговор за столом начался с Фрэнка и Андреа и Лиллиан с Артуром и детей, но потом перешел на Корею. Розанна не знала, что Северная Корея захватила Сеул, но ее это не удивило. По общему молчаливому согласию они закрыли эту тему, но не раньше чем Лоис рассказала, что ее знакомый из магазина кормов ушел в армию. Уолтер спросил, кто в этом году поедет на ярмарку, и Минни ответила, что она помогает с программой 4-Н и рассчитывает, что Лоис поедет с ней.

– Ну, я повезу пирог.

– Давай лучше через год, – сказала Минни, но Розанна считала, что девочку надо поощрять.

Минни все время настаивала, чтобы сестра чего-то добилась и уехала с фермы, но пока Минни была на работе в школе, Лоис приходила к Розанне и просила показать ей, как все делать: она не умела ни готовить, ни шить, ни даже убирать, в смысле по-настоящему убирать. Ну, она могла вытереть стол и помыть посуду в горячей воде из водопровода и отжать выстиранную одежду с помощью пресса. Она умела вязать крючком, но не на спицах, и Розанна научила ее – заставила ее выучиться вязать на немецкий манер, а не на английский. Но ни взбивать масло, ни проверять яйца на свежесть, ни собирать яйца, ни растить цыплят, ни прочесывать шерсть, ни прясть (даже сама Розанна едва это умела, а вот Ома годами этим занималась) она ее учить не стала. Однако они покрасили немного шерсти в синий с помощью рубленой красной капусты, кожицы красного лука и белого уксуса. Цвет получился бледным, но приятным. Лоис вязала жилет. Как и ее мать (бедняжка), Лоис хотела только печь – но не хлеб, а печенье, торты, пироги. Ну, может, она снова откроет ту пекарню… как звали того типа? Ничего вкуснее его баумкухена Розанна в Денби не пробовала. Хорошая девочка эта Лоис. Правда, она упиралась всякий раз, как Минни ей что-нибудь предлагала, но это вовсе не значит, что она упрямица. Дети сами выбирают себе дорогу.

Уолтер, вновь разглядывавший поля, хромая, подошел к Розанне. Его хромота то усиливалась, то слабела. Теперь, когда доктор Крэддок отошел в мир иной, Уолтер отказывался идти к врачу. На похоронах он шепнул Розанне, что в гробу – он в этом уверен – наверняка лежит упаковка «Кэмела». Практику Крэддока выкупил некий доктор Шварц, и Розанна даже сказала:

– Тебе же нравился Джулиус. Евреи умные. Хорошие врачи.

– Не в этом дело, – ответил Уолтер. Но идти к врачу все равно отказывался.

Розанна отвернулась. Он обошел стол, положил руку на спинку ее стула, как будто ему необходимо было обо что-то опереться, потом выдвинул соседний стул и сел.

– Теперь я могу умереть, – сказал он.

– Ох, ради всего святого!

– Джо знает все, что знаю я, и даже больше.

– Значит, надо этому радоваться, а не умирать. Побудь рядом, дай ему понять, что ты им восхищаешься.

– Он это знает. В детстве он был таким нытиком. Сводил меня с ума.

– Ну, ты свою мать тоже сводил с ума.

– Это она тебе сказала?

– Да. Говорила, ты отказывался принимать слово «нет» в качестве ответа. Например, она сто раз говорила: «Нет, ты не можешь это делать», – и ты не делал, потому что знал, что иначе тебя ждет порка, но секунд через пять опять все тем же тоном спрашивал, можно ли тебе это сделать.

Уолтер расхохотался. Подбежавшая к нему Клэр сказала:

– Джоуи говорит, можно подавать мороженое.

– Ах, – сказал Уолтер, – вот и настоящий ужин.

Расставшись с двумя тысячами двумястами долларов, Фрэнк думал о них каждую ночь, и время, казалось, текло бесконечно медленно. Его преследовало и другое, совершенно непонятное чувство, одолевавшее его, когда он почти засыпал или только просыпался, – нечто новое, гораздо глубже и сильнее, чем страх потерять деньги, о существовании которых полгода назад он даже не подозревал. Это чувство не имело никакого отношения к кошмарам; ему как-то приснилось, что он пытается добраться до магазина продуктов, а потом у него возникло это чувство, и он проснулся, тяжело дыша. Оно не имело отношения к его жизни. На работе оно его почти не беспокоило, но дома он боялся ложиться спать. Он не понимал, откуда оно берется: он избегал смотреть на Энди, представляя, как ее собьет машина, не смотрел на свой гамбургер, думая об отравлении. Мама сказала бы – и нередко говорила, – что Фрэнку не хватало благоразумия, чтобы испытывать страх. Может, это какое-то наваждение – бессмысленное и недоразвитое, подернутое оранжевой дымкой, на фоне которой виднелись крошечные человечки. Его сознание не узнавало причину этого страха, но он его чувствовал. Иногда по ночам он ощущал это так сильно, что вставал и наливал себе виски.

Он ни слова не сказал Энди, хотя однажды, проснувшись от одного из таких эпизодов, схватил ее за руку. Когда он рассказал Артуру, тот воспринял все слишком буквально – у Сталина теперь есть бомба, люди знающие (помнит ли он фон Неймана, который работал в Лос-Аламосе?) убеждены, что он готов использовать ее, а сам Артур подумывает о переезде в Мэриленд, потому что если бомба упадет на Вашингтон, ветер отнесет ядерное облако подальше от одних городов и в сторону других. Один приятель, которому он доверяет, переехал во Фредерик, но оттуда до работы сорок миль…

Если Энди что-то и заметила, то ничего Фрэнку не сказала. Сам же Фрэнк сомневался, что его состояние имеет какое-то отношение к войне, да у него в доме и не было ничего, что напоминало бы о войне. Единственным напоминанием, если можно это так назвать, служила фотография его отца с двумя товарищами времен Первой мировой, настолько выцветшая, что троих парней трудно было отличить друг от друга. Иногда Фрэнк вглядывался в нее, стараясь почувствовать что-нибудь к этому юноше, его отцу, или связать день, когда фотография вновь увидела свет, с тем, чем он сам тогда занимался. Он был в тренировочном лагере, пробирался сквозь заросли на плато Озарк. Но никаких чувств он не испытывал.

Летом, когда они, покрытые потом, широко раскрыв все окна в квартире, пытались поймать хоть какой-то ветерок, ребенок как будто бы рос на клетку в минуту. Энди заявила, что никогда больше не станет рожать осенью, но какое время года лучше всего подходило для этого? Она страшно расстраивалась, что стала такой огромной в жару, но кому же хочется все лето бороться с тошнотой, а на зиму покупать совершенно новые уродливые наряды? Это была дилемма. Иногда, стоя перед шкафом, она говорила:

– Я вижу, как все выходит из моды прямо у меня на глазах.

Однако Фрэнк считал, что она в целом выглядит хорошо. Она была высокой, и со спины даже не было заметно, что она беременна, вплоть до прошлого месяца. У нее не отекали лодыжки, как у Лиллиан, и она легко передвигалась, гуляя по району. Повсюду встречались беременные женщины и новорожденные младенцы; днем и ночью все обсуждали их нужды и желания. О вложении они поговорили только раз, когда Энди сказала:

– Странные это были деньги. Я никогда не слышала о дяде Йенсе. У нас все еще есть наши накопления и выплаты ветеранам.

В Левиттауне теперь были дома не просто с собственной стоянкой, но и с телевидением и антенной. Они дважды ходили смотреть модели.

Когда где-то около первого октября позвонил Рубино и сообщил, что у него для Фрэнка семь тысяч, тот не поверил своим ушам. Рубино в данный момент жил в Вашингтон-Хайтс, поэтому Фрэнк встретился с ним в баре неподалеку от старого завода «Сперри» в Лейк-Саксесс. Войдя в бар и осматриваясь в поисках Рубино, Фрэнк решил, что у Рубино, наверное, какие-то планы на завод «Сперри», где сейчас был штаб ООН, пока строилось их собственное здание, и поэтому он здесь. По мнению Фрэнка, если бы Рубино сумел выжать хотя бы дайм[96] из каждой страны в составе ООН, он счел бы это своей величайшей победой.

Завидев Фрэнка, Рубино похлопал себя по карману пиджака, но Фрэнк догадывался, что ему все равно придется вытягивать у коротышки макаронника свои деньги. Рубино пребывал в отличном настроении и пил уже третий стакан виски с содовой. Фрэнк заказал мартини и спросил:

– Что происходит в Лейк-Саксесс? Весь район ходит в каких-то шапочках. Не думал, что это место тебе по душе.

– Ермолки. Они называются ермолки, и тебе нужно научиться произносить это слово и с десяток других, а иначе будешь говорить, как деревенщина.

– Каких, например?

– Например, «поц».

– Я знаю, что такое поц, рядовой.

Оба сделали еще по глотку. Рубино снова похлопал себя по карману и сказал:

– У меня есть еще одна идея.

– Я бы хотел увидеть плоды первой идеи.

Рубино оперся о стойку и посмотрел на Фрэнка, затем сунул руку в карман пиджака и вытащил конверт. Конверт был пухлый. Он положил его Фрэнку на колено и сказал:

– Тебе улыбнулась удача, капрал.

– Надеюсь.

Рубино пожал плечами и допил виски.

– Не всем так свезло. Шлагбаум могли поставить с другой стороны. Мы и там выкупили кое-какую недвижимость.

Он поднял палец. Подошел бармен, и Рубино заказал еще виски. Фрэнк никогда не видел, чтобы он так много пил. Наверняка поэтому он и проболтался про другое вложение.

– Я не собираюсь сейчас их пересчитывать.

– Делай что хочешь, капрал. Но я тебе говорю, тебе стоит посмотреть это местечко. Знаешь что? Оно приближается к городу и поэтому заполняется очень быстро. Хороший воздух. Вид на залив. Здесь живет Сид Сизар[97]. Знаешь, кто это?

Фрэнк покачал головой.

– Самый смешной человек из ныне живущих. Ну про братьев Маркс-то ты слышал.

– Возможно.

– Они тоже здесь живут. Я подумываю купить четыре участка. Больших. Домов на шесть хватит, потому что они все смежные. Придержим их годик и утроим наши деньжата.

– Сколько деньжат мы утраиваем?

– Если вложишь семь, получишь втрое больше.

– А ты сколько вкладываешь?

– Десять, примерно так.

– Я подумаю, – сказал Фрэнк.

– Думай до завтра, потому что я должен сделать предложение.

– Один из тех домов в Левиттауне спокойно принесет восемь тысяч.

– Нельзя делать деньги там, где живешь, – сказал Рубино.

Фрэнк не то чтобы злился, когда пятнадцать минут спустя они вышли из бара. Его охватило очередное чувство, которого он не понимал. Конверт был надежно спрятан во внутреннем кармане пиджака, а поскольку было холодно, он застегнул пиджак и намотал вокруг шеи шарф. Они шли дальше. Свет уличного фонаря окрашивал припаркованный у глухой кирпичной стены голубой «Понтиак» в песочный цвет; может, из-за этого он сорвался. Его собственный «Студебекер» стоял за углом.

Рубино сунул руку в карман пальто и достал ключи. Секунду спустя Фрэнк прижал его к кирпичной стене, надавив рукой на шею, как сам Рубино однажды поступил с лейтенантом Мартином в Монте-Кассино (неужели это было всего шесть лет назад?), и в точности как Рубино тогда, Фрэнк ощупал его карманы в поисках оружия. Ничего не нашел.

– Я не хочу становиться одним из тех инвесторов, которые потеряли деньги, потому что ты не туда их вложил, Рубино, – сказал он. – Алекс. – Рубино попытался высвободиться. Фрэнк надавил сильнее; Рубино начал задыхаться. Фрэнк был выше его на шесть дюймов и уж наверняка тяжелее на тридцать-сорок фунтов. – Ты многому меня научил, рядовой.

Рубино выбросил руку вперед, но Фрэнк перехватил ее и прижал к стене.

– Я просто хочу, чтобы ты четко понимал мои намерения. Если все в проигрыше, то я не возражаю. Это я пойму. Но если ты выигрываешь, то и я тоже. Понял?

Рубино снова захрипел, и Фрэнк чуть ослабил хватку. Рубино закашлялся, потом хрипло проговорил:

– Я бы никогда не наколол тебя, капрал. Ты должен это знать.

– Я никогда не забуду этих твоих слов, рядовой.

Рубино потер рукой шею и кивнул.

– За руль сесть можешь? – спросил Фрэнк.

Рубино пожал плечами, но сел в машину. Похоже, случившееся не сильно удивило его, зато он немного протрезвел. Фрэнк смотрел, как он уезжает. Может, эта встреча преподаст Рубино два урока, один из которых – что надо меньше пить. На следующий день Фрэнк позвонил ему и сообщил, что готов вложить шесть штук в новый проект. Голос Рубино звучал нормально. По его прикидкам, они смогут реализовать свое вложение через девять-двенадцать месяцев, не позже. Фрэнк поблагодарил его. Чувство, посещавшее его перед сном, бесследно испарилось и не вернулось, даже когда родился ребенок. Фрэнк выкинул его из головы.

Энди назвала свою дочь (семь фунтов, пять унций) Джанет Энн, а Лиллиан назвала своего сына (семь фунтов, семь унций) Дин Генри. На День благодарения Фрэнк, Энди и Джанет, которой исполнилось шесть недель, поехали на поезде в Вашингтон. Лиллиан поставила для Джанет вторую колыбельку. Колыбельки весь день стояли внизу, а после ужина их относили наверх. (Обед – в Вашингтоне это называлось обед, но Лиллиан все равно называла это ужином, и Энди тоже. Только по этому можно было понять, что она из Декоры, Айова, а не из Бедфорд-Хиллс, Нью-Йорк.) Они приехали в среду поздно вечером, поэтому Лиллиан как следует рассмотрела малышку только на следующее утро. Дину было только две недели, но Лиллиан чувствовала себя нормально. Стоило ей вернуться из больницы, как Тимми и Дебби так загоняли ее, что у нее почти не было времени передохнуть. Трехчасовые роды, от первой боли до рождения, – это пустяк. Скоро она станет как мама, разве что не будет вставать в день родов и доить шесть коров еще до завтрака.

Артур рассмеялся.

– Вряд ли она так делала.

– Нет, конечно, но она родила Генри в полном одиночестве в комнате Фрэнка во время сбора урожая. Джо первым его увидел, когда пошел в дом за носовым платком. Наверное, стоял там и сморкался. Фрэнк, вы с папой собирали кукурузу, да?

– Не помню, – ответил Фрэнк.

– Все ты помнишь, – сказала Лиллиан и ткнула его пальцем.

– Совсем не помню, – возразил Фрэнк.

Стояла неплохая погода, так что прежде чем Лиллиан решила подавать индейку в пять часов (не очень рано), Артур и Фрэнк повели Тимми и Дебби на долгую и – все на это надеялись – утомительную прогулку по Джорджтауну, а Лиллиан и Энди занялись подробным сравнением младенцев. Они сели друг рядом с другом на диване и, разложив детей у себя на коленях лицом вверх, стали постепенно разворачивать одеяльца. Дин был слишком мал, чтобы возражать, но Джанет немного покапризничала.

«Наверное, – думала Лиллиан, – подобное сравнение не совсем в пользу Дина, но он родился на неделю позже срока, и у него целая копна волос – темных, как у Артура. Нос не стал плоским во время быстрых родов, и особого косоглазия не было. У него были длинные пальцы и длинные стопы, стройные руки и ноги, совсем как у Тимми, а вы посмотрите на него (если сможете, конечно, – ведь большую часть времени он куда-то лезет)». У Джанет же, как и у всех светловолосых детей, кроме самой Лиллиан, если верить маме, были тонкие волосики, которые отрастут позже, а пока была только золотая корона вокруг головы и две прелестные ямочки на щеках.

– Не уверена, что за ямочками будущее моды, – сказала Энди.

Глаза Джанет были ярче и синее, а губы уже полные и четко очерченные. При рождении ее рост был двадцать один с половиной дюйм. Лиллиан, сама невысокого роста, заметила:

– Она будет высокой, – а Энди, сама высокая, ответила:

– Это не всегда хорошо.

– Но ты уже сбросила вес. Посмотри на меня. Мне еще худеть и худеть.

– Моя мать говорит, после первых родов всегда легче сбросить вес.

– Может быть. Не знаю. У меня такое чувство, что в этот раз придется постараться, а от Артура никакой помощи, потому что ему с каждым блюдом подавай масло, масло, масло и сливки, сливки, сливки.

Энди повернулась и поцеловала ее в щеку.

– Но у меня такая плоская грудь, даже при кормлении. Если зайти в бутик «Диор» в Нью-Йорке, как я делала каждую неделю, начиная с седьмого месяца, просто для улучшения настроения, то сразу увидишь, что будет в моде – фигура типа песочные часы.

– Если у меня когда-нибудь снова будет талия…

Лиллиан вздохнула и положила голову Дина себе на плечо. Энди, не стесняясь, расстегнула блузку и поднесла Джанет к груди. Лиллиан промолчала. Дин допил бутылочку полчаса назад. Он не капризничал и каждый раз пил молочную смесь до конца.

– Мама говорит, кормление грудью помогает скинуть вес, – сказала Энди. – Но у нее всего двое детей.

Лиллиан не могла отвести глаз. Она никогда не кормила никого из своих троих детей грудью. В больнице, где они родились, судя по всему, бытовало мнение, что это некрасиво и вредно для здоровья. Наблюдая за Энди, Лиллиан аккуратно подавила укол сожаления.

– Ой! – вскрикнула Энди.

– В чем дело?

– Ну, ты же знаешь, соски такие чувствительные. Но это вроде бы проходит.

Лиллиан промолчала.

Вернулись Артур и Фрэнк с детьми.

– Какая же странная сегодня погода, – сказал Фрэнк. – Дамы, вы не слышите, как стучат окна?

– На западе очень темно, – подхватил Артур. – Хорошо, что я летом вставил новые оконные стекла.

– Брр, – сказала Лиллиан и обратилась к Фрэнку: – Помнишь ту зиму, когда ты поехал в Чикаго в разгар пурги? Я не знала, за кого сильнее переживать, за тебя или за нас. Снегу навалило до самого карниза.

– Мы таки где-то застряли. Где же это было? До реки. Наверное, в районе Де-Витта. Какие-то старушки добыли для меня полку, чтобы я не замерз. Я чувствовал себя, как… наверное, как в лисьей норе. Кошмары снились.

– У нас были такие огромные заносы в Декоре, – сказала Энди, – что мой брат сделал себе лыжный трамплин со второго этажа на задний двор. Он вставал на пару обувных коробок и съезжал вниз.

Обед получился неплохой, только индейка вышла немного суховатой. Энди накрыла на стол. Тыквенный пирог, который она принесла, оказался очень вкусным. Наевшись, они долго зевали, их клонило ко сну, и наконец все отправились спать.

В пятницу, когда они завтракали, налетела буря – раздался громкий треск, и в тот самый момент, как Лиллиан спросила:

– Что это? – из гостиной примчался Тимми со словами:

– Мамочка, ветер пролетел прямо через стекло!

Выбежав, они увидели осколки стекла на полу, большую ветку, рухнувшую на стену, и потоки дождя, льющиеся сквозь разбитое окно. Фрэнк перенес колыбельки в столовую, а потом они с Артуром заколотили окно доской. Энди приглядывала за Тимми и Дебби на кухне, пока Лиллиан подметала осколки.

Ветром сорвало антенну, и пропало телевидение (Лиллиан нравилось смотреть телевизор – не столько передачи, на которые у нее все равно не хватало времени, сколько на дружелюбный вид и красивую одежду телезвезд), а потом отключилось и электричество. Артур обернул холодильник одеялом и застегнул его прищепками, над чем все посмеялись. В доме было достаточно тепло – печь работала на угле, – и Лиллиан уже простерилизовала и наполнила бутылочки на сегодня, но что, если и завтра будет то же самое? Она могла наполнить их, поскольку плита была газовая, но для охлаждения придется выставить их на улицу. Ладно, не стоит пока об этом думать. Все это напомнило ей о неделях на ферме, когда весь дом содрогался от ветра. Ощущение уюта смешивалось с остротой угрозы, точно так же, как тепло в комнате то и дело, будто ножом, разрезал сквозняк. Энди надела два свитера и курила вдвое больше, чем вчера, осторожно отворачиваясь от ребенка, который дремал в изгибе ее левой руки. Лиллиан, которая считала, что детей лучше оставлять в колыбелях, спросила:

– Она не спала ночью?

– Нет. Но я положила ее между собой и стеной, с другой стороны от Фрэнка, и время от времени ее подкармливала. Ну, она хотя бы молчала. – Лиллиан этого тоже не одобряла, но она была не из тех, кто пристает с советами. – А твой как? – спросила Энди.

– Дважды просыпался. В два и в шесть. В два вставал Артур. – Она наклонилась вперед, стараясь не вдыхать табачный дым, и прошептала: – Надеюсь, Фрэнк окажется таким же, как Артур. Знаешь, он ведет себя не столько как отец, сколько как вторая мать. Я ему полностью доверяю, а дети его обожают.

Энди затушила сигарету в пепельнице возле раковины и так же тихо спросила:

– А о чем они с Фрэнком все время говорят? Все шепчутся и шепчутся.

Лиллиан, не задумываясь, ответила:

– О, наверное, о Джуди. Они всегда говорят о Джуди шепотом, хотя не знаю почему.

– Кто такая Джуди?

Тогда Лиллиан поняла, что сболтнула лишнего. Помедлив, она рассмеялась и сказала:

– Так он не рассказывал тебе про Джуди?

Энди заметно нахохлилась. Она вскинула брови, обняла Джанет второй рукой и приложила голову малышки к своей шее. В стену вдруг ударил порыв ветра. Лиллиан вздрогнула, но Энди это не отвлекло.

– Расскажи мне. Я знаю, у него были другие девушки, но он никогда про них ни слова не говорил.

Лиллиан закусила губу, надеясь, что Дин расплачется или произойдет что-нибудь еще. Как назло, даже Тимми и Дебби вели себя тихо.

– Ну, дорогая, – выдавила она из себя, – Джуди не была его девушкой, по крайней мере не в том смысле, в каком ты думаешь. Ты знаешь, кто она.

– Разве? Я не знаю никого по имени Джуди.

Лиллиан наклонилась и прошептала фамилию на ухо Энди. Та воскликнула:

– Нет! Он с ней встречался? Это ведь ее осудили за шпионаж в пользу русских, а теперь снова выпустили.

Позже Лиллиан сказала бы, что тщательно продумала свои следующие слова, но на самом деле она замешкалась всего на секунду или две.

– Это Артур его попросил, – сказала она. – Они – мы – подозревали ее, и Артур попросил Фрэнка проверить ее, и Фрэнк решил, что подозрения обоснованны. И ее взяли. Гувер страстно ее ненавидит. Но в конце концов ее отпустили именно потому, что он отслеживал каждый ее шаг, не имея ордера.

– Какой Гувер?

– Джей Эдгар.

– Боже мой!

– Фрэнку она не особенно нравилась, – сказала Лиллиан. – Она испекла ему торт на день рождения, а он порвал с ней двадцать минут спустя. – Она надеялась, что Энди это успокоит. – Для него это была всего лишь работа.

Энди промолчала.

– Не стоит на него за это сердиться, – сказала Лиллиан. – Ты ведь не сердишься?

– Пока что я ничего об этом не думаю. Это слишком… Но, Лиллиан, Артур работает на…

Она ждала от Лиллиан ответа, поэтому та наконец сказала:

– Как и все остальные, разве нет? По крайней мере здесь. В любом случае…

Но продолжения не последовало. Когда час спустя Лиллиан, ужасно смутившись из-за того, что проболталась как дура, кормила Дина у себя в комнате, она пришла к выводу, что это ураган на нее так подействовал. С каждым часом буря становилась все громче и сильнее. Никогда не знаешь, что делать в сильную бурю. Когда Дин допил бутылочку, она легла на кровать и подтянула одеяло, прижав ребенка к себе, закрыв глаза и благодаря Бога за то, что они в Джорджтауне, а не в Ашертоне: если дом снесет или произойдет что-нибудь ужасное, по крайней мере, это сразу заметят.

1951

Генри пока не рассказывал маме или папе, на кого учится. Насколько они знали, он собирался стать врачом или дантистом. Или он мог поехать в Дэвенпорт и поступить в Палмер. Мама знала лишь, что в радиусе тридцати миль от Денби не было врача с мало-мальски современным образованием, а значит, Генри, оторванный от жизни мальчик, который провел на ферме восемнадцать лет, так и не научившись водить трактор, мог бы принести большую пользу, изучив какую-нибудь медицинскую профессию.

Но медицинская наука не интересовала Генри. В свое время он видел больше зародышей свиньи, чем любой из студентов-биологов, но никогда не хотел разрезать им животы. Ему также пришлось пойти в стоматологическую школу, где студенты-дантисты залечили ему четыре дырки. Один из них болтал без умолку, пока сверлил, а когда подошедший профессор взглянул на пломбы, то только слегка прищелкнул языком, и Генри понял, что студенту поставят неуд. Но заменить пломбы ему никто не предложил. Если раньше Генри и не прочь был заниматься стоматологией, то этот случай отбил у него всякое желание.

Конечно, ему нравились занятия по английской литературе; конечно, он писал рефераты быстро и с удовольствием. В первом семестре они читали «Рассказ мельника» и «Рассказ батской ткачихи», «Всякий человек», третий том «Смерти Артура» про сэра Ланселота, «Доктора Фауста», «Отелло», «Короля Лира», «Двенадцатую ночь», «Герцогиню Мальфи», «Жаль, что она шлюха», «Путешествие Пилигрима в Небесную Страну», а в последние две недели – первую половину «Потерянного рая». Он дочитал это за рождественские каникулы и перешел к «Робинзону Крузо» и «Памеле». К концу года они должны были дойти до Оскара Уайльда, и Генри это устраивало. Однако настоящим преимуществом этих занятий было знакомство с профессором МакГаллиардом, и теперь, во втором семестре, Генри получал частные уроки староанглийского, или англосаксонского, или как еще это назвать. После Рождества он привез с собой в Айова-Сити тот украденный экземпляр «Беовульфа» и хранил его под матрасом. (Вряд ли кто-то из соседей по комнате стал бы возражать из-за украденной библиотечной книги старшей школы Северного Ашертона – вся их комната была украшена уличными знаками, женским нижним бельем, рваными флажками из других колледжей Большой десятки – флажок Университета штата Огайо был осквернен различными способами – и даже двумя колпаками от колес с матча против Северо-Западного университета.) Генри неплохо ладил с соседями по комнате, но ни один из них не знал того, что знал Генри, и это вызывало у него восхищение и гордость: что слово «foot» появилось на Кавказе как ped и, конечно, было родственно латинскому pes, pedis, греческому pous, санскритскому pád и немецкому Fuß, что «p» превратилось в «f» благодаря закону Гримма. Слово «ball» произошло от bhel, что значит «распухать», и является родственным не только слову «bellows», но и таким словам, как «follicle» и «phallus»[98]. Гримм, о котором шла речь, был тем самым Якобом Гриммом, автором «Красной Шапочки» и «Умного Ганса», историй, которые Лиллиан, как это часто бывает, помнила лишь наполовину, поэтому рассказывала ему смешанные и выдуманные ею самой варианты (на одном из уроков он пересказал профессору МакГаллиарду историю о принце-волке, свою любимую).

Профессор МакГаллиард был добрым и часто поощрял его. Он окончил Гарвард и, похоже, был немного сбит с толку, обнаружив себя в Айова-Сити. Заниматься этимологией он позволял Генри только часть урока – сначала нужно было научиться читать базовые тексты, например, «Англосаксонскую хронику» и «Странника». «Беовульфа» следовало отложить на следующий год, когда Генри будет лучше воспринимать ритм строк на слух. А пока Генри также изучал немецкий и осенью планировал взяться за латынь. Со временем будет и греческий, как только он избавится от кошмарной траты времени на предметы типа математики и американской истории. Изучать средневековую историю можно было только на втором курсе, но в библиотеке нашлось множество книг, которые он мог читать самостоятельно, например, «Средневековые города: их происхождение и возрождение торговли» и «История франков» Григория Турского. Генри было предельно ясно, что придется совершенствовать французский – не только потому, что язык интересовал его сам по себе, но и потому, что все лучшие работы были написаны по-французски. Марк Блок, например, и тому подобное. Его энтузиазм весьма позабавил профессора МакГаллиарда, особенно когда Генри упомянул, что вырос на ферме.

– Я редко выходил из дома, – успокоил его Генри, но профессор лишь посмеялся.

Что до остальных первокурсников, Генри не совсем понимал, зачем они поступили в колледж. Например, его соседи по комнате, Форрест и Аллен, приехали из Каунсил-Блаффс и Форт-Додж. Они с ума сходили по «Хокайз» и злились на ректора университета за то, что тот то ли не хотел, то ли не мог нанять приличного тренера по футболу. Айова уже тридцать лет не побеждала в матчах Большой десятки. Генри был выше Форреста и тяжелее Аллена на пятнадцать фунтов. Никто из них никогда не смог бы играть в футбол (pes bhel), но они без умолку болтали об этом. Форрест думал, что будет изучать бизнес, а Аллен понятия не имел, что ему изучать. Они спали во время занятий и постоянно говорили о девушках, хотя с самими девушками никогда не общались. Ну а Генри девушки вполне нравились. Он ведь прекрасно ладил с Лиллиан и нормально с Клэр, да? Он знал, как разговаривать с девушками, и часто наблюдал за ними, но ученицы колледжа отличались от тех девушек, которых он знал раньше. Особенно тембром голоса. У него мурашки бежали по коже, когда они издавали определенные визгливые звуки, а в барах и на лужайках эти звуки раздавались большую часть времени. Иногда он гулял с теми, кто вел себя поспокойнее, но, к сожалению, когда они спрашивали его, что он изучает, он забывался и говорил правду. Они неизбежно глазели на него с открытым ртом, и на этом все заканчивалось. Впрочем, Генри было все равно. Когда он говорил маме и Лиллиан, что обожает колледж и счастлив подрабатывать в библиотеке, расставляя книги по полкам, и то и дело ходит на свидания (он действительно ходил на рождественские танцы с девушкой из Дэвенпорта, и они отлично смотрелись на фото), он знал, что они воображают себе не ту жизнь, которую он вел на самом деле. Ничего страшного. Внутри него обитал призрак, который однажды вырвется из тех книг, которые он пока не мог прочесть, и он знал, что это будет настоящий Генри Лэнгдон.

Прибыль от вложения в проект Рубино составила девятнадцать тысяч долларов, не считая первоначальных шести. За один год старый дядя Йенс перевернулся в гробу раз двенадцать, но, глядя на Энди и Джанет, Фрэнк думал не об этом.

– Так, – сказал он, – если на часть этих денег мы купим мне «MG-TD», то что мы можем купить тебе?

У Джима Апджона была такая машина – с левым приводом, очень экзотическая. Вообще-то Фрэнк не хотел ничего подобного, на самом деле он вообще ничего не хотел.

– Ооох. – Энди бросила взгляд на него и на Джанет, потом осмотрела их маленькую кухню. Он рассчитывал, что она скажет «дом», но она сказала:

– Я недавно видела темно-синюю чесучовую юбку с собственной нижней юбкой, у которой подол девять ярдов в диаметре. Я даже посадила Дженни в углу примерочной и примерила ее с контрастным жакетом.

– Сколько она стоила? Тебе стоит…

Она снова огляделась.

– Вряд ли она поместится в эту квартиру. – Энди потянулась за лежавшей на столе пачкой сигарет. – Нутрия – это всегда хорошо. Она бывает светлая с прелестными акцентами. Может, жакет из нутриевого меха, приталенный?

– А почему бы не юбку и дом, в котором ее можно носить? В Левиттауне сейчас есть дома двадцать пять на тридцать два фута.

– О, Фрэнк! – рассмеялась Энди. – Я пока не готова к дому. Достаточно просто очень большой юбки.

Однако вышло так, что они купили телевизор, чтобы Энди могла смотреть новости. Когда Фрэнк приходил домой, ужин уже был на столе – сегодня малый бифштекс и картофельное пюре, немного салата и немного красной капусты, которую любила Энди. Они ели в тишине, и Энди радовалась, потому что Джанет откусила кусок капусты.

– Она на самом деле сладкая. Поначалу горчит, но, если жевать не торопясь, будет вкусно. Она это понимает, не правда ли, lille elskling?[99]

– Ей надо попробовать шницель.

– Нам надо попробовать шницель. Я его обожаю. Все забываю найти рецепт.

Они перешли в гостиную. Фрэнк нес Джанет, а Энди – остаток лимонада и сигареты, которые курила после ужина. А потом начались новости. Фрэнк усадил Дженни себе на колени и взял журнал. Из новостей Энди предпочитала «Кэмел ньюз караван» Джона Кэмерона Суэйзи. Фрэнк находил манеры Суэйзи – как у циркового зазывалы – смешными, так что он не возражал против этого шоу, хотя и замечал, что «новости» всегда были устаревшими, если внимательно следить за происходящим. Новости шли всего пятнадцать минут. Фрэнк прочел около страницы, а Джанет сидела тихо, и тут вдруг Энди начала кричать на телевизор.

Фрэнк полагал, что вывести Энди из себя почти невозможно. Разве был на свете человек более спокойный и терпеливый, чем Энди? Они никогда не ссорились, и Фрэнку это нравилось – мама никогда не стеснялась указывать папе, что делать, и от этого Фрэнк ненавидел домашние перепалки. Видимо, гневная тирада Энди застала его врасплох, так что от неожиданности он слишком сильно стиснул Джанет, и она тоже заревела.

– Эй! – рявкнул Фрэнк.

Энди резко развернулась на стуле.

– Он был прав! – воскликнула она.

– Кто был прав?

– Макартур![100] Надо было сразу отправиться в Китай и разобраться с тамошними коммунистами, а Трумэн его уволил, и теперь нам всем придется за это расплачиваться, потому что Сталин даст им бомбу!

Фрэнк не то чтобы возражал – с этим все были согласны, – поэтому сказал лишь:

– Но это было в апреле или типа того…

– И ему это сошло с рук! Я думала, ему устроят импичмент, но они струсили, и теперь…

– Что теперь?

Она протянула руки к ребенку – Фрэнк на мгновение засомневался, но все-таки передал ей дочь, решив, что это безопасно, – и обняла ее. Джанет перестала реветь.

Фрэнк погладил Энди по волосам. На мгновение воцарилась тишина, за которой последовала реклама «Тайда» и музыка из заставки шоу «Ставка – жизнь». Энди выключила телевизор. Джанет начала выворачиваться, поэтому Энди опустила ее на пол, и малышка поползла к ящику с игрушками. Энди встала и подошла к Фрэнку, села к нему на колени и положила голову на плечо.

– Извини, – сказала она. – Я сорвалась. Но знаешь что? Я каждый день сижу в четырех стенах, и все, о чем я думаю, это бомбы.

– Правда?

– Да. – Энди выпрямилась. – А ты нет? Все, что мы делаем, – сплошное притворство! Делаем вид, будто русские не разнесут нас на кусочки.

– Русские не разнесут нас на кусочки, Энди.

– Нет, разнесут, – с ледяной уверенностью сказала она.

– У них нет системы запуска. У них есть пара бомб, но…

Она нахмурилась и сказала:

– Мы не знаем, что у них есть, но они-то знают, что есть у нас.

– Мы знаем, что у них есть.

Джанет подползла обратно и потянулась к нему. Фрэнк дал ей руку, и она встала на ноги.

Энди сделала странную вещь – подняла подол юбки и несколько раз пропустила ее край между пальцами, потом сказала:

– Зачем мы бомбили Нагасаки?

– Не знаю, – ответил Фрэнк.

– А Артур знает?

– Возможно, но он никогда не говорил, что работает над чем-то, связанным с «Проектом Манхэттен»[101].

Фрэнк знал, что Энди прочла книгу Джона Хёрси о Хиросиме. Она стояла на полке в противоположном конце комнаты. Он постарался не смотреть туда, чтобы она не заметила направление его взгляда.

– Это было сделано, чтобы дать Сталину что-то понять?

– Не знаю, – повторил Фрэнк.

Энди снова опустила голову ему на плечо и через некоторое время сказала:

– Ты ведь предупредишь меня, когда они смогут взорвать нас?

– Да. – Потом он прибавил: – Милая, может, ты просто слишком часто смотришь новости? Это ведь просто шоу, как и любое другое шоу.

Энди кивнула.

Однако после того как они уложили Джанет спать и сели читать, спор продолжился. Энди отвлеклась от своего номера «Вог» и на удивление горьким тоном заявила:

– В Госдепартаменте все только и делают, что выдают коммунистам всю информацию о нас.

Он совершил ошибку, спросив:

– О нас?

Он пытался читать утреннюю газету, но на самом деле думал о той ночи в Страсбурге, когда они обнаружили, что все гансы исчезли.

– Да, о нас!

Он повернулся и посмотрел на нее. Пылающая от гнева, она была прекрасна.

– Вряд ли коммунякам есть дело до нас с тобой, – сказал он. – До Артура и Лиллиан – может быть, но не…

– А как же Джуди?

– Джуди? – Он отложил газету. Конечно, он сразу понял, кого она имеет в виду.

– Ты ее знал! Она знает тебя! Ты работаешь в «Грумман»! Разве ты не думаешь, что она может следить за тобой?

– Ну, мне бы это польстило, но… – Это была его вторая ошибка.

Она подскочила с дивана.

– Тебе бы это польстило!

– Так или иначе, она не знает, кто я. Никогда не знала. Она думала, что я Фрэнсис Бернетт из Дэйтона, Огайо. Детка, я не оставил следов.

Постаравшись обратить все в шутку – надо сказать, весьма неудачно, он протянул к ней руку, попытался снова усадить ее на диван и поцеловать.

– Ты любил ее? – спросила Энди.

– Нет, Энди. Не любил.

Она осталась возле подлокотника.

– А она об этом знала?

– Знала ли она, что я ее не люблю? Да. Мы виделись раз в месяц. У нас были очень прохладные отношения.

– Ты говорил ей, что любишь ее?

– Нет.

– А что ты ей говорил?

– Обычные вещи – что она милая, что с ней весело, что она особенная, что сегодня она хорошо выглядит, что мне нравится ее костюм, поменяла ли она прическу, сбросила ли вес, ходила ли к зубному… не знаю. Я никогда не говорил о себе, только о ней.

– Точно так же ты вел себя со мной в колледже.

– Правда? Но тебе я говорил, что люблю тебя.

– Один раз.

– Больше одного раза. – Фрэнк чувствовал, как его сердце колотится чаще, так было всегда, когда они слишком близко подходили к воспоминаниям о Юнис. – В любом случае, я был мерзавцем в колледже. Мы оба с этим согласны. Энди, ты – та, кого я люблю. Ты моя жена. То, что Фрэнки чувствовал к Хильди девять лет назад, не имеет ничего общего с тем, что я чувствую к тебе сейчас. Ничего.

Она смотрела на него, и он не отводил взгляда. Дюйм за дюймом она придвинулась к нему на диване, потом они поцеловались, и он отвел ее в спальню. Там он помог ей расстегнуть платье, снять жемчужное ожерелье, эластичный пояс, бюстгальтер, колготки и трусики. Он помог ей надеть шелковую ночную рубашку и поцеловал ее, пожелав спокойной ночи. Когда она начала дышать ровно и глубоко, он погасил свет и уставился в окно справа от кровати, разглядывая луну. Полумесяц. Хорошая луна для охоты на кроликов.

Все его знакомые боялись русских. Артур и Лиллиан беспрестанно бормотали про русских. На работе на них постоянно давило чувство необходимости опередить русских, потому что если русские получат ракеты и бомбардировщики дальнего прицела, им ничего не стоит их использовать. Даже если у простых русских были на этот счет какие-то сомнения, у Сталина точно не было. На работе все придерживались того же мнения, что Артур выразил много месяцев назад: Сталин должен постоянно быть уверен в том, что в течение часа после запуска первой атомной бомбы его самого непременно взорвут, иначе ему ничего не стоит запустить эту бомбу. Разве не в этом смысл всего, что предпринял Сталин после смерти Ленина и изгнания Троцкого? Личный военный опыт Фрэнка это подтверждал. Кого боялись французы, британцы и даже американцы? Немцев. Кого боялись немцы? Русских. Почему они боялись русских? Потому что русские боялись Сталина, а значит, были готовы на что угодно. Но Фрэнк был уверен, что Сталин понимает все, что должен понимать.

Фрэнк уже снял военную форму, кроме рубашки. Аккуратно встав с постели, он снова оделся. Ботинки он нашел у лестницы. Фрэнк открыл входную дверь и вышел в темноту. Закрывая дверь, нащупал в кармане ключ. На часах, должно быть, около десяти, но в их спальном районе тишина. Фрэнк направился в сторону парка. После рождения Джанет он стал меньше гулять, но жаркими ночами, вроде этой, по-прежнему выходил в поисках ветра или чего-нибудь подобного. Интересно, можно ли назвать произошедшее сегодня ссорой? Он не знал. Они, конечно, не били друг друга, не орали друг на друга (семейная пара через дом от них занималась этим довольно регулярно), не бросались предметами. (Согласно одной семейной истории, бабушка Элизабет как-то запустила в дедушку Уилмера кофейником, устав от того, что он следит за каждым ее шагом на кухне. Молотый кофе оставался на стене много месяцев, напоминая ему, что смотреть надо за собой.) Фрэнк подвигал челюстью – раз, другой.

Воздух был густым от влажности и запаха скошенной травы. В каждом доме, мимо которого он проходил, в горшках росла герань, а в саду – ряды тигровых лилий. Во дворах были разбросаны детские игрушки. При свете фонарей ночь казалась немного суровой и обесцвеченной. В парке, наверное, будет темнее и спокойнее. Он сделал несколько глубоких вдохов, дрожа, но, кажется, не от ярости. У него не было причин злиться. Энди боялась русских, она узнала о Джуди, наверное, от Лиллиан, а Джуди так или иначе снова вышла на свободу – все-таки Гувер такой же неудачник, как Фредендалль, Кларк[102] и Эйзенхауэр, да? Фрэнк разжал кулаки. Надо же, теперь он, самый обыкновенный человек, гуляя по своему тихому району во Флорал-Парк, Нью-Йорк, боялся сильнее, чем когда-либо в жизни. В армии он тоже испытывал страх – даже после того, как привык к взрывам: от внезапного грохота неподалеку у него внутри все переворачивалось, а по хребту будто пробегал электрический разряд. Но это новое чувство отличалось от того, прежнего. Оно было более острым и сильным, то же самое чувство, которое преследовало его во сне, только сейчас он не спал – он шел по дороге, и дорога превратилась в бревно, перекинутое над бездной, и он оказался прямо посреди этого, а вокруг ничего, кроме воздуха. В голову как будто втыкались иголки. Он не чувствовал этого страха много месяцев, а теперь Энди как будто выстрелила им в него, словно пулей. Или это он выстрелил в нее? «Может, – подумал он, – такова любовь». Он зашагал быстрее по напрвлению к школе.

Когда он вернулся домой, Энди и Джанет спали – конечно, и он не боялся разбудить их, хотя следовало бы. Было уже за полночь, стало немного прохладнее. Он закрыл окно в комнате Джанет и лег рядом с Энди. Прогулка вымотала его, поэтому, когда она встала на рассвете и вышла из комнаты, он даже не пошевелился. За завтраком она извинилась – только сейчас, убирая в кухне, она поняла, что вчера слишком много выпила – она даже не могла сказать сколько, но – она обняла его – достаточно. Какая глупость с ее стороны – подлить джин в лимонад, он же перебивает вкус, она просто налила не думая, вот и все. Фрэнк с ней согласился.

В жару Клэр нравилось ходить к Минни и Лоис и лежать на полу в коридоре второго этажа, прямо на деревянном полу, что помогало ей охладиться. Она всегда брала с собой книжку – сейчас она читала библиотечную книжку про девочку по имени Трикси Белден. Она дошла до той сцены, где две подружки, Трикси и богатая девочка Хани, находят спящего рыжеволосого мальчика. Клэр доставляло определенное удовольствие тихо лежать в единственном доме в округе, который хотя бы с натяжкой можно назвать особняком. Западные окна были закрыты, шторы задернуты, но солнце проникало сквозь южные окна и разливалось по красновато-золотистым половицам вокруг нее. Этот коридор был ее самым любимым местом в мире, не только из-за прохлады, но и из-за цвета дверей и дверных проемов и комода напротив нее, такого глубокого и умиротворяющего цвета. Книжка ей нравилась, но она отложила ее, сняла очки, положила их на корешок и закрыла глаза.

Снилась ей, конечно же, книга. Трикси и Хани были одни в маленькой комнатке. Внешне они чем-то напоминали Мэри Энн Адамс и Лидию Кейтель, девочек из школы. Во сне Клэр смотрела на них сверху вниз, а они пытались вытащить что-то из угла маленькой комнаты – то ли котенка, то ли цыпленка, то ли кол. Клэр не слышала, о чем они говорят. Пока она смотрела на них, комната вдруг начала уменьшаться, и Мэри Энн (Трикси) заплакала, а потом сказала: «Я приготовила тебе обед».

Проснувшись, Клэр почувствовала, что у нее затекло бедро. Она заснула на спине, но во сне перевернулась на бок, а пол был жесткий. Она зевнула и села. Чей-то голос сказал:

– С кексиками.

Голос принадлежал Лоис. Клэр встала на колени и откинула волосы со лба. Голос доносился из столовой, находившейся справа у подножия лестницы. Ковра на лестнице не было, поэтому звуки с легкостью достигали второго этажа. Она снова зевнула.

– Ты прелесть, – ответил голос Джоуи.

Клэр закрыла рот и прислушалась.

Только вчера вечером мама говорила папе, что Джо лучше поторопиться, потому что она видела, как Дэйв Крест заигрывал с Лоис на рынке. У Дэйва короткая стрижка, красивая одежда, и на рынке он работает так, словно это место принадлежит ему. «А оно и принадлежит», – сказал папа. «Ну, принадлежит-то оно Дэну, но Дэйв его единственный сын, – уточнила мама. – Он ходит между рядами так, будто насмотрелся фильмов с Джоном Гарфилдом. Ты не можешь вмешаться?»

Но все знали, что папа не станет ни во что вмешиваться.

– Я люблю гороховый суп, – сказал Джо.

– Это свежий гороховый суп. И холодный. Потому что сегодня жарко. А еще я испекла кукурузный хлеб, а с прошлой ночи осталось немного холодной курицы.

А потом Клэр услышала звук поцелуя, легкого, но точно поцелуя. В этот момент на лестнице раздался шорох и скребущий звук когтей, и к ней, виляя хвостом, подбежал Нат. Клэр схватила его за нос, прежде чем он залаял, и принялась его гладить. Он бухнулся ей на колени и перекатился на спину. Она подальше отодвинула книгу и очки, чтобы пес не лег на них.

Раздался скрип двух стульев, потом еще раз. Джо сказал:

– Ох, очень вкусно.

– Это последний горох.

– В этом году хороший вырос.

– Зато салат слишком рано перестал расти.

Тишина, пока они ели. Думая о кексах, Клэр решила как-то пошуметь, чтобы потом спуститься по лестнице, но тут Лоис сказала:

– Давай поженимся.

– Ты и я? – спросил Джо.

– Ага.

– Ох, Лоис… – Он замолк.

– Это хорошая идея.

– Лоис, тебе двадцать один, а мне двадцать девять, это такая…

– Восемь лет – не такая уж большая разница.

Видимо, они снова вернулись к еде, потому что через минуту Джо сказал:

– Очень вкусный кукурузный хлеб.

– Курица нравится?

– Конечно.

– Я дважды обваляла ее в панировке.

– С хрустящей корочкой.

В время разговора тон Лоис не менялся. Она сделала предложение, а Джо собирался отказать ей, но Лоис просто продолжала говорить. Совсем не так, как, например, в «Маленьких женщинах».

– Я знаю, что ты влюблен в Минни, – сказала Лоис. – Но мне все равно.

– Я… – начал Джо, но потом струсил.

– Она никогда не выйдет замуж. Прошлой ночью я попросила ее сказать мне наверняка, и она говорит, что хочет потратить свободное время на себя. После мамы с папой с нее хватит.

– Она мне это говорила, – сказал Джо.

– Ну, значит… – Тон Лоис не изменился, как будто вывод, к которому они должны были прийти, был очевидным.

– Со мной что-то не так, – сказал Джо.

– Что? – спросила Лоис таким нетерпеливым голосом, что Клэр едва не расхохоталась.

– Если я начинаю о чем-то думать, то уже не могу перестать. Хочешь, кое-что расскажу?

– Конечно.

– Мне вроде было лет пять, когда к нам в амбар пришла бездомная собака и ощенилась там. Тогда, наверное, часто болели бешенством, и мама заставила папу утопить щенков и пристрелить собаку. Наверное, это нужно было сделать, ведь у нас были овцы, коровы и лошади. Но я думал об этих щенках каждый день, пока не завел Ната. Семнадцать лет я думал о них. Двое щенков умерли до этого всего, я завернул их в носовые платки и похоронил. А суку я назвал Подружка. Посмотри на меня.

– Ты плачешь?

– Я ни о чем не забываю.

По мнению Клэр, это был явный отказ от предложения Лоис жениться на ней. Клэр очень осторожно поменяла позу и потянулась за очками. У нее разболелась спина.

– Но ты добавляешь к своей жизни что-то новое. Ты добавил Ната. Добавь меня.

– Лоис! Зачем тебе это? Зачем тебе это нужно?

– Джо, я этого хочу! Именно этого. Готовить тебе обед. Жить здесь. Родить детей, которые тоже стали бы тут жить. Именно здесь. С любым другим мужчиной мне придется делать то, чего хочет он, и ехать туда, куда захочется ему.

Воцарилась долгая тишина, потом заскрипел стул и послышались шаги. Наверное, Лоис несла тарелки обратно на кухню.

– Что мы будем делать, если ничего не получится? – спросил Джо.

– Ты переедешь обратно к себе, и все станет как сейчас. Ничего ужасного не случится.

– А если ты в кого-нибудь влюбишься?

– Я уже влюблена. В тебя. И я не думаю, что ты влюблен в Минни. Не думаю, что ты вообще знаешь, что такое быть влюбленным. Дай мне шанс. Это как брак по расчету, только это мой расчет.

Джо рассмеялся.

Клэр подползла к двери одной из спален, затем пробралась в спальню, а оттуда на застекленную веранду. Потом встала и, громко топая, вышла через спальню обратно в коридор. Подобрав книгу, она побежала вниз по лестнице. Джо и Лоис, вздрогнув, подняли глаза и откинулись на спинки стульев.

– Я читала на спальной веранде и задремала, – сказала Клэр. – Который час?

Они поверили. Лоис ответила:

– Хочешь кекс? С лимонной глазурью.

Клэр протянула руку.

Джим Апджон позвонил Фрэнку в офис и спросил, что он делает днем. Фрэнк глянул на часы. Он пропустил обед. Было уже пятнадцать минут первого.

– Читаю описание ракет, – сказал он.

– Американских или советских?

– Немецких.

– Устаревшие новости, – сказал Джим.

– А вот и нет, – возразил Фрэнк. – Они разрабатывали нечто гораздо крупнее «Фау-2», и мы до сих пор не до конца понимаем, что именно.

– Мм, – произнес Джим, и Фрэнк решил, что лучше помолчать.

– Хороший день, – заметил он.

– Да, капрал Лэнгдон. Именно поэтому я и звоню.

– Да, сэр, – сказал Фрэнк.

– Встретимся через полчаса в аэропорту Андерсон-Филдс, строение один. Полетаем на моем новом самолете.

Прошло меньше минуты, как Фрэнк выскочил за дверь.

День и правда был прекрасный – светлый, спокойный. С юга, кажется со стороны Флориды, дул легкий теплый ветерок. Ветви яблонь, окаймлявших парковку офиса, были увешаны плодами, трава росла густо, как бывает перед ранними заморозками. Фрэнк не стал брать машину – отсюда до Андерсона всего четверть мили. Он просто оставил портфель в «Студебекере» и побежал. Джим ждал его. Самолет уже вывели из ангара, и они вдвоем убрали колоды из-под колес.

– Что за модель? – спросил Фрэнк.

– «Фэйрчайлд Аргус». Я уже давно хотел такой, но с четырьмя сиденьями. Вот, наконец нашел. С прозрачной крышей. Сейчас увидишь.

Полет оказался как раз таким приятным, как предсказывал Джим. Они промчались по взлетной полосе Андерсона, взлетели над заливом Джамейка и свернули на юг в сторону Нью-Джерси. Сегодняшний день у Фрэнка выдался особенно тоскливым, и его настроение поднималось вместе с самолетом, так что он сказал:

– Лицензия пилота сейчас кажется хорошей идеей.

– Подожди, пока будем заходить на посадку, тогда решишь. Впервые я летал в двенадцать лет. Я был слишком глуп, чтобы задуматься, что что-то может пойти не так, поэтому военно-воздушные силы прекрасно мне подошли. Ты когда-нибудь ездил верхом?

– Только на рабочей лошади. – Они кричали, но им казалось, что разговаривают нормально.

– В общем, когда очень быстро скачешь на лошади, учишься не смотреть вниз. На самолете то же самое. Что привлекает глаз, привлекает и тело.

Но Фрэнк знал, что у него все отлично получится, что это – естественная кульминация каждого сделанного им шага вперед. Они летели дальше – вдоль побережья Атлантики над Нью-Джерси, достаточно низко, чтобы разглядеть Сэнди-Хук, потом почти безлюдный променад в Эсбери-Парк и маяк Барнегат (по словам Джима), и дальше на юг над зелеными пустошами Пайн-Барренс. Джим повернул на север, они миновали Трентон и полетели вдоль реки Дэлавер. Листья местами начали менять цвет. Постепенно Фрэнк перестал воспринимать каждое место как потенциальную локацию для покупки дома и снова начал видеть землю, как было на ферме, или когда он жил в палатке, или совершал переход по Африке, Италии, Франции и Германии.

– Знаешь, этот полет напомнил мне о том, что я никогда не проводил столько времени на одном месте, как сейчас. Я либо дома, либо на работе, либо еду в автобусе туда или обратно.

– На машине не катаешься?

– Только по воскресеньям езжу осматривать дома.

– Как малышка?

– У нее выросли волосы. Она почти начала ходить. Они с Энди носят одинаковую одежду.

Джим рассмеялся и сказал:

– Ну, вот скажи мне, что хуже, капрал: навязчиво искать жилье…

– Это очень похоже на поиск идеального места для лисьей норы.

– Или знать, что ты всегда будешь жить там, где должен.

– Мне очень тебя жаль.

– Слишком большой дом – это так же плохо, как слишком маленький.

– Тебе бы познакомиться с моим приятелем Рубино, магнатом-риелтором. Вы бы поладили.

– Капрал, вот чему меня научила война: нет ничего более подверженного призракам, чем дом. Неважно, роскошный он или маленький, выстроен из кирпича, соломы или пряников, поддерживают в нем безупречный порядок или он разваливается. Там собираются всякие существа. Каждый дом – это планета со своей гравитацией. Каждый дом находится в темном лесу, в каждом доме живет злая ведьма, пускай она и выглядит как фея-крестная…

На фоне рева двух моторов слова Джима звучали невероятно четко.

– Самолет ведет совсем другую жизнь. Он будто мысль. Либо он летит, либо исчезает. Он не преследует тебя, не заставляет задумываться о своих ошибках и грехах.

– Я это чувствую, – согласился Фрэнк.

– Дом постепенно опускается в землю.

– А самолет?

– Постепенно растворяется.

Они замолчали, а «Аргус» мчался вперед. Он сделал петлю вокруг Скрэнтона и пересек горный хребет Катскилл, похожий на покрывало из зеленых и желтых лоскутов, украшенное голубыми озерами, сияющими в свете солнца, будто электрические огни. Перед ним расстилался город. Джим полетел на юг вдоль Гудзона, так низко, что берега по обеим сторонам реки казались очень далекими, а затем развернулся над темным океаном и направился в Андерсон. Дух Фрэнка казался таким же необъятным, как небесная твердь, видимая сквозь прозрачную крышу самолета.

Домой он вернулся, как обычно, в шесть. Энди и Джанет проспали большую часть дня – они были растрепанными, но красивыми, особенно теперь, когда Энди похудела и влезла в свою старую одежду. Несмотря на всю утреннюю готовку – макароны с сыром, зеленые бобы и салат – выглядела она хорошо. Джанет сидела на детском стульчике, держала в руке ложку и прижимала ее к кусочкам макарон в тарелке. То и дело она повторяла:

– Ха! Ха!

Сквозь открытое окно задувал ветерок, тот же самый ветерок, который охлаждал Фрэнка в офисе.

– Как я рада, что наступила осень, – сказала Энди.

– Я сегодня летал на самолете с Джимом Апджоном. Пару часов. Думаю, мне нужно получить лицензию пилота.

Поскольку это была Энди, а не какая-нибудь другая из знакомых ему женщин, она не стала спрашивать зачем, а сказала только:

– Хорошо. – Наклонившись к Джанет, она одним пальцем потрогала ее щечку. Джанет улыбнулась. – Летающая детка.

Глядя на нее, Фрэнк почувствовал, как уходит его оцепенение.

1952

Едва открыв глаза, Дебби Мэннинг поняла, что наступило пасхальное утро и что ночью заходил Пасхальный кролик, который оставил ей конфеты и подарки, – мамочка давно об этом говорила и даже купила Дебби новое зеленое платье для похода в церковь. К платью прилагалась комбинация, которая морщилась на талии и колола ее, но юбка была такая пышная, что Дебби даже не видела свои белые тупоносые туфельки, поэтому она не возражала. У Тимми был новый костюм с синим галстуком, а у Дина – белая рубашка и синие шорты, пристегнутые пуговицами к рубашке. Конечно, проблема заключалась в том, что Пасхальному кролику не на чем было путешествовать. У Санты были олени, а у хеллоуиновских ведьм, которые, если верить маме, на самом деле очень добрые и только притворяются злюками, были метлы, но у Пасхального кролика не было никакого транспорта, и Дебби не могла этого понять. Тимми сказал, у него есть машина – летающий автомобиль с откидным верхом, сделанный из стекла, прямо как карета Золушки, – но когда он это говорил, то смеялся, а это значило, что ему не стоит верить. Дебби лежала в постели, хотя солнце уже ярко светило в окна. Она знала, что надо подождать, пока встанут мама и папа, но тут она услышала топот ног за приоткрытой дверью и выскользнула из кровати посмотреть, что происходит. На ней была пижама с Алисой в Стране чудес, в которой она всегда чувствовала себя счастливой.

Топот издавал Дин, Дебби увидела на лестнице его голову, исчезающую по мере того, как он спускался вниз. Она остановилась на верхней ступеньке и прошептала:

– Стой, Дин! – но он лишь посмотрел на нее и продолжил спускаться, вполоборота, упираясь руками в верхнюю ступеньку, пока ноги нащупывали нижнюю.

Дебби и не подозревала, что Дин умеет сам выбираться из кроватки. Во всем остальном доме царила тишина. Дину также удалось выбраться из пижамных штанов, и его тяжелый, мокрый подгузник болтался под его попой. Дебби ухватилась за перила и пошла за ним следом.

Пасхальные корзины и прочие атрибуты праздника стояли на столе в столовой. Ручки корзин напоминали три высокие зелено-розовые дуги. Дин на них даже не взглянул – он просто бегал и ухал:

– Уууу-уууу-ууу!

И Дебби догадалась, что он встал просто так, Пасха не имела к этому отношения. Она подошла к нему и, взяв за руку, спросила:

– Хочешь бутилоську? Давай посмотрим в хладильнике.

– Бутилоська! – откликнулся Дин.

Он позволил ей и дальше держать себя за руку. От подгузника дурно пахло. Вообще-то Дебби не могла дотянуться до ручки на дверце холодильника, но ей удалось просунуть пальцы в прорезиненный край дверцы и таким образом открыть ее. На нижней полке стояла одна бутылочка. Она вытащила ее, сняла колпачок и протянула бутылочку Дину. Тот плюхнулся на мокрый подгузник и сунул ее в рот. Он уже достаточно подрос, чтобы держать ее одной рукой. Не выпуская бутылки изо рта, он уставился на Дебби и дергал край пижамной кофты. В столовую вошел Тимми с пасхальной корзиной в руках, одетый в свою ковбойскую пижаму и ковбойские сапоги вместо тапок, и у него был такой вид, будто он готов ввязаться в неприятности.

– Сколько времени? – спросила Дебби.

Тимми глянул на часы и ответил:

– Две волосинки веснушчатого по восточно-локтевому времени. – Он откусил второе ухо своего шоколадного зайца. – Давай что-нибудь сделаем.

– Что? – с подозрением спросила Дебби.

– Давай спрячем яйца.

– Пасхальный кролик уже это сделал.

Тимми, который мог дотянуться до ручки на дверце холодильника, открыл ее и указал на миску с яйцами на нижней полке.

– Они белые, – возразила Дебби.

– И что? – Он взял из миски одно яйцо и дал его Дину. Тот стал перекатывать его на ладони. – Пошли, Дино, давай спрячем яйцо! – Дин бросил бутылочку – Дебби ее подняла, – и взял Тимми за руку. Дебби пошла за ними в столовую, а потом в гостиную. У нее сердце уходило в пятки. Тимми указал на угол дивана и сказал: – Вот хорошее место.

Дин осторожно поместил туда яйцо и попятился.

– Давай возьмем еще одно! – предложил Тимми.

Они скрылись в кухне. Дебби прижала кончик пальца к яйцу, но побоялась схватить его. На этот раз они принесли два яйца. Одно Дин положил в ящик с игрушками, а другое – возле ножки книжного шкафа. Когда они снова ушли в кухню, Дебби аккуратно вытащила из ящика с игрушками свою куклу, тряпичную Энни.

Вскоре мальчики спрятали в гостиной больше яиц, чем Дебби могла насчитать. Некоторые тайники получились лучше прочих. Тимми почти доел зайца и кинул остаток на пол в кухне. Еще он рассыпал желейные бобы, но Дин сел на пол и съел их. В уголках рта у него остались цветные крошки. Когда мама с папой появились в дверях между гостиной и столовой, Тимми стоял на коленях на стуле в столовой и рылся в бумажной траве на дне пасхальной корзины, а Дин сидел на столе, положив на свои голые ноги самую маленькую корзинку. Он сорвал с шоколадного зайца кусок фольги и сунул в рот, но ему не понравилось. Фольга лежала рядом с ним. Дебби вообще убрала свою корзину в чулан. Она не притронулась к сладостям, но взяла себе плюшевого кролика и держала его в руках.

– Боже мой, какой беспорядок! – воскликнула мама.

На первое яйцо, спрятанное в углу дивана, сел папа. Дебби видела это, но промолчала, а он пробормотал:

– Что за… – и наклонился вперед.

К его шортам прилипло желтое месиво, капавшее на осколки скорлупы на диване. Мама рассмеялась. Дин встал на колени и тоже начал смеяться. Папа подался вперед и наступил на яйцо под кофейным столиком.

– Ой-ой, – сказал он, – минное поле.

Мама ушла в кухню, заглянула в холодильник и вернулась.

– Все яйца исчезли, – сказала она, сняв Дина со стола и поставив на пол. – Была почти дюжина.

– Это не я, мамочка, – ответил Тимми.

Мама повернулась к Дебби. Та сказала:

– Не я.

– То есть мины заложил Дини? – спросил папа.

Тимми кивнул.

– А кто открыл для него холодильник, Тимоти?

Тимми, как обычно, отвечал честно:

– Я.

– Кто привел его вниз? – спросила мама.

– Он сам вылез и спустился, – ответила Дебби. – Я видела.

Мама встала на четвереньки и принялась ползать по гостиной, собирая яйца. Она нашла все, кроме того, что было в ящике с игрушками. Это ей отдала Дебби.

После того как все умылись, мама придвинула к плите стул и помогла Тимми сделать яичницу, а папа усадил Дина на детский стульчик, «от греха подальше», затем помог Дебби накрыть на стол, и они позавтракали. На завтрак были яйца, ветчина, тосты и розовые сахарные зайчики. Доев, папа закурил сигарету и сказал:

– Спортсмены мои, знаете ли вы историю о дяде Фрэнке и канадском гусе?

Дебби покачала головой. Тимми покачал головой. Дин стукнул ложкой по подносу.

– Что ж, как вам известно, – начал папа, – дядя Фрэнк в юности был великим охотником. Он выходил в поля со своим длинным-предлинным ружьем в поисках кроликов, бобров, медведей и даже гусей. И вот однажды осенью лежит он в траве и слышит гогот, поднимает голову и видит приближающуюся стаю канадских гусей, черно-белых. Они ищут воду, и дядя Фрэнк думает, что они приземлятся на ручье шириной в полмили. И когда они это сделают, он подстрелит одного и принесет его домой на ужин.

Дебби бросила взгляд на маму. Та улыбалась.

Папа продолжал:

– Итак, гуси идут на посадку, и дядя Фрэнк поднимает ружье, целится в самого крупного, но едва он собрался нажать на курок, как вдруг с небес что-то упало и стукнуло его по голове, и он рухнул, едва не потеряв сознания. – Папа откинул голову в сторону и закатил глаза, потом выпрямился. – Придя в себя несколько минут спустя, он увидел, что рядом лежит золотое яйцо. Он подбирает его. Гуси гогочут как сумасшедшие и, расправив крылья, с шипением бегут к нему. Вы знаете, что гуси довольно страшные, но дядя Фрэнк был очень смелым мальчиком, поэтому он просто сидит на месте, сжимая в руках золотое яйцо, и вот к нему подбегает огромная гусыня и говорит: «Это мое яйцо». Вот так. – Папа наклонился к Дебби и громко прошипел: – «Это мое яйтссссссо».

Дебби отшатнулась на стуле.

– Гусыня открывает клюв, хватает яйцо и тянет на себя. Дядя Фрэнк тоже тянет, но потом говорит: «Что ты мне за него дашь?» – потому что дядя Фрэнк умеет заключать сделки. И он наклоняется и прячет яйцо. Как думаете, что предложили ему гуси?

– Доллар? – предположил Тимми.

– У гусей не было денег.

– Может, они предложили ему пару гусят, – сказала мама.

– Просто чтобы избавить мир от этих надоедливых гусят, а? Но дяде Фрэнку не нужны были гусята.

Взгляд Дебби блуждал по комнате, и она заметила знаменитое золотое перышко, которое мама хранила в застекленном шкафу вместе с красивой посудой.

– Золотое перо, – сказала она.

– У них было золотое перо? – спросил папа.

– Одно, – ответила Дебби. – Оно было старое, и они очень хорошо заботились о нем. – Дебби заметила, как мама бросила взгляд на золотое перышко. – Они считали, что, если потеряют его, с ними произойдет что-то плохое.

– Тогда почему они предложили обменять его? – спросила мама.

– Потому что в яйце был золотой птенец, – сказала Дебби. – У них не было выбора.

– Да! – воскликнул папа. – Вот именно. Все гуси собрались вместе и достали золотое перо из мешочка, в котором хранили его, а самая большая гусыня поднесла его дяде Фрэнку, и они поменялись. А по прошествии десятка лет с этим пером кое-что случилось.

– Что? – спросил Тимми.

– Как-то раз дядя Фрэнк шел по улице в Чикаго, держа в руке перо, и мимо проходила тетя Энди, любовь всей его жизни, и он подарил ей перо, и они жили долго и счастливо.

– Верно, – подтвердила мама.

Позже, в церкви, когда священник начал говорить на очередную непонятную Дебби тему, она повернула голову к окну и подумала о золотом перышке. Она знала наверняка, что когда-нибудь золотое перышко будет принадлежать ей.

Розанна ни слова не сказала – ни словечка – о том, что Минни живет в большом доме вместе с Джо и Лоис и, похоже, не собирается съезжать. Даже не думает об этом. Легко было сказать, что тридцатитрехлетняя женщина, которая убирает волосы в пучок и не носит ничего ярче бордового, – самая настоящая старая дева и ее помощь очень пригодится в феврале, когда родится ребенок, но Розанне это казалось отголоском поколения ее дедов. В те времена в деревнях было полно старых дев и вдов, и никто не удивлялся, ведь то гражданская война, то холера, то оспа, но в наши дни это казалось странным и действительно было таким. Однако Розанна молчала. Она получила все, что хотела, но Уолтер сказал:

– Ты все еще недовольна.

Они доедали ужин. Клэр ушла наверх делать домашнюю работу.

– Дело не в том, довольна я или нет. – Розанна встала, чтобы убрать посуду.

– А в чем?

Но она сама не знала, в чем дело. На ум ей пришла поговорка: «Сам постелил, вот теперь и ложись», но что это означало, она тоже не знала.

– Мне уже исполнилось пятьдесят? – спросила она.

– Да, два с половиной года назад.

– Господи, – сказала Розанна.

Когда она потянулась за миской с картошкой, Уолтер погладил ее по руке.

– Так или иначе, – продолжила Розанна, – моя мать вынесла куда больше, чем я, и твоя тоже, а они только щелкают языком и двигаются дальше. Моя мать иногда всплеснет руками и закатит глаза, но больше никак не показывает, что ее все достало.

– У моей темперамент погорячее, – сказал Уолтер.

– Ей и терпеть приходится больше. Во всяком случае, приходилось. Но она ведь не задушила мужа голыми руками и не ударила хлебным ножом.

– По крайней мере, не на видном месте.

– Они никогда не жалуются, если все идет хорошо.

– Нет, не жалуются, – согласился Уолтер.

– Но именно тогда мне и хочется жаловаться. Когда все плохо, я предпочитаю не ныть. Боюсь.

– А я и не считаю, что ты ноешь, – сказал Уолтер. – Ты просто предлагаешь.

– Значит, наш брак можно назвать счастливым?

– Разве твоя мать не спит в отдельной комнате с запертой дверью?

– Она всегда говорила, что если уж проснулась, то потом всю ночь не заснет, – ответила Розанна, – поэтому ей приходится запирать дверь.

– Так она говорит.

– Ну, шестеро детей – это шестеро детей. – А потом добавила: – У одной из ее кузин за десять лет родилось десять детей.

– Расскажи-ка Лиллиан, как бывает, – сказал Уолтер.

– Если она не остановится, обязательно расскажу, – согласилась Розанна.

– Когда роды?

– У Лоис в феврале, у Лиллиан в январе, а у Энди в марте.

– Я все жду, что объявится Генри и заявит, что нашел себе девушку.

– Ага, в библиотеке, – подхватила Розанна. – Она спала на полке и ждала, пока ее поцелует принц, а Генри оказался единственным, кто за сто лет забрел в эту секцию.

– Так и будет, – сказал Уолтер.

Приятная получилась беседа. Некоторое время спустя пришла Клэр и спросила, нельзя ли ей прокрутить на магнитофоне мелодию, которую она учится играть. Розанна едва узнала в ее игре «О, благодать», а за этим последовало что-то из Баха, и Уолтер с Розанной похлопали. Клэр сообщила, что концерт состоится через две недели. Потом Уолтер дочитал «Сэтэрдэй ивнинг пост» с Эйзенхауэром на обложке, а Розанна закончила ряд в свитере, который вязала для младенца Лоис, – она уже доделала свитер для ребенка Лиллиан, на очереди был ребенок Энди.

Они поднялись по крутой лестнице. Джо установил перила по обе стороны, и им было за что держаться. Уолтер как будто перетаскивал себя со ступеньки на ступеньку. Да, раз ей пятьдесят два с половиной, значит, ему пятьдесят семь с половиной. Подниматься легче, чем спускаться; иногда у нее так сильно болело правое колено, что приходилось как бы приседать на ступеньках, держась за перила и покачиваясь то вправо, то влево. Теперь уже не побегаешь туда-сюда в поисках каждой мелочи.

В спальне Розанна села за туалетный столик, вытащила шпильки из волос, потом расчесала и заплела их в свободную косу. Уолтер сидел на краю кровати, растирая ноги и шевеля пальцами. Он положил руку себе на шею и держал ее там, открыв рот и поворачивая голову направо, налево, вверх, вниз. Потом он высморкался. Что ж, может, не зря ее мать запирала дверь. Все эти печальные звуки, которые издает пожилая супружеская пара… По крайней мере, у них еще осталась большая часть своих зубов. Бабушка Розанны (не Ома, а бабушка Шарлотта Кляйнфельдер) попросила бродячего дантиста вырвать ей все зубы, потому что от них было слишком много проблем, и до конца жизни ела только суп.

– Боже мой, – вздохнув, сказала Розанна. Она выключила маленькую настольную лампу и встала. Подумать только, годами она готовилась ко сну при свете керосинового светильника. Те светильники, что они когда-то использовали, стояли сейчас рядком в амбаре, как будто когда-нибудь могли снова им пригодиться. – Когда-нибудь, – продолжила она, – в этом доме будет ванная на втором этаже.

– Можем переехать в старую спальню мальчиков.

– Там холодно, – возразила Розанна.

– Здесь тоже, – сказал Уолтер.

Как обычно, они скатились в продавленную середину матраса и постарались устроиться поудобнее. Каждую ночь Розанна клялась, что купит новый матрас, но днем забывала об этом. Она подтянула простыню и одеяло, которое сшила сама. Уолтер был одет только в ночную сорочку, и она почувствовала, как его волосатые икры и костлявые ноги прижались к ее ногам под ее фланелевой рубашкой. Время надевать носки в постель еще не пришло, но уже близилось. Она натянула рукава рубашки поверх пальцев рук и прижалась головой к пуховой подушке. Было холодно. Уолтер захрапел, и она перевернула его на бок.

Когда он забрался ей под рубашку, он, как обычно, скорее искал тепла, а не удовлетворения, но сон у нее как рукой сняло, и она поняла, что он пытается поцеловать ее – как странно, – и его твердый член оказался прижат к ее боку, а затем к бедру. В комнате было очень темно, наверное, луна уже зашла.

– Уолтер! – позвала Розанна. – Уолтер! Ты не спишь? Ты лежишь на моей руке.

Он продолжал поднимать ее рубашку, а потом поцеловал прямо в губы, настойчиво, но мягко. Ну, она ответила, отчего он стал еще более настойчивым. Секунду спустя он расстегнул ее рубашку и снял через голову, и ей пришлось выпутываться из рукавов. Но Розанне было уже не так холодно, и Уолтеру тоже. Она прижалась грудью и животом к его волосатой груди и плечам, и, как всегда, это дало ей ощущение умиротворения. Он обнял ее и, продолжая целовать, положил руку ей на поясницу. То ли он проснулся, то ли нет. Иногда он утверждал, что во сне ведет себя гораздо более странно, хотя почему он так говорил, Розанна не знала. Она занесла ногу над его бедром, он нашел ее и вошел внутрь. Теперь он целовал основание ее шеи, там, где шея переходила в плечо. У Розанны по коже пробежали мурашки. Ложбина в матрасе будто стала глубже, словно они могли провалиться через нее и упасть на пол, но этого не произошло, хотя кровать стонала и скрипела.

Это продолжалось минуту или две. Под конец Уолтер закашлялся от перенапряжения, и наконец ему пришлось сесть и сделать глоток воды. Розанна снова надела рубашку и разгладила ее на бедрах и ногах. Она протянула Уолтеру его сорочку, повисшую на изголовье кровати, выровняла подушки и одеяло. Уолтер перестал кашлять и тяжело выдохнул.

– Боже мой, – пробормотала Розанна.

Когда они снова легли и Уолтер заснул, Розанна пару раз зевнула, а потом тайно, просто для себя, с нежностью коснулась лба своего мужа. Ее позабавило воспоминание про то выражение насчет постели. Действительно. Странно, но это была единственная вещь, которую они делали день за днем, каждый день жизни. Днем происходило столько всего, угрожавшего разлучить их, но эти совместные ночи, бессловесные и полные тепла, объединяли их.

Элоиза и Роза приехали в Айова-Сити в то утро, когда Генри сдавал большой экзамен по литературе восемнадцатого века, и он был так занят, дочитывая «Клариссу» (тысяча пятьсот страниц), что даже не подумал о том, чтобы прибраться в комнате или придумать, куда повести Элоизу с Розой пообедать перед тем, как они отвезут его на ферму на Рождество. «Клариссы» в программе, конечно, не было, как и «Истории сэра Чарльза Грандисона» – только «Памела», – но Генри получил удовольствие от того, что с небрежным видом знатока сделал в своем экзаменационном эссе по «Памеле» отсылку к двум другим романам, и специально процитировал абзац в конце «Клариссы», чтобы профессор Маккуарт понял, что он прочел весь роман целиком. Конечно, он прочитал многие романы восемнадцатого века, которых не было в программе, в том числе «Жюстину» и «Жюльетту». И все мальчишки читали «Фанни Хилл», хотя толком не понимали, что читают. В общем и целом ему нравилась литература восемнадцатого века, хотя ее было ужасно легко читать и она больше подходила для развлечения, нежели для изучения. Он предпочитал тексты, в которых часто отсутствовали строки, где надо было догадываться, что подразумевал безликий автор, а не те, где все было понятно с первого раза. Поэзия ему нравилась больше, чем проза.

Роза тоже училась в колледже, на год младше его. Кажется, в Беркли. Явно в каком-то достойном зависти месте, но хотя бы не в Гарварде. Он не видел Розу четыре года или даже больше, с того самого Дня благодарения, первого, который провела с ними Энди. Дом тогда был забит под завязку, и Генри пришлось спать на диване, потому что у него в комнате разместились Фрэнк и Энди. Странно было видеть, как Роза идет к нему по Норт-Клинтон, а затем пересекает газон перед Шаффер-Холлом (где он только что сдавал экзамен). Рядом с ней, видимо, Элоиза – говорит, конечно, совсем как мама, но зато выше ростом и лучше одета. Увидев его, Элоиза помахала ему рукой. Роза была стройная и одета в широкие брюки, сапоги и похожую на военно-морской бушлат куртку. Ее черные волосы не были специально уложены и густой волной падали ей на плечи, но ее это не волновало. У нее было вытянутое, худощавое лицо, большой, подвижный рот, и она была с ним одного роста, а ведь он считался высоким (хотя не таким высоким, как Фрэнк, – это в их семье не допускалось).

– Милый Генри! – обняв его, сказала Элоиза. – Как ты вырос! Ты уже на последнем курсе?

– Да. – Он позволил ей обнять себя покрепче.

Генри не мог отвести глаз от Розы. Она держалась очень прямо и протянула ему руку.

– Я тебя помню, – сказал он.

– Боже мой! Ужасное начало. В пятнадцать лет я была несносной.

– Наверное, я сам был таким несносным, что даже не заметил.

– Ты не ел ничего, кроме пирога, – вспомнила Элоиза.

– Уверен, что сидел, уткнувшись носом в книгу.

– И это тоже, – подтвердила Роза. – Но я сделала вид, что мне все равно.

Генри обнял ее за плечи и сказал:

– Рад снова тебя видеть.

– Где будем обедать? – спросила Элоиза. – Ты уже сдал все экзамены?

Он по-прежнему не мог отвести взгляда от Розы.

Они пошли в кафе на Айова-авеню на углу Дабек-стрит, и Генри заказал то же, что и Роза: пирожки с сосиской за доллар и яблочный компот, апельсиновый сок и чашку кофе. Элоиза взяла только кофе и оладью. Хорошо, что Генри натренировался держать свои мысли при себе, поддерживая разговор, как будто ему интересно, потому что Элоиза явно думала, что они наслаждаются приятным обедом, а на самом деле Генри отслеживал каждое движение Розы: как она улыбалась, хмурилась, закатывала глаза, смеялась, ела, глядела в окно. В ней не было никакого лоска: она не пользовалась косметикой, ее рубашка напоминала его собственную, а поверх нее она надела мужской жилет двадцатых годов, купленный в магазине ношеных вещей. В каждом ее жесте была какая-то грация. Генри подумал, что если любовь с первого взгляда существует, то это она. Только когда они сели в машину, он вспомнил, что эта девушка – его двоюродная сестра, он знал ее практически всю жизнь, а проведя неделю в Денби, Элоиза с Розой вернутся в Сан-Франциско, совершенно в другом направлении.

Заскочив к нему в комнату – просто чтобы они посмотрели, где он живет, а Генри забрал свой чемодан, – они обнаружили там его соседа, Мела. Тот сидел на кровати в пижаме, пил молоко из бутылки и тер подбородок. Мел поднял голову, поздоровался, застонал, поставил бутылку на пол и рухнул назад в постель. В его части комнаты царил беспорядок. На стороне Генри все было нормально, хотя и не так чисто, как он предпочитал. Элоиза встала в дверях; Роза зашла и осмотрела книжную полку, не вынимая рук из карманов бушлата. Похоже, Мел ее даже не заметил.

Машина – просторный «Форд» – была арендована в Чикаго, в компании «Герц». Генри положил чемодан в багажник рядом с их сумками и сел на заднее сиденье – пару часов, которые они будут ехать до Денби, он хотел незаметно наблюдать за Розой. Элоиза спросила, не хочет ли он сесть за руль. Генри отказался.

– Ну, прежде чем мы доедем, расскажи мне всякие ужасы, о которых мама не хочет знать, – попросил он.

Элоиза засмеялась, но потом посерьезнела.

– Ой, Генри, это кошмар. Не то слово. В ноябре четыре дня подряд мне пришлось давать показания перед Калифорнийской комиссией по расследованию антиамериканской деятельности.

– И что ты сказала? – спросил Генри.

– Пятая поправка, Пятая поправка, Пятая поправка[103], – вместо нее ответила Роза. – А я думаю, что ей следовало сказать: «Идите на х…»

– Спасибо тебе за это, дорогая, – сказала Элоиза. – Но это и так понятно. Приходиться ссылаться на Пятую поправку, потому что если дашь им хоть какой-то повод, даже если просто согласишься рассказать о себе, но не о других, это будет истолковано как признание, что тебе есть что рассказать. В этом нельзя признаваться, иначе из тебя всю душу вытрясут.

– Тебе придется ехать в Вашингтон? Ты могла бы остановиться у Артура и Лиллиан.

– Я бы не стала так с ними поступать, – возразила Элоиза. – Когда я туда поеду, буду держаться особняком.

Генри подался вперед.

– Что ты имеешь в виду, тетя Элоиза?

– Она имеет в виду, что может навредить Артуру, – сказала Роза, – а он не может ей помочь. Прежде чем мы решили ехать сюда, нам пришлось убедиться, что их здесь не будет. Правда. – Ее элегантно-гневный вид показался Генри очаровательным. – Наши знакомые в Окленде сказали, что мне стоит сменить имя, потому что ясно, в честь кого меня назвали.

– А в честь кого тебя назвали?

– Розы Люксембург и Сильвии Панкхерст.

– А кто это?

– О господи, – пробормотала Роза.

– Роза Люксембург написала «Марксизм против ленинизма», а Сильвия Панкхерст была суфражисткой.

Генри посмотрел в окно. Они уже проехали Маренго, и дорога шла сквозь заснеженные черно-белые леса, вот-вот готовые смениться открытыми прериями вдоль Тридцатого шоссе. Он обнаружил, что трогает шрам на губе, который мама зашила шелковой ниткой, когда он верещал на коленях у Лиллиан, и представил, как тот краснеет (на самом деле он был белее всей его кожи и в зеркале выглядел меньше, чем казался на ощупь). Он опустил руку на колени.

– Я точно не собираюсь менять имя, – заявила Роза.

Генри наблюдал за тем, как она намотала волосы на руку, а потом встряхнула головой.

– Мы не кинозвезды. Мы недостаточно важны, чтобы попасть в черный список, – сказала Элоиза. – Я не преподаю. Я даже на правительство больше не работаю. И отец Розы – герой войны. Лично я думаю, что нам ничего не угрожает, но именно поэтому пока что лучше не высовываться. Роза все равно общается со всякими отщепенцами, так что тут никаких проблем.

– С кем ты общаешься? – спросил Генри.

– С поэтами. Я сижу с ребенком Кеннета Рексрота[104]. У него маленькая дочка.

Генри не стал говорить, что не слышал про такого человека.

– Я бы тоже хотел общаться с такими людьми, – сказал он.

– Правда? – спросила Элоиза. – Забавно. Один профессор из Айовы был спонсором «левой» мирной конференции, на которую я ездила пару лет назад. МакГолман, что ли…

– МакГаллиард? – спросил Генри.

– Кажется, да.

– Я его вижу почти каждый день. Мы читаем «Беовульфа». Он мой научный руководитель.

– Ты удивлен?

– Не знаю.

– Ну, ту конференцию все спонсировали. Джуди Холлидей, Альберт Эйнштейн… Умные люди боролись за место в списке.

– Можно я приеду к вам в гости после выпускного? – спросил Генри. – Наверняка я смогу поступить в Беркли.

Он снова потрогал свой шрам, а ведь считал, что избавился от этой привычки. Вот как влияла на него Роза.

– Наверняка сможешь, – ответила Элоиза.

– О, – сказала Роза, – ты должен поступить.

Пока этого было достаточно.

1953

Уолтер выбрался из дома до того, как проснулась Розанна, и направился на восток, к восходящему солнцу. Воздух был прозрачным и прохладным, и он просто хотел осмотреть поля, прежде чем начнется сев и поля превратятся в работу, которая, возможно, уже стала ему не по силам. Теперь им предстояло засеять так много акров, что он твердо решил внести свой вклад. Ни большой дом, ни амбар не подавали признаков жизни, значит, даже Джо еще не встал. Ну, хотя бы безводный аммиак они уже внесли – это была самая напряженная работа, и его не очень-то успокаивало, что у них самих пока не произошло ни одного несчастного случая. Вот брат Розанны, Джон, случайно отсоединил шланг, и из него вырвалось белое облако аммиака, но, слава богу, Джон быстро отскочил в сторону, а ветер отнес все прочь от дома. Никакого серьезного вреда, только испуг и урок на будущее.

Уолтер вынужден был признать, что поездка на Пасху, чтобы повидать младенцев, утомила его сильнее, чем он ожидал, и дело не только в поезде (Фрэнк оплатил им купе, и там было весьма удобно). Они начали с Вашингтона, где проведали Тину (Кристину), довольно крупного ребенка – девять фунтов, надо же, – которая напомнила Уолтеру о том, что в роду может проявиться любой предок, и если скрещивать ангусов и герефордов, иногда выходит чистокровный герефорд, иногда – чистокровный ангус, а иногда – гибрид. В данном случае у Лиллиан и Артура, вне всякого сомнения, вышла чистокровная Чик – густые, прямые темные волосы, светло-голубые глаза, белая кожа и пристальный взгляд. Но она хотя бы была здоровая. Близнецам Фрэнка и Энди повезло меньше. Первым появился Ричард, пять фунтов пять унций при рождении, а потом – сюрприз! Врач даже сказал: «А что это у нас здесь?» – Майкл, ровно пять фунтов («Хорошо, что хоть столько, – заметил врач. – Вы, девочка моя, должно быть, ели много мороженого, и правильно делали»). Прошел уже месяц, а близнецы так и оставались в инкубаторе и могли рассчитывать на возвращение домой не раньше чем через неделю. Уолтер не знал, что и думать. Он видел их только раз, во время краткого визита в больницу. Розанна уверяла, что с ними все будет в порядке.

Конечно, подлинным сюрпризом стала Энн Фредерик Лэнгдон, родившаяся четырнадцатого февраля, самая настоящая валентинка. Она была похожа не на Лоис и не на Джо, а на Лиллиан. Точно такой же ребенок, каким была Лиллиан – как говорила Розанна, на ней будто написано «ангелочек».

– Лоис в детстве очень любила Лиллиан, – заметил Джо.

– Знаешь, – сказал Уолтер, – давным-давно, когда мой отец разводил лошадей, он, бывало, выводил из амбара свою самую красивую одногодку и водил ее кругами вокруг каждой кобылы, с которой только что спарился жеребец, просто чтобы дать кобыле представление о том, кого ей нужно родить.

Теперь мисс Энн было два месяца, и она глядела вокруг с живым интересом. Говорят, что от внуков всегда куда больше удовольствия, чем от собственных детей, и это правда. Джо сам менял ребенку подгузники – Уолтер такого никогда не делал, но от Джо это было вполне ожидаемо.

Уолтер обошел амбар и шелковицу, но снова вернулся. Ух, чертово растение процветало. Листья пробивались по обе стороны колючек, выросших на том месте, где в прошлом году он все подрезал. Листья были самого ярко-зеленого цвета в мире, может, даже во вселенной – плотные, блестящие, пышные, защищенные колючками. Каждый год Джо, как и сам Уолтер когда-то, говорил, что выдернет эту живую изгородь, но никогда этого не делал – корни небось разрослись повсюду, так просто не выдернешь. Всегда находилась какая-то причина отложить это. Уолтер дотронулся до одной из колючек. Хоть он и привык к шелковице, колючки по-прежнему выглядели угрожающе.

Джо был у себя в амбаре позади большого дома, когда пришла Розанна. Она была одета в халат поверх ночной рубашки и резиновые сапоги. Волосы заплетены в седую растрепанную косу, глаза широко раскрыты. Не сказав ни слова, она подошла и схватила его за руку. Он бросил ключ, который держал в руках, и пошел за ней.

– Мама! – сказал он. – Мама! Что случилось?

Но она не ответила, и тогда он все понял. Единственное, чего он не понял, это почему она ведет его не в дом, а к амбару, потом вокруг него. За шелковицей, спиной к изгороди, на боку лежал папа в комбинезоне, скрестив руки на груди.

– Не знаю, почему он ушел, – сказала Розанна. – Я спала. Он просто ушел. Он просто ушел.

Джо постоял секунду на месте, а потом они оба встали на колени, и ему не пришло в голову ничего, кроме как положить ладонь на лоб Уолтеру. Кожа была холодной. Мама сказала:

– Я обыскала весь амбар, а потом пришла сюда, и вон на том дереве шумели вороны, поэтому я… – Она встала, скрестила руки поверх халата и воскликнула: – Господи боже, Уолтер!

Джо снял куртку и накрыл ею Уолтера, но лицо все-таки закрывать не стал. Он хотел в последний раз сделать вид, что отец всего лишь спит.

– Проводи меня в дом, – попросила Розанна. – Я позвоню в похоронную службу. Наверное, в ту же самую, которую мы использовали, когда умер дедушка Уилмер. Как жаль, что твоя бабушка до этого дожила.

Они шли медленно, и она держалась за руку Джо.

– Думаешь, сердце отказало? – спросил Джо.

– Думаю, он давно знал, к чему все идет, потому-то и отказался ходить к врачу после смерти доктора Крэддока. Ох, господи. Какой упрямец! – Она вытерла глаза изгибом локтя и продолжила: – Нет, Джоуи. Не ходи со мной. Я знаю дорогу. Пойди посиди с ним, пока не приедут из похоронной службы. Я позвоню Фрэнку, Лиллиан и Генри. Клэр сегодня может не ходить в школу.

Джо отпустил ее руку, глядя, как она, сгорбившись, суетливо пробирается через поле в покрытых мокрой грязью сапогах. Повернувшись, он зашагал назад к Уолтеру, постоял с минуту и сел. Отсюда он видел, на что смотрел отец в последние мгновения жизни – на длинную полосу вспаханной земли, простиравшуюся на восток, на нежный изгиб далекого горизонта и едва заметные верхушки старой защитной полосы деревьев на участке Грэхамов – они сажали голубые ели, но выжили из них единицы. Джо надеялся, что отец видел птиц – сейчас в небе парили два краснохвостых сарыча. Справа он, наверное, видел верхний этаж и крышу дома Джо, дома Лоис, дома Минни, теперь дома Энн, где сейчас Лоис наверняка удивляется, куда запропастился Джо, а Минни собирается на работу.

«Какая жалость, – подумал Джо, – что эта тишина скоро сменится суетой заупокойной службы и похорон, но Уолтер, конечно, ожидал этого». Джо считал, что куда лучше было бы утонуть в земле прямо на этом месте, мимо которого каждый день пробегали бы все члены семьи, здоровались бы с ним или делились воспоминаниями. Несколько раз глубоко вздохнув, Джо в последний раз приблизился к Уолтеру. Он закрыл глаза и слушал, как ветер проносится по поверхности земли. День становился все теплее, и Джо понемногу обволакивал душистый запах земли.

Едва проснувшись, Клэр сразу подумала о печенье. В выходные, когда Клэр должна была приглядывать за Энни, Лоис позволяла ей испечь три порции, и каждый раз она сама насыпала муку, нарезала масло, сыпала соль и разрыхлитель, а потом, как можно быстрее, похлопывая и постукивая, замешивала тесто, раскатывала его и – стук, стук, стук – разрезала его специальным фигурным резаком. В отличие от мамы, Лоис не подбирала остаток теста, чтобы приготовить вторую, менее вкусную порцию. Лоис нарезала остатки случайными формами и клала их на другой противень; а доставая их из духовки, она говорила:

– Вот что тебе нужно знать о геометрии. Попробуй.

Печенья были хрустящие, слоистые и насыщенные маслом – сплошные края, никакой сердцевины. Клэр, уже одетая и готовая к автобусу в школу, вошла в пустую кухню. Ей понадобилось пять минут, чтобы достать муку, масло, разрыхлитель и соль. Она сделает папе сюрприз. Прошлой ночью она читала «Ребята Джо» – было поздно, и у нее на прикроватной тумбочке горела только маленькая лампочка, – папа постучался в дверь и заглянул к ней. Волосы у него стояли дыбом. Улыбнувшись, он вошел и сел на кровать. Увидев, что она читает, он рассмеялся и сказал:

– Ну, по крайней мере, это я могу понять. – А потом добавил: – Твоя мама – заяц, а я – черепаха, но, Клэр, я очень надеюсь, что ты станешь кем-нибудь другим, потому что, на мой взгляд, это негодные твари.

Она поцеловала его в щеку и сказала, что станет кошкой.

– Это хорошо, милая, – ответил он и пошел вниз в туалет.

Духовка всегда горела для тепла в доме, поэтому, сунув руку внутрь, чтобы проверить температуру (очень горячо), Клэр не задумалась о том, где сейчас мама. Маму прямо-таки тянуло к Энни, и она все время бегала через южное поле в дом Джо, чтобы спросить, не нужно ли им чего. Папа, конечно же, в амбаре. Туда он первым делом ходил каждое утро. Клэр слышала, как чуть ли не перед рассветом он спускается по лестнице, покашливая и бормоча себе под нос. Это означало для нее, что день начался, что пора просыпаться и думать о том, что надеть, чем заняться, что терпеть, чего ждать. Сколько она себя помнила, так начинался каждый день.

Она работала руками не так быстро и не так легко, как Лоис, и ей приходилось запястьем поправлять очки на носу, но когда она поставила противень в духовку, печенье выглядело красиво – круглое и пышное, по три штуки в ширину противня и по четыре в длину. Когда она закрывала дверцу духовки, в кухню ворвалась мама и воскликнула:

– Господи, что ты делаешь?

– Пеку пече…

– О боже! О боже! – причитала мама. – Кто будет это есть?

– Папа.

– Нет, нет, нет! – выкрикнула мама.

Клэр поняла, что папа мертв (хотя она вообразила его не под изгородью из шелковицы, а на спине посреди дороги), задолго до того, как мама произнесла эти слова вслух. Мама разрыдалась и закашлялась, затем начала сморкаться, и пока она не говорила это, Клэр могла не реагировать, могла не чувствовать то, что непременно почувствует потом. Это чувство напоминало пустой дом с разбитыми окнами, с потрескавшейся краской, со сломанными столбами и обваливающейся крышей на крыльце. Ничего подобного она никогда не видела, но знала, что теперь ей вовек этого не забыть.

Примечания

1

По-английски cheek – дерзость, chick – птенец.

2

Такие маленькие зубы (норв.).

3

Ему нужен спирт (норв.).

4

Да (нем.).

5

Opa – дедушка (нем.).

6

Oma – бабушка (нем.).

7

Модный журнал, выпускавшийся с 1873 по 2002 г.

8

Першерон – порода лошадей-тяжеловозов, выведенная во Франции (в местности Перш).

9

Клейдесдаль – порода лошадей-тяжеловозов. Некоторые зрелые самцы ростом выше 183 см и весят до 1000 кг.

10

Да, я люблю сладкий картофель, если уж на то пошло (норв.).

11

Я так понимаю, грядет истерика (норв.).

12

Дюрок – порода домашних свиней, выведенная в США.

13

Гемпшир – то же, что и дюрок.

14

Лярд – топленое свиное сало.

15

Монета в пять центов.

16

Недоуздок – является важной частью общего лошадиного снаряжения. Недоуздок повторяет собой строение уздечки, однако у него отсутствуют удила (железный стержень, вкладываемый в рот лошади).

17

Очень современно! (фр.)

18

Камерик – название Камбре на фламандском; город расположен недалеко от границы с Бельгией.

19

Билли Сандей (1862–1935) – знаменитый американский бейсболист и влиятельный евангелист начала ХХ века.

20

Адриан «Кэп» Энсон (1852–1922) – американский бейсболист, менеджер.

21

Дискование – использование дисковых орудий (например, бороны) для рыхления верхнего слоя почвы. Проводится для обработки почвы перед пахотой.

22

Ассамблеи Бога – христианская пятидесятническая церковь, возникшая в 1914 году.

23

Ю. Н. Белл – первый председатель Ассамблей Бога.

24

Исаия 11:6.

25

Имеется в виду Биржевой крах 1929 года, положивший начало Великой депрессии.

26

Чикаго-Луп – исторический деловой центр Чикаго.

27

Кто этот мальчик? (нем.)

28

Что случилось? (нем.)

29

Баумкухен (нем. Baumkuchen – «дерево-пирог», «древесный пирог») – традиционный немецкий вид выпечки, срез которого напоминает спил дерева с кольцами.

30

Около 37,8 градусов по Цельсию.

31

Герберт Кларк Гувер (1874–1964) – президент США с 1929 по 1933 г.

32

Вместо слов из песни «Тихая ночь» «round yon virgin…» («вот дева…») Фрэнк пел «Round John virgin…» («Круглый Джон-девственник…»).

33

Почти 3 литра.

34

Водоносный горизонт, или аквифер – прослойка почвы, из которой можно с помощью скважины извлечь подземные воды.

35

Стихи Генри Лонгфелло в переводе Б. Томашевского.

36

Эл Джолсон (1886–1950) – американский певец и актер, стоявший у истоков популярной музыки в США.

37

4-H – сеть молодежных организаций в ведении министерства сельского хозяйства США. Их миссия – «вовлекать молодежь для полного раскрытия их потенциала, продвигая область развития молодежи». Название пошло от первоначального девиза организации «голова, сердце, руки и здоровье» (англ. «head, heart, hands and health»).

38

От англ. Cinderella – Золушка.

39

Селки – в кельтском фольклоре морской народ, люди-тюлени.

40

«Тещино место» – в некоторых автомобилях 1920–1930-х годов дополнительное открытое складное сиденье в задней части автомобиля.

41

Листер – почвообрабатывающее (похожее на плуг) орудие.

42

Около 24 градусов по Цельсию.

43

Нефилимы, или исполины – по одной из версий, жестокие великаны, жившие во времена Ноя и родившиеся от связей ангелов с дочерьми человеческими.

44

Джимми Кэгни (1899–1986) – американский актер театра и кино первых лет звукового кино и «золотого века Голливуда».

45

Бутлегер – подпольный торговец спиртным во время действия сухого закона в США в 1920–1930-е годы.

46

От англ. gabby – болтливый.

47

Один из показателей бейсбольной статистики, используемых для анализа и оценки выступлений игрока и команды.

48

Мосты и вокзалы (фр.).

49

Универмаг в Чикаго, основанный в девятнадцатом веке.

50

Джин Харлоу (1911–1937) – американская кинозвезда 30-х гг.

51

Flying Cloud – летучее облако (англ.).

52

Не этот. Все, чего хочет дьявол, – это войны. Англичане этого не видят, а немцы видят (нем.).

53

Мирна Лой (1905–1993) – американская актриса 30-х гг.

54

Около 38 градусов по Цельсию.

55

«Акт Смита», или «Акт о регистрации иностранцев» – принятый в 1940 году федеральный законодательный акт, обязывавший всех неграждан, постоянно проживающих в США, регистрироваться в государственных органах. Наиболее известен своим применением против политических организаций и активистов, главным образом левых.

56

Чарльз Огастус Линдберг (1902–1974) – американский летчик, первым перелетевший Атлантический океан в одиночку. Будучи сторонником идей нацизма, выступал против вступления США во Вторую мировую войну.

57

Нечего моим сыновьям жертвовать жизнью ради англичан. Или русских, если уж на то пошло (нем.).

58

Ну, что бы ты ни говорила, а точка в этом деле еще не поставлена (нем.).

59

Раски – прозвище русских (пренеб.).

60

Ну, никогда не знаешь, что хорошо, а что нет. У Бога должен быть план (нем.).

61

Гансы – прозвище немцев (пренеб.).

62

Лайми – прозвище англичан (пренеб.).

63

Луис Маунтбеттен (1900–1979) – британский государственный деятель, адмирал флота. Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976) – британский фельдмаршал.

64

Овета Калп Хобби (1905–1995) – во время Второй мировой войны была директором Вспомогательных женских армейских корпусов; в дальнейшем – министр здравоохранения США.

65

Полетт Годдар (1910–1990) – американская актриса, номинантка на премию «Оскар».

66

Юнкерс Ю-87 «Штука» (нем. Stuka – сокр. от Sturzkampfflugzeug – пикирующий бомбардировщик) – одномоторный двухместный военный самолет.

67

Оберст – высшее воинское звание офицерского состава в вооруженных силах Германии, соответствует званию полковника.

68

Убей меня. Убей меня, пожалуйста (нем.).

69

Да, да, сейчас Рождество, пора убить рождественского гуся (нем.).

70

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Стреляйте. Убей меня! (нем.)

71

Эррол Флинн – голливудская кинозвезда и секс-символ 1930-х и 1940-х годов. Прославился ролями отважных героев и благородных разбойников.

72

Джоэл Маккри – американский актер, преимущественно снимался в вестернах.

73

Говоришь по-итальянски? Говорите по-французски? (итал., франц.)

74

Джоан Фонтейн – англо-американская актриса, известна по ролям в классических фильмах Альфреда Хичкока – «Ребекка» и «Подозрение».

75

Не негр (итал.).

76

Имеется в виду Дуайт Эйзенхауэр (1890–1969) – генерал армии США, впоследствии президент.

77

Имеется в виду Арденнская операция в декабре 1944 – январе 1945 гг. на юго-западе Бельгии.

78

Имеется в виду авикатастрофа у Столовой горы. Актриса Кэрол Ломбард, ее мать и все пассажиры погибли мгновенно.

79

Прозвище немецких противопехотных мин.

80

Генри Уоллес (1888–1965) – американский политик, активный сторонник развития сотрудничества между СССР и США во время Второй мировой войны и после нее.

81

Чарльз Артур «Красавчик» Флойд (1904–1934) – американский грабитель банков.

82

Лили Дамита (1904–1994) – французская актриса. Лили Понс (1898–1976) – французская и американская оперная певица.

83

Управление стратегических служб – разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны, предшественник ЦРУ.

84

Ирландские близнецы – одногодки, рожденные с интервалом до одного года (в соответствии со стереотипом, что у ирландцев много детей).

85

Оптометрист – человек со средним профессиональным образованием по специальности «медицинская оптика».

86

Роскоу Хилленкоттер (1897–1982) – первый директор ЦРУ.

87

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) – директор ФБР с 1924 по 1972 г.

88

Мелвин Первис (1903–1960) – агент ФБР, обезвредивший больше преступников, чем любой другой агент ФБР за всю историю бюро. Ушел из ФБР в 1935 году вскоре после убийства знаменитого гангстера Джона Диллинджера. По слухам, Гувер завидовал его славе и понизил его.

89

Альфальфа, или люцерна – травянистое растение. Широко применяется как кормовое растение.

90

Чикаго-Луп – название исторического делового центра Чикаго.

91

Мой дорогой мальчик (норв.).

92

«Утраченные иллюзии» – роман Оноре де Бальзака.

93

Эрл Браудер (1891–1973) – американский политик. В 1930–1945 годах генеральный секретарь Коммунистической партии США.

94

Макс Шехтман (1904–1972) – американский общественно-политический деятель и теоретик марксизма.

95

Человек, регулярно предоставляющий информацию о вероятном исходе спортивных соревнований.

96

Дайм – монета достоинством в 10 центов.

97

Сид Сизар (1922–2014) – американский комедийный актер и сценарист.

98

Foot – нога; ball – мяч; bellows – меха; follicle – фоликула; phallus – фаллос (англ.).

99

Голубка (норв.).

100

Дуглас Макартур (1880–1964) – американский генерал армии.

101

Кодовое название программы США по разработке ядерного оружия.

102

Ллойд Фредендалль (1883–1963), Марк Уэйн Кларк (1896–1984) – американские генералы времен Второй мировой войны.

103

Часть Билля о правах, которая гласит, что обвиняемого нельзя принуждать свидетельствовать против себя.

104

Кеннет Рексрот (1905–1982) – американский поэт, инициатор сан-францисского ренессанса 40–50-х гг.

Content

Джейн Смайли
Немного удачи

1920

1921

1922

1923

1924

1925

1926

1927

1928

1929

1930

1931

1932

1933

1934

1935

1936

1937

1938

1939

1940

1941

1942

1943

1944

1945

1946

1947

1948

1949

1950

1951

1952

1953

Примечания