Дмитрий Силлов

Закон «Бритвы»

© Силлов Д.О., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Автор искренне благодарит:

Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;

Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения, за ценные советы;

Павла Мороза, администратора сайтов www.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;

Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;

Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группе https://vk.com/worldsillov, за помощь в развитии проектов «СТАЛКЕР», «СНАЙПЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».

* * *

Эхо одиночного выстрела хлестнуло по стенам огромного зала, многократно отразилось от них – и затухло, запутавшись в переплетениях ржавых лестниц и кусков арматуры, тут и там торчащих из куч бетонного мусора. Пуля ударила в плечо, развернула на месте, но Лесник все же успел нажать на спуск.

И пуля ударила куда надо!

На Монумент брызнули капли крови – и тут же исчезли, словно аномалия поглотила их, приняв как подношение за исполнение последнего желания сталкера по прозвищу Снайпер.

* * *

С некоторых пор Лесник перестал понимать, кто он такой на самом деле.

Или что он такое…

Когда постоянно находишься возле самой загадочной аномалии Зоны, вряд ли получится остаться тем, кем был раньше. Монумент полностью изменил структуру тела пожилого сталкера, взамен дав нереальную силу. Больше не было потребности в еде или сне, ушли все стариковские болячки, обострились зрение и слух. А еще мощь в теле появилась фантастическая. Арматурину в узел завязать? Вообще не вопрос! Кулаком бетонную стену пробить, словно она картонная? Да запросто!

Правда, непривычно было, что тело словно полупрозрачным стало. Сквозь руку собственный сапог видно, куда это годится? Причем это в одежде, которая тоже стала похожа на мягкое стекло. И Лютый, котейка-мутант с кисточками на ушах, таким же стал, будто живая статуя, искусно слепленная из обычной воды. Лишь глаза горят огнем цвета Монумента.

Но это все мелочи.

Главное, что цель в жизни обозначилась.

Конкретная.

Настоящая!

Беречь Монумент от всяких уродов, что приходят клянчить у него исполнение желаний. На каждую такую просьбу аномалия энергию тратит – того в статую превратит, на этого кусок бетонного потолка уронит, третьего расплавит, превратив в вонючую аномальную лужу.

Совершенно ни к чему это, когда рядом есть Лесник со своей полупрозрачной винтовкой, в которой теперь никогда не кончались патроны. Один выстрел – и Монумент больше не выслушивает очередную бредовую просьбу жадного и жалкого человечишки. Пусть безмятежно мерцает себе, а Лесник уж позаботится, чтоб никто не беспокоил самую известную аномалию Зоны.

Однако, когда в зал ввалился Снайпер, весь в крови, с безумным взглядом, Лесник оплошал. Замешкался, не зная, что делать.

Раздражал Снайпер старика с той самой минуты, как его в Зоне увидел. Сначала офигел Лесник изрядно. Подумал, что обознался – столько лет прошло. Но потом навел справки об этом сталкере – и понял: нет, не подвели глаза. Было дело, пересекались пути-дорожки. Да только в далеком сорок первом он, Лесник, был пацаном восемнадцатилетним – в поле ветер, в башке дым. А Снайпер этот каким был в то время, таким и остался – сильным, немногословным, решительным[1].

И молодым…

Перехожий он, типа, шляется не только меж мирами, но и сквозь время проходит туда-сюда, как обычные люди в сортир и обратно. Наделает грязных дел своих, наведет шороху – и уйдет, а людям потом разгребай то, что он натворил…

Но никогда б себе не признался Лесник, что под мыслями его, желчью пропитанными, как дно под рекой, лежит зависть. К тому, что у этого парня есть Предназначение, смысл жизни есть, а значит, и цель присутствует, к которой он стремится. Не каждому дано такое, чтоб настоящее было внутри, невыдуманное, истинное. Раньше Лесник, типа, Зону берег от кого-то, место гиблое и страшное, а на хрена берег – на тот вопрос он и сам бы себе вряд ли ответил. Сейчас вот Монумент бережет, хотя никто его не просил об этом. Призрачное предназначение, зыбкое, как рябь по воде, из головы взятое, не из сердца. Но кто ж себе в таком признается?

А когда у кого-то есть то, чего тебе никогда не видать, как своих ушей, тогда она и приходит.

Зависть.

И вместе с ней – злоба.

И плевать, что в далеком сорок первом этот сталкер пусть и случайно, но спас тебе жизнь как минимум дважды. Тот, кто делает добро походя, ненароком, бесит сильнее других – словно копейку нищему кинул, хотя у самого денег полные карманы.

Вот потому Лесник и тормознул слегка. С одной стороны, убить Снайпера очень хотелось, причем давно. И причина была серьезная: чтоб больше миры не баламутил. Но, с другой стороны, старик помнил – того, кто про Долг Жизни забывает, не оплатив его сполна, Зона наказывает. Страшно. Так что хотелки хотелками, однако здравый смысл никто не отменял.

– Ну, здравствуй, Монумент, – прохрипел Снайпер, сплюнув кровь изо рта. Видно было – из последних сил держится, чисто на одной лишь силе воли. Ну и на адреналине, куда ж без него. Судя по дырам в окровавленной одежде, раны у сталкера нешуточные, еще немного – и стрелять не понадобится. Сам кровищей изойдет, что стекает на его пальцы тонкой струйкой из разодранного рукава.

Прохрипел приветствие – и на колени рухнул. Легкая мишень. Поднимай винтовку да стреляй, как в тире.

Но Леснику стало интересно. Те, кто приходил к Монументу, шкурные желания с собой приносили. Скучные, однообразные. Власть, богатство, вечная жизнь. Банально. И глупо. Ибо власть – это постоянная головная боль на тему, как бы ее другие не отняли. Как и богатство. И вечно жить с этим сомнительным хабаром – как с ножом в брюхе. И больно, и вытащить страшно. Но еще страшнее, что кто-то другой заточенную сталь из тебя выдернет вместе с кишками.

– Я дошел до тебя, Монумент, я имею право, – еле слышно прошептал Снайпер – и, что интересно, аномалия отреагировала. Засияла сильнее, ярче стала. Ишь ты, услышала, похоже, слова того, кому, по слухам, благоволит сама Зона и кто самой Смерти названый брат.

А сталкер говорил все тише и тише…

– Спаси миры, что я обрек на смерть ради того, чтобы вернуть к жизни своих друзей… Я виноват, Монумент, я очень виноват. Из-за меня они умерли, друзья мои, только из-за меня, но я спас их несмотря ни на что. А теперь ты не дай погибнуть мирам, в которых они живут. Прошу тебя, Монумент. Ведь я дошел! Я имею право на желание…

В душе Лесника всколыхнулась буря. Разом, будто в тихое море грозовое небо обрушилось, пронзив его лезвиями молний. Право он имеет! На что ты имеешь право, издыхающий мясной мешок с костями? Да кто тебе дал такое право – жизни походя давить, словно муравьев, не замечая чужой гибели, а если и замечая, то тут же забывая об этом незначительном происшествии? Кто уполномочил тебя миры баламутить, историю перекраивать, время вспять поворачивать? Богом себя возомнил?! Так на каждого бога своя управа всегда находится.

Лесник вскинул винтовку.

– Не имеешь!

Снайпер медленно повернул голову – видно было, что нелегко ему это далось. Ибо глаза мутные, уже неживые. Лесник знал: такие глаза бывают у тех, кто стоит на пороге Края вечной войны. Но кто его знает, этого перехожего, который уже не раз умирал, а после воскресал и продолжал дела свои пакостные как ни в чем не бывало?

Но просто нажать на спуск Лесник не мог. Ибо слова жгли душу, выворачивали ее наизнанку. И если не высказать, похоронить их в себе, потом всю жизнь жалеть будешь, что не выплюнул их в эти затухающие глаза.

– Нет у тебя никаких прав, Снайпер, – проговорил Лесник. – Ты точно болезнь на теле Зоны. Где появляешься ты, там нарушается равновесие, рвутся границы между мирами, гибнут десятки живых существ, которых ты убиваешь, оправдывая их смерть своим Предназначением. Настала пора вылечить Зону от тебя, сталкер, – и, думаю, Зона будет мне благодарна за это лечение.

Лесник медленно, с наслаждением потянул спусковой крючок, ощущая пальцем, как выбирается слабина. Что может быть лучше, когда сказано все, что хотелось сказать, и осталось лишь поставить последнюю свинцовую точку в этой затянувшейся повести? Конечно, неприятно, что нет у этого умирающего сталкера ужаса в глазах перед неминуемой смертью и что пока он, Лесник, говорил, губы Снайпера слегка растянулись в усмешке. Ничего. Когда пуля пробивает лоб и выходит из затылка, все усмешки и презрительные взгляды исчезают разом, и на растрескавшийся пол падает всего-навсего еще один труп, которых до него немало попадало в этом зале.

Но что-то пошло не так…

За долю мгновения до того, как раскаленная пуля вылетела из ствола, Лесник ощутил толчок в шею. Сильный, будто мешок с цементом кто-то на загривок кинул. Старик еле на ногах устоял, а палец, само собой, за спуск дернул.

Грохнул выстрел – и на Монумент брызнула кровь. Да, прицел, конечно, сбился от непонятного толчка, но тоже неплохо вышло: пуля ударила в шею сталкера, швырнув его на пол. С кровопотерей от подобного ранения не выжить никому, даже пресловутой Легенде Зоны.

Все это промелькнуло в голове Лесника нисколько не медленнее пули, только что вылетевшей из ствола его винтовки. И реакции старику было не занимать – развернулся быстро, одновременно досылая в патронник новый патрон…

Но недостаточно быстро.

* * *

Перехожий уже встречался с подобным, когда сильные аномалии превращали живого человека в часть себя. Какие-то просто принимали форму тел, поглощенных ими. Некоторые плодили мороков – управляемых кукол, посредством которых аномалии охотились или защищались…

Но здесь случай был уникальный.

Главная аномалия этой Зоны наделила живого человека частью своей силы, образовав с ним своеобразный симбиоз. Она ему – силу и бессмертие, он же в обмен – свою жизнь, посвященную только ей. И сейчас этот человек-симбионт, похоже, уничтожил то, ради чего Перехожий пришел сюда, не без труда пробив портал сквозь пространство.

Правда, оставалась надежда, что его ментальный удар сбил прицел – Перехожий видел, что пуля угодила не туда, куда метил симбионт. Посему имело смысл ударить еще раз, не экономя силы, а после отбросить в сторону кота-мутанта, бросившегося на него с оскаленными клыками.

Мутант мявкнул, получив невидимый удар между глаз, и рухнул на бетонный пол, рядом со своим полупрозрачным хозяином, валяющимся без сознания. Жить котейка будет, зато потом сто раз подумает, на кого можно бросаться, а на кого лучше не надо. А тот, кто умел проходить сквозь пространство, быстро подошел к сталкеру, из пробитой шеи которого уже тонкой струйкой лилась кровь, наполняя и без того большую темную лужу, над которой курился слабый пар – в зале Монумента было довольно холодно. Правда, темная струйка вытекала из шеи толчками, а значит, сердце умирающего еще билось.

Мало что можно сделать, если перебита сонная артерия и жизнь стремительно покидает тело. При отсутствии рядом госпиталя с отделением реанимации наготове разве что пережать шею пониже раны, чтобы на несколько минут отсрочить неминуемое. Да только зачем? Дабы сказать что-то совершенно ненужное человеку, который уже одной ногой стоит там, где любые слова не имеют никакого значения?

Но, видимо, тот, кто был способен ходить сквозь «кротовые норы» в пространстве, умел нечто большее, недоступное обычным людям. Он встал на одно колено, положил руку на рану, и мощно выдохнул, чувствуя, как от его сердца вниз по руке прокатилась обжигающая волна энергии.

Это было очень больно. Перехожему показалось, что он опустил руку в чан с расплавленной сталью, и это понятно. Когда делишься с кем-то частью собственной жизни – это всегда больно. Организм сопротивляется, не хочет отдавать самое ценное, что у него есть, но в данном случае результат был важнее собственной жизни…

Умирающий вздрогнул и открыл глаза.

– Зачем? – прохрипел он.

– Ты нужен, – прозвучал ответ.

– Кому? – слабо усмехнулся сталкер.

– Родине. В нашу прошлую встречу я предложил тебе сотрудничество, и ты обещал подумать. Сейчас я предлагаю то же самое.

– Просто убери руку, Андрей, – проговорил умирающий. – Не трать силы. Тебе не вытащить меня отсюда…

– Я попробую, – возразил Андрей Макаренко. – Но ты мне должен пообещать помочь.

– Просто раздавать обещания на пороге смерти, – хмыкнул сталкер, чувствуя одновременно и прилив сил, и как снизу вверх стремительно холодеют конечности – верные признаки надвигающейся агонии. – Конечно, помогу, не вопрос. Только учти: органы у меня изрядно подпорчены радиацией. Если собрался кому-то мои почки пересаживать или печень, десять раз подумай…

Он замолчал, так как его внезапно начало трясти. Свело язык, горло, сдавило сердце…

«Ну наконец-то, – пришла вялая мысль. – По ходу, теперь кто-то другой будет тащить на себе мое Предназначение как непомерный груз, намертво приросший к спине».

И это была последняя мысль перед тем, как темнота разверзлась перед ним – и он упал в ее холодные объятия с облегчением, словно путник, достигший цели и в конце сбросивший с плеч тяжелый рюкзак, давивший на них долгие годы…

* * *

Запах больницы ни с чем не спутаешь. Смесь ароматов хлорки, лекарств, свежего и не очень свежего казенного белья сразу доносит до мозга информацию о том, где ты находишься, даже если глаза закрыты. Потом к запахам прибавляется осознание, что ты лежишь на спине как бревно, не в силах пошевелиться, руки в области локтевых сгибов болят от игл капельниц, а кожа на лице неприятно зудит – это наверняка на тебя кто-то пялится, словно на неподвижную древнеегипетскую мумию.

Я поднапрягся, поднял веки – тяжелые, словно налитые свинцом…

– Опять ты…

Язык слушался плохо, но я все же это выговорил.

– Ага, – сказал Макаренко. – Опять я.

Ясно, чего ж тут неясного. Значит, он каким-то немыслимым образом все-таки вытащил меня из зала Монумента, определил в больницу и ждет, что я прям с больничной койки ринусь отрабатывать ему Долг Жизни.

– Если ты за обещанным… то хреновый из меня сейчас помощник.

– Не поспоришь, – кивнул Андрей. – Остановка сердца на пять с половиной минут и две недели в коме еще никому здоровья не прибавляли.

Ишь ты, как интересно. Значит, я и правда едва копыта не отбросил – если Макаренко не врет, конечно. Хотя смысла в этом нет: я и так по Закону Зоны ему жизнь должен, и потому дополнительно нагружать меня чувством благодарности совершенно ни к чему. Да и не за что мне его благодарить, в общем-то. После всего, что со мной произошло, жизнь для меня точно пресловутый чемодан без ручки: и нести тяжело, и бросить вроде как жалко, но если кто отнимет – и хрен бы с тем чемоданом, невелика потеря.

Андрей чуть запнулся, слегка нахмурил брови. Что бы это значило?

– Есть и еще кое-что, – сказал Макаренко. – Пуля, что тебя чуть на тот свет не отправила, задела позвоночник. В общем, все, что ниже шеи…

– Нет, – проговорил я.

– Увы, – вздохнул Андрей. – Таков Путь воина. Иногда на нем встречаются непреодолимые пропасти.

Я напрягся изо всех сил, пытаясь сдвинуть руку хотя бы на миллиметр…

Бесполезно.

Я больше не контролировал собственное тело, и боль в локтевых сгибах от игл мозг просто себе придумал, когда осознал запах больницы.

Я негромко застонал… Что может быть страшнее? Лучше самая мучительная смерть: там хоть, когда страдаешь, осознаёшь, что рано или поздно все закончится. Здесь же финал уже наступил, тело фактически умерло, лишь живая голова продолжает зачем-то существовать, пристегнутая к безвольному и бесполезному мешку из плоти.

– Слушай, Андрей, – сказал я, ощущая, как стремительно возвращается ко мне способность трезво мыслить и связно изъясняться: после такого стресса это и неудивительно. – Сделай одолжение…

– Нет, – перебил меня Макаренко. – Не сегодня. Пулю в лоб я тебе всегда организую по знакомству, но только в реально критической ситуации. Сейчас она, прямо скажем, неважная, и, боюсь, радикально ее поправить не получится, но есть у меня одно нерадикальное средство.

Он сунул руку за пазуху форменного кителя и вытащил оттуда самый обыкновенный пластиковый шприц, внутри которого переливалась жидкость необыкновенного цвета. Была она похожа на слабый раствор марганцовки, внутри которого, словно зеленые глисты, сновали юркие сполохи. Появлялись, исчезали, растворяясь в «марганцовке», зарождались вновь… Завораживающее зрелище и при этом неприятное до тошноты.

– Как я понимаю, эту гадость предполагается ввести в меня, – поморщился я. – Может, все-таки лучше на пулю расщедришься?

Андрей усмехнулся.

– А если я скажу, что эта гадость поднимет тебя на ноги? К слову, ты находишься в Институте аномальных зон, где эту субстанцию и разработали на основе артефакта, который называется «Глаз Выброса».

– Интересно, – хмыкнул я. – С учетом, что этот артефакт – выдумки подвыпивших сталкеров…

Но, наткнувшись глазами на внимательный взгляд Макаренко, я заткнулся. Ибо как-то сразу понял: не фантазия этот уник, которого вживую никто никогда в Зоне не видел. Вроде бы не видел…

– Этот арт – порождение выброса аномальной энергии из недр разрушенного Четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС, – сказал Андрей. – Он зарождается в эпицентре и обладает нереальной силой. О редкости арта можно даже не говорить, но его все же достал один сталкер и продал Институту за немалые деньги…

– Короче, – попросил я, чувствуя, что эффект от выброса адреналина стремительно падает и я вот-вот снова вырублюсь от слабости.

– Можно и короче, – отозвался Макаренко. – Пока что ученые Института выяснили следующий эффект: раствор на основе этого артефакта, размельченного в пыль, возвращает поврежденные ткани по линии времени до точки оптимального состояния. То есть, например, если обколоть этой субстанцией лицо, то оно станет как у двадцатилетнего – лучшее время для организма. Или ввести в искалеченную руку, которая после инъекции практически сразу станет нормальной, – правда, пациенту во время восстановления придется жрать как не в себя, иначе «марганцовка» поглотит остальные ткани организма ради восстановления той руки.

– Ясно, – сказал я. – И в чем подвох? Арты никогда не имеют только положительную сторону.

– Эффект «марганцовки» нестабилен, – пожал плечами Макаренко. – Примерно через двадцать четыре часа отреставрированные ткани начинают возвращаться к исходному состоянию. Специалисты Института работают над этим, но пока безуспешно.

– Понятно, – невесело усмехнулся я. Надежда вспыхнула было – и угасла, что, впрочем, для нее практически всегда вполне нормальное поведение. – И зачем в таком случае мне нужна эта информация?

Макаренко задумчиво крутил шприц в пальцах, словно прикидывая – продолжить беседу или ну ее на фиг. Но все же, видимо, решив, что коли уж пришел, надо довести дело до конца, выдал следующее:

– Артефакт «Глаз Выброса» принес в Институт один сталкер. Получил деньги, сказал, что принесет еще – и пропал. Потенциал у этого арта колоссальный, наш Комитет, сотрудничающий с Институтом, крайне заинтересован в нем, но для полномасштабного исследования одного артефакта мало – нужно несколько. Однако руководство никогда не разрешит послать в Зону группу специалистов на поиски какого-то сталкера, просто не захотят рисковать ценными сотрудниками. А без дополнительного исследовательского материала этот единственный шприц с получившимся работающим продуктом можно выбросить в помойку, так как…

– …результат нестабилен, – продолжил я, поскольку Макаренко запнулся – видимо, сообразил, что насчет помойки получилось не особо тактично. Но мне сейчас было наплевать на церемонии, потому как я понял, зачем он пришел сюда. – Короче, вам нужен одиночка, на которого всем плевать: сдохнет – не жалко, – сказал я. – Причем он должен очень хорошо знать Зону и иметь личную заинтересованность в положительном результате операции. Посему вы, вместо того чтобы выбросить в помойку получившийся продукт, готовы вколоть его тому одиночке, после чего закинуть его в Зону на сутки. Принесет требуемое – зашибись, на нем же потом и поэкспериментируем с новым препаратом. Нет – ну что ж, свернем исследование, не впервой. А сталкер – да и хрен с ним, пусть валяется где-то в Зоне и наблюдает своей говорящей головой, как мутанты жрут его бесчувственное тело.

Макаренко пожал плечами.

– Что ж, ты все понимаешь правильно. И сейчас мне нужен ответ – согласен ли ты дать себе шанс встать на ноги?

– Не согласен, – сказал я. – Нет у меня желания валяться посреди Зоны в виде безвольного куска мяса, ибо прочесать ее за сутки нереально. Напомню: ситуация у меня реально критическая, выхода из нее я не вижу, в связи с чем ты обещал мне пулю.

– А если я скажу, что у сталкера, который принес артефакт, прозвище Меченый? – произнес Макаренко.

– Черт… – выдохнул я.

Меченый не был мне другом, хотя в свое время мы с ним провернули несколько совместных дел. Таких людей принято называть боевыми товарищами, и когда такой человек попадает в беду, ты просто обязан его выручить. Ключевое в рассказе Макаренко «обещал – и пропал», а значит, с Меченым случилось что-то нехорошее, ибо он не из тех, кто обещает и не делает. А значит, решение в данной ситуации может быть только одно.

– Согласен, – прохрипел я. – Только напомни, на кого ты работаешь, а то я запамятовал как-то. Хоть буду знать, подыхая, чье задание провалил.

Макаренко слегка скривился, будто лимон откусил, но все же проговорил занудным голосом текст, который ему уже, по ходу, осточертело повторять тем, кого он вербует:

– Я представляю Комитет по предотвращению критических ситуаций. Или проще – группу «К». Комитет – а тогда он назывался комиссариатом – был образован практически вместе с НКВД сразу после Октябрьской революции. Основной задачей этой структуры была внешняя стратегическая разведка, а также предупреждение действий других стран, направленных на подрыв советской власти в России. Позднее к функциям группы «К» прибавился негласный контроль над всеми структурами НКВД, а также антидиверсионная деятельность стратегического масштаба. С тех времен и до сегодняшнего дня группа «К» стоит на страже интересов Родины…

– Вспомнил, – перебил его я. – Иногда случается, что ваши специалисты не в состоянии своими силами справиться с проблемой. И тогда вам приходится привлекать к сотрудничеству профессионалов со стороны.

– И тут ты не ошибся, – кивнул Андрей. – Так поступают спецслужбы во всем мире, и мы не исключение.

Я хотел съязвить в ответ, но не вышло – из горла вырвался лишь хрип. И картинка перед глазами начала мутнеть. Макаренко кинул взгляд на приборы, которые были наставлены возле моей койки, и сказал:

– Ну что ж, сталкер, ты теряешь сознание. Перенапрягся после ранения и выхода из комы, бывает. Но коль ты согласился поработать на благо государства, то мы это сейчас исправим.

Он встал со стула, довольно бесцеремонно перевернул на правый бок мое безвольное тело, и я услышал хруст плоти, разрываемой толстой иглой шприца – видимо, чтоб вязкая субстанция прошла сквозь отверстие в металле, игла требовалась нестандартная.

А потом мой мозг буквально взорвался! Ощущения были, будто мне в череп, словно в костяную кастрюлю, плеснули крутого кипятка. Я открыл было рот, чтобы заорать, но звука не было – перехватило легкие. Болью. Будто тот кипяток из башки пролился в грудь, и мои внутренние органы начали вариться заживо.

Буквально за несколько секунд адская, ни с чем не сравнимая боль мгновенно распространилась по всему телу. Думаю, еретикам, сжигаемым на костре, было комфортнее, чем мне: их жгли снаружи, и они могли орать сколько душе угодно, хоть как-то отвлекаясь от неописуемых страданий. Меня же проклятая выжимка из уникального артефакта варила заживо изнутри, и мне ничего не оставалось, кроме как пытаться протолкнуть в себя хоть немного воздуха и наблюдать, как мои сведенные судорогой пальцы с треском рвут белую больничную простыню.

Это было невыносимо больно… но в то же время прекрасно! С такой травмой, как у меня, человек физически не может корчиться и извиваться, словно угорь на раскаленной сковородке. А мое тело исполняло это с азартом, и я чувствовал боль каждой клеткой своего тела!

Чувствовал!

Боль!

Что может быть прекраснее на свете после того, как тебе озвучили приговор, который в миллион раз страшнее смертного?

Наконец я с хрипом, слезами и соплями втянул в себя нехилую порцию воздуха, тут же выдохнул ее вместе со сгустком мокроты, скопившейся в легких, – и душевно так блеванул в сторону Макаренко. Однако Андрей очень точно и профессионально ушел от моего извержения, обильно залепившего экран какой-то медицинской машины, датчики которой были подключены ко мне в изобилии.

Впрочем, в них уже не было надобности. Мое тело, приговоренное к неподвижности, ожило, и сейчас его трясло, словно в лихорадке. Но я ощущал его так же, как и прежде, – и наплевать, что меня колотит озноб, будто я только что вылез из холодильника. Бывало и намного хуже – например, несколько минут назад, когда хотелось только одного: чтоб Андрей вытащил свой пистолет из кобуры и выполнил свое обещание.

А теперь по мере того, как озноб потихоньку сходил на нет, в брюхе у меня зарождалось знакомое каждому сталкеру тянущее ощущение, которое возникает, когда не пожрешь пару суток. Нет, примерно трое. Хотя, пожалуй, где-то с неделю.

– Эффект замечательный, – сказал Макаренко, бросив взгляд на часы. – От инъекции до полного восстановления три с половиной минуты вместо прогнозируемых двенадцати, что подтверждает выводы ученых Института, хорошенько тебя исследовавших, пока ты был в отключке.

– И… что за выводы? – проговорил я, постукивая зубами: дрожь еще не до конца покинула мое тело.

– Ты скорее мутант, чем человек, – отозвался Макаренко. – Впрочем, для этого вывода достаточно обычного рентгеновского исследования – у обычного человека вряд ли приживутся металлическая пластина на груди, нож в правой руке, похожая на червя неведомая тварь в левой и совершенно непонятная светящаяся субстанция в области сердца, похожая на осколок артефакта. Впрочем, время бесед прошло, сталкер. Пора приступать к заданию, так как времени на его выполнение у тебя осталось меньше суток. Стимуляторы тебе не потребуются, «марганцовка» даст энергии покруче любого из них. Про то, что следует поторопиться, повторять не буду. Экипировку получишь на первом этаже, поешь в машине – судя по твоим голодным глазам, ты сейчас не прочь откусить мне руку и сожрать ее вместе с костями.

* * *

Со времени моего последнего посещения Институт аномальных зон изрядно изменился. Теперь он еще больше напоминал неприступную крепость: две автоматические пушки 2А42 на крыше, пулеметы на вышках, бетонный трехметровый забор со спиралью Бруно, натянутой поверху, четыре БТР-80, которые, словно огромные сторожевые собаки, замерли в разных углах периметра. Ну и, само собой, вооруженные парные патрули, обходящие территорию Института, которых я с ходу насчитал минимум пять.

Выйдя наружу, мы с Макаренко загрузились в УАЗ, подогнанный водителем в форме без знаков различия и с лицом, словно вырубленным из камня. Я закинул на переднее сиденье объемный рюкзак и автомат, которыми меня снабдили на местном складе вместе с полным комплектом униформы, после чего мы с Андреем расположились на заднем сиденье.

При этом, помимо всего прочего, я прихватил с собой килограммовую банку тушенки, армейский сухпай и найденный на складе советский «ложковил» – складной нож, снабженный ложкой и вилкой и при этом разделяемый на три части. Удобная штука, когда жрать хочешь, точно стадо оголодавших пираний, и готов точить все что угодно, даже обивку сидений УАЗа. Правда, сейчас у меня была лучшая альтернатива, и я, разложив еду прямо на картонной упаковке сухпая, как на столе, молотил в три горла, чавкая и захлебываясь обильными слюнями.

Признаюсь, было неудобно, но я ничего не мог с собой поделать.

– Не стесняйся, – подбодрил меня Макаренко, когда автомобиль тронулся с места. – Это нормальная реакция организма на зашкаливающую регенерацию.

Стеснение сейчас было последним, о чем я мог думать. Очень быстро пустая банка из-под тушенки улетела за борт УАЗа, следом отправились остатки сухого пайка, которые невозможно было сожрать всухомятку. Животный голод немного отступил, и ко мне помаленьку вернулась способность соображать и оценивать ситуацию.

Между тем машина выехала за мощные стальные ворота Института, и я практически сразу разглядел тонущие в утренней дымке знакомые пулеметные вышки Кордона, по периметру огораживающего Чернобыльскую Зону, – Международный Институт исследования аномальных зон находился неподалеку от объекта изучения.

Я бросил взгляд на американские тактические часы, которыми меня тоже снабдили. Итак, на всё про всё у меня чуть больше двадцати трех часов. Что ж, придется поднапрячься. Сейчас задача уже не казалась мне невыполнимой – в теле бурлила дурная энергия, словно в ядерном реакторе…

– Не обольщайся, – сказал Макаренко, заметив мое состояние. – Эффект временный. Думаю, часов через десять начнется спад действия «марганцовки», так что чем быстрее ты вернешься в Институт, тем для тебя лучше.

Я посмотрел на агента таинственной группы «К».

– Что мне еще надо знать?

Андрей криво усмехнулся.

– Не уверен, что это тебя подбодрит, но все же лучше тебе и правда знать, чем оставаться в неведении. Твои эксперименты со временем привлекли внимание не только нашей группы, аналоги которой есть во всех серьезных государствах мира. И, по нашим сведениям, их неслабо тряхнуло, когда ты принялся менять прошлое[2]. Конечно, согласно твоему желанию, Монумент откатил назад последствия той встряски, но даже самая могущественная аномалия Зоны не может на сто процентов вернуть все назад, как было. Потому первое: не удивляйся тому, что с существующей реальностью может быть что-то не так. И второе. Никакому правительству не понравится, что судьбой вверенного ему государства может вертеть, как захочет, какой-то сталкер-одиночка. Думаю, ты понял.

– Ага, – отозвался я. – Знаешь, мне не впервой отправлять на тот свет тех, кто пытается меня убить.

– Прозвучало самонадеянно, – сказал Макаренко. – Даже Легенды Зоны порой получают пулю в лоб и умирают, как самые обычные люди.

– Вряд ли кто-то сильно загрустит, если это произойдет со мной, – возразил я. – Скорее те, кто меня знал, вздохнут свободно. Да и мне не придется метаться по Зоне, как наскипидаренному коту, разыскивая Меченого. Так что в случае реализации твоего сценария всем будет только лучше.

– Мое дело предупредить, – пожал плечами Андрей Макаренко.

* * *

Счастье подобно солнцу. О нем не думаешь, его не замечаешь, пока оно светит тебе и греет тебя. Когда хорошо – вроде так и должно быть. И кажется, что теперь так и будет всегда…

Виктор шел по улице, стараясь дышать экономно – все-таки воздух в Токио совсем не такой, как в горах. Но кумитё[3] виднее, в какую из школ клана назначить инструктором мастера стихии Пустоты. И если раньше Виктор тренировал бойцов далеко отсюда, в традиционном додзё[4], то с недавних пор к его услугам был роскошный современный тренировочный зал, снабженный всем необходимым и занимавший целый этаж элитного небоскреба.

А еще с ним была дочь. Юки. То самое солнце, что согревало его с тех пор, как он нашел ее… Правда, Виктор никогда бы не признался в этом ни ей, ни даже себе. Юной девушке, воспитанной в древних традициях японских убийц-ниндзя, европейские слюнявые переживания так же чужды, как юбки, губная помада и залипание в сотовых телефонах с утра до вечера. У нее есть другое занятие – тренировки с утра до вечера. Так ее воспитывала покойная мать-куноити[5], так ее продолжает воспитывать отец, который за свои заслуги перед кланом Сумиёси-кай получил почетное прозвище Оми-но ками, что означает «дух провинции Оми».

Однако если целыми днями сидеть в додзё, пусть даже фантастически грамотно оборудованном, можно и рехнуться от однообразия. Потому Виктор взял себе за правило по вечерам прогуливаться по оживленным улицам Токио, где высоченные здания облеплены яркой, кричащей рекламой, потоки машин нескончаемы, словно бурные горные реки, а люди очень похожи друг на друга. Савельев неслабую часть своей жизни провел в Японии, но так и не смог избавиться от известного европейского стереотипа. Впрочем, японцы говорят, что гайдзины[6] тоже все на одно лицо, так что у европейцев и азиатов этот стереотип работает в обе стороны.

Несмотря на суету, царящую вокруг, Виктор отдыхал, перемещаясь в людских потоках. Чужие мысли и переживания, которые он ощущал на ментальном уровне, отвлекали его от постоянной напряженной работы, омывали, точно струи теплого летнего дождя, позволяли внутренне расслабиться перед тем, как снова с головой окунуться в работу. Мысли и эмоции людей, проходящих мимо, Савельев воспринимал именно так – как капли воды, что стекают с тела, смывая дорожную пыль, перед тем как упасть на асфальт. При этом ни ты не думаешь о них, ни они о тебе…

Хотя сегодня вдруг в сплошной стене таких вот равнодушных капель Виктор уловил изменение общей картины. Как если бы среди струй серого, монотонного, холодного дождя вдруг нашлась одна неестественно горячая капля, которая чувствительно обожгла висок.

Это было намерение.

Не внимание девушки, окинувшей оценивающим взглядом гайдзина с хорошей фигурой, угадывающейся под одеждой. Не хмурая, неприязненная реакция ее спутника, уловившего этот взгляд, которая не ощущается никак, ибо не несет реальной угрозы.

Это было другое.

Когда человек замыслил убийство, его намерение – это направленный сгусток энергии, максимально повышенное внимание к цели, особенно если убийца знает, что цель опасна. И за долю секунды до самого́ убийства даже нетренированный человек может почувствовать нечто, например беспричинно обернуться, сам не понимая, зачем это сделал, – и принять в лицо пулю, выпущенную в затылок.

Однако совсем иное дело, когда кто-то хочет убить человека, не просто прошедшего спецподготовку в секретной школе ниндзя, но и носящего в себе ками великого воина[7], жившего несколько веков назад…

За долю секунды Виктор все понял и все оценил. Убийца, засевший в невзрачной серой машине, припаркованной на другой стороне улицы, еще выбирал пальцем слабину спускового крючка, а Савельев уже знал, куда полетит пуля. Враг целился ему в висок, и уйти от этого выстрела было легко.

Ему.

Но не той парочке, с которой он только что поравнялся. Если он поднырнет под линию выстрела, пуля пробьет навылет недовольную физиономию высокого японца и, развернувшись в черепе и пройдя навылет, как минимум выбьет глаз его спутницы, по случаю свидания надевшую туфли на высоком каблуке.

Разумеется, Виктор не мог этого допустить.

И он начал действовать.

Молниеносный удар кулаком в живот согнул вдвое недовольного японца, которого Виктор с силой толкнул на его девушку. Громкий стон и хруст сломанного каблука заглушили шелест пули, пролетевшей в сантиметре от уха девушки. В спину Виктора полетели проклятия прохожих, которые видели эту сцену – и увидели лишь одно: белый гайдзин беспричинно избил двух влюбленных.

Но Савельеву было не до них. Он вихрем несся через улицу к серой машине, водитель которой сразу после выстрела попытался покинуть место неудачного покушения…

И ему это почти удалось.

Почти.

Двигатель взревел, автомобиль дернулся с места… но уехал недалеко.

Виктор разбежался, подпрыгнул, ногой оттолкнулся от капота проезжавшей мимо машины – и подошвами обеих кроссовок влетел в боковое стекло серого автомобиля.

Удар был страшным. Водителя вместе с выбитым стеклом швырнуло на пассажирское сиденье. Виктор же, схватившись руками за крышу машины, резко ввернул свое тело в салон, словно штопор в пробку, и успел перехватить руку убийцы с зажатым в ней пистолетом, снабженным длинным глушителем.

Незадачливый киллер, расположившийся на заднем сиденье, дернулся с недюжинной силой – и выдернул свою руку из стального захвата.

Без пистолета.

И сломанную в двух местах.

На адреналине боль приходит позже. Левой рукой убийца резко выхватил из-за пазухи слегка изогнутый нож-танто – и сделал это зря. Не появись этот нож, может, он остался бы жив. Но у хорошего бойца всегда закреплен устойчивый рефлекс: вооруженного противника нужно убивать. Потому что, если этого не сделать, он убьет тебя. Правило простое и однозначное, как патрон в патроннике. Не нажмешь на спуск – умрешь сам. Нажмешь – выживешь. Вот и вся наука.

Виктор дважды коротко ударил. Первый раз согнутым пальцем в глаз врага, и когда тот рефлекторно поднял обе руки к лицу, стремясь унять резкую вспышку боли в глазнице, – основанием ладони по рукояти танто, все еще зажатой в руке убийцы.

Длинный, остро заточенный клинок легко пробил грудную клетку, пронзил сердце и кончиком уперся в позвоночник. Однако тот, кто умеет убивать профессионально, знает – это еще не смерть. Сердце не так-то просто остановить. Даже пробитое насквозь, оно еще дергается, выполняет свою функцию. Правда, недолго, но тем не менее.

Виктор перегнулся через переднее сиденье, схватил умирающего за лацкан пиджака, притянул к себе, и, глядя в глаза, задал лишь один вопрос:

– Кто?

Савельев не ждал ответа – да он был ему и не нужен. Тем более что истинный член клана якудза скорее умрет в муках, нежели выдаст врагу необходимую информацию. Однако любой человек, услышав вопрос, заданный при подобных стрессовых обстоятельствах, обязательно представит себе ответ.

И Виктору этого было достаточно.

Он не мигая смотрел в глаза умирающего, мысленно слившись с его ками, – и в его голове немедленно возникла картинка. Чужая мысль, образ, недавнее воспоминание. Возникла – и пропала, так как убийца осознал, что сейчас происходит, и заставил себя не думать. Что не так-то просто, когда на тебя ментально давит мастер стихии Пустоты.

Но умирающий справился. Когда жуткая, нереальная боль захлестывает мозг, думать он может лишь об одном – чтобы эта боль прекратилась.

Послышался глухой хруст. Убийца улыбнулся губами, мгновенно ставшими вишнево-красными, и выплюнул в лицо Виктора свой откушенный язык.

Однако за мгновение до этого Савельев понял, что происходит, и свободной рукой ударил умирающего в край челюсти.

Окровавленный язык шлепнулся на пол салона, голова убийцы дернулась и безвольно повисла, после чего поток крови хлынул изо рта на грудь умирающего.

Вот только Виктор этого уже не видел. Распахнув дверь, он выскочил из машины и бегом ринулся по улице.

Он знал, куда бежать, и это было недалеко. В Японии очень мало свободного места для застройки, и, когда оно находится в престижном районе, нередко случается так, что резиденции заклятых врагов располагаются в шаговой доступности друг от друга…

Это был высоченный небоскреб – на первый взгляд деловой центр, один из многих, но по сути – настоящая крепость. В роскошном вестибюле за раздвижными стеновыми панелями скрывались пулеметные гнезда. Днища лифтов по нажатию специальной кнопки могли резко откидываться вниз, и пассажир падал в шахту раньше, чем успевал испугаться. В шахте же специальное механическое устройство тут же принимало в работу бездыханное тело: расчленяло, измельчало в сырую от крови пыль, после чего смывало в городскую канализацию.

Подобные устройства были не только в лифтах – их хватало по всему зданию: в полах, имеющих свойство разверзаться под ногами нежелательных посетителей, в стенах специальных комнат, которые мгновенно схлопывались, как только такой посетитель переступал порог, в потолках, столь же быстро опускающихся, дабы расплющить человека, словно муху, попавшую под мухобойку.

И, само собой, в здании была охрана. Не обычные секьюрити с пистолетами в кобурах, а безоружные с виду люди в деловых костюмах, умеющие убивать одним движением пальца, способного расколоть свежую двухдюймовую доску, выточенную из японского дуба. Впрочем, те люди знали десятки других способов отправить человека в лучший мир.

И Виктор знал об этом, однако сейчас он направлялся именно в это здание – резиденцию одного из самых могущественных в Японии кланов якудза Ямагути-гуми.

Это было равносильно самоубийству даже для такого специалиста, как Савельев, – тем более что члены этого клана по непонятной причине только что пытались убить его. Кланы Ямагути-гуми и Сумиёси-кай, к которому принадлежал Виктор, соперничали уже много веков, но сейчас между ними был мир – зыбкий, будто утренний туман, и настолько же временный. Однако Виктор не слышал о том, чтобы договор о мире перестал действовать, и потому он должен был выяснить, с какой это радости члены Ямагути-гуми ни с того ни с сего решили убить его прямо посреди улицы.

Он ожидал, что в вестибюле здания его попытаются убить или как минимум задержать, но охрана сделала вид, что его просто не существует. Странно…

Виктор вошел в лифт и нажал на кнопку с иероглифом, означающим пентхаус, самый верхний этаж небоскреба, куда простым смертным вход был строго воспрещен. Обычно эта кнопка банально не срабатывала, если кто-то нажимал на нее случайно, не введя специальный код посредством быстрого нажатия на остальные кнопки лифта.

Но не сегодня.

Лифт тронулся, набирая скорость. Савельев на всякий случай отошел к стене и коснулся кончиками пальцев холодного поручня, отлитого из желтого металла, очень похожего на золото. Если пол провалится под ногами, Виктор успеет схватиться за этот поручень, встать на него ногами и, выбив потолок, проникнуть на крышу лифтовой кабины. Если же потолок начнет опускаться, то придется оторвать от стены красивую металлическую деталь, и использовать ее как дубинку, чтоб проломить тот потолок, и…

Но кабина продолжала бесшумно нестись дальше вверх. Скорость подъема ощущалась лишь возникшим давлением в животе, да мелькали цифры на электронном табло, отсчитывая этажи – «36, 37, 38…».

Наконец лифт остановился, но никто, как ожидалось, не стал прочесывать кабину автоматными очередями. Двери кабины разошлись в стороны, и за ними никого не было. Интересно. Зачем тогда пытались убить на улице – и не пытаются здесь?

Виктор вышел, отметил про себя расположение чуть более светлых потолочных панелей, под которыми могли скрываться пулеметы, и пошел вперед по огромному этажу, оформленному в траурных белых тонах: этот цвет часто использовали средневековые воины-самураи как символ готовности умереть в бою.

Вдоль стен стояли древние самурайские доспехи о-ёрой, водруженные на специальные ящики кара-бицу. Виктор на глаз прикинул стоимость этих антикварных раритетов преимущественно эпохи Хэйан и мысленно присвистнул: похоже, эта коллекция доспехов могла бы окупить постройку всего небоскреба. Впрочем, клан Ямагути-гуми никогда не испытывал недостатка в средствах.

Длинный белый коридор оканчивался входом в зал, богато украшенный антикварным оружием. В центре зала стояло деревянное кресло с подлокотниками в виде голов драконов. На кресле сидел мужчина средних лет в деловом костюме. При появлении Виктора он слегка кивнул головой в знак приветствия.

Савельев мысленно усмехнулся. Надо же, глава Ямагути-гуми, приказавший его убить, приветствует его первым.

Виктор неглубоко и без особого почтения поклонился – ровно настолько, чтобы такой поклон не сочли оскорблением. Савельев понимал, что он пришел в логово ядовитых змей и жив сейчас лишь потому, что змеи то ли сыты, то ли не в настроении записать на свой счет еще одного воина враждебного клана.

– Приветствую тебя, Оми-но ками, дух провинции Оми, – проговорил человек в кресле.

– И я приветствую тебя, кумитё клана Ямагути-гуми, – отозвался Виктор.

Кроме него и кумитё в зале никого не было, но Савельев знал, что сейчас на него направлены несколько стволов, которые превратят его в решето, если он сделает любое резкое движение, причем стрелять будут не люди, а автоматика, которая по-любому среагирует быстрее самого что ни на есть тренированного человека. Подобные дорогущие охранные системы были и в небоскребе клана Сумиёси-кай, расположенного в паре кварталов отсюда, и вряд ли здесь защита кумитё была организована менее профессионально.

– Зачем? – спросил Виктор. Лишних слов не требовалось, кумитё всё понял и без них.

– Это была проверка, – отозвался глава Ямагути-гуми. – На случай, если спокойная жизнь в столице ослабила твои навыки. И ты прошел эту проверку на отлично.

Виктор кивнул.

– Ну да. А заодно избил двух ни в чем не повинных прохожих и зверски убил двоих пассажиров автомобиля, у которых наверняка безупречная репутация. Думаю, это зафиксировали не только уличные камеры, но и еще несколько профессиональных в высоком разрешении, оказавшихся в руках у прохожих чисто случайно. И по совокупности доказательств у суда не будет ни малейшего повода усомниться в том, как все было.

– Неплохо, Оми-но ками, – кивнул кумитё. – Проверка показала, что спокойная и размеренная жизнь в Токио нисколько не повлияла не только на твои профессиональные навыки, но и на умение логически мыслить.

– Зачем? – повторил Виктор.

– Все просто, – откликнулся глава конкурирующего клана якудза. – Твой хороший друг по прозвищу Снайпер, похоже, в совершенстве овладел способностью изменять прошлое и влиять на Равновесие. И нам стало интересно узнать, как он это делает. Приведи к нам Снайпера, и все записи с камер исчезнут, а оставшиеся в живых свидетели забудут о том, что когда-либо видели тебя.

Савельев усмехнулся.

– Надеюсь, уважаемый кумитё понимает, что у клана Сумиёси-кай достаточно влияния для того, чтобы доказать истину любому суду.

Кумитё вновь кивнул.

– Не исключаю, что в случае твоего отказа помочь нам клан идеалистов и неудачников добавит себе проблем, вступившись за белого гайдзина. И, возможно, у них даже что-то получится. Но тогда, к моему искреннему сожалению, легендарный Оми-но ками больше никогда не увидит свою дочь.

Белая стена за спиной кумитё внезапно превратилась в громадный экран, на котором юная девушка, облаченная в черный тренировочный костюм-кэйкоги, ловко метала в мишень сякэны[8] различными способами. Из рукава, с поворотом, в прыжке, в падении, с обеих рук, три сразу с одной руки… Виктор на мгновение невольно залюбовался отточенностью движений дочери, но потом пришло осознание.

Тренировка происходила в додзё Ямагути-гуми. И дело даже не во флагах с эмблемами, развешанных по углам, – цепкий глаз воина-ниндзя уловил нюансы традиционной постройки, характерной для строений именно этого клана, возведенных в потайных уголках Японского архипелага, который насчитывает более шести тысяч островов. Можно потратить всю жизнь, разыскивая потайную тренировочную базу клана Ямагути-гуми, и так и не найти ее – якудза очень хорошо умеет прятать то, что не предназначено для лишних глаз.

Усилием воли Виктор подавил желание броситься вперед и одним ударом отправить главу враждебного клана в страну Токоё[9]. Какой бы совершенной ни была охранная система, вряд ли она успеет моментально среагировать на молниеносное движение ниндзя Стихии Пустоты.

Но в то же время Савельев прекрасно понимал, что смерть кумитё не вернет дочь – как и его смерть, которая последует незамедлительно после этого убийства. Потому он не двинулся с места, и ни один мускул не дрогнул на его лице, даже когда дочь, закончив упражнение, подошла к камере, и, глядя в объектив, произнесла:

– Ты нужен мне, отец.

Экран погас. Глава клана Ямагути-гуми едва заметно склонил голову – ему понравилась выдержка Виктора.

– Как видишь, с твоей дочерью хорошо обращаются, – сказал кумитё. – Пока ты будешь в отъезде, ее станут тренировать лучшие воины нашего клана, и, само собой, она ни в чем не будет нуждаться. Естественно, когда ты приведешь к нам Снайпера, вы немедленно воссоединитесь. Более того: когда ты выполнишь задание, на твой счет в банке будет переведены пятьсот миллионов иен – сумма небольшая, но достаточная для того, чтобы несколько лет посвятить себя только воспитанию своего ребенка, не думая о деньгах.

Виктор усмехнулся.

– Благодарю за щедрость. Теперь я хотя бы знаю цену своей совести.

Кумитё пожал плечами.

– Поверь, Оми-но ками, это очень хорошая сделка. Все имеет свою цену. Обычно совесть ценится намного дешевле, а у большинства людей она вообще не стоит ничего. Благородство, сострадание, совесть – всего лишь придуманные сущности, которые мешают жить. Отсеки их, и жизнь станет намного проще и понятнее. Надеюсь, ты слышал про бритву Оккама? Хочу дать тебе совет: применяй этот закон почаще, воин Пустоты. Обрубай лишние сущности, и тогда не придется сокрушаться о цене того, чего у тебя нет…

Виктор молчал, глядя сквозь кумитё, словно того не существовало.

Глава клана Ямагути-гуми прервал свою речь и сказал раздраженно:

– Внизу ждет автомобиль, который отвезет тебя в аэропорт. Послезавтра ты уже будешь в Киеве. Беседа окончена.

Виктор развернулся и направился к выходу из зала, затылком ощутив легкое колебание воздуха – то глава клана Ямагути-гуми не смог сдержать вздоха облегчения. Все-таки и ему, несмотря на свойственную статусу выдержку, нелегко далась беседа с лучшим воином клана Сумиёси-кай.

* * *

Автомобиль остановился возле контрольно-пропускного пункта «Дитятки». Макаренко вышел, потянулся, расправляя нехилые плечи, будто не на него были сейчас направлены два пулемета с вышек, расположенных справа и слева от КПП. По ходу, он знал – караульные не выстрелят. Ибо себе дороже. Но бдительность проявить, показать, что службу тащат с зашкаливающим рвением, – это обязательно.

Из дверей КПП вышел хмурый капитан в камуфле с нашивками Службы безопасности. Зыркнул в нашу сторону, скривился, будто муху проглотил, и махнул рукой кому-то невидимому. Видать, предупрежден был, кто приедет и зачем, потому даже документы не спросил. Плюнул в сторону урны, стоявшей неподалеку от нас, и ушел к себе обратно в двухэтажную кирпичную будку с пулеметным гнездом на крыше.

Стальные ворота, закрывавшие проход в Зону, медленно приоткрылись – ровно настолько, чтоб один человек мог протиснуться между створками.

– Ну, удачи тебе, сталкер, – сказал Макаренко. После чего загрузился обратно в УАЗ и уехал. А я вполне себе легально направился туда, куда обычно пробирался глубокой ночью, рассекая «Бритвой» стальные нити колючей проволоки и рискуя поймать свинцовую очередь между лопаток.

В Зону.

– Не стрелять, – раздался позади меня недовольный голос капитана, усиленный громкоговорителем, установленным на крыше КПП. – Это спецагент с особым заданием.

Что ж, Макаренко, и на том спасибо, что предупредил начальника пулеметчиков, засевших на вышках Кордона. Тут парни простые, стреляют во все, что движется в Зоне. И если не дать им четких указаний, вполне могут сработать по инструкции, и пофиг, что объект спокойно вышел из «Дитяток». Человек? Человек. В Зоне? В Зоне. Получи свинцовый гостинец в затылок. Ибо нефиг людям в Зоне делать. Такая вот простая инструкция…

По ночам, пересекая Кордон, на адреналине обычно не замечаешь разницы между так называемой Большой землей и зараженными землями. А сейчас, средь бела дня, в относительно спокойной обстановке, я почувствовал запах.

Вроде несколько метров всего прошел от Кордона и сразу ощутил сладковато-приторную вонь гниющей плоти, смешанную с освежающим ароматом озона: видать, где-то неподалеку притаился «электрод», пару дней назад убивший кого-то.

Возле аномалий постоянно так воняет. Смертью. Любой живой твари нужно чем-то питаться, и аномалии не исключение. Хотя многие считают и аномалии, и артефакты лишь отходами производства «мусорщиков», жутких тварей из другого измерения, что сваливают свой мусор в Зону. А потом тот «мусор», обладающий аномальными свойствами, собирают сталкеры для продажи торговцам и держателям баров, которые по сути являются обычными барыгами. Скупают у сталкеров арты за бесценок, а потом продают их на Большую землю, прикрутив к ценнику по десять концов, а то и побольше.

Кстати о барах.

Если хочешь кого-то найти, путь у тебя один – в сталкерский бар. Странные места эти бары, разбросанные по всей территории Зоны. Все о них знают, и военные в том числе. Однако группы зачистки зараженных земель от криминального элемента выпиливают эти злачные заведения крайне редко. Почему – понятно. Уж больно прибыльный денежный ручей течет через те бары на Большую землю, и военные, охраняющие не Зону от нас, а нас от Зоны, в том бизнесе имеют самый прямой интерес. История старая, как мир: тот, кто поставлен охранять склад с ценностями, зачастую выносит из него больше, чем самый наглый ворюга.

Мое предположение подтвердилось: в высокой траве, росшей по обочинам старой разбитой дороги, что-то ярко сверкнуло. Раздался треск, но я был наготове, отпрыгнув в сторону.

Вовремя.

Из травы, сжигая на своем пути зеленые стебли, через дорогу метнулся в мою сторону длинный разряд молнии…

Недостаточно длинный. Я уже по запаху понял, что аномалия относительно сыта и потому не будет сильно напрягаться, чтобы раздобыть себе пропитание.

Так и случилось.

В дыре, прожженной разрядом молнии в травяном массиве, я увидел «электрод» средних размеров и обожженное мертвое тело рядом с ним. Судя по обгоревшим обрывкам недорогой кожаной куртки – сталкер. Крался ночью и нарвался на притаившуюся аномалию. Надо же, раньше они так близко к Кордону не подбирались.

Я оглянулся.

Пулеметчики на вышках и на крыше блокпоста смотрели в мою сторону. И начальник КПП стоял возле открытого окна второго этажа, держа в руке чашку. Наблюдали, ожидая, что меня аномалия поджарит. А что им? Сказали пропустить сталкера в Зону – пропустили. Ну а дальше не их забота, что в ста метрах от Кордона живого человека убьет «электрод». Вон, собрались посмотреть на забаву. Сволочи.

Поняв, что развлечения не будет, начальник отошел от окна, а один из пулеметчиков недвусмысленно повел в мою сторону стволом РПК. Мол, проходи, не задерживайся, пока мы не решили, что ты преступник, проникший на запретную территорию.

Ладно, намек понятен.

Я развернулся и пошел вперед по разбитой дороге, параллельно освежая память посредством выданного мне на складе Института навороченного коммуникатора последней модели. Фактически это был КПК со встроенным модулем мобильной связи, специально разработанный для условий Зоны. Недешевая штука. Подавление помех, устойчивость к радиации, встроенный детектор аномалий, еще куча каких-то наворотов. Макаренко заверил, что прибор прошел все испытания и показал себя превосходно. Что ж, поживем – увидим.

До хорошо знакомых мне баров было далековато. Конечно, то заведения серьезные, раскрученные, и при достаточной доле везения там можно получить необходимую информацию. Но, во-первых, в больших кабаках зачастую тусуются члены основных группировок Зоны, хором объявивших на меня охоту. И, во-вторых, у меня было слишком мало времени для длительных переходов через зараженные земли.

Но выручил навороченный КПК, по запросу «Кабак» выдавший точку на карте в четырех километрах от меня. Заведение называлось «Бар “Сталкерский”». Не припомню такого, по ходу, что-то новенькое. Электронная карта тут же обозначила, что до Чернобыльской катастрофы на этом месте было небольшое село Каменка, эвакуированное после аварии. Что ж, можно попробовать поискать информацию о Меченом там, ибо все равно больше негде…

* * *

Четыре километра в Зоне бывают разными. Кто-то пройдет их запросто, не встретив ни мутантов, ни аномалий, ни бандитов, лишь подпортив себе настроение унылыми пейзажами, грозовым небом, словно давящим на макушку, да жидкой грязью, из которой приходится выдирать берцы, едва сойдя с дороги.

А кому-то везет меньше…

Он лежал на спине и напряженно смотрел в небо, будто надеясь увидеть там что-то очень важное для себя. Сталкер. Обычный, из одиночек, каких много шатается по зараженным землям в надежде найти здесь свое счастье. Или свою судьбу.

Этот – нашел.

Но не счастье.

Лужу. При приближении к которой мой КПК со встроенным детектором аномалий предупредительно затрещал. С виду обычная лужа – большая, грязная, с бензиновыми разводами на поверхности. Сталкер лежал возле нее, ноги – в ней. Вернее, то, что от них осталось. Лужа была мутной, но мелкой, и я ясно видел под поверхностью воды голые кости – все, что осталось от ног несчастного. А то, что было выше, что не коснулось поверхности аномалии, осталось нетронутым.

Я аккуратно обошел аномалию и приблизился к сталкеру.

– Больно?

Он перевел глаза на меня.

– Нет. Только кажется, что с ногами что-то не так. Шел себе – и вдруг перестал их чувствовать. Упал. Теперь боюсь вниз посмотреть. Про эту Зону много всего рассказывают. Но ничего. Вот соберусь с духом, встану, и дальше пойду. Только это… Браток. Глянь, что там с ногами. Нормально же все, да?

– Нормально, – сказал я, незаметно для несчастного расстегивая кобуру «глока». – Бывает такое здесь. Усталость, нервы. Отдохнешь – и шагай себе дальше.

Парень был крупный, кило под сто. Я такого точно три оставшихся километра до бара не дотащу. А если б даже и да, то бар – это не госпиталь для инвалидов. Прирежут по-тихому, труп обчистят до нитки, а тело отнесут метров на двести, чтоб содержимым рваных кишок не воняло, и бросят на радость ночным мутантам. К Кордону тащить – тем более без толку. Там всех, кто из Зоны выходит, косят из пулеметов без разбору – как и тех, кто пытается проникнуть в Зону.

Но незаметно не получилось. Почувствовал он, хоть и не видел, что делаю, – я со стороны макушки зашел.

– Я так и понял, что это всё, – сказал он на удивление спокойно. – Просто сам не смог… ну, ты понимаешь. Выручи, браток. Сделай так, чтоб сразу. Сможешь?

– Конечно, – сказал я. – Больно не будет, не переживай.

– Спасибо, – сказал он.

Я поднял ствол пистолета, совмещая мушку со лбом сталкера, покрытым крупными каплями пота.

– Погоди, – негромко произнес он. – Я тут нашел… как это называется у вас? Артефакт? Забери себе за услугу. Не привык я должным быть кому-то. У меня в правом кармане. Не знаю, ценный или нет, я впервые в Зоне. Только забери обязательно, ладно?

– Ладно.

Он говорил что-то еще. Ему было страшно. Смерть в первый раз – это всегда страшно, потом привыкаешь. А сейчас он хоть и принял решение, однако, как любое живое существо, оттягивал последний момент. У меня же было слишком мало времени, чтобы смотреть на то, как он пытается отсрочить неизбежное. Прости, сталкер, но я не могу себе позволить тратить на это свои драгоценные секунды.

Хлопнул выстрел. Рукоять мягко ткнулась в ладонь – у этой модели «глока» на редкость деликатная отдача.

Я не соврал, сталкер-новичок и правда ничего не почувствовал: под австрийский «глок» мне были выданы так называемые «полицейские» патроны 9×19 с пулями, оставляющими во лбу аккуратное круглое входное отверстие и выносящими на выходе мозги вместе с затылочной костью. Когда у человека в черепе внезапно появляется дыра, в которую можно засунуть кулак, смерть приходит быстро и совершенно безболезненно.

Времени у меня было в обрез, но я привык выполнять обещания. Засунув руку в карман мертвецу, я вытащил оттуда артефакт, цветом и правда похожий на темно-красное небо перед выбросом. Был он величиной с грецкий орех и немного напоминал «Кровь затона». Правда, внутри у него находилась не маленькая галактика, а крупное вытянутое включение, напоминающее глаз змеи. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: я держу в руке тот самый «Глаз Выброса», о котором говорил Макаренко.

Впрочем, возвращаться обратно было рано. Помнится, Андрей говорил о нескольких артефактах, а это как минимум два. Блин, и зачем я в это ввязался? Найти в Зоне пару уникальных артефактов за сутки – задание в высшей степени невозможное.

Хотя – уже один.

Я на всякий случай обыскал труп, но не обнаружил ничего, кроме тощей пачки советских рублей образца шестьдесят первого года, имеющих хождение в Зоне в качестве местной валюты, полупустой пачки сигарет, китайской зажигалки, надкусанного батона серого хлеба и сложенной пополам фотографии какой-то девчонки, на обороте которой было написано пять слов: «Люблю, жду, надеюсь. Твоя Аня».

– Не надейся, Аня, – сказал я, кладя фото обратно за пазуху мертвецу. – Ждать сталкера – безнадежное дело.

После чего спихнул труп в лужу. Так, на мой взгляд, лучше, чем если тело будут жрать мутанты.

Лужа приняла подношение благосклонно: запузырилась, зачавкала, пожирая еще теплую плоть. Бензиновые пятна на ее поверхности стали незаметными, смешавшись с алой кровью.

– Упокой тебя Зона, сталкер, – произнес я, следом бросая в лужу оставшийся от мертвеца обрез охотничьего ружья, перемотанный синей изолентой. Чем меньше мусора будет в Зоне, тем лучше.

Следы парня вели от «Бара “Сталкерский”» к Кордону. Вряд ли новичок шел сдаваться военным, скорее направлялся к логову Жмотпетровича, пожалуй, самого известного торговца Зоны, которого не трогали даже каратели с Большой земли, периодически прочесывающие зараженные земли в поисках преступного элемента.

Ясно. Не сторговался в баре и решил попытать счастья в другом месте. Но не дошел. Такое случается порой, когда ищешь, кому бы впарить свой хабар подороже. Особенно в Зоне.

Но, с другой стороны, кто знает – может, он один арт там продал, а на второй у бармена тупо бабла не хватило. Тоже вариант. Так или иначе, в бар мне нужно было срочно, и я, наконец вспомнив про КПК и включив его, пошел вдоль следа парня, ускоряя шаг.

С новым карманным коммуникатором это было возможно даже в Зоне, где рекомендуется двигаться с крайней осторожностью. Навороченный прибор начинал потрескивать метров за десять до аномалии, одновременно самостоятельно отмечая на карте не только собственно опасное место, но и тип аномалии, ее размеры и смертоносный потенциал по шкале от одного до десяти. В целом, надо признать, потрясающая разработка, никогда ничего подобного в руках не держал.

Коммуникатор задребезжал, выдав на экран изображение телефонной трубки. Я нажал на кнопку.

– Это Макаренко, – громко и чисто сказал динамик. – Чего трубу не берешь?

– Природой любовался, – буркнул я.

– Ясно, – хмыкнул Макаренко. – Как успехи?

– Нашел один арт, – сказал я. – Вроде тот самый «Глаз Выброса».

– Пришли фото.

Я щелкнул камерой, отправил, продолжая удивляться возможностям гаджета. Отсюда, из Зоны, фотографии отправлять, где и аномальный, и радиационный фон глушит практически любые сигналы, – это вообще за гранью.

– Это он, – сказал Макаренко. – Ищи дальше. Нужно как минимум пять таких артов.

– Сколько? – слегка опешил я. – Пять «уников», каждый из которых сто́ит на Большой земле, как неслабый коттедж в элитном поселке? Что ж ты мне раньше об этом не сказал?

– Ты мог отказаться, – равнодушно произнес Андрей.

– А сейчас мне, типа, деваться некуда?

– Совершенно верно, – отозвалась трубка. – Время идет, и это, как ты понимаешь, твое время. Потому не трать его попусту. Удачи.

Экран погас.

Я зло сплюнул. Задание из крайне сложного превратилось в просто невыполнимое. Но Макаренко был прав, деваться мне некуда. Можно, конечно, вернуться и в лужу макнуться, разом решив все проблемы. Или еще проще – разнести себе в хлам башку пулей повышенного останавливающего действия…

Но я такое решение проблем никогда не приветствовал. Банально, скучно, неинтересно. Я, когда встаю перед выбором, сдохнуть сразу или помучиться, предпочитаю побарахтаться. Глядишь, за то время, пока мучишься, проблема решится и подыхать станет совсем не обязательно.

И я двинулся по следам мертвого парня, держа в одной руке коммуникатор, а в другой «глок» – на случай, если мутант или какая-нибудь двуногая тварь решат, что мое мясо или снаряга им нужнее, чем мне.

Правда, ушел я недалеко…

Аномалии – они разные бывают. Одни тебя плющат, другие на куски разрывают, третьи жгут, четвертые выкручивают, как мокрую тряпку… Но бывают и такие, что вроде бы с тобой ничего ужасного не происходит, а на самом деле это не так. «Болтовня», например. Мелешь языком всякую чушь и остановиться не можешь. Или «дуга», что мозги изнутри выжигает. Или вот как сейчас…

Я сразу почувствовал: что-то не то со мной происходит.

Тоска накатила. Жуткая. Нереальная. Когда на Большой земле кто-то говорит, что у него депрессия, и при этом ходит, ест, спит, – брешет, сволочь. Не знает он, что это такое, и не знал никогда. Депрессия – это когда ты вдруг осознаёшь: всё вокруг тебе настолько обрыдло, что жить просто незачем. Более-менее нормально, когда ты остановился, не шевелишься, даже глазными яблоками не двигаешь. Но сто́ит двинуться – всё. Тоска накрывает тебя страшной волной, и ты в мгновение ока падаешь на самое дно той колоссальной волны, взметнувшейся до самого неба, и вся эта тяжеленная масса начинает давить на плечи, шею, голову, мозг, плюща его в тонкий блин из плоти, корчащейся от невыносимых страданий…

Я стоял – и понимал, что простою так недолго. Меня колотил озноб, пот струился по лбу, шее, мерзкими холодными струйками щекотал лопатки. И при этом осознавал я, что выход есть, но лишь один. Простой, как патрон в моем пистолете, уже досланный в патронник…

Оставалось немногое. Элементарное движение – поднять руку, положить подбородок на ствол и шевельнуть указательным пальцем. Несильно, у этого «глока» спуск очень щадящий, не то что у «макарова», например…

Я видел, как пистолет поднимается словно помимо моей воли – и мне от этого было немного легче. Ведь еще пара секунд – и всё закончится. Не будет этого страшного давления, тоска эта нереальная исчезнет, и жизнь моя, бессмысленная и никому не нужная, вместе с ней прервется наконец-то. Не этого ли я всегда хотел подсознательно? Не оттого ли всегда прямо глядел в глаза смерти и шел навстречу ей без страха – потому что тот, кому жизнь не дорога, никогда за нее трястись не будет…

Теплый, еще не остывший срез ствола коснулся подбородка. Ну, вот и всё. Привет, Сестра, надеюсь, ты простишь своего побратима за все…

Указательный палец шевельнулся. Сколько там еще до освобождения? Миллиметр? Два?

Внезапно что-то затрещало. Он и раньше был, этот треск, но сейчас прям как-то по-особенному застрекотало, пронзительно, неприятно, аж мой сплющенный мозг вздрогнул от омерзения.

И тут я увидел.

Оно выглядело как жирная красная точка на экране коммуникатора, приближающаяся ко мне сбоку. Похоже, разработчики оставили без изменений это наследие старых КПК, разработанных для Зоны, где мутанты и агрессивные двуногие обозначались именно так. И рефлекс на такие точки был у меня один, который никакой вселенской депрессией не перебить.

Я словно себя ломал, когда разворачивался влево. Будто внутри у меня скелет стал стальным, и мне страшным усилием воли и мышц, сведенных судорогой, пришлось его погнуть, искорежить, чтобы повернуться – и закончить движение указательного пальца. И потом повторить его.

Еще.

Еще!

И еще раз!

Это был странный симбионт. Похоже, он когда-то был сталкером, который попал в аномалию – и немыслимым образом выжил, сросся с ней, стал ее частью. Выглядел он как человек с телом, напоминающим полупрозрачную, студенистую плоть медузы. Лица видно не было – так, одни расплывшиеся контуры. Глаз – тем более, лишь впадины на их месте, в которые я всадил несколько пуль, одну за другой.

Думаю, будь у меня в магазине обычные пули со стальным сердечником, я бы вряд ли причинил этой твари какой-то вред. Прошили б они студенистую массу насквозь, вот и весь эффект.

Но в данном случае – сработало.

Я прям точно в замедленной съемке увидел, как мои «полицейские» пули плющатся, попадая в это месиво, отдаленно похожее на человеческую голову, и рвут его на куски!

Тварь покачнулась. Нет, я не убил ее, просто дестабилизировал слегка – и этого оказалось достаточно, чтоб меня отпустило. Тяжкий груз свалился с плеч, освободив мое тело от оков истинной депрессии, и этого вполне хватило, чтоб я сорвал с разгрузки гранату с заранее сведенными усиками, сделал три быстрых шага вперед, сунул стальное зеленое «яблоко» в дыру, проделанную пулями, – и упал ничком.

Сверху что-то чавкнуло, потом громко хлопнуло. Мне на шею шлепнулся кусок слизи, который я, вскочив на ноги, сбросил стволом, так как руки были заняты пистолетом и КПК, который только что спас мне жизнь…

Тварь умирала. Сейчас она стояла на коленях с развороченной башкой и медленно растекалась, словно тающий снеговик… превращаясь в лужу. Не в такую ли, которая лишила ног того сталкера, которого я пристрелил из жалости? Хотя, в общем-то, какая разница. У меня сейчас есть более важные дела, чем выяснение природы новой, ранее невиданной аномалии.

От встречи с псиоником, загадившим мне мозги депрессухой, чтобы покушать без проблем, осталась лишь мокрая спина да легкое дрожание кистей, которое практически тут же и прошло. Неплохой урок, кстати, для тех, кто собрался наиболее простым способом решить свои проблемы, сбежав от них в Край вечной войны. Просто нужно собраться с силами, пересилить себя, сломать, если нужно, – и разобраться с тем, что мешает жить. Порой это очень сложно, часто кажется невозможным. Но оно лишь кажется, до тех пор, пока ты, стиснув зубы, не примешь единственно правильное решение – выжить. И жить дальше, несмотря ни на что!

Преисполненный таких мудрых философских мыслей, я двинулся вперед, сначала еле переставляя ноги от слабости. Но организм, закаленный в битвах со всякой пакостью, довольно быстро восстановился – и я осознал, что держу в руке неработающий коммуникатор.

Который умер от слова «совсем».

Нажатие на все доступные кнопки подряд не привело ни к чему. Я держал в руке навороченный аппарат в титановом корпусе, который банально сдох от направленной пси-волны, сгенерированной ходячей аномалией.

Вот тебе и суперсовременная разработка, сконструированная специально для зараженных территорий. У Жмотпетровича в бункере, помнится, стоит древний ламповый передатчик, подшаманенный артефактами, который покрывает всю Зону и держит устойчивую связь с любым сталкерским КПК даже самой дешевой модели. И Выбросы проносились над тем бункером, и целое болото с аномалиями под боком – и ни черта тому агрегату не делается. А тут, блин, целый НИИ голову ломал над прибором, а в результате получилась хрень. И люди такие бывают: с виду прям принц сказочный, а внутри – лишь гниль да дерьмо крысособачье.

Я со злостью швырнул прибор перед собой. Он ударился о землю, подпрыгнул, повис в воздухе – и, объятый не пойми откуда взявшимся синим ореолом, начал плавиться, словно эскимо, которое подержали над костром. Миг – и он стек на землю, превратившись в небольшой шарик с поверхностью, красиво отливающей синевой. На первый взгляд – натуральный артефакт. Лежит себе на траве, бери – не хочу.

Но я, понятное дело, брать его не стал. Наоборот, обошел странное место по широкой дуге, потратив для промера пути единственную гильзу – которая, кстати, тоже превратилась в крохотный металлический шарик. Фиг знает, что это за аномалия такая невидимая, которая лепит из предметов заманухи в виде муляжей артефактов, но мне в нее соваться точно не хотелось.

По ходу, в гиблое место я забрел: куда ни плюнь – на каждом шагу аномалии да мутанты. Пора отсюда выбираться. Жаль, конечно, что коммуникатор накрылся, но нужно отдать ему должное: от смерти он меня спас. Погиб, как солдат в бою. Обычно затаившиеся аномалии как-то себя обозначают – трава примята, или, например, обожжена слегка, останки жертв разбросаны там и сям, или хотя бы на земле тень, которую отбрасывать вроде как и нечему. А тут – ничего. Пустота, в которую шагнул – да и стек на серую траву Зоны, превратившись в сырую фрикадельку. Странные дела творятся в Зоне, ох, странные… Аномалии невиданные, мутанты, о которых я ни разу не слышал. Неужто это все следствие моих экспериментов со временем? Кстати, очень даже может быть…

Если в карманах нет болтов, гаек или гильз, впереди себя можно бросать просто камни или комочки земли, нагретые в ладони. На них аномалии реагируют хуже, чем на металл, но по реакции воздуха впереди опытный сталкерский глаз все же может выловить неестественные колебания, дабы понять, что впереди – свободный проход или притаившаяся аномалия.

Пару раз я обходил участки, показавшиеся мне опасными, но в целом дальше я шел без приключений. Для Зоны нормальная ситуация. То шаг в сторону боишься сделать, опасаясь остаться в лучшем случае без ноги, то идешь себе, будто на прогулке, и ни аномалий тебе, ни мутантов, ни сволочей разных…

Я даже не понял сперва, что вышел к тому самому бару, обозначенному на карте, которой у меня уже не было. Выглядел он как здоровенный сарай для сена, в котором бензопилой выпилили небольшие окна. Старый, почерневший от грязи и времени, с крышей, местами просевшей вниз. На крыше сидела крупная ворона и чистила перья длинной шакальей пастью. В Зоне мутирует все, что попадает под сильное аномальное излучение, и вороны – не исключение.

А бар, между прочим, как раз и находился в опасной зоне. От села Каменка остался лишь этот сарай и несколько полуразвалившихся изб, вросших в землю по самые окна. Так в окнах одной избы мерцало нездоровое синее пламя, с крыши другой свисали полужидкие сосульки ядовито-зеленого цвета, а третью вообще полностью накрыло свечение, по виду схожее с Полями Смерти из вселенной Кремля. Жутковатое место.

Только сарай выглядел более-менее сносно. Даже вывеска над дверью была прибита двумя ржавыми гвоздями с криво нацарапанной углем надписью: «Сталкерский бар». И третьим гвоздем к той же вывеске прибита смятая банка из-под пива – видимо, чтобы ни у кого сомнений не возникло, что это действительно питейное заведение.

Ну, откровенно говоря, в Зоне редко встретишь кабак, даже отдаленно похожий на кафе и рестораны Большой земли. Тут все организовывается по принципу «как смогли», и сталкеры рады любому месту, где можно отдохнуть, покушать, выпить и спокойно пообщаться, не опасаясь быть убитым из-за того, что собеседнику твои ботинки понравились. Конечно, при виде этого сарая у меня возникли определенные сомнения, что мои берцы и все остальное в полной безопасности, но обычно в барах Зоны не беспредельничают. Прежде всего, это невыгодно хозяину: пройдет слух, что в его кабаке клиентов обирают и валят почем зря, – и, считай, разорился бар, никто больше туда не пойдет.

Да и других вариантов у меня не было, потому я решительно направился к мрачному сараю, который, судя по виду снаружи, идеально подошел бы для съемок фильмов ужасов.

Впрочем, он и внутри выглядел так, что сгодился бы для этого просто идеально.

Я перешагнул порог – и застыл на месте, оценивая обстановку и соображая, что делать. То ли поздороваться, то ли с ходу перекинуть автомат со спины в руки и начать зачищать помещение. Просто на всякий случай.

Внутри сарай был таким же грязным, как и снаружи. Стены и потолок черные от многих слоев копоти. Пол загажен, заплеван и усеян слежавшимися, стоптанными в пласты окурками – по ходу, хозяин заведения даже не догадывался о том, что полы можно подметать и мыть.

Вместо столиков и лавок посреди кабака были сложены стопками советские ящики из-под боеприпасов. Видимо, в порядке исключения, на весь бар был лишь один стол, длинный и загаженный донельзя, не иначе – для вип-гостей. И зеленые ящики рядом с ним вместо стульев чуток поновее остальных. Похоже, хозяин где-то неподалеку старый военный склад нашел и решил не заморачиваться насчет мебели. Кстати, барная стойка была из таких же ящиков сложена – облезлых, с ржавыми замками, с высохшими потеками от пролитых на них соусов и выпивки.

Бармен за стойкой тоже был облезлый. В прямом смысле. С его лица мясо с кожей сползли чуть меньше чем наполовину, и оставшиеся куски были не особо аккуратно подклеены к обнажившемуся черепу где пластырем, где скотчем, где просто на скорую руку пришиты друг к другу черными нитками. На полностью голый костяной лоб свисала длинная сальная челка, из-под которой на меня уставились круглые глаза, лишенные век, похожие на желтые шарики, вставленные в орбиты.

Четверо посетителей бара выглядели не лучше. У них тоже наблюдались неполадки с мясом, решительно не желавшим держаться на костях.

Один просто тупо забинтовал все, что бинтовалось, и сейчас из-за гнойных разводов на повязках выглядел как несвежая мумия.

Второй тупо забил на косметику и внешний вид, по ходу, оторвав от себя все, что не желало держаться. Теперь он напоминал скелет с прикрепленными к костям обнаженными сухожилиями и на удивление неплохо сохранившимся лицом, разве что через дыры в щеках зубы были видны.

Два других… или один, не знаю, как будет правильно. Короче, срослись они спинами – то ли родились такими, то ли аномалия постаралась. По их рукам видно было, что они тоже слегка облезли, но остальное скрывало объемное грязное пальто и две маски с облупившейся краской – одна улыбающаяся, с направленными вверх уголками широкого рта, вторая печальная, у которой уголки прорези под носом были направлены вниз. Я это рассмотрел потому, что одна маска, увидев меня, немедленно повернулась на сто восемьдесят градусов – чтобы вторая рассмотрела нового посетителя. Гибкая у мута шея, ничего не скажешь.

Что интересно, перед этими тварями на ящиках была разложена нормальная сталкерская жратва – тушенка, хлеб, колбаса, а также стояли стаканы, пиво в банках и несколько бутылок с водкой, как полных, так и пустых. То есть жрать и закладывать за воротник этим полуразложившимся созданиям их состояние нисколько не мешало. Также я заметил, что и с оружием у них все в порядке – к ящикам были прислонены два автомата, на поясе сиамских близнецов я заметил кобуру, а скелет при моем появлении застыл с боевым кинжалом, зажатым в костяных пальцах, которым он до того наворачивал тушенку из вскрытой банки.

Ну, я чудовищ много повидал в разных вселенных Розы Миров, потому очередной шайке мутантов не удивился. Главное, чтоб местная аномалия, которая их приласкала, на сам бар влияния не оказывала, а то как-то не хочется подыхать столь омерзительным способом.

Сделав вид, будто все так и надо, я подошел к стойке – и поздоровался нейтрально, ибо фиг знает, какие тут у них порядки. Может, за «здрасте» тут принято в лоб стрелять, а за «вечер в хату» вообще расчленяют на запчасти для разваливающихся посетителей.

– Мир этому дому.

Бармен выпятил челюсть. Будь у него губы, это, наверно, должно было бы обозначать презрительное оттопыривание нижней, а так только челюсть заскрипела, словно открываемый старый чемодан.

– Че надо? – довольно связно произнес он.

– Информацию, – отозвался я.

– Инфа бабла стоит.

Ну что, вполне нормальный разговор идет пока что. Я вытащил из кармана красный артефакт, положил его на стойку, попутно сбив с нее щелчком беременного таракана величиной с половину моей ладони.

Желтые шары с едва намеченными отверстиями зрачков уставились на «Глаз Выброса».

– Где взял?

А вот тут бармен уже не прав, так как в Зоне такие вопросы задавать неприлично. Тут по-любому два варианта могут быть: нашел, но кто ж рыбное место выдаст? Или отнял – и кто ж про такое расскажет? Потому за подобный интерес запросто можно схлопотать кулаком в желтый шар под сальной челкой, а особо нервный сталкер вполне способен туда и ножом сунуть. Чисто чтоб у спрашивающего всегда было при себе монокулярное напоминание насчет того, чем интересоваться лучше не надо.

Но я сталкер спокойный и до поры до времени вежливый, посему на вопрос ответил сдержанно:

– Где взял, там уже нету. Если инфа имеется – покупай, предложение щедрое. Если нет – до свидания.

Бармен глубокомысленно шмыгнул обеими дырами на месте носа.

– Че интересует?

– Интересует, где найти сталкера по прозвищу Меченый.

На мгновение в баре повисла гробовая тишина. Даже было слышно, как по стойке к ее краю ковыляет травмированный таракан, шурша по плохо оструганной деревяхе капсулой-оотекой, наполовину вылезшей из-под крыльев.

– Ага, ясно, – наконец пришел в себя бармен, накрывая облезлой лапой артефакт. – Есть такая инфа, договоримся. Но не для всех она. Скажу тихо, на ухо.

И наклонился, положив на стойку брюхо, похожее на сдутый футбольный мяч.

Признаться, звякнула моя чуйка о недобром. Бывает у меня такое, будто внутри струна зазвенела, тонко так, тревожно… Но я прикинул – бармен хоть и крупный тип, однако в случае чего я ему пальцами в гляделки ткну как нефиг делать, благо промахнуться в такие шары – это надо сильно постараться. А от удара в глаза любая паскуда немедленно забывает про все свои подлости и думает лишь о том, как спасти органы зрения. Твари же, что за моей спиной сидели, вроде не дергались, сделав вид, что их происходящее не касается. Это правильно, а то хоть автомат у меня на спине, зато кобура открыта, и выдернуть оттуда «глок» – дело одной секунды.

В общем, облокотился я на стойку, сразу же ощутив, как из пасти бармена пахну́ло жесточайшим смрадом, от которого менее стойкого человека немедленно вывернуло бы наизнанку. Даже у меня желудок нервно дернулся, выплеснув неприятную порцию своего содержимого в пищевод…

Короче, отвлекся я на мгновение, сглатывая неожиданную отрыжку – и лишь краем глаза уловил сбоку стремительное движение. Да уж, не ожидал я, что практически скелет может столь быстро двигаться – небось, за счет сухожилий и отсутствия избыточной массы получил способность стартовать с места на манер ракеты.

Но я б его перехватил ударом берца в душу, а после уже из «глока» доработал, если бы подлый бармен не дернул меня за рукав куртки довольно сильно. Сбил удар, сволочь…

А потом сзади раздался тупой звук резкого и сильного удара, будто прикладом по чьему-то затылку заехали. Я едва успел осознать, что это, скорее всего, по моему́ прилетело. Даже боль не успела прийти, как меня моментально и бесповоротно накрыла темнота.

* * *

Конечно, пройти расстояние от Токио до Киева можно и через страну Токоё – благо ходил, и не раз. Но, с другой стороны, мертвые забирают силы, которые им нужны, чтобы жить своей очень другой жизнью, которую никогда не понять живым. И если правильно не рассчитать эти свои силы, можно остаться в стране Токоё навечно.

Сейчас Виктор не был уверен, что сможет пройти этот путь. Глава клана Ямагути-гуми выбил его из равновесия. Савельев осознавал: когда все мысли там, с дочерью, он слаб – ибо, как бы это жестоко ни звучало, в битве нужно думать о битве, а не о близких. Потом – да, просто необходимо.

Но не до.

И не во время битвы.

Однако Виктор не ощущал равновесия внутри себя, а это значило, что он либо вывалится из страны Токоё полутрупом, выжатым словно лимон, либо вообще не вернется оттуда. Потому он предпочел воспользоваться предложением главы враждебного клана и лететь самолетом.

Само собой, он прошел «зеленым коридором». А когда сотрудник таможни зацепился взглядом за необычную ручную кладь пассажира, Виктор просто мысленно отвел в сторону этот взгляд – и таможенник мгновенно потерял интерес к пассажиру, одетому в свободный черный костюм необычного покроя.

Соседей в самолете Виктор просто усыпил: одному будто случайно дотронулся пальцем до точки на шее, второму пристально посмотрел в глаза, мысленно передав приказ очнуться лишь когда он щелкнет пальцами. И, само собой, коснулся намерением области мозга, отвечающей за память: совершенно ни к чему, чтобы пассажиры потом вспомнили о необычно одетом соседе по бизнес-классу.

История повторилась, так как рейс был с пересадкой, вот только энергозатраты по отвлечению внимания людей и работе с их памятью были минимальны в сравнении с физическим переходом через страну мертвых. Искусством сюнкан саймин-дзюцу, мгновенного гипноза, более-менее владеет любой синоби[10] начального уровня. А переход через страну Токоё доступен лишь Мастерам уровня Пустоты…

Из здания аэропорта Борисполь Виктор вышел, когда на часах была половина одиннадцатого ночи. Следовало поторопиться. Он попытался вызвать такси по мобильному – глухо. Случайно ли, нарочно ли, но возле аэропорта свободных машин не оказалось. Плюс связь тупить начала – то вроде есть она, то уже нет. Виктор отошел подальше в темноту, надеясь поймать сигнал – но он, зараза, совсем сдох. Забавно. Что ж теперь, придется до пункта назначения ногами топать на ночь глядя?

Не пришлось.

Таксисты, рыскавшие поблизости, словно пираньи в поисках добычи, на пассажира, копающегося в телефоне, отреагировали сразу. Двое ненавязчиво обступили заокеанского гостя с двух сторон, третий зашел спереди и участливо поинтересовался:

– Куди хочете поихати?

Савельев окинул взглядом троицу крепких парней, отметил еще двоих, словно невзначай наблюдавших за происходящим. И ежу понятно: эти навязчиво-услужливые ребята к официальному такси не имеют никакого отношения. Небось еще в аэропорту «срисовали» одинокого пассажира, прошедшего «зеленым коридором». Наметили добычу, как-то заглушили мобильный сигнал и теперь обрабатывают жертву довольно грубо, давая понять, что деваться некуда. Ну а чего стесняться? На улице темно, полиции не видно. Тот, что спереди, невзначай полу куртки приподнял, продемонстрировав рукоять пистолета.

– Вы уверены? – скучно поинтересовался Виктор.

– Тю, москаль, – скривился тот, что слева. – С Японии. И чого японський москаль в Украини забув?

Троица хором заржала, но это был лишь отвлекающий маневр.

Тот, что стоял слева, выдернул из кармана электрошокер, метя им в шею Виктора – и при этом наверняка думал, что ударил молниеносно.

Что ж, его движение было действительно быстрым – но не для того, кого в Японии прозвали духом провинции Оми.

Савельев резко отклонился, пропуская мимо лица руку с шокером, после чего, сделав шаг назад, просто позволил движению противника продолжиться…

Парень даже не понял, как так получилось, что цель, которую он ясно видел перед собой, вдруг исчезла – и шокер со всей силы врезался в глаз кореша, стоящего справа от «москаля».

Кореш заорал дурниной и, не разобравшись, что почем, ударил ножом, длинной «выкидухой», которую вытащил из кармана. Удар снизу вверх у него был поставлен хорошо, не зря на селе все его звали свиней колоть. Прям в сердце попал, не смотри, что сослепу.

– Ти чого?.. С-сука… – прохрипел ударенный, чувствуя в груди странное стеснение, когда вдохнуть не можешь, только на выдохе слова выходят.

Кореш с шокером не ответил. Хотел – да не получилось. Виктор коротко ткнул его согнутым пальцем в точку нокаута, расположенную под мочкой уха – и парень мешком рухнул на асфальт.

Виктор вздохнул. Люди разочаровывали его все больше и больше. Слишком многие из них считали, что лучше отнять, чем заработать, что лучше обмануть, чем жить с чистой совестью. Сейчас один из таких лежал у его ног, держась за нож в груди и не веря, что это всё. Молодой, здоровый, мать, небось, домой ждет добытчика, или жена, может, и с ребенком. Жил бы по-человечески – дождались бы…

А третий, похоже, вожаком был в группе – ибо имел определенный опыт боевых действий. Все произошло в считаные секунды, но он успел сориентироваться и отскочить назад, одновременно выдергивая пистолет из кобуры скрытого ношения.

И это было зря.

Виктор, в отличие от большинства профессиональных убийц, не любил лишать жизни кого-либо и делал это лишь по необходимости. Но когда в тебя какой-то упырь целится из огнестрела, такая необходимость становится очевидной.

Стальные заточенные стержни и металлические «звездочки» в средневековой Японии пользовались большой популярностью у всех кланов синоби. Если обучен с ними работать, весьма удобная штука – компактная и смертоносная в умелых руках.

Вот только прогресс не стоит на месте.

Небольшая авторучка с корпусом из тяжелого полимера и острым колпачком со страшной силой ударила в плечо, поразив лучевой нерв и полностью «отсушив» руку. Пистолет выпал из разжавшейся кисти. Однако стрелок не растерялся, попытался перехватить его в полете другой рукой – но не вышло. Вторая такая же авторучка вонзилась ему в глаз, пробила мозг, и застряла глубоко в черепе – где немедленно начала растворяться.

Удобная штука эти авторучки. Если перед броском повернуть колпачок, стержень распадется, и специальные чернила начнут быстро растворять метательный снаряд изнутри. Полезное новшество для тех, кто обучен работать сюрикенами именно по глазам противника: все-таки не очень приятное занятие – ломать лицо мертвеца, чтобы достать снаряд, который однозначно вызовет вопросы у полиции.

Виктор вздохнул еще раз, подошел, вытащил первую авторучку из плеча мертвеца, потом забрал из его кармана ключи и направился к машине, стоящей неподалеку. Валявшегося без сознания бандита он добивать не стал: ударенный скоро очнется и свалит, а приехавшие правоохранители увидят лишь двоих парней, радикально и навсегда выяснивших отношения друг с другом. Полиция точно не станет обращать внимания на мелкие несостыковки – дело, считай, раскрыто на ходу, и никому не интересно, как оно было на самом деле.

* * *

Темнота, накрывшая меня, довольно быстро отступила. Когда лежишь на чем-то твердом крупной шишкой, вспухшей на твоем затылке, экстремально омерзительные болевые ощущения оперативно возвращают тебя в действительность. До той шишки лучше б было вообще не дотрагиваться, не то что давить на нее моим черепом. О чем я, собственно, и собрался сказать тем, кто додумался положить меня на твердое…

Но не сказал, поняв, что рот мой заткнут сырой вонючей тряпкой, которая вдобавок зафиксирована завязанным на затылке полотенцем. Грамотная тема для того, чтобы пленник кляп не выплюнул.

Желудок мой дернулся снова, причем гораздо сильнее, чем в прошлый раз. Но я усилием воли подавил рвотный позыв, ибо захлебнуться собственной блевотиной в мои планы совершенно не входило. В таких случаях самое разумное – это глубоко дышать носом и думать о чем-нибудь приятном. Например, как я буду кромсать в кровавый фарш весь этот паноптикум уродов, лишь только освобожусь.

Хотя вопрос с освобождением был довольно непростым.

Вся банда столпилась вокруг стола, к которому я был накрепко привязан. Человекообразные муты во главе с барменом изучающе таращились на меня, словно на моей тушке была нарисована подробная карта кладов, зарытых в Зоне.

– Это точно он? – с сомнением спросил бармен, в лапе которого был зажат большой мясницкий нож.

– Он самый, – ответил скелет, в подтверждение своих слов слишком энергично тряхнув башкой, отчего от нее оторвалось почерневшее ухо и шлепнулось на пол. – Я его видел еще на базе боргов, когда сам красно-черным был. Он тогда немало наших положил, сволочь.

Скелет зло пнул стол, на котором я лежал.

– А тебя чего не положил? – поинтересовался из-под улыбающейся маски один из сиамских близнецов.

– Не смог, – окрысился скелет. – Хоть и пытался.

– Ну да, ты ж, небось, всегда герой был на тему со спины по затылку долбануть, – из-под бинта прогундосила мумия. – Такие храбрецы обычно при реальном хипеже делают ноги с такой скоростью, что их Выброс хрен догонит.

Скелет резко развернулся, в его костистой, облезлой лапе словно по волшебству оказался стакан, край которого мутант ловко отбил о край стола. Неприятный вариант «розочки»: если умеючи его в морду всадить, то он и через бинты пробьет до самого черепа.

– Хорош собачиться! – рявкнул бармен. При этом его пасть разинулась так, что нижняя челюсть достала до третьей пуговицы кожаной жилетки. От этого жуткого рева зазвенели бутылки на полке за стойкой, а присутствующие аж слегка присели.

– Нам дело надо делать, а не друг друга кромсать, – прорычал бармен немного потише. – Значит, это и есть тот самый супер-пупер крутой Снайпер, Легенда Зоны, мать его, и все такое. Хлипкая какая-то легенда, если с одного легкого щелчка по затылку вырубился.

Мутанты заржали. Ну да, ну да, фиг ли не ржать над тем, кто не может прям сейчас встать, дать в рыло и глаз на копчик натянуть. Вы, уроды, меня развяжите, а там посмотрим, чьи щелчки по тыкве лучше вырубают.

Но сказать я этого не мог – мешала тряпка, туго ввернутая меж зубов. Потому оставалось лишь слушать и пытаться понять, за каким лешим я им облокотился. Хотели б только ограбить и убить – давно бы сделали и то и другое. Видимо, пока меня мочить не хотят. Почему, интересно?

Любопытство на эту тему разбирало не только меня.

– Все это, конечно, ржачно до жидкого поноса, – произнес близнец с трагической маской. – Только, может, проще отрезать ему голову, не теряя времени на пустой треп, а потом спокойно продолжить ужин?

– Дурак ты, причем два раза, – осклабился бармен. – У этой легенды нож есть, который разрезает все что угодно, и границы миров в придачу. Как думаешь, сколько такое «перо» может стоить?

– Нисколько, – пожали общими плечами сиамские близнецы. – Оно, по слухам, выпивает жизнь у любого, кто до него дотронется, кроме хозяина.

– А мы его руками трогать не станем, – ощерился гнилыми зубами бармен. – Мы его через полотенце возьмем, как горячую сковородку. Если Снайпера завалить, думаю, не только его нож убийцам отомстить попытается, но и вон та глиста, что вокруг его левой руки обвилась: я про нее слышал, опасная, паскуда. Так что мы его убивать не будем – пока.

И, падла такая, одним ловким ударом ножа располосовал мне предплечье от локтя до запястья, будто рыбе брюхо взрезал. Причем умудрился не повредить ремень, которым рука была привязана к столу. В миллиметре от него нож остановил. Профессионал, мать его…

Это было больно. Очень. Будто я руку в «электрод» сунул и тот вспорол мне конечность молнией.

– Круто! – восхитился «мумия».

– Ага, – кивнул бармен. – Богатая практика. Ну чего встал, доставай.

– Почему я? – возмутился мутант.

– Ну, ты у нас как раз весь в бинтах – вон сколько на лапы себе намотал! Зря я, что ли, на тебя кучу аптечек извел? Через бинты не пробьет, не боись. Жирный, ты мясо раздвинь, а Фараон – действуй.

– Раскомандовался тут, – буркнул себе под нос «скелет», носящий забавное прозвище Жирный. Впрочем, через несколько мгновений мне стало не до смеха, когда он засунул мне в рану костлявые пальцы обеих рук, и начал аккуратно ее раздирать.

От нахлынувшей на меня гаммы ощущений полагалось отключиться. Но я, к сожалению, не терял сознания, лишь, повернув голову, наблюдал, как раздвигаются в стороны окровавленные мышцы, меж которыми уютно устроилась моя «Бритва».

Удивительно, но внутри руки она была другой. Не такой, какой я привык ее видеть. Не было привычной, знакомой, лаконично-хищной формы боевого ножа – да и, если вдуматься, нереально это – чтоб довольно габаритный нож хранился в предплечье, не причиняя дискомфорта.

«Бритва» была похожа на полосу жидкого раскаленного металла цвета сияющего чистого неба, разлитую внутри моей руки, растекшуюся по располосованному мясу. И там, где нож бармена рассек вены, эта чистая энергия уже закрыла разрез, остановив кровотечение в зародыше. Получается, «Бритва» все это время обретала свою форму, лишь покидая мое тело, и, проникая обратно в руку, растекалась внутри, становясь полноценной частью меня.

Неудивительно, что пиявка Газира от такого горячего соседства перебралась с моей правой руки на левую, органично вплетясь в узор из шрамов, которые в самом начале моей карьеры убийцы сложились в Крылатый диск – знак Меченосца. Если не присматриваться, получилось прям как умышленное сочетание шрамирования с татуировкой в виде змеи, оплетающей руку.

Правда, я так пока и не понял, померла та «змея» после моих приключений в Древней Руси или задрыхла намертво, восстанавливаясь после воскрешения. Если второе, то мне б ее помощь сейчас никак не помешала. Я на всякий случай послал мысленную просьбу, мол, мне много не надо, только путы на левой руке перекусить, дальше я сам как-нибудь…

Не-а, бесполезно. Будто реально попытался с татуировкой побазарить.

– Во дела, – проговорил «Жирный», наклоняясь над раной, чтобы получше рассмотреть невиданное природное явление.

Это он, конечно, сделал зря.

Из жидкой субстанции, лениво перекатывающейся внутри моей руки, в мгновение ока выросла длинная и тонкая игла, похожая на луч лазурного цвета, которая легко прошила насквозь голову мутанта, выйдя из его затылка. Прошила – и исчезла, словно ее и не было.

«Жирный» замер на месте, словно осознавая произошедшее. И все присутствующие – вместе с ним. Немая сцена продолжалась пару секунд. А потом «скелет» сильно дернулся, и с его головы от того нехилого сотрясения слетела вся кожа вместе с мясом. Будто мягкая маска на пол влажно шлепнулась, обнажив голый, местами почерневший череп с аккуратным отверстием в лобной кости.

Мутант еще раз вздрогнул всем телом – и рухнул на пол. А края моей страшной раны, которую мут отпустил, начали стремительно сходиться. Еще «скелет» не прекратил стучать пятками об пол, корчась в агонии, а моя рука уже была совершенно целой, даже шрама не осталось.

– Впечатляет, – флегматично произнесла «грустная» голова сиамских братьев. – Одним придурком меньше в нашей славной команде.

– Янус, ты не мог бы заткнуться? – попросил бармен, растерянно почесывая мясистую щеку обухом ножа. – Я тут вообще-то думать пытаюсь.

– Я б на твоем месте не заморачивался, – хмыкнула «веселая» голова Януса. – Если раньше не получалось, то нечего и начинать.

Бармен зло зыркнул в сторону язвительного мута, но ничего не сказал. Неужто побаивался? Похоже на то.

– Наверно, это она у него в руке жидкая, а как на воздух выйдет – в нож превращается, – выдал мысль «мумия».

– Точно, – воскликнул бармен, наверняка довольный, что не пришлось с Янусом «качать за базар». – Поэтому, думаю, надо вернуться к первоначальному плану. Отрезать этому хваленому Снайперу руку и потихоньку вытряхивать из нее «Бритву». Вдруг получится?

Янус пожал всеми четырьмя плечами – мол, делайте, что хотите. Раздался треск разрываемого мокрого бинта – это непредусмотрительно широко, во всю нехилую пасть улыбнулся «мумия», порвав на морде нижнюю часть повязки, набрякшую желтым гноем. Обрадовался, урод, что с ним согласились, мыслитель хренов. Генератор идей, мать его за щиколотку…

Бармен же, не теряя времени даром, решительно шагнул вперед и занес нож над моим локтевым суставом.

* * *

Машина у «таксистов» оказалась не очень. Движок кашлял, чихал, стонал и явно готовился к скорой смерти. Хотя чего еще ждать от «девятого» «жигуля», хозяин которого явно не злоупотреблял техобслуживанием своего автомобиля? Вообще удивительно, что старичок протянул столько, не отдав концы раньше. Хорошо бы теперь, чтобы он не загнулся по дороге, а то пешком идти до Чернобыльской Зоны более ста километров особого желания не было. Не то чтобы этот подвиг был не по силам Оми-но ками. Просто не хотелось встретить утро на дороге, где у полицейских и военных, курирующих подходы и подъезды к району экологического бедствия, однозначно возникнут вопросы к одинокому путнику, прущемуся в запретный район.

А что они могли возникнуть, было очевидно.

Когда, судя по карте в телефоне Виктора, до границы Чернобыльской Зоны оставалось двадцать километров, фары выхватили из темноты большой прямоугольник предупреждающего знака, установленного на обочине, где на украинском и русском языках было написано:

«Внимание!

Вы приближаетесь к особо охраняемой запретной зоне!

Дальнейший проезд и проход только по спецпропускам!

При попытке несанкционированного преодоления заградительного кордона ведется огонь на поражение!»

«Ишь ты, как все серьезно», – подумал Виктор, впрочем, не особо беспокоясь по поводу строгих охранных мер. Двум-трем человекам, окажись они поблизости, он вполне мог «отвести глаза», заставив видеть то, что нужно ему. Хотят они увидеть спецпропуск? Да без проблем, увидят. Было дело, однажды он проник в Зону силовым методом, зачистив блокпост. Сейчас ему этого уже не хотелось. Странно. Похоже, обретя дочь, он стал более разборчив в методах решения проблем.

Виктор усмехнулся собственным мыслям. Надо же, он и сам от себя такого не ожидал, а тут внезапно пришло осознание – ему и правда стало неприятно лить кровь направо и налево. Если на него нападают – да, это необходимость. Но если можно обойтись другими методами, он постарается обойтись именно ими…

Внезапно резкий встречный поток яркого света резанул по глазам. Виктор нажал на тормоз, вдавив его в пол. «Девятка» завизжала, словно конь, с разгона напоровшийся на стену, внутри нее что-то хрустнуло, и движок заглох. Не исключено, что навечно.

Понимание, что это за убийственный свет такой, пришло через мгновение. Светодиодные фары. Какой-то урод засек приближение его машины и, недолго думая, врубил дальний свет. И пофиг, что там будет с водилой и его автомобилем: успеет затормозить – хорошо. Крутанет рулем от неожиданности и улетит в кювет – тоже годится. А если не остановится, не успеет тормознуть? Скорее всего, и на этот случай все предусмотрено. Например, «крокодил» на асфальте и несколько стволов, направленных на хорошо освещенную машину. При такой иллюминации промахнуться просто невозможно.

Виктор откинулся на сиденье и прикрыл глаза, анализируя происходящее. Странно, что его специально тренированное предчувствие молчало, пока он приближался к явной опасности.

Очень странно.

Практически нереально.

Если только кто-то очень сильный не блокировал это предчувствие, создав иллюзию, будто путь впереди свободен и совершенно безопасен.

Савельев слегка напрягся, мысленно подныривая под вздымающуюся впереди волну безмятежности, словно опытный пловец, – и непроизвольно вздрогнул, почувствовав, какая жуткая, потусторонняя мощь стоит за этой искусственно созданной волной…

Против этой мощи даже ему было невозможно выстоять. Дернись – и накроет черная волна, раздавит, расплющит сознание, превратив человека в безвольное растение…

Виктор расслабился, продолжая держать глаза закрытыми. Если не можешь противостоять силе, не нужно напрягаться. Ураган ломает крепкие деревья, а гибкий тростник лишь гнет – и только.

По дверце машины постучали. Резко, требовательно. Не открывая глаз, Савельев одной рукой покрутил ручку, опуская стекло, а вторую положил на длинную сумку, что лежала рядом на пассажирском сиденье.

– Тримай руки, щоб я их бачив! Документи![11]

Их было трое. Двое в камуфле – броники, разгрузки, тактические шлемы, штурмовые винтовки с полным обвесом. Спецназ Службы безопасности. Один документы требует, второй держит водителя на мушке. Но основная опасность – не они, а тот, кто стоит за их спинами. Третий. Темный силуэт в ночи, от которого к голове Виктора тянутся невидимые руки, пытающиеся ощупать его мозг, проникнуть в него, вытащить из извилин все, что один человек может попытаться скрыть от другого человека…

Но перед глазами Виктора лишь колыхались заросли тростника, который так любили изображать древние японские художники. Согнутого под мощью урагана, но готового распрямиться, как только ветер устанет и утихнет его напор.

Он не спеша, без резких движений протянул документы спецназовцу. Тот взял, посмотрел, кашлянул озадаченно. Ну да, Виктору даже не пришлось применять искусство гипноза – да и вряд ли у него получилось бы это сделать под гнетом жесточайшего ментального контроля. Просто еще в Японии, в вестибюле небоскреба, принадлежавшего клану Ямагути-гуми, к Виктору, спешившему покинуть здание, подошел молодой человек и с поклоном протянул удобную поясную сумку, в которой оказалась пачка украинских денег и документы, открывающие любые двери – даже ворота в Зону.

– Прошу прощения, служба, – проговорил спецназовец, перейдя на русский и возвращая документы Виктору. – Счастливого пути…

– Погоди, сержант, – тормознул его второй, похоже, старший по званию. – Пусть его куратор нейрофоном проверит. А то мало ли, вдруг он мутант, хоть и с крутыми документами?

Виктор слегка напрягся.

– Вы ничего не перепутали? Внеземное устройство нейрофон запрещено во всех странах планеты из-за опасности для населения Земли…

– А мутанты и сталкеры опаснее любых нейрофонов для населения Украины, – перебил Савельева второй спецназовец, продолжавший держать его на прицеле. – Двинешься – стреляю. И вон ту свою длинную сумку, что рядом не сидушке лежит, для досмотра захвати.

И кивнул темной фигуре, стоявшей в тени:

– Прошу вас, мессер.

Фигура двинулась вперед, вошла в полосу яркого света фар…

Несомненно, это был человек. По крайней мере он так выглядел – строгий костюм, довольно нелепый в данной ситуации, лицо, словно вырубленное из камня, немигающий взгляд. Так мог выглядеть кто угодно – спецагент, топ-менеджер или же обычный человек с соответствующей внешностью, решивший изобразить киношного супергероя. Или же некто другой, сгенерировавший образ крутого мена и натянувший его на себя, словно маску.

Просто глаза Виктора видели одно, а внутренний взгляд средневекового воина, чье ками[12] Савельев носил в себе, демонстрировал совершенно иную картину.

Сейчас к Виктору приближалось существо, чуждое миру людей. Оно было похоже на пятиконечную морскую звезду с обрубленным верхним лучом, на котором располагались несколько круглых, равнодушных паучьих глаз. В двух лучах, искусно замаскированных под человеческие руки, существо несло обычный современный телефон и нечто, напоминающее беспроводной наушник… Однако это было именно нечто, определенно живое, так как из него вырастали десятки тончайших нитей, хищно шевелящихся подобно щупальцам голодного осьминога.

– Не пойму, почему я не могу тебя увидеть, – негромко проговорила тварь, приблизившись к Виктору. – Но, думаю, сейчас мы это исправим.

Гибкая, словно лишенная костей рука с нейрофоном быстро метнулась к уху Виктора – слишком быстро для человека, даже отлично тренированного.

Но не для Оми-но ками, впавшего в состояние мицу-но кокоро[13], когда обычный человек способен делать вещи, недоступные для обычных людей.

Время замедлилось. Виктор легко отклонился в сторону от протянутой «руки», одновременно выдергивая из сумки короткий прямой черный меч. Сумка вместе с ножнами еще падала на землю, а Савельев уже сместился в сторону, одновременно нанося удар мечом.

Странно. Клинок, выкованный в семнадцатом веке великим мастером Сигэтаки из Эдо, при должной технике был способен на тестовом испытании разрубать напополам три человеческих тела одновременно. Однако через «руку» жуткого существа он прошел с трудом, словно ему пришлось рассечь дорогой доспех о-ёрой, сработанный из металлических пластин и толстой буйволовой кожи.

Визг твари резанул по ушам, слившись с очередью, которая прошила то место, где только что стоял Виктор. Но ждать продолжения Савельев не стал. Повернув меч параллельно асфальту, он нажал на фигурную кнопку-мэнуки – и из рукояти вылетел штырь, связанный с нею стальной двадцатиметровой проволокой.

Удар импровизированного гарпуна был страшен. Штырь легко пробил стекло противоосколочных очков, которые спасают от пули, прилетевшей по касательной, или от небольшого осколка, но бессильны против мощного прямого удара. Дьявольский снаряд, изобретенный гением своего дела более трехсот лет назад, прошил голову стрелка насквозь и, повинуясь обратному ходу хитрого механизма, тут же вернулся назад, в рукоять меча.

Виктор хотел было вырубить молодого сержанта ударом ноги в челюсть – но не успел. Умирая, его начальник повел стволом автомата, надеясь попасть в Виктора.

Однако попал не в него.

Пуля ударила парню в подбородок, расколов его пополам, пробила горло и застряла в позвоночнике. Сержант рухнул на землю – и замер, боясь пошевелиться. Нормальная реакция смертельно раненного. Боль еще не дошла до мозга, не вырубила его, отключив сознание, – и человек, интуитивно понимая, что все просто ужасно, старается замереть, чтоб лишним движением не сделать хуже.

Савельев не хотел гибели этого молодого парня, но смерть решила иначе. Правда, парню предстояли еще долгие и страшные секунды – адская боль, осознание неотвратимого, попытки втянуть в себя воздух через разорванную трахею… Ужасная агония, которую не заслужило ни одно живое существо на земле.

Виктор, перехватив меч обратным хватом, резко упал на колено, одновременно вгоняя клинок в переносицу умирающего. И когда отточенное железо погрузилось глубоко в череп, сделал «движение веслом» на себя, разваливая мозг на две части. Мгновенная смерть, даже более быстрая, чем после «удара кайсяку», отделяющего голову от тела[14].

А тварь, которой Савельев отрубил «руку», продолжала визжать – правда, уже более тихо, так как кровищи из нее натекло преизрядно. Трудно сказать, какого была цвета та кровь, но при свете фар в ночи она казалась огромной черной лужей, разлившейся на асфальте.

Монстр больше не был похож на человека. Маскировка растворилась, словно мираж, и теперь рядом с машиной корчилось нечто настолько чуждое этому миру, источавшее настолько черную, концентрированную ненависть ко всему живущему на планете, что Виктор без малейшего сомнения нанес длинный удар мечом сверху вниз…

Визг прекратился. Чудовище всхлипнуло, словно обиженный ребенок, и развалилось надвое, исторгнув из себя фонтан крови, от которого Савельев ловко уклонился, дабы не испачкать одежду.

А через секунду понял, что рисковал не только одеждой.

Кровь чудовища попала на машину, и краска на двери и крыле немедленно вздулась и зашипела, чернея на глазах, точно на нее плеснули кислотой. А через пару секунд смачно хлопнуло колесо – жидкость, что текла в венах умирающей твари, проела не только покрышку, оставив в ней нехилую дыру, но и камеру.

– Вот же паскуда, – пробормотал Виктор, с тревогой осматривая меч. Но нет, на клинке не осталось ни малейшего следа воздействия химически агрессивной жидкости. По легенде этот меч был закален в крови каппы – ребенка-вампира с лицом, пораженным странной болезнью, делающей его похожим на морду злобного тигренка. Возможно, потому-то твари из иных миров и не могли причинить вреда этому уникальному оружию.

Дольше оставаться на месте кровавой бойни не имело смысла, однако следовало замести следы, так как слишком уж необычной была та бойня. В багажнике запасливых «таксистов» нашлась полная канистра бензина, и вскоре «девятка» вместе с трупами пылала жарким пламенем. Виктор же на трофейной полицейской машине продолжил путь к цели, до которой оставалось уже совсем немного.

По пути он заметил еще один патруль на обочине, но «коллеги» никак не отреагировали на автомобиль характерной раскраски с хорошо заметной надписью «Полiцiя», набитой черным по белому на капоте и дверях. Аналогичной была и реакция пулеметчиков на вышках, когда Савельев подъехал к хорошо ему знакомому Кордону Зоны отчуждения.

Навстречу машине из здания КПП «Дитятки» вышел заспанный капитан в мятой камуфляжной форме с нашивками СБУ. Зевнул, не прикрыв рот рукой, после чего хорошо поставленным командирским голосом сказал, ни к кому не обращаясь:

– Интересно, какого хрена тут забыли полицаи посреди ночи? По рации связаться не судьба?

Капитанские мысли вслух были прекрасно слышны в машине. Очевидно, что разбуженный посреди ночи командир КПП был не прочь отвести душу, полаявшись с надоедливыми полицейскими.

Но – не получилось.

Из машины против ожидания вышел не полицейский, а человек в странной свободной одежде с сумкой в руке. И к этому человеку капитан внезапно проникся настолько безграничным доверием, словно только что увидел родного брата, с которым вырос вместе и за которого вполне мог бы отдать жизнь, если потребуется.

– Надо поговорить, – сказал человек.

– Конечно, брат, проходи, садись, будь как дома, – расплылся в улыбке капитан, борясь с желанием заключить «родственника» в объятия. Где-то в уголке его сознания билась мысль, что происходит нечто странное, непонятное, просто немыслимое… Впрочем, билась она недолго, смытая волной всепоглощающего детского восторга при виде незнакомого человека с сумкой…

Виктор чуть ослабил давление на волю капитана – не хватало еще, чтоб он, разрыдавшись от счастья, полез обниматься на глазах у пулеметчиков, которых не так-то просто было бы взять под контроль на расстоянии в сто метров. Можно, конечно, но личная сила тоже не безгранична и имеет свойство тратиться по мере использования, как бензин в машине.

Капитан горячо пожал руку полицейскому в странной форме. Пулеметчик на вышке зевнул и отвернулся в сторону Зоны. У полиции с кордонными отношения всегда были натянутыми, но тут, видимо, старый знакомый начальства приехал. Короче, ничего интересного.

А начальство тем временем провело «брата» внутрь КПП и с четверть часа рассказывало все, что знало о сталкере по прозвищу Снайпер.

– Значит, говоришь, в Зону он ушел сегодня… – задумчиво проговорил Виктор. – Ладно.

И не прощаясь вышел из КПП, но с противоположной стороны. С той, что была обращена в Зону.

– Не стрелять, – разнеслось ему вслед из громкоговорителя, размещенного на крыше КПП. – Это спецагент с особым заданием.

– Что-то до хрена развелось нынче спецагентов, – пробормотал пулеметчик на вышке. – Башку прострелить некому.

* * *

…Виктор шел быстро, почти бегом. Он знал, что таким темпом перемещаться по Зоне чревато. Но сейчас он шел по следу Снайпера, который, судя по характеру отпечатков обуви, двигался грамотно, не спеша, промеривая путь каким-то детектором, так как следов от падавших на землю болтов и гаек видно не было. Кстати, Виктор прекрасно различал в темноте мельчайшие детали, и заслуга в этом не какого-то мистического зрения ниндзя, а японского прибора ночного видения последнего поколения, привезенного из Страны восходящего солнца вместе с остальными необходимыми предметами.

В том, что здесь прошел именно Снайпер, сомнений не возникало. Во-первых, загипнотизированный капитан показал, куда направился сталкер, после чего сел на стул и заснул, как было приказано. Через час проснется и ничего не вспомнит. Зачем человеку ненужные воспоминания? Правильно, совершенно ни к чему.

Во-вторых, это был бы не Снайпер, если б его путь не был отмечен характерными следами. Например, кровавой лужей аномального вида, из которой торчали чьи-то кости, или трупом мутанта, развороченным гранатой. Интересный человек этот Меченосец. Похоже, его Предназначение само подбрасывает ему на ликвидацию объекты, мешающие Мирозданию. Что ж, у каждого свой Путь. Кто-то строит, созидает, творит во имя Гармонии, Прогресса и Равновесия. А кто-то уничтожает всякую нечисть во имя того же самого. Чтобы выросли злаки, нужно полоть сорняки, иначе они задушат полезные ростки на корню…

По проторенному пути идти всегда проще, потому Виктор довольно скоро увидел строение весьма удручающего вида. Грязная покосившаяся хибара с доской над дверью, на которой кто-то, видимо ради прикола, накорябал углем надпись: «Сталкерский бар». Даже представить страшно, каким пойлом могут накачать в таком месте.

– Неужто реально сюда кто-то ходит? – пробормотал про себя Виктор.

Однако следы Снайпера вели именно туда, в «бар», внутри которого слышалась какая-то подозрительная сосредоточенная возня. Будто не сталкеры там чинно и сосредоточенно вливают в себя гадость местного разлива, а пара мясников собирается заколоть бычка. Не, в подобном месте, конечно, возможно всякое, но лучше быть готовым к любым неожиданностям. Потому Виктор заранее обнажил меч и мощно ударил ногой в дверь.

* * *

То, что бармен, сволочь такая, решил откромсать мне конечность, меня совершенно не устраивало. Потому я напряг все свои силы и рванулся, послав в руки два потока мысленных сигналов: один «Бритве», второй – пиявке Газира. Сигналы те были исключительно матерного содержания, ибо если аномальные существа, прижившиеся в твоей тушке, никак не реагируют, когда тебя собираются разделать точно барана, то это не друзья, а паразиты, типа глистов. Тем абсолютно пофиг, бьют тебя, четвертуют или заживо перемалывают в фарш… Нет, «Бритва», конечно, неплохо выступила, пробив башку «скелету», но могла б заодно и ремень перерезать, стягивающий мне запястье, и остальных уродов выкосить. Я ж помню, как она однажды очень эффективно сработала дистанционно – жаль только, что это был единичный случай.

В общем, рванулся я со всей дури, мысленно матеря свой нож с пиявкой заодно… и ни фига не случилось. Реально паразиты оказались. А на «Бритву» я вообще обиделся. Как ее покой потревожили, так она скелетоподобного мута сразу замочила. А как мне помочь – не, иди-ка ты, хозяин, на фиг, подустала я что-то. Хоть обматерись, по барабану мне твои проблемы, и все тут.

– Ты б не сокращался, Легенда Зоны, – проговорил бармен, с досадой опуская нож. – Будешь лежать спокойно, я руку в два движения отрежу, аккуратно по суставу. И сразу же перевяжу. А если решишь извиваться, то прости, уж как получится – так и будет. Ты какую культю предпочитаешь? Красивую? Или разлохмаченную, будто морда ктулху?

Пузатый урод издевался, вновь примериваясь к моей руке. И такое меня зло взяло, прям впору самого себя испугаться. А вот дальше – не знаю, то ли осознанно я поступил, то ли от бессильной ненависти, только меня словно какая-то потусторонняя сила подняла на «мостик», и я со всей дури ударил спиной о деревянный стол.

Вип-стол в этом гребаном баре был сколочен грубо, с виду надежно, но, по ходу, сильно давно. На него и пиво с самогоном проливали, и ножи в него втыкали, и плясали спьяну наверняка, и переворачивали небось не раз во время драк, без которых немыслимо представить ни один бар не только в Зоне, но и на Большой земле. Короче, для конкретно уставшего от жизни стола мой удар оказался последней каплей. Столешница треснула посредине и сложилась «книжкой» вместе со мной, где-то по дороге порвав полотенце, фиксирующее кляп.

– Твою ж душу, мать и папу! – взвыл бармен, по ходу, изрядно удрученный поломкой ценного имущества. – Убью паразита!

И ринулся ко мне. Но, ослепленный яростью, зацепился ногой за снарядный ящик, заменяющий стул, и всей своей плотью грохнулся на обломки стола, под которыми был я.

Фиг знает, как я не погиб от свалившегося на меня катаклизма, но звезды в глазах поимел знатные. Половинкой сломанной столешницы прямо в лоб прилетело, меня ею накрыло, а потом сверху на этот бутерброд с начинкой из меня рухнула барменовская туша. И, рухнув, попыталась достать меня ножом.

Но на этот раз мои руки были свободны. Ремень, пропущенный под столешницей, лопнул, чуть не срезав мне при этом кисти кожаными петлями. Но «чуть» – не считается, тем более когда надо спасать собственный глаз, в который пытаются ткнуть здоровенным поварским ножом.

Однако я ничего не мог сделать – руки и туловище придавлены обломками стола, только голова наружу торчит, и эта свинота ножом замахивается, щерясь пастью с гнилыми зубами…

И тогда я сделал единственно возможное. Рот мой был заполнен слюнями ярости, и ими я смачно так харкнул прямо в щекастую рожу.

Попал удачно. Один глаз полностью залепил, и даже во второй маленько прилетело. Бармен отшатнулся от неожиданности и омерзения – а мне только этого и надо было, чтоб давление на тушку немного ослабло. И тогда я резко встал на мостик вторично, скидывая с себя и обломки стола, и бармена, пытающегося протереть обслюнявленный глаз. Ко мне «мумия» было кинулся, но, получив пинок ниже пупка, скрючился и влетел в барную стойку, которая от удара громко заскрипела, грозя завалиться назад вместе с «мумией».

А потом я сам получил меж лопаток неожиданный удар, от которого у меня дыхание перебило в момент и чуть глаза из черепа не выскочили. Я упал на руки и тут же рефлекторно катнулся в сторону.

Вовремя.

Это меня Янус сзади по спине шарахнул. По ощущениям – как минимум снарядным ящиком, но по всему выходило, что кулаком. Он даже за оружием не потянулся, ибо двигался далеко не как инвалид. То, что он с братом сросся спинами, ничуть ему не мешало перемещаться в пространстве – скорее наоборот. Это был тот случай, когда четыре ноги явно лучше двух, так как работали они синхронно, добавляя мутанту скорости передвижения. И в прыжке давали хорошее преимущество, так как, ударив, Янус высоко подпрыгнул и, если б я не перекатился в сторону, сто процентов размозжил бы мне голову подошвами берцев.

Я тряхнул было рукой, уверенный, что «Бритва» сейчас выскочит из предплечья и привычно ляжет мне в ладонь…

Хренушки. Тяжесть в руке ощущалась, то есть нож никуда не делся. А вот слушаться меня он больше не желал. Прискорбно, но ничего не поделать, придется выкручиваться, так как Янус выдернул из висящих на поясе ножен одновременно четыре кинжала – и ринулся на меня.

Мне ничего не оставалось, кроме как перепрыгнуть через стойку и, схватив две бутылки с полки, шарахнуть ими друг о друга. Две «розочки» против четырех ножей в руках противника, способного двигаться с фантастической скоростью, – так себе оружие, но все же лучше, чем ничего.

Янус же легко и непринужденно сделал «колесо». Кулаками мощно оттолкнулся от пола – и вот он уже стоит на стойке. Пока мут в воздухе вращался, я аж засмотрелся. Жутковатое зрелище, если честно, словно гигантский паук с восемью конечностями решил сальто крутануть.

А потом он присел для прыжка – который, возможно, стал бы для меня фатальным, как вдруг позади него с грохотом слетела с петель дверь бара.

Оборачиваться двуликому Янусу не требовалось, потому он отреагировал моментально, швырнув один из кинжалов в появившуюся в дверном проеме темную фигуру, сзади подсвеченную тусклой луной Зоны. Оно и понятно, друзья двери не вышибают, значит – враг.

Хорошо Янус кинжал метнул, красиво, так называемой «безобороткой», когда тот летит как стрела, не вращаясь в воздухе. Видно, что мутант в метании знал толк, аж завидно стало – мне это искусство никогда особо не давалось.

Однако темная фигура вместо того, чтоб упасть навзничь, получив в глаз дециметр отточенной стали, легко отбила нож чем-то длинным и черным. То ли ломом, то ли кочергой, то ли куском арматуры, ибо металл звонко звякнул о металл. Да уж, вряд ли железякой с Янусом получится справиться, уж больно шустрый, зараза…

Но в следующее мгновение я понял: не простая это железяка.

Меч.

Прямой.

Черный.

Который в Зоне я видел только у одного человека…

А потом я и лицо его увидел, похожее на маску Януса, только, в отличие от его личин, абсолютно бесстрастное, словно вырезанное из камня. Что ж, Виктор Савельев по прозвищу Японец, надо признать: ты появился вовремя.

И тут я, блин, реально засмотрелся. Посреди бара было что-то вроде мини-арены, эдакого пятачка метра три на три, где любителям пьяной драки можно было размять кулаки на потеху остальным посетителям. Вот на этом пятачке случился, пожалуй, самый впечатляющий бой один на один, который я видел в своей жизни.

Раздосадованный неудачей Янус спрыгнул со стойки и ринулся на Савельева, нанося удары всеми конечностями – и кулаками с зажатыми в них оставшимися кинжалами, и ногами. Причем ему было абсолютно пофиг, на чем стоять, на руках или на ногах, потому на Виктора удары из самых разнообразных положений сыпались один за другим. Янус обладал удивительной гибкостью, и совершенно было невозможно предугадать, какая из конечностей и с какой стороны долбанет в следующую секунду. Причем его руки и ноги совершенно свободно гнулись в любую сторону, без каких-либо ограничений в суставах.

Но Японец тоже был не промах. Он весьма эффективно блокировал удары противника предплечьями, голенями, обухом и плоскостями клинка, при этом почему-то не используя меч по прямому назначению. Это было очень странно, ибо, по моему разумению, с его-то способностями рубанул раз-другой – и закрыл вопрос. Странный пацифизм, которого я от Савельева не ожидал.

Кстати, он за него и поплатился – каблук берца Януса влетел Савельеву точно в глаз. Виктор пошатнулся. Мутант торжествующе зашипел, занося над своими головами все три ножа для решающего удара…

И тут Савельев рубанул. Настолько быстро, что я даже удара не заметил, лишь короткий свист услышал – это клинок рассек воздух.

И не только воздух…

Янус застыл на мгновение с руками, поднятыми вверх – а потом из них синхронно выпали ножи, с глухим стуком попадав на деревянный пол. Мутант словно прислушивался к новым для него ощущениям, осознавая произошедшее. Через мгновение, осознав, завыл – протяжно, жутко, словно волк, упустивший добычу…

И распался надвое.

Со стороны это выглядело так, будто два человека, стоявшие спиной к спине, внезапно отошли друг от друга на полшага, после чего, не удержав равновесия, одновременно рухнули на колени. Надо же, удар Виктора разрубил жуткого мута надвое, разделив близнецов, причем особого кровотечения из их спин и затылков я не заметил. С моего места была видна страшная рана на спине одного из них, но это не было обильно кровоточащее мясо. Это было просто мясо с белой полосой позвоночника посредине, словно у самого обычного человека содрали кожу с затылка, шеи и спины.

А Виктор повел себя тем более странно. Вместо того, чтобы снести головы обеим половинкам мутанта, застыл словно статуя со своим мечом. Похоже, решил дождаться, пока разрубленные пополам тела оклемаются и начнут хором метать в него подобранные с пола ножи.

И тут я услышал, как одна из половинок мутанта проговорила еле слышно:

– Благодарю… Мы знали, что нас соединяет только плоть, не кости. Но не могли решиться. Когда с рождения ощущаешь себя единым целым, непросто стать кем-то иным…

Все это было, конечно, трогательно, но я не забыл, как эти два создания пытались прищучить меня и Савельева, когда были монстром с восемью конечностями. И сейчас они мне тоже ничуть не внушали доверия.

– Привет, Японец, – сказал я. – Не ожидал тебя тут увидеть. Не объяснишь, почему бы тебе не завершить так хорошо начатую работу и не сделать из двух половинок мута четыре?

– Привет, – отозвался Виктор, не меняя позы. – Не вижу смысла убивать хороших бойцов, чьи намерения еще не поглотила тьма. Достаточно лишь устранить то, что мешало им обрести Равновесие.

Ну, Савельев был всегда склонен к своеобразной патетике, замешанной на мудреной восточной философии. Получается, он не случайно словил в рыло – ждал удобного случая нанести точный удар. И теперь у него на физиономии под глазом набухала багровая шишка, которая довольно скоро превратится в нормальный такой синий фингал.

– Ну, тут тебе виднее, – хмыкнул я. – Только учти, что благодаря широте твоей души одной стороной лица ты скоро точно будешь похож на японца.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Виктор. – И у тебя есть возможность добровольно отдать мне Долг Жизни.

Признаться, я слегка офигел от такого поворота. Долг Жизни понятие весьма деликатное, о котором напоминают лишь в самом крайнем случае. А тут приперся, понимаешь, и давай с ходу долги выколачивать.

– Допустим, я б, может, и сам справился, – проворчал я, разумеется, из вредности: вряд ли у меня с фактически голыми руками получилось бы завалить Януса. – Ладно, говори, чего надо.

– Ты должен поехать со мной.

– Далеко?

– В Японию.

Я усмехнулся, окидывая взглядом разгромленный бар. «Мумия» так и валялся у стойки – похоже, неудачно приложился затылком и сломал себе шею. Бармену тоже не повезло: когда я его с себя скинул, он нож себе в пузо всадил по самую рукоять. Сейчас лежит на спине, с ужасом глядя на этот нож, держится за него, а вытащить духа не хватает. Бывает, что ж тут поделать. Был бы человек – добил бы, чтоб не мучился. А поскольку гнида, пусть сам свои проблемы решает. Половинки Януса, кстати, так и стоят на коленях, переживают, рискуя застудить обнаженное мясо на спинах – осень как-никак, а отоплением в баре и не пахнет…

Я подошел к бармену, оторвал его левую руку от ножа, разогнув пальцы, снял у него с запястья мои часы, которые этот урод присвоил себе, – и усмехнулся вторично.

– Не, Савельев, не получится. Даже если б у меня было желание переться на другой край света, ничего бы не вышло. Сдохну раньше.

– Поясни, – попросил Японец.

Я и пояснил, рассказав все как есть, включая странный факт, что «Бритва» перестала выходить из моей руки.

Виктор внимательно посмотрел мне в глаза.

– Все просто, – сказал он. – Получив серьезную травму, ты стал зависим от нее. Твой разум захватил страх. Ты стал бояться превратиться в беспомощное существо. Потерял истинную цель, духовный стержень, жизненную энергию. А твой нож не помогает слабым.

Признаться, я был ошарашен – в том числе тем, что Виктор прав. На сто процентов. После того как я узнал о своем диагнозе, я больше ни о чем не мог думать, кроме как о том, сколько мне еще осталось ходить на двух ногах… Интересное существо человек. Порой для того, чтобы принять правду, ему нужно, чтоб кто-то ее озвучил. Хотя при этом сам все прекрасно знаешь, но тупо боишься четко сформулировать. Потому что тогда эта правда станет не словами, не мыслями, которые стараешься не думать, а реальностью, с которой придется жить.

– И… чего делать-то? – потеряно спросил я. Но ответа не получил, так как со спинами половинок разрубленного мутанта начало твориться нечто кошмарное.

Мясо, окружавшее позвоночники двух теперь уже обычных людей, внезапно зашевелилось – и я увидел, как из него лезут многочисленные щупальца с загнутыми когтями на концах. И эти отростки, удлиняясь, тянулись друг к другу…

Две половинки Януса хором застонали, вот только, видимо, противиться щупальцам было выше их сил. Они тяжело, но одновременно поднялись на ноги и, не оборачиваясь, сделали по шагу назад. Щупла немедленно вонзились в окровавленные спины и притянули половинки мутанта друг к другу.

– Вот она, бритва Оккама в действии, – пробормотал Виктор. – Не создавай новые сущности без надобности.

– А я тебе говорил, что рубить надо было не вдоль, а поперек, – негромко напомнил я. – Теперь, по ходу, придется исправлять последствия твоей мягкотелости…

– Не придется, – хором сказал Янус, подбирая с пола кинжалы и пряча их обратно в чехлы. – Я ценю тех, кто делал мне добро – или хотя бы пытался его сделать. В наше время люди нечасто совершают что-то хорошее бескорыстно, потому за мной долг. В подвале этого бара вы найдете нечто, что вас заинтересует.

И ушел на четырех ногах через дверной проем, за которым виднелся черный лес и грозовое небо Зоны над ним, похожее на перевернутую пропасть, набитую звездами.

Савельев задумчиво дотронулся до шишки под глазом, глядя вслед удаляющемуся мутанту.

– Японские мудрости – дело, конечно, хорошее, – прокомментировал я, подбирая с пола кинжал, который Янус метнул в Японца, а потом не нашел – он под обломки стола залетел, отрикошетив от меча Виктора, а я это дело приметил. – Но здесь что у Зоны, что у Большой земли истина одна: не пытайся делать добро незнакомцам, ежели не хочешь огрести по морде. Лично мой опыт подсказывает, что за зло вероятность получить в глаз гораздо меньше, чем за попытку сделать что-то хорошее.

– Он что-то про подвал сказал, – проговорил Японец, явно желая съехать с неприятной темы. – Надо бы спуститься, посмотреть.

– Пошли, – пожал я плечами. По ходу, в этом баре я не нашел ничего, кроме звездюлей и Японца, а это было не совсем то, что я искал. Может, в подвале что-то дельное отыщется, а то часики-то тикают, напоминая, что через несколько часов я превращусь в говорящую голову с безвольным и бесполезным придатком к ней…

Отыскалось…

Сразу за стойкой был люк в подвал, куда мы спустились по металлической лестнице. С подсветкой тут было все в порядке – похоже, хозяин где-то «вечных лампочек» навывинчивал, которые светят сами по себе, если рядом находится живое существо, у которого можно качнуть энергию.

И живое существо в подвале присутствовало.

Среди ящиков со снарягой и консервами к трубе, проходящей под потолком, был прикован сталкер. Буквально висел на ремнях, стягивающих его запястья, пола только носки касались, что само по себе пытка еще та. Хочешь немного ослабить давление ремней, которые того и гляди кисти рук отрежут, – становись на носки. Устал – виси, подвывая от адской боли в запястьях. Плюс две «вечные лампочки» над головой, которые жизнь из живых существ высасывают и оттого горят. На сталкере их действие уже сказалось – лицо бледное, как у трупа, глаза ввалились, от ноздрей к губам и дальше по подбородку протянулись две влажные кровавые дорожки. Однако, несмотря на изменения во внешности, я его узнал.

– Ну, здорово, Меченый, – сказал я. – Давно не виделись.

И, подойдя ближе, кинжалом Януса резанул по ремням, стягивающим запястья.

Меченый нехило бы черепом о бетонный пол приложился, если б я его не подхватил: без сознания был, посему мое «здрасте» мимо прошло. Уложил я его на бетон и пару раз ладонями по щекам съездил – чисто чтоб в сознание привести. Хотел и третий раз приложить, однако сам едва уклонился от прямого удара кулаком в подбородок. И то уклонился потому, что ждал чего-то подобного, ибо за этим сталкером ответка не задержится – такие, как он, на автомате бьют, еще не придя в себя толком. И это правильно, поскольку ни в Зоне, ни по жизни нельзя никак иначе. В противном случае только и будешь морду под звездюлины подставлять да кровавыми соплями молча умываться.

– Значит, еще раз приветствую, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Искренне рад, что ты не сдох на этой трубе.

– Я, знаешь ли, тоже, – поморщился Меченый, растирая запястья. – Долг Жизни отдам, когда свой с тебя получу.

– Это ты о чем? – искренне удивился я.

– О шлепках по щам, – пояснил сталкер.

– Так я ж тебя в чувство приводил! – возмутился я.

– Вот и я, когда тебя в чувство приведу, буду считать, что мы по этому вопросу в расчете.

– Ну, гляди, – пожал я плечами. – Могу вернуть все как было. В смысле – подставить свою морду под две оплеухи, а потом подвесить тебя на эту трубу обратно. И будем считать, что никто никому ничего не должен.

– Ладно, Снайпер, хорош воздух сотрясать, – поморщился Меченый, поднимаясь на ноги. – А Черного сталкера зачем сюда приволок? Мало вы с ним народу в Зоне перемочили, решили снова на пару проредить местное население?

– Кто бы говорил, – хмыкнул я. – О том, как ты тут развлекался несколько лет назад, до сих пор легенды ходят. Говорят, гробы тогда знатно подорожали.

Меченый скривился, того и гляди пошлет меня с моими приколами, и хрен тогда чего от него добьешься. Я уже принялся подбирать слова, чтобы как-то мирно разрулить ситуацию, но Савельев выручил.

– Короче, будем считать, что обмен приветствиями закончен, – сказал он. – Теперь, может, расскажешь, зачем ты дал себя повесить на трубу?

– Лоханулся, – насупился сталкер. – Тут тема была: россыпь артов я случайно нашел. Над затоном Выброс прошел, и, похоже, от его контакта с красным туманом, что над затоном вьется, целая россыпь артов родилась, а не один, как обычно. Я аккурат в тех местах был и неожиданно под Выброс попал неподалеку от затона. Ну, не впервой. Быстро лег, на себя побольше мусора сгреб: ветки там, земля, трава, грязь, чей-то ботинок с половиной ноги в нем. Не подвал, конечно, в старом доме, построенном еще до аварии, но если повезет, то выжить можно. Повезло. Выжил. А как стал раскапываться, глядь – вместо почерневшего гнилого мяса старый ботинок артами забит под завязку. Красными, похожими на глаз. Штук двенадцать там было, не меньше.

Мы с Савельевым переглянулись.

– Ну, я их спрятал, один взял, отнес в Институт. Там за него такую цену дали, что, коли всю дюжину за те же деньги продать, можно до конца жизни не работать, и еще внукам останется. Осточертела мне Зона, если честно. Свалить бы отсюда, мир посмотреть, домик прикупить…

– …у речки, где мутантов нет и сволочей поменьше, чем везде, – перебил я его, машинально потерев шею. – Ты по делу говори. Дальше-то что?

– Дальше я к нычке вернулся, арты забрал, – насупившись, процедил Меченый: того и гляди, снова взорвется. – Понес в Институт, по пути сюда заглянул, попить-пожрать захотелось…

– Ясно, – кивнул я. – Потом удар по затылку не пойми откуда – и ты висишь на трубе, артов у тебя больше нет, и у тебя выпытывают, где их еще взять. Причем ни на грамм не верят, что гниль в ботинке способна стать россыпью уников.

– И ты, по ходу, не веришь, – окрысился Меченый.

– Верю, – отозвался я. – Затон может и не такое. Вопрос лишь в том, куда делись арты. Пойдем, спросим кое у кого.

Мы поднялись наверх. Виктор хотел помочь Меченому, тот еле на ногах держался, но сталкер от помощи отмахнулся:

– Сам справлюсь. Дай только до нычки бармена добраться…

А бармен, кстати, все еще лежал на полу, держась за нож. Пока живой.

– Это ты его припарковал? – поинтересовался Меченый.

– Отчасти, – отозвался я. – Так получилось.

– Ясно, – кивнул сталкер. – И почему я не удивлен?

Подойдя к бармену, Меченый тяжело встал на одно колено и постучал ногтем по рукояти ножа.

– Алло, дома есть кто?

Бармен перевел на него глаза, предельно расширившиеся от ужаса и боли.

– Добей, – прохрипел он. – Прошу.

– Это хорошо, что просишь, – сказал сталкер. – Но тут Зона, услуги бесплатными не бывают. Давай так: ты говоришь, где твоя нычка и кому ты продал мои артефакты, а я забываю, как ты дубасил меня в подвале, и тихо-мирно отправляю тебя в Край вечной войны. Как тебе такая сделка?

Рожа бармена покраснела, несмотря на кровопотерю.

– Да пошел ты…

– Понятно, – кивнул Меченый. – Одной ногой в могиле, а нычку жалко. Ладно. Не обессудь, это за подвал.

Он взялся за рукоять ножа поверх окровавленных пальцев бармена и начал медленно давить рукоять вбок. Бармен пытался сопротивляться, вот только сил у него почти не осталось. Через пару секунд он взвыл:

– Под стойкой панель, на ней кнопки. Жми два-два-два-два. Это код от тайника.

– Брешешь, – покачал головой Меченый. – Это код уничтожения бара – я видел в подвале пару плохо замаскированных проводов, которые вели к ящикам, и догадываюсь, что это такое. Будем дальше пургу мести?

И надавил сильнее – в другую сторону. Жесть, конечно, но видит Зона – бармен заслужил. Слыхал я про уродов, которые своих же клиентов мочат ради хабара либо глушат и пытают насчет схронов, однако вживую такого фрукта видел впервые.

Когда в брюхе клинком ворочают туда-сюда, это располагает говорить правду. Буквально через пару минут Меченый кивнул мне, не отпуская рукоять, я подошел к стойке бара и набрал несложную комбинацию – год Чернобыльской аварии, только цифры наоборот.

И правда, под полом что-то щелкнуло – видимо, замок разблокировался, и старая ковровая дорожка, лежавшая на полу за стойкой, в одном месте встопорщилась. Под ней оказался квадратный люк, неплохо замаскированный под потемневшие от времени доски. Здесь и обнаружился схрон: чемодан, где лежали мой «глок», четырнадцать пачек по десять тысяч баксов в банковской упаковке, синяя армейская аптечка и пояс, на котором впритык расположились шесть контейнеров для артефактов.

– Мы счастливы? – поинтересовался я, продемонстрировав Меченому содержимое чемодана.

– Ага, – согласился тот, после чего выдернул нож из живота бармена и воткнул его толстяку в сердце. Всегда удивляло, как он равнодушно людей множит на ноль: таракана тряпкой – и то более эмоционально убиваешь. Я вот, например, когда кого-то мочить приходится, переживаю. Не сказать чтоб сильно, но мысли всякие в голове крутятся на тему, мол, имею ли я право валить живое разумное существо… Не всегда, конечно, такое бывает. Иногда. В зависимости от обстоятельств…

– По твоему портрету этого не скажешь, – заметил стоящий рядом Японец. – Такой же покерфейс, как и у Меченого. Почти всегда. Что тушенку наворачиваешь, что горло кому перерезаешь – выражение лица одинаковое.

– Мысли, что ли, читаешь? – удивился я.

– У тебя на роже все написано, – усмехнулся Виктор. – Когда пожрать или грохнуть кого – она каменная, а вот когда думать начинаешь, тогда да, эмоции появляются. Не всегда, конечно, такое бывает. Иногда. В зависимости от обстоятельств.

Я подозрительно посмотрел на Японца. Брешет ведь, сто процентов. Небось умеет ковыряться в головах не хуже Фыфа, только делает вид, будто такой же, как все.

Подошел Меченый, вскрыл контейнеры с артами – недешевыми, но и не униками, которые стоят баснословных денег. Нашел один, который нормальные люди на себе носят для придания сил и восстановления, – и сожрал его. Реально. Закинул в пасть и запил чем-то импортным из красивой бутылки, что на полке бара стояла.

– Алкоголь вреден, – заметил Виктор. – Тем более в сочетании с радиоактивным артефактом внутри твоей требухи.

– Плевать, – отмахнулся сталкер, вытирая губы рукавом камуфлы. – Пройдет по кишкам и выйдет естественным путем. Пока он внутри, работает раз в двадцать лучше, чем если его на себе таскать. Проверено.

– Страшные вы люди, сталкеры, – вздохнул Савельев.

– Ага, это про нас, – согласился Меченый. – Я по утрам как в зеркало посмотрю – прям сам себя боюсь.

– Да, рожа у тебя – только мальцов пугать, – подтвердил я. И, упреждая его ответ, добавил: – На свою посмотрю непременно, но попозже. Ты лучше скажи, как про код «четыре двойки» угадал?

– Я и не угадывал, – пожал плечами сталкер. – Я его на понт взял. Кто ж в своем уме схрон так запросто выдаст? А такие, как этот бармен, лучше сдохнут, чем дадут кому-то своим добром попользоваться. Потому-то и приходится применять подобные экспресс-методы. Чисто подстраховаться. Учись, пока я жив.

И допил бутылку.

Я ничего не ответил. Увы, Меченый прав. В мирное время его методы выглядят дико и запредельно жестоко. Но во время войны это норма, без которой не выжить. Зона же и есть вечная война с мутантами, группировками – и самим собой. Изначально, с заводскими настройками, все мы добрые, милые детки, которых жизнь постоянно долбит по макушке, словно злой учитель, искренне желающий тебе добра, – и оттого настройки постепенно меняются на прямо противоположные. С которыми и выживать легче, и вообще существовать намного проще.

– Слушайте, а чего вы сюда, собственно, приперлись? – поинтересовался Меченый. – Сомневаюсь, что встречу отметить: пойло тут отвратное. Да и сервис, кстати, тоже.

Пришлось мне повторить свою историю. К которой Виктор добавил, кивнув на меня:

– А я пришел за ним.

– В смысле? – поднял брови Меченый.

И Виктор рассказал. На этот раз с подробностями.

– Ишь ты, – качнул головой сталкер. – Значит, ты пришел за, можно сказать, другом, чтоб его отвезти в Японию, где на нем какие-то уроды будут опыты ставить. Так?

Савельев хотел что-то сказать, но я опередил, постучав пальцем по наручным часам:

– Мне ногами ходить осталось восемнадцать часов с копейками. И за это время я должен найти минимум четыре арта, один из которых ты продал Институту, и вернуться обратно через Кордон. Так что Япония – это дело пятидесятое, с ней бы я уж как-нибудь разобрался.

Меченый почесал в затылке.

– Да я их одиннадцать штук нес, пока в этот гребаный бар не зашел. Правда, пока висел, слышал, что они терли. Один продали кому-то за нехилые деньги, а потом им предложили намного больше. Вот они, сокрушаясь, что продешевили с одним артом, курьера ждали от какого-то Крезара, который купил всю партию. И дождались. Буквально перед вашим приходом тот заявился. Думаю, эти пачки бабла у бармена в тайнике и есть деньги за те арты.

– Копейки, – хмыкнул Савельев. – В Японии более-менее ценные артефакты из Зон отчуждения стоят в десятки раз дороже.

– А то мы не знаем, – пожал я плечами. – Они за Кордоном сразу в цене подскакивают раз в пять. И ценник их многократно растет по мере удаления от Зоны.

– Про Крезара я слышал, – продолжил Меченый. – Это какой-то хрен с горы, которого, типа, никто никогда не видел. Денег у него – как у дурака фантиков, и, по слухам, он вроде бы обосновался где-то между Чистогаловкой и Корогодом. Про его бабло много кто знает, некоторые ходили в те места «раскулачить на хабар богатого куркуля». Тех некоторых больше никто не видел.

– Занятно, – сказал я. – Пожалуй, схожу-ка туда и я. Не ближний свет, зато места знакомые.

– Я с тобой, – сказал Японец. – Если обещаешь, что, как найдем те арты и тебя в Институте починят, ты поедешь со мной в Токио.

Я пожал плечами. В моей ситуации человек, который в тебе заинтересован, не помешает. Хоть голову мечом отрубит, если у меня тело откажет.

– По ходу, и мне с вами по пути, – сказал Меченый. – Как ни крути, а жизнь я вам задолжал. И чем быстрее рассчитаюсь, тем лучше.

Я и тут спорить не стал. Сталкер с его навыками в Зоне – на вес золота, потому попросту глупо было бы отказываться от такого предложения.

* * *

След курьера мы нашли быстро. Уже светало, и отпечатки подошв на вечно сырой земле Зоны были видны отлично.

– Теперь главное, чтоб он в высокую траву или в болото не забрел, – сказал Меченый. – Там хрен тот след найдешь.

Кстати, по ходу, проглоченный им артефакт действовал, и неплохо. Сталкер довольно быстро пришел в себя, при этом я заметил, что содранная на запястьях кожа за считаные минуты превратилась в несодранную, даже следа не осталось от поверхностных ран. Неплохо. Восстановитель плюс регенерон в одном артефакте. Даже интересно, какой у него побочный эффект, без которого не обходится ни один полезный арт?

Курьер торопился, это было видно по следам: шаг широкий, отпечатки глубокие. Почти бежал. Почему?

Впрочем, все выяснилось довольно быстро. К одному следу прибавилось еще два, пошли рядом. Непохоже на поведение бандитов. Значит, охрана ждала курьера, контролировали местность, пока шла сделка, а после присоединились. Ну да, удивляться нечему. Курьер брал товар явно не для себя, иначе вел бы себя по-другому. Значит, так и есть, не наврал бармен – мы шли по следу перекупщика. Или посредника, которого конечный покупатель ждал в условленном месте.

– Идут – как пишут, – хмыкнул Меченый. – Так быстро ходят только с мощными детекторами, которые стоят, что твой чугунный мост. Иначе за не фиг делать в аномалию угодишь. Или в пасть к ктулху, например.

Правда, один из троицы ушел недалеко…

Сколько хожу по Зоне, а все не могу привыкнуть к чувству постоянной тоски в душе и ожидания какого-нибудь лютого трындеца. Вроде спокойно всё вокруг. То же небо, похожее на гигантскую темно-серую могильную плиту, нависшую над головой. Тот же унылый пейзаж вокруг, от одного вида которого хочется сесть и завыть по-волчьи от безысходности. Та же полудохлая серая трава под ногами… Тут практически вся растительность такая – или серого нездорового цвета, или же рыжего, как знаменитый одноименный лес, к примеру.

Хотя порой попадаются и исключения.

Эти две березы росли на расстоянии пары метров друг от друга и выглядели получше многих деревьев Зоны. По сути, это были самые обычные березки, каких навалом растет по всей Украине. Кора черная с белым, без следов грязи и радиации, и листва вполне себе нормальная. Пожухлая, конечно, местами, осень как-никак, но еще вполне себе живая и радующая глаз, замыленный убийственно-печальными пейзажами зараженных земель. И трава возле них другая, повыше и заметно позеленее той, что везде.

И это настораживало. Причем не одного меня.

– Что-то не так, – выдал Меченый, приглядываясь к березкам. Что чуйка, что оценивающий взгляд на возможные аномалии у него однозначно лучше, чем у меня. Авось, и выглядит чего.

– Ага, – поддержал его я. – В Зоне ж главное – между двумя одинаковыми образованиями не проходить. Обойдем?

Вместо ответа Меченый осторожно – будто по минному полю шел – приблизился к березкам, после чего пнул нечто, валяющееся в траве и напоминающее футбольный мяч.

Но это был не мяч.

Это была человеческая голова, словно отрубленная гильотиной. Срез шеи казался немыслимо ровным, так ни ножом, ни топором не откромсаешь.

А потом Меченый вернулся, взял эту голову – и бросил, будто и правда волейбольный мяч над низкой теннисной сеткой запустил. Примерно на уровне метра-полутора над землей. И не между березами, как можно было ожидать, а левее ближайшего к нам дерева.

И тут случилось интересное.

Пролетая мимо березы, голова распалась надвое, словно разрезанная невидимым смертоносным лучом. В результате на проплешину в траве упали две половинки обтянутого кожей черепа, внутри которых хорошо был виден белый мозг с кровавыми прожилками, словно перед тем, как сталкеру отрезало голову, он успел умереть от инсульта.

– Что бы это могло быть? – задумчиво проговорил Японец.

– Аномалия новая, что ж еще? – пожал плечами Меченый. – По ходу, «мусорщики» что-то у себя мутят, выкидывают в наш мир новые, невиданные отходы. А наша природа с ними взаимодействует. И оттого получается всякая хрень типа этой. Думаю, береза то ли паутиной какой, то ли еще чем-то невкусную для нее башку отрезает, а корни утаскивают под землю оставшуюся вкусняшку. Проплешина в траве неслучайна, туда они тело и затащили.

– Или сок березовый особый впрыснули в тело, оно разложилось, а корни впитали питательную кашу, – предположил я. – Видишь, края проплешины будто слегка выжжены. Похоже на действие какой-то кислоты.

– Да не суть, – отмахнулся слегка уязвленный сталкер. – Название надо бы ей придумать… Пусть будет «струна» – некоторые нехорошие люди порой их натягивают меж деревьями, и той струной мотоциклистам головы сносит.

– Так она ж не между деревьями, – заметил я, – а вроде как сбоку от них.

– Тогда сам название придумывай, если такой умный! – окрысился Меченый. – Что, блин, за жизнь пошла? Теперь мимо обычных деревьев ходи да думай, отчекрыжат они тебе башню или нет.

В общем, аномальные березы мы обошли по приличной дуге и, вновь выйдя на след, направились дальше. Прошли примерно с километр, периодически бросаясь гильзами в особо опасные места на предмет проверки, аномалия там или нет. Разок нарвались на небольшой гравиконцентрат, в мгновение ока превративший гильзу в вытянутый металлический блин. Заметили в лесочке молодого ктулху, который, увидев нас, довольно резво свалил.

– Разведчик, – невесело хмыкнул Меченый. – Сейчас прибежит, своим доложит, что видел трех аппетитных сталкеров, и придется нам отбиваться от целого стада, пока патроны не кончатся.

– Не придется, – проговорил Виктор, смахивая со лба внезапно выступившие капли пота. – У него мозг простой, не то что человеческий. Стереть память о нас оказалось довольно легко.

– Что-то тебя нехило качнуло с того простого мозга, будто литр, не выдыхая, в себя вылил, – заметил Меченый. – Но если и правда ротощуплому тыкву простерилизовал – уважаю. Так ты псионик, получается? Аккуратнее, в Зоне их отстреливать принято.

– Хотел бы я посмотреть на того, кто решит отстрелить Японца, – хмыкнул я. – «Струна» твоя ему детской игрушкой покажется.

– Не, я не против, крут он бесспорно, – кивнул Меченый. – Но в глаз же ему кто-то засветил – вон фонарь на полряхи расплылся…

– То человек, можно сказать, за твою свободу пострадал, – пояснил я. – Хорош языком молоть, реально утомил.

– Да это я в подвале в молчанку наигрался, вот меня и распирает, – вздохнул сталкер. – Принято, все понял, заткнулся.

Но через минуту все же вновь подал голос:

– Блин, что за погоняло такое – Крезар? Первый раз слышу про такого перца в наших местах.

– Может, от английского «крези», – предположил я. – Типа, псих на всю башню.

– Может, и так, – отозвался Меченый. – Ладно, дойдем до намеченной точки – разберемся.

* * *

Когда кто-то тебя полностью контролирует – это действительно страшно. Вроде все осознаёшь, и даже кажется порой, что совсем немного – и ты сможешь что-то сделать, вырваться из-под пресса чужой воли и вновь стать самим собой. Не послушной тварью, приученной к повиновению болью и страхом, а тем, кем был раньше…

А может, и не был никогда. Может, смутные обрывки воспоминаний, порой всплывающие в сознании, это всего лишь сны. Изредка Хозяин разрешает поспать, и тогда они время от времени пробиваются наружу из-за сплошной черной Стены, тревожат, мучают – и одновременно дарят надежду на то, что все когда-то изменится. Но в глубине души ты знаешь, что никогда ничего не поменяется, что это рабство – навечно. И тогда остается лишь ждать очередного сна – и очередных сновидений… Правда, если их заметит Хозяин, то накажет очень больно, а потом надстроит и укрепит Стену, которая и так в длину протянулась до горизонта, а в высоту подперла облака.

Разумеется, физически никакой стены не существовало. Это был мощный ментальный блок внутри сознания, порабощенного другим сознанием. И это самое другое сознание, когда ему было угодно, пользовалось знаниями пленника. Приходило, словно на склад, бесцеремонно рылось среди тысяч стеллажей, где все было разложено по полочкам, находило то, что ему требовалось, – и исчезало.

Правда, исчезало не всегда.

Иногда ему хотелось поглумиться.

И тогда пленник мог посмотреть чужими глазами на то, во что он превратился. И даже ненадолго вспомнить то, кем он был и как его звали раньше.

Академик Захаров.

Это имя знали в научных кругах всего мира. Кто-то из ученых его уважал, кто-то презирал, кто-то откровенно ненавидел. Но знали – все.

Но случилось так, что ученик академика, профессор Кречетов, убил своего учителя…

Правда, не совсем.

Кречетов забрал мозг Захарова и теперь неограниченно пользовался знаниями и аналитическими способностями учителя.

И издевался. Мстил за те годы, когда был вынужден признавать превосходство академика над собой…

Черная стена внезапно начала растворяться, распадаться на фрагменты, однако Захарова это не обрадовало. Скорее, его сознание замерло от ужаса. Как бы ни старался Кречетов подавить волю учителя, лишить его личности, заблокировать воспоминания – Захаров помнил. Далеко не всё, урывками, туманными картинами, мало похожими на воспоминания, больше на бредовый сон…

Но разваливающуюся Стену Захаров помнил. Отчетливо. Возможно, потому, что прошлый раз был совсем недавно… А может, потому что этих демонстраций было очень и очень много.

И вот – опять!

– Смотри, – услышал академик чужой голос чужими ушами, которых у него не было. – Гляди – и не пытайся скрыться, как в прошлый раз, все равно найду и вытащу.

Черная стена растворилась полностью. И Захаров увидел то, что боялся увидеть больше всего на свете.

Перед огромным зеркалом стояло механическое чудовище. Надо отдать должное Кречетову: он на сто процентов использовал знания и опыт Захарова. Раньше он был похож на неуклюжего робота с аквариумом на голове, в котором плавал его мозг.

Но то было раньше.

Теперь же Кречетов воплотил в жизнь совершенно безумную идею, совершив невозможное.

Перед зеркалом стоял сфинкс – самое ужасное порождение Зоны. Мутант с телом льва… и двумя человеческими головами. Одной из них, той, что побольше, Кречетов придал свои черты, добавив к этому лицу присущие сфинксам жуткие дополнения – огромную пасть, полную острых зубов, желтые глаза, непомерно длинный и острый костяной подбородок, который химеры используют для раскалывания черепов.

Но самым жутким было не это.

Вторая голова, эдакий нарост, прилепившийся не на затылке, как у обычных сфинксов, а слева от главной, была меньше раза в два и повторяла черты Захарова. Однако этому облику Кречетов придал довольно жалкое выражение – голова номер два постоянно улыбалась, будто страдала умственным расстройством, отчего ее лицо казалось глупым и растерянным.

– За… что… – с трудом растягивая непослушные губы, прошептал Захаров.

Кречетов разинул пасть и расхохотался.

– За то, профессор, что вы многие годы помыкали мной. Использовали меня. Игнорировали мои заслуги и достижения, называя их незначительными, что считали необходимым непременно до меня донести, – и при этом без зазрения совести пользовались ими, выдавая за свои. Но справедливость восторжествовала! Теперь ваш гениальный мозг – лишь придаток к моему, хранилище информации, инструмент для воплощения в жизнь моих – и только моих! – идей. Теперь вы придаток, профессор. Я, как и обещал, оставил вам лишь осознание своего положения. И теперь вы всегда – повторяю, всегда! – будете чувствовать то, что я чувствовал все годы работы под вашим началом. Второстепенность. На мой взгляд, это самое страшное и самое справедливое наказание за вашу гордыню.

И Захаров смотрел, потому, что Кречетов запретил ему закрывать глаза. Захочешь – не получится. Потому что это было тело Кречетова. И только его. С придатком – несколько более полезным, чем аппендикс у человека, но не более того.

Однако и не это было самым страшным.

Кречетов, теперь имея столь обширную базу знаний, сумел добиться очень многого в биоинженерии, основанной на использовании артефактов. В частности, он научился менять свое тело, сжимать, превращая в обычное человеческое. Захаров, все же сумевший сохранить ничтожную часть своих аналитических способностей, был вынужден признать, что его ученик достиг очень многого. А может, Кречетов просто разрешил ему это, дал немного свободы, чтоб окончательно унизить того, кто много лет унижал его…

Ни для кого не секрет, что под Зоной отчуждения во времена Советского Союза была расположена обширная подземная сеть секретных лабораторий, которые снабжала энергией Чернобыльская атомная электростанция. В них лучшие умы страны разрабатывали биологическое оружие – живые организмы, оптимально приспособленные для ведения войны. Как человекоподобные, так и совершенно на людей не похожие…

Но после аварии на ЧАЭС подземные лаборатории были срочно законсервированы, а после развала СССР навсегда забыты…

Но не всеми.

Академик Захаров несколько лет назад тайно пробрался в Зону отчуждения, нашел и расконсервировал несколько лабораторий, после чего, хорошо заработав на торговле артефактами, вернул к жизни научный комплекс на озере Куписта.

Вот только однажды этот комплекс был уничтожен военными, и Захаров потерял всё – базу, деньги, влияние… А после предательства лучшего ученика – и жизнь в придачу, ибо подобное существование сложно назвать жизнью.

Кречетов же в полной мере воспользовался ценным трофеем.

Некоторые сведения Захаров хранил только в своей памяти – например, расположение и коды доступа к законсервированным объектам, которые он не раскрыл бы никогда из чисто этических соображений. Слишком уж кошмарные существа, созданные человеческим гением, спали в тех лабораториях, погруженные в глубокий анабиоз.

Но у Кречетова не было никаких моральных ограничений. Вскрыв мозг учителя, как консервную банку, он немедленно устремился к тем лабораториям – и получил желаемое в полном объеме.

В помещении под кодовым названием «Z-14» хранились результаты программы по скрещиванию генов человека, сколопендры, муравья и черного таракана. В результате получились хитрые, шустрые люди-насекомые, идеальные для проведения боевых операций в руинах городов на поверхности и в коммуникациях под землей – например, в тоннелях метро, которое во всех странах мира считается военным объектом и начинено кучей неприятных «сюрпризов» для вероятного противника. Чем жертвовать солдатами, которые будут подрываться на минах, пробираться через быстрозатапливаемые зоны, подавлять скрытые пулеметные точки – гораздо проще запустить в подземелья разумных руконогов, не боящихся смерти и готовых выполнить любое задание хозяина.

Их было пятьдесят. Они лежали в автоклавах, прижав членистые лапы к груди, очень похожие на огромных дохлых тараканов. Им не требовалась работающая аппаратура для поддержания жизнедеятельности. Их ввели в анабиоз, после чего отключили все приборы и запечатали объект. На земле есть организмы, способные многие годы находиться в таком состоянии. У существ, которым дали имя Z-14 (по названию лаборатории, где их произвели на свет), эта функция была реализована на сто процентов. Они могли лежать так десятилетиями – до тех пор, пока не придет кто-то и не вернет их к жизни…

Кречетову не нужно было разбираться в том, как расконсервировать лабораторию, – он знал это. В мозгу Захарова хранились все необходимые данные для запуска сложного оборудования, ведь много лет назад он сам создал этот сверхсекретный подземный научный комплекс. Прошло меньше суток, и у Кречетова уже была небольшая армия чудовищ жутковатого вида, бескомпромиссно преданная ему – код под незатейливым названием «хозяин» запускал программу полного подчинения тому, кто ввел этот код в мозг Z-14. Впрочем, Кречетов решил не усложнять и для себя назвал руконогих тварей «багами». Так и проще, и понятнее. Жуки и жуки, только человекообразные[15].

Оказалось, что руконоги умеют не только разрушать, но и очень эффективно строить. Для того чтобы развернуться как следует, Кречетову нужна была хорошая база. И он организовал ее там, где никто не ожидал, – на месте разрушенного научного комплекса Захарова. Военные уверены, что сожгли его до основания и что теперь там на несколько метров вглубь лишь черная земля, сожженная напалмом. В общем-то, они правы, но лишь отчасти.

Научный комплекс Захарова строили во времена СССР, и строили основательно. Вояки разрушили ракетами лишь верхнюю часть «айсберга» – здание, созданное для охраны объекта, в котором также находились административные помещения, несколько складов и второстепенных лабораторий. Напалм прожег два этажа, уходящие под землю, но еще несколько этажей остались нетронутыми. Там, под трехметровыми бетонными перекрытиями, находился непосредственно сам научный комплекс, совершенно автономная структура, получающая энергию от собственного атомного энергоблока. Там же расположилась зона автономного жизнеобеспечения на двести человек с цехами, производящими синтетическую пищу, три собственных мини-завода, выпускающих все необходимое как для жизни, так и для научной деятельности, и, разумеется, лаборатории, которые Захаров оснастил по последнему слову техники.

Вот туда и направился Кречетов.

Баги быстро разобрали завалы. Работали ночью, чтоб не привлекать лишнего внимания разведывательных дронов, которые военные периодически с переменным успехом запускают над Зоной. Мутанты трудились без устали, точно муравьи, с потрясающей эффективностью. Кречетов с восхищением наблюдал, как слаженно, быстро и качественно руконоги выполняют поставленную задачу. Что и говорить – в Советском Союзе все, что производилось для военно-промышленного комплекса, делалось на совесть, будь то ракеты, самолеты или боевые мутанты, умеющие не только убивать, но и ишачить в разы круче любого стройбата.

Не прошло и недели, как гигантская воронка, образовавшаяся на месте научного комплекса, исчезла. Теперь на ее месте была ровная черная площадка, которая с воздуха в целях маскировки выглядела так же, как и раньше: дыра в земле, выжженная ракетами и напалмом.

Само собой, никакого нового комплекса Кречетов строить не стал. Теперь в центре воронки возвышалась двухметровая конструкция, похожая на рубку подводной лодки – или на ДОТ без амбразур. Никаких окон, просто бетонное сооружение с крышей, крашенной в черное, под цвет окружающей местности, и с толстенной стальной дверью. За дверью – узкий предбанник, в котором вдвоем не пройти. За предбанником – что-то типа ресепшена, только стойка выполнена из толстой стали, и стекло от столешницы до потолка бронированное. Просто Кречетов не собирался отказываться от прибыльного бизнеса Захарова, который активно торговал артефактами, скупая их у сталкеров и перепродавая на Большую землю по заоблачным ценам. Зачем же губить золотую курицу, несущую бриллиантовые яйца, когда все телефоны, явки, пароли и даже адреса покупателей содержатся в соседней голове, информация из которой находится в твоем полном распоряжении?

За ресепшеном на лабораторных столах расположились компьютер и приборы для анализа артефактов. Под одним из столов – сейф. Позади же, за столами, всегда открытая металлическая дверь. В случае чего метнулся туда, захлопнул бронестворку, нажал кнопку – и умчался вниз на несколько этажей, куда никакой спецназ никогда не пролезет без спецоборудования. А то оборудование еще поди в Зону доставь… И после попробуй пробейся через охранный кордон руконогов, которые за первую же неделю нахождения в районе озера Куписта сожрали всех снарков и зомби, что любили пошляться в этих местах.

Сейчас Кречетов был даже доволен, что приметный научный комплекс больше не существует. Зачем привлекать лишнее внимание? Гораздо лучше глубоко под землей в секретных лабораториях создавать то, что он раньше не мог себе позволить даже в самых смелых мечтах…

Кречетов считал бредовой идею Захарова с помощью законсервированного во времена СССР биооружия уничтожить население Земли. Старик считал, что человечество, загрязняющее планету, необходимо вычистить с ее поверхности. Расконсервировал своих сумм, которых создал много лет назад – но военные решили иначе. Теперь у Захарова не было ни его комплекса, ни сумм, ни собственного тела, ни личности.

А у Кречетова было все.

В том числе пятьсот матриц, полностью готовых для трансформации. Захаров подготовил их на случай, если суммы окажутся нежизнеспособными после долгого анабиоза. И теперь наследство академика было в полном распоряжении его ученика.

– Итак, попробуем, – промурлыкал себе под нос Кречетов, ради такого дела вернувший себе человеческий облик. Отличную технологию придумал Захаров, надо отдать ему должное. Он назвал ее «текучая материя», позаимствовав концепцию у нескольких аномалий, умеющих разжижать плоть своих жертв до желеподобной консистенции. При этом известны случаи, когда жертве все же удавалось убежать после контакта со страшными порождениями Зоны. И тогда их полужидкая плоть вновь обретала стабильность – но, увы, к прежней форме так и не возвращалась.

Захаров проанализировал и тот и другой процессы и создал технологию, благодаря которой любой человек мог изменить свое тело лишь силой мысли. Гений, ничего не скажешь. Хорошо иметь рядом с собой карманного гения – вернее, в себе. Сейчас, когда Кречетов вернул себе человеческий облик, голову Захарова он отправил пониже, себе в живот. Может солидный ученый позволить себе небольшое брюшко? Под одеждой оно именно так и смотрелось. А снимешь одежду – на месте живота обнаружится скорбное стариковское лицо. Отличная иллюстрация к поговорке «одна голова хорошо, а две лучше».

Пальцы Кречетова шустро застучали по клавишам, не хуже, чем у пианиста. Но создавал ученый не музыку, а нечто иное.

Личную армию. Преданную ему беззаветно. С отлично развитой мускулатурой и способностью в экстремальном режиме перемещаться на четырех конечностях со скоростью скаковой лошади. С встроенными по умолчанию навыками профессиональных убийц. Со способностью принимать ментальные команды Хозяина и следовать им неукоснительно. С телами, защищенными биологической броней, – еще одно изобретение Захарова, кстати. При попадании пули или осколка кожа полностью поглощает энергию удара, и эта энергия трансформируется в тепло, активно расходуемое организмом на свои нужды. Безусловно, и такую кожу можно пробить, скажем, очередью в упор из пулемета, если лупить в одну точку. Или из пушки шарахнуть, например. Ну, что ж, идеальной защиты не бывает. Главное – не забыть ввести в программу параметр скоростной регенерации на случай, если все же его созданию не повезет.

Зал, в котором стояли пятьсот автоклавов, освещал мрачный красный свет аварийных ламп – основные аккумуляторы при бомбежке были уничтожены, потому приходилось работать быстро. В этом свете казалось, что автоклавы залиты кровью и матрицы плавают в этой крови…

Захаров тряхнул головой, отгоняя жутковатое наваждение.

– Это нормально, – пробормотал он, не отрываясь от клавиатуры – слишком ответственным был процесс. Ничего не забыть, ввести именно те команды, коды, пароли, что требовались, ничего не перепутать. В голове Захарова было слишком много информации, и приходилось быть предельно сосредоточенным, чтобы сделать все правильно…

Слишком много информации…

Сейчас, в процессе работы, Кречетов практически полностью ментально погрузился в мозг своего учителя. И как на ладони стал виден масштаб того, над чем думал Захаров, что уже создал, что планировал создать…

И Кречетов искренне удивился.

Там, в мозгу профессора, словно горшки с бриллиантами в давно забытом кладе, были запечатаны готовые изобретения и проекты новых изобретений такого уровня, что вдруг пришло понимание: его, профессора Кречетова, заслуга в создании этих сокровищ – примерно как у древнего египтянина, вложившего в пирамиду пару-тройку известковых блоков, которых там несколько миллионов.

Удивление быстро сменилось раздражением. Кречетов ранее был уверен, что академик ворует его идеи, обтачивает до совершенства и выдает за свои. Сейчас же правда открылась профессору – учитель сам незаметно подводил своего ученика к определенным выводам, которые давно сформулировал сам. Давал возможность не особенно продвинутому ученому поверить в себя, осознать свою значимость, нужность…

– Старый мерзавец! – прошипел Кречетов. – Значит, подачки мне кидал, словно кости для больной и глупой собаки? Унижал? Считал безнадежным бездарем, которому нужно подкармливать самоуважение, чтобы не повеситься от осознания своей никчемности? Однако сейчас ты – мой придаток, а не наоборот! Захочу – просто отброшу тебя, как ящерица отбрасывает свой хвост, и будешь валяться тут, пока крысы не сожрут твои гениальные мозги!

Ярость захлестнула ученого – а как известно, чрезмерные эмоции не способствуют самоконтролю. И сейчас, впервые за многие дни, академик Захаров вдруг почувствовал, как стальные ментальные цепи, сковывавшие его волю, ослабли. Ударь один раз силой мысли – и порвутся они совсем, а вместе с ними и многое другое. Например, воля Кречетова. А если удар будет слишком сильным, то и разум можно снести напрочь…

Ну уж нет. Захарову совершенно не нужен был дебил, который станет шляться по Зоне и таскать его в себе, рукавом размазывая по лицу слезы и сопли вечного счастья. А значит, оставалось лишь одно.

Ждать…

Между тем цунами всепоглощающей ярости начало понемногу отпускать. Кречетов усилием воли подавил в себе его остатки и уставился в огромный монитор. Он был почти уверен, что аварийные аккумуляторы заряжены полностью. Несколько дней назад сталкер-перекупщик притащил на продажу красный артефакт, похожий на глаз, выдранный из тела самого Выброса. Другого названия и не придумать для такого арта цвета алой небесной пелены, при виде которой у любого жителя Зоны появляется лишь одно желание – зарыться в землю по самые уши…

И название, кстати, подходило к арту не только из-за внешнего вида.

Простейший анализ показал: «Глаз Выброса» – это прежде всего спрессованный комок небывалой энергии. Причем довольно безопасный в обращении: можно не бояться его уронить, при некоторых простейших манипуляциях получилось даже немного изменить его форму. Но едва артефакта коснулась плазменная игла – тут-то он и показал, на что способен, превратившись в вихрь всесокрушающей аномальной энергии.

Впрочем, Кречетов был готов к чему-то подобному, и алое торнадо отправилось туда, куда ему был проложен путь: в аварийные аккумуляторы, которые Чернобыльская АЭС заполняла столь необходимой энергией слишком медленно.

Кречетов мысленно потирал руки. Сейчас компьютеры произведут необходимые вычисления, сформируют правильные команды, и пятьсот бесполезных матриц, лежащих в автоклавах, превратятся в полтысячи идеальных, практически неуязвимых солдат, с которыми для начала можно захватить парочку ближайших стран. А дальше, получив доступ к неограниченным ресурсам, можно наштамповать таких бойцов сколько угодно и прибрать к рукам всю остальную планету.

План был очень неплох. Оставалось лишь дождаться полной загрузки системы, после чего ввести одну-единственную команду одной-единственной кнопкой на клавиатуре…

Кречетов улыбнулся своим мыслям, поглаживая указательным пальцем кнопку с надписью Enter. Вот сейчас компьютер сообщит, что все готово, и…

На экране мелькали десятки, сотни строчек, состоящих из цифр и символов, непонятных для непосвященных. И вот на фоне этих бегущих строчек вдруг вместо ожидаемой зеленой надписи появилась красная:

«Недостаточно энергии. – Компьютер на английском языке бесстрастно подвел результаты вычислений. – Уровень заряда аккумуляторов 93 %. Необходимый минимальный уровень заряда для выполнения поставленной задачи 97 %».

Звериный рев разнесся над автоклавами. Из горла человека, стоящего возле центрального компьютера, рвалось наружу нечеловеческое. Глаза Кречетова налились кровью, нижняя челюсть отъехала вниз, коснувшись груди, руки начали надуваться, бугрясь мышцами, отчего затрещал по швам надетый на профессоре белый халат… А еще во впадине между плечом и шеей стал формироваться пузырь, на внешней стороне которого все явственнее выделялись очертания человеческого лица.

Однако Кречетов усилием воли остановил трансформацию – и за считаные секунды вернул своему телу человеческий облик.

– Не дело, совершенно не дело – давать волю эмоциям, – пробормотал профессор, вытирая рукавом испарину со лба: порой борьба с самим собой бывает гораздо страшнее, чем бой с самым опасным врагом на свете. – Не получилось сейчас – значит, получится чуть позже.

На самом деле он был внутренне готов к неудаче, как любой ученый, работающий над серьезным проектом. Сейчас он и сам удивлялся, что на него нашло. Тем более что далеко не все потеряно!

Буквально пару часов назад сталкер-курьер по радиосвязи сообщил, что у него в кармане одиннадцать «глаз» и он направляется к научному центру. Если все сложится нормально, то еще через час-два курьер будет на месте. Одиннадцати артефактов, являющихся не чем иным, как чистой, незамутненной энергией Выброса, хватит с лихвой, чтобы зарядить аккумуляторы под завязку. Конечно, можно было и не начинать – дождаться курьера и уже тогда начать запуск оживления матриц. Но как же это сложно порой – ждать. Особенно когда прямо перед глазами лежит целая армия, готовая восстать ото сна и сокрушить любого противника…

– Ничего, – криво ухмыльнулся Кречетов, похлопав себя по вновь округлившемуся брюшку. – Мы подождем. Верно, господин академик? Ведь мы умеем ждать.

* * *

– Все плохо в Зоне в последнее время, – сказал Меченый, кидая ржавый болт в подозрительную лужу прямо по курсу. – Новички сюда лезут всеми правдами и неправдами и дохнут пачками, как лемминги. Наверху же всем на это плевать. Им артефакты на блюдечке приносят, какие надо, а без Зоны им артов не видать. Потому и Кордон кукольный, дырявый, что твой дуршлаг.

Сталкер зло харкнул в лужу, оказавшуюся не аномалией, а просто грязно-разноцветной водой, скопившейся в выбоине после слабокислотного дождя.

– Давно ли ты стал таким жалостливым? – хмыкнул я.

– Да как-то, когда видишь кучу трупов в «электроде», немного не по себе становится, – пожал плечами Меченый. – Один арт увидит, потянется за ним, сдохнет – а следом еще толпа таких же, уверенных, что тот, первый, лох педальный, а у них-то точно получится. Ничему некоторые не учатся, пока кишки молнией не прожарит.

Я дипломатично промолчал. У сталкеров и военных это случается – на жалость их пробивает порой. Иногда до слез и соплей. Это нормально. Компенсаторная реакция организма на зашкаливающую жестокость – как на чужую, с которой приходится сталкиваться каждый день, так и на свою, без которой той, вражеской жестокости, противостоять не получится. Отсюда вся эта гитарно-романтическая лирика возле вечерних костров. Типа, расслабон перед тем, как поутру снова кому-то грудь разворотить автоматной очередью или ножом глаза выковырнуть, проводя экспресс-допрос.

– Да в целом хрен бы с ними, с теми отмычками, – махнул рукой Меченый.

– Ну, слава Зоне, – перебил его я. – А то уж я беспокоиться начал – мало ли, может, кирпич с энергоблока упал и тебя по макушке тюкнул.

– Да блин! – рыкнул сталкер. – Дай сказать-то! Я про то, что и повеселее новости есть, чем придурки, которые через Кордон перелезли – и сразу в аномалию прыгают. Говорят, «мусорщики» теперь с другого бока решили зайти. Научились нашего брата зомбировать на расстоянии. В послушные куклы превращать. Не знаю, брехня или нет…

– Это правда, – сказал Японец. – Я, когда сюда ехал, с таким столкнулся. «Мусорщик» управлял двумя патрульными.

– Во-во, – кивнул Меченый. – Я тоже слыхал, что пока тема локальная и «мусорщик» может одного-двоих «держать», не более. Но чуйка мне подсказывает, что этим не ограничится.

– Вполне может быть, что они какое-то оружие на нас испытывают, – предположил я. – Генератор каких-нибудь волн, которые подавляют волю…

– Стоп, – внезапно сдавленным голосом произнес Меченый, который шел впереди.

Все замерли. И понятно почему, дело было не только в команде Меченого. Я тоже почувствовал, что земля под ногами шевелится. Ничего подобного раньше я не ощущал, и поскольку в Зоне может быть всякое, лучше в таких случаях не дергаться, не бежать сломя голову, а застыть на месте и трезво оценить ситуацию…

Хотя в данном случае это правило не сработало. Наверно, стоило все-таки отскочить подальше от опасного участка, а не стоять столбами, ожидая незнамо чего.

А мы дождались, кстати.

Земля вспучилась у меня под ногами, и я успел отпрыгнуть…

Правда, недалеко.

Оно выметнулось из зараженной почвы Зоны, словно распрямившаяся пружина. Я разглядел лишь длинное сегментированное тело со множеством ножек, как у сколопендры, – и тут же ощутил, как это самое тело мгновенно обвилось вокруг моей ноги, захватило талию, после чего откинуло назад свою голову для удара, разинув зубастую пасть, из которой мне в лицо выстрелили несколько щупальцев…

Все, что я успел сделать, это прикрыть глаза рукой – и щупла, унизанные множеством коротких жестких шипов, рванули мое предплечье…

Боль тараном ударила в мозг. Когда с твоей руки сдирают крупным рашпилем кожу, это неприятно настолько, что можно вырубиться на месте. Кровь брызнула веером, и я увидел, как клочья мяса с моей руки трепыхнулись кверху, словно красная рваная тряпка…

Тварь, на полном серьезе собравшаяся меня убивать, распахнула пасть еще шире – видать, вкус моей крови почувствовала и ее все устроило. В такой зубастый чемодан, пожалуй, я целиком влезу вместе с рюкзаком, если эта паскуда хорошо постарается. И автомат, блин, не достать, и пистолет тоже – мое оружие эта гигантская сколопендра то ли случайно, то ли нарочно плотно заблокировала своим телом…

Тут бы мне и конец пришел, но, видимо, такое бесцеремонное вторжение в ее дом не понравилось «Бритве». Из моего разлохмаченного мяса, эффектно блеснув лазурным клинком, высунулся мой нож. Вылез полностью и ткнулся рукоятью в ладонь – давай, мол, работай, а то, если сдохнешь, мне жить негде будет. Что ж, логично, не поспоришь.

К счастью, щупла монстра сорвали лишь кожу с руки, не повредив сухожилия, потому я все же мог работать ею, превозмогая жуткую боль. Ну, я и отработал, рубанув своим ножом по телу твари…

«Бритва», конечно, нож замечательный, рубит и режет без проблем всё, включая камень и металл. Вот только сейчас я словно по воде рубанул. Вроде и был разрез, клинок точно прошел сквозь тело твари… Однако ее брюхо не спешило распадаться надвое, выпуская наружу кишки. Все как было, так и осталось, края разреза тут же сошлись, будто и не было ничего. А тварь слегка дернулась от боли – и ударила. Из глубины ее пасти мне в лицо снова вылетели штук шесть щупальцев. И деваться – некуда, такую вязанку толстых, червеобразных, шипастых отростков я «Бритвой» точно не срежу, длины клинка не хватит…

Но тут у меня перед лицом сверкнула черная молния – и вся эта пачка щупальцев, не долетев до моего лица считаных сантиметров, рухнула вниз, срезанная мечом Савельева. А мне в лицо ударили струи омерзительно желтой крови, еле успел глаза рукой прикрыть.

Впрочем, на этом дело не закончилось.

Сволочная сколопендра, потеряв свои щупла, сдаваться не собиралась. Ударила пастью, явно собираясь откусить мне голову. А поскольку я ею дорожу, пришлось сделать невозможное.

От крови твари, залившей меня с головы до ног, я стал склизкий, как угорь. И потому, рванувшись вниз, выскользнул из смертоносных объятий.

Челюсти сколопендры клацнули вхолостую. А я, недолго думая, подскочил сбоку и от души резанул «Бритвой» по нижней части башки мутанта. Судя по тому, что Виктору удалось отсечь несколько щупальцев, пусть тварь и регенерирует мгновенно, от расчлененки ее это не спасает.

«Бритва» сработала как всегда безупречно. Нижняя челюсть сколопендры упала на кучу еще шевелящихся щупальцев. А потом Виктор отрубил верхнюю челюсть.

Тварь жутко завыла, завертелась на месте, но Японца это не сбило с толку. Он метался вокруг чудовища, точно демон смерти, и рубил, рубил, рубил… А у сколопендры с регенерацией становилось все хуже и хуже – видимо, эта способность напрямую зависит от общего хорошего состояния организма.

Короче говоря, через несколько минут на чахлой, серой траве Зоны валялась груда дымящихся обрубков, часть из которых лихорадочно сучила многочисленными маленькими ножками, словно пытаясь убежать от неминуемой смерти…

– Все, блин, – сказал Меченый, который в процессе нашей битвы с чудовищем скромно стоял в сторонке. – Лихо вы ее разделали.

– А ты где в это время был? – холодно поинтересовался Японец.

– Тут, – пожал плечами сталкер. – А ты чего хотел? Я честно стрельнул в нее пару раз, так этой твари пули пофигу. Все равно что в нее стрелять, что в болото, результат один. И какой смысл патроны тратить? К тому же вы и без меня прекрасно справились…

И тут я почувствовал жуткую слабость. Оно и неудивительно, когда у тебя рука напоминает мясной фарш, и из нее кровь не сочится, а реально льет, смешиваясь с желтой кровью убитой твари. Перевязаться бы, да сил нет. От слова «вообще».

Я не сел, а рухнул на траву, усилием воли скорректировав падение и шлепнувшись так, чтоб спиной опереться на корявый ствол дуба-мутанта. Услышал и ощутил треск рвущейся ткани на спине, так как кора дерева была неровной и шипастой, как «шуба» тюремной стены. Думаю, она и кожу меж лопаток поцарапала изрядно, но я уже не чувствовал боли – когда организм вот-вот вырубится, боль отходит на второй план.

– Охренеть, – сказал Меченый, подходя ближе и с неподдельным интересом рассматривая мою руку. – Да из него уже литра полтора вытекло, хлещет, как из водопроводной трубы.

– Обе артерии порваны, локтевая и лучевая, – проговорил Японец, сноровисто накладывая мне выше локтя жгут из ремня, практически мгновенно снятого с ножен меча.

– Фигня, – хмыкнул Меченый, становясь на одно колено. – И похуже раны видали. Сейчас как новенький будет.

Краем глаза я увидел в его руке шприц-тюбик нестандартно большого размера. Я даже сказать ничего не успел, как ощутил укол в бедро, причем даже в моем состоянии, близком к отключке, боль от укола я прочувствовал в полной мере. И увидел, как четырехглавая мышца бедра выше колена неестественно сократилась, будто спина животного, получившего в нервный узел разрывную пулю.

И практически тут же меня начало не по-детски крючить. Словно я в «мясорубку» попал, и проклятая аномалия бодро принялась ломать мне кости и выкручивать мышцы…

– Что ты ему вколол? – услышал я встревоженный голос Савельева.

– Как что? Регенерон-три, – самодовольно усмехнулся сталкер. – Сейчас проколбасит его как следует минут пять, зато все раны затянутся, и похудеет заодно на пару кило. Не препарат, а одна польза. Правда, стоит он как десять таких мечей, которыми ты играешься…

– Ты только что убил его, – мертвым голосом проговорил Виктор. – У него в шее позвонок из артефакта, который разрушится меньше чем через сутки. А регенерон в десятки раз ускоряет личное время, оттого и выздоровление происходит так быстро.

Все это я слышал, как в тумане. И видел, как мое тело сокращается, выгибаясь под немыслимыми углами, словно кукла, которую неумелый оператор дергает за ниточки, привязанные к конечностям.

Видел.

Но ничего не чувствовал…

Мое тело больше не принадлежало мне. Оно вновь стало лишь бесполезным придатком к голове, которая могла теперь только есть, пить, выть от безысходности и скрипеть зубами в бессильной ненависти к самому себе, который все понимал последние часы и в тупости своей на что-то надеялся. Ну что мне стоило пустить самому себе пулю в лоб, пока я еще был в состоянии?! Теперь же придется унижаться, просить это сделать кого-то другого. Виктор вряд ли согласится, а вот Меченый, пожалуй, не откажет…

Наконец мое тело перестало биться в конвульсиях, и я смог говорить. Даже рот успел открыть – но сказать мне не дали.

– Твою ж маму, – сказал Меченый, доставая пистолет из кобуры. – Ну, прости, сталкер, что-то я тупанул слегка – надо было, конечно, поинтересоваться, нет ли у тебя какой-нибудь аллергии на продвинутые лекарства. Можешь не просить, я все понимаю. Думаю, ты бы сделал для меня то же самое, случись такое со мной.

Он поднял было пистолет, но Японец резко, незаметно и вроде бы несильно ударил по стволу, отчего огнестрел вылетел из руки сталкера и смачно шлепнулся на землю, сырую от моей крови.

– Не понял, – окрысился было Меченый, но Савельев пожал плечами:

– Ты слишком быстро принимаешь решения и стреляешь, поэтому по-другому было никак.

– Думаешь, мечом отрубить голову от тела-тряпочки будет эпичнее? – ехидно поинтересовался сталкер.

Японец не ответил. Он просто как стоял – так и опустился на землю, словно ноги у него стали ватными и в конечной точке опускания сами собой сложились в положение, немыслимое даже для меня, немало времени посвятившего рукопашному бою, – когда обе стопы лежат на бедрах.

– Смотри на меня, – произнес Виктор, не мигая уставившись на меня – и я удивился, насколько черными и бездонными стали его глаза. – Смотри на меня…

Его взгляд притягивал. Меня будто начало засасывать в бездну, беспросветную, как обитель Сестры, которую другие люди называют Смертью… И не было сил сопротивляться этой равнодушной и безграничной мощи – да и бесполезно это, все равно что убегать от стремительно приближающегося торнадо. Только состояло оно не из песка и ветра, скрученного в смертоносную спираль, а из слов, в которые мое сознание погружалось, словно в болото…

– Ты слаб. Ты потерял силу Меченосца. Ты не видишь смысла жизни, и оттого жизнь отвернулась от тебя. Ты потерял веру в свое Предназначение, и потому Мироздание больше не покровительствует тебе. Ты не нужен Вселенной, человек, не ценящий великий дар, доставшийся по наследству, и потому неудачи рано или поздно убьют тебя. Мироздание всегда сбрасывает с доски слабые фигуры, потерявшие веру в себя…

Я не слышал этих слов. Я был ими, словами, в которых я горел, словно в неистовом огне, извиваясь от немыслимой боли, – потому что правда всегда жжет больнее, чем самое жестокое пламя…

– Но Мироздание всегда дает последний шанс даже тем, кто не способен ни осознать его, ни, даже осознав, воспользоваться им. Даже когда кажется, что все кончено, что больше не на что надеяться, – это лишь иллюзия, в которую с радостью верят те, кто слаб. И погибают они не от внешних обстоятельств, а от собственной слабости. Воспользуйся своим шансом, Меченосец. Вспомни, кто ты есть.

И я вспомнил.

И о Мироздании, неизвестно с какой радости отметившем меня своим вниманием, и теперь это клеймо жжет меня постоянно, словно никак не заживающая гнойная рана.

И о Предназначении, опостылевшем мне, как привязавшаяся бешеная собака, что никак не отстанет и постоянно кусает, подгоняя, лишь только я начинаю бежать немного медленнее.

И о способностях своих, которые, как слюна той собаки, проникли в меня, и я невольно стараюсь пользоваться ими как можно реже, опасаясь, что зараза еще сильнее отравит мою кровь и мозг, окончательно превратив меня в чудовище…

Но слова продолжали разъедать мои внутренние установки подобно царской водке, растворяющей золотые замки, которыми я намертво запечатал то, что считал абсолютным злом, поселившимся во мне…

– Ты считаешь свой дар проклятием – но это лишь слова. Любое проклятие становится даром, если ты используешь его во благо и для себя, и для других. И любой дар превращается в проклятие, если ты осознаёшь, что, применяя его, сеешь зло…

Формулировки были слишком точны, чтобы я мог что-то возразить. Даже с моим цинизмом сложно было не согласиться со Словами. Можно долго спорить со всем миром на тему, что есть добро, а что зло, но внутри себя ты всегда знаешь разницу. И даже если ты заранее прощаешь себе всё, что совершаешь, выписав самому себе индульгенцию на любую подлость, в своем сердце ты все равно осознаёшь, кто ты есть на самом деле. И это осознание по-любому разъедает тебя изнутри, отравляя тело продуктами распада твоей личности, заставляя глушить адреналином, шлюхами, спиртным и наркотой мысли о том, кто же ты есть на самом деле…

– Встань, Меченосец! – гремели Слова внутри меня, сотрясая мое безвольное тело. – Твой Дар и твоя Судьба зовут тебя!

И я попытался, собрав всю свою волю в кулак – потому что очень хотел встать, потому что действительно глупо искать убежища в Смерти, ибо не убежище это, а просто место, где уже ничего не исправишь. И где ты потом целую Вечность будешь сожалеть о том, что даже не попытался что-то изменить в жизни, которой у тебя больше нет.

Но у меня ничего не вышло.

– Он старается, – раздался где-то далеко-далеко знакомый голос. – Но у него ни хрена не выходит.

– Вижу, – ровно отозвался второй голос. – И, кажется, знаю, в чем дело. Невозможно перейти мост, когда часть его просто отсутствует. Но можно попробовать найти выход.

– Не понял, – обескураженно проговорил первый голос. – Что ты делаешь? На кой тебе позвонок этой подземной сколопендры?

– Он прежде всего кость, – отозвался второй. – А кость – это материал, которого сейчас нет на том месте, где был артефакт. Без кирпичей здание не построить.

– И ты собрался… А-хренеть…

Я ощутил нешуточную боль ниже затылка. Оказывается, даже если ты состоишь из пламенных и убедительных Слов, шея остается шеей. И когда свежий шов, находящийся на месте раны, начинает вскрывать стальной клинок, это, мать его, чувствуется очень отчетливо.

– Ты реально больной на всю голову, – сказал первый, при этом в его голосе слышались утвердительные нотки.

– Легенды гласят, что в состоянии мицу но-кокоро древние воины могли пришить себе руку врага взамен своей, отрубленной и утерянной в горячке боя, – ответил второй. Боль в моей шее стала реально нестерпимой. Я уже не понимал, кто я и что я – вихрь из Слов или один сплошной комок нереальной боли, балансирующий на грани то ли беспамятства, то ли смерти.

– Руку пришивали? Чужую? – недоверчиво произнес первый голос. – И что, приживалась?

– Если у воина хватало личной силы, то да, – ровно отозвался второй. – Тело отторгает чужое потому, что считает его чужим. Но если воин силой своего духа подчиняет себе свое тело, то возможно все. Снайпер – Меченосец, воин древнего клана, члены которого были способны поворачивать время вспять, разрушать старые, отжившие вселенные, а после на их месте создавать новые. Я слышал, что в нем сокрыта часть артефакта, передавшего ему способность лепить свое лицо подобно глине, а значит, плоть и кости этого человека подчиняются его воле. Сейчас я лишь даю его телу материал, из которого Снайпер сам может слепить себе новый, человеческий позвонок – либо остаться калекой на всю жизнь. Теперь все зависит только от него.

– Может, и не врут твои японские легенды, – задумчиво произнес первый голос. – Я слышал, что Болотник прирастил голову Индуса к телу его брата. Правда, Индус после этого совсем крышей поехал, но это уже другая история.

– Все, – сказал второй голос. – Даже шить не потребовалось, регенерон отлично сработал.

– Еще бы, – хмыкнул первый. – Я ему двойную дозу вкатил. Такое вливают, когда кишки во вспоротое брюхо обратно запихивают, а ниток с иголкой нет, и надо, чтоб требуха обратно не вывалилась. Главное – следить, чтобы сходящееся мясо кишку не прищемило.

– Слушай, Меченосец! – вновь загремел второй голос. – Слушай не меня, слушай себя! Ты нужен этой Вселенной, ты нужен всей Розе Миров. Ты инструмент в руках Мироздания, одновременно и хирург, и скальпель, очищающий миры от гноящихся опухолей. Но если нет у врача уверенности в своих силах, то он не врач, а просто убийца, отправляющий пациента в мир иной. Вслушайся в себя, осознай, кто ты, и встань на ноги, чтобы следовать своему Предназначению. Или оставь бессильную оболочку, некогда бывшую тобой, умирать в муках – ибо воин, потерявший веру в себя и в свою силу, не заслуживает легкой смерти.

– Жестоко, – пробормотал первый голос. – Но, наверно, справедливо. Если человек – тряпка, то и подыхать должен, как она. Лежать и гнить в собственном дерьме, слезах и соплях от жалости к себе. Быстрая смерть – она для бойцов, а не для тряпок.

И тут я разозлился. Не высокопарными речами проникся про Предназначение и прочую чушь, а вот этим сравнением с тряпкой. Что уж тут кривляться перед самим собой, правда – она всегда бесит. Особенно когда сообразишь, что нелестные слова про дерьмо и тряпку как нельзя лучше характеризуют именно тебя, а не кого-то другого.

Мне очень сильно, до зубовного скрежета захотелось встать на ноги и дать в рыло. Прям потребность ощутил жизненно важную, от которой есть только одно лекарство – твой кулак, врезающийся в пасть, которая про тебя эдакое говорит. Чтоб прям до боли в костяшках, до ощущения хруста ломающихся зубов говоруна. Потому что нет, не существует на свете другого лекарства от правды, которую ты сам про себя знаешь, но никому не позволишь безнаказанно высказать вслух.

Я и о боли забыл, и о том, то мое тело – уже не мое, и что нереально это – в полевых условиях воткнуть в шею инвалида чужую кость, да так, чтобы она тут же прижилась, срослась с позвоночником и начала добросовестно выполнять свою функцию. Я просто рванулся навстречу голосу, до жжения в ладонях сжимая кулаки – и упал, так как трясущиеся ноги подкосились от слабости. И заорал, уже сам не понимая от чего: от безысходности, так как идти я все-таки не смог, или от неземного счастья чувствовать боль в сжатых кулаках.

– Едрить твою ж маму, сработало, – проговорил Меченый, который больше не был отстраненно-потусторонним голосом, а стал самим собой, сталкером, изрядно охреневшим от произошедшего. – Кому расскажи – не поверят.

Сквозь мутную пелену перед глазами я разглядел озабоченное лицо Японца, склонившегося надо мной.

– А теперь вспомни, что ты делал, когда менял себе лицо, – быстро сказал он. – У тебя было очень сильное намерение, верно?

Я хотел кивнуть, но не смог: шею словно заклинило. Неужто опять все вернулось?

Но Японец и без кивка все понял. Его руки скользнули мне за затылок, и стальные пальцы с силой нажали на две точки под черепом – так, что у меня в глазах звезды замелькали.

– Быстрее! – рыкнул он мне в ухо. – Нужно полностью восстановить нейронную связь головного и спинного мозга. Представляй свой позвоночник, перестраивай его мысленно, заставляй свое тело принять чужой биоматериал. А главное – желай этого! Твое намерение должно быть абсолютным! Без намерения, без желания жить, без цели и здоровый человек умирает. А больной, который действительно хочет выздороветь, – выздоравливает. Бритва Оккама безжалостно отсекает лишние сущности. Если человек не выздоровел и умер, значит, просто недостаточно сильно хотел жить!

Он был чертовски убедителен, особенно со своими пальцами-гвоздями, которые, казалось, вот-вот залезут мне под череп и начнут щекотать мозг, чтоб он быстрее генерировал это самое намерение, о котором Савельев мне все уши прожужжал. И – убедил, ибо мне совсем не улыбалось валяться в Зоне безвольным мешком мяса на радость голодным мутантам.

И я представил – хорошо так, образно, в деталях, как чужая кость в моей шее принимает форму моего позвонка, как спинной мозг удобно, словно бикфордов шнур в специально выдолбленный желоб, укладывается в спинномозговой канал, как порванные и кое-как, наспех соединенные его части схватываются надежно, превращаясь в целый, без изъянов, надежный путепровод с ответвлениями, соединяющими головной мозг с телом.

Я прям эту картину словно изнутри себя увидел и искренне порадовался, что клетки моего тела слушаются мысленных приказов, беспрекословно их выполняя. Правда, ремонт этот сопровождался адской болью – до тех пор, пока я не подумал, точно ли мне надо ее терпеть. И приказал мозгу не принимать болевые сигналы из ремонтируемого участка, после чего они тут же прекратили меня мучить. Блин, что ж я раньше до такого не додумался?! Зачем страдать, если можно не страдать, просто приказав самому себе этого не делать?

А потом оно заработало. Нормально. Мое тело. Его колотила крупная дрожь, пот, стекая со лба, заливал мне глаза, но я, стиснув зубы и держась за дерево, поднялся на ноги. И стоял, обнявшись с корявым дендромутантом, пока лихорадка не уменьшилась.

– Помочь надо, – озабоченно сказал Меченый, доставая из аптечки еще один шприц-тюбик. – Это годный стимулятор. Сейчас подбросит, как на «батуте», и потом еще часа три колбасить будет.

– Нет! – жестко произнес Японец. – Никаких стимуляторов! Меченосец, осознавший свой Путь, должен уметь сам управлять своим организмом, перераспределяя энергию ки в нужные русла. Вскрывать потайные резервы тела, лечить свои раны, питаться силой Мироздания, растворенной во Вселенной…

– Круто, че, – сказал Меченый, пряча шприц обратно. – А мне можно так, чтоб Мироздание меня кормило? Просто задолбало уже – хошь не хошь, а минимум три раза в день похавай, иначе ни о чем больше думать не получится, кроме жрачки.

– Слушай себя, Снайпер, – произнес Савельев, проигнорировав слова Меченого. – Слушай внимательно. Загляни внутрь своего тела, говори с ним и не бойся, если оно тебе ответит. Представь, что ты пилот боевой машины, требующей ремонта. Ее можно ремонтировать извне, но хороший пилот может просто дать ей приказ, и она отремонтирует себя сама. Ты уже понял это, когда починил свой позвоночник и встал на ноги. Понял, но еще не осознал полностью. Закрой глаза и ощути потоки силы, которой пронизано Мироздание. Позволь им проникнуть в твое тело и излечить его от слабости. А я помогу.

Сил сопротивляться не было, ибо не знаю, как там насчет Мироздания, но мощь, исходящую от Савельева, я прям кожей ощущал. Будто в грозу возле ЗГРЛС «Дуга» стоял, которую многочисленными ослепительными ломаными линиями обвивают молнии аномальной энергии цвета чистого неба.

Я закрыл глаза и почувствовал, как эта потусторонняя мощь, сконцентрировавшись в одной точке чуть ниже середины груди, словно просверливает, пробивает во мне путь для чего-то еще, намного более сильного… И когда я, вроде бы нормальный, логично рассуждающий, современный человек, не выдержав этого давления, перестал сопротивляться – тут оно и случилось.

Возможно, если б автомобиль мог чувствовать, он бы испытывал то же самое, когда б у него одновременно заполняли бензином пустой бак, заряжали севший аккумулятор и надували компрессорами сдувшиеся шины на всех четырех колесах. Почему-то вспомнилась история об одном моем знакомом богатыре Илье Муромце, которого шайка Перехожих планомерно накачивала силой, при этом даже немного переборщив. Вот и в меня сила влилась потоком, разогнула мое тело, наполнила невиданной ранее мощью… Казалось, я голыми руками могу вырвать дерево, на которое только что опирался, и сломать его пополам.

– Распределяй, – донесся до меня голос Савельева. – Соберись – и направь энергию куда нужно. Делай, иначе она сожжет тебя изнутри!

Это непросто – собраться, когда тебя распирает бурлящее море, наполняя восторгом и ощущением всесокрушающей мощи. Но я сделал над собой усилие, сосредоточился – и она подчинилась. Послушно потекла в мою шею, по пути восстанавливая измотанные нервы, шлифуя кое-как сросшиеся надрывы мышечных волокон, растворяя межпозвонковые грыжи, нажитые многолетним тасканием на себе тяжелых рюкзаков и военного снаряжения…

Но когда я начал вливать ее в свой кое-как восстановленный позвонок – да в свой ли? – она начала стремительно иссякать. Наверное, потому что работы было немало. Я чувствовал, что процесс идет, но даже энергия Мироздания, по ходу, не всесильна, ибо, думаю, реально непросто это – из чужеродной мертвой кости мутанта слепить годный позвонок для живого человека.

И боль вернулась, кстати. У меня закончились силы ее блокировать. Восстановление отбирало всё до капли. Вновь я почувствовал дрожь в ногах и ощущение, что вот-вот рухну на землю.

– Ясно, – проговорил Савельев. – Мироздание скупо на подарки даже для тех, кто ради него рискует жизнью.

– Нормальная тема, – заметил Меченый. – Добро почти всегда воспринимается как должное, и при этом за него очень часто пытаются отомстить.

– Не хотелось, но, видимо, придется, – сказал Савельев, и я услышал за спиной тихий шелест меча, покидающего ножны.

– Голову ему отрубишь? – поинтересовался Меченый. – Одобряю. Уже полчаса смотрю, как он мучается, и, по ходу, все без толку. Закончи уж с этим, да пойдем помянем бедолагу. Есть у меня тут на примете один бар…

Моей шеи коснулась ледяная сталь – и холод от нее мгновенно проник в мое тело. До кадыка достал, затылок заморозил, в плечи пробрался. Я хотел голову повернуть, но передумал: вдруг шея треснет и развалится, как подтаявшая сосулька?

– Этот меч забрал много жизней, – сказал Японец. – Он проклят еще при рождении: им убили мастера, создавшего его. Этот меч несет в себе металл, не принадлежащий этому миру, его закаляли в крови каппы – ребенка-вампира с лицом тигренка. А еще он забирает себе ками тех, кого убил. Их души не ушли в страну Токоё, они хранятся в этом клинке. А что есть души, как не сгустки энергии?

– То есть ты хочешь вкачать в него пару-тройку душ мертвецов? – не поверил своим ушам Меченый.

– Хватит и одной, – произнес Виктор. – И я даже знаю чьей. Это страшная цена, но ее придется заплатить, ибо всегда лучше жить, чем умереть.

– И кого же ты собрался подселить Снайперу в тушку? – не отставал Меченый.

– Этот меч древнее, чем принято думать, – проинформировал Японец. – Для его создания мастер Сигэтаки из Эдо расплавил древний кинжал, который ранее был мечом принца Ямато. Им принц около двух тысяч лет назад зарубил богатыря Идзумо Такэру, которому меч и принадлежал. Принц предложил богатырю побрататься и в знак нерушимой братской дружбы обменяться мечами – при этом клинок своего богато украшенного меча принц заранее заменил на деревянный. Богатырь согласился – и немедленно поплатился за свою веру в людей. С тех пор ками великого и благородного воина живет в этом клинке. И я надеюсь, что оно не откажет в моей просьбе.

– Ты можешь общаться с душой какого-то японского богатыря, который помер две тысячи лет назад? – не поверил Меченый.

– Не я, – покачал головой Савельев. – А вот ками воина, живущее во мне, может.

И замолчал.

Я же ощутил, как от ледяной полосы металла, коснувшейся моей шеи, в меня проникает нестерпимый жар. Рефлекторно я попытался дернуться, уходя от адской боли, но меня словно парализовало. Обессиленный, я рухнул на колени и стоял так, пока жар в шее не поутих, а позже не исчез совсем.

И тут я услышал вздох Виктора. Так мог вздохнуть только очень уставший человек, выполнивший крайне тяжелую работу.

– Прямая передача, – тихо сказал он. – Думаю, теперь ты полностью здоров, Снайпер. Телом. Но берегись. За излечение придется дорого заплатить – древний воин, сотни лет лишенный своего тела, попытается захватить твое. И поверь: тебе непросто будет ему противостоять.

– Вот… спасибо… – с трудом протолкнул я слова через онемевшие губы.

– Это лучше, чем умереть, – всё так же тихо сказал Савельев. – Хотя иногда я в этом не уверен.

Я с трудом поднялся на ноги. Слабость, разлившаяся по моему телу, понемногу покидала меня, но взамен нее пришло… что-то странное. Сейчас я отчасти ощущал себя персонажем компьютерной игры, которому некто невидимый отдает команды, что делать, куда идти, какие мысли ворошить в своей голове… В своей ли? В этом я сейчас не был уверен… Правда, ощущение это было не определяющим. Я полностью контролировал тело, при этом казалось, что кто-то внутри меня безуспешно пытается перехватить этот контроль.

– Не старайся сопротивляться, – посоветовал Виктор, – но и не подчиняйся полностью. Ками воина, поселившееся в тебе, не враг телу, на которое оно имеет виды. Но и не друг. Если вам удастся поладить, это может стать взаимовыгодным сотрудничеством. Это не так страшно, как кажется, – делить одно тело на двоих.

– Вот уж точно, – фыркнул Меченый. – Мне иногда чудится, что во мне сидит десяток офигенно великих воинов, и каждый из них толкает меня на подвиги. Иной раз вдумаешься, какой хрени натворил за свою жизнь, и обалдеваешь на тему: сто пудов я не мог до такого додуматься! Чисто мозгов не хватит. Слышь, Японец, а можно твоим мечом проверить, не завелся ли во мне какой-то японский паразит, который меня толкает на всякую немыслимую ересь?

– Можно, конечно, – пожал плечами Савельев, задумчиво покачивая меч в руке, словно прикидывая его вес. – Для этого нужно будет отрубить тебе голову, и когда все твои ками станут пленниками клинка, я точно узнаю, сколько их было.

– Пожалуй, я воздержусь, – хмыкнул Меченый, покосившись на черный меч, по клинку которого порой пробегали темно-синие всполохи. – Скажем так: это совершенно не обязательная информация…

Пока Японец с Меченым разговоры разговаривали, я поднялся на ноги, аккуратно покрутил головой, проверяя, как работает шея после операции, и, убедившись, что с ней все нормально, мысленно представил, как у меня из ладони высовывается кончик «Бритвы», которая спешно вползла мне в руку, еще когда я рухнул на землю.

Клинок высунулся, и я сперва не понял, что произошло. Обычно на нем кровь не задерживается, он ее впитывает в себя, питается ею. А сейчас мне показалось, что острое жало в крови. Присмотревшись, я понял: клинок изменил цвет. Теперь он не отливал лазурью чистого неба. Он был темно-красным, словно сосуд из тонкого стекла заполнили алой кровью со сгустками, которые медленно, точно готовящиеся к атаке змеи, закручивались в сложные спирали.

– Такого я еще не видел, – проговорил Савельев, не отрывая взгляда от кровавого клинка. – Похоже, после твоего излечения «Бритва» захватила ками Идзумо Такэру, избавив тебя от необходимости борьбы с ним. И я не знаю, плохо это или хорошо. Думаю, лучше тебе извлечь нож из своего тела и выбросить его. Так ты точно будешь в безопасности.

Я усмехнулся.

– Ты часто видел, чтобы я бросал друзей, Виктор Савельев? – поинтересовался я. – Это вообще на меня похоже?

– Извини, чушь сказал, – произнес Японец, вкладывая меч в ножны. – Идти сможешь? До Японии путь неблизкий. Теперь, когда ты излечился, «Глаза Выброса» тебе уже не нужны.

– Ошибаешься, – сказал я. – Я обещал принести их Макаренко. А я, как ты знаешь, всегда держу свое слово. И обещание свое ему я дал раньше, чем тебе, так что оно в приоритете.

Японец скрипнул зубами, однако спорить не стал.

– Будь по-твоему, – сказал он. – Что ж, тогда не станем терять драгоценные минуты. Курьер за это время ушел довольно далеко, и догнать его будет непростой задачей.

* * *

Наемник постучал в дверь кулаком, но звук растворился в толще стали. Раньше, когда Научный центр еще не разбомбили военные, было намного проще, сейчас же хрен достучишься. Хоть бы кнопку какую вывели наружу, что ли!

Он сделал три шага назад и два вбок, чтобы рикошетом не зацепило, и поднял «Винторез». Если до той стороны не доходит стук кулаком в сталь, может, молотьбу бронебойных пуль услышат?

Но стрелять в дверь не пришлось – не иначе, где-то в толще брони прятались скрытые видеокамеры. Толстенная стальная плита внезапно отъехала в сторону, и наемник шагнул внутрь, в тесный коридор. Интересно, если сюда зайдет кто-то нежелательный, какие его ждут последствия? Стены схлопнутся? Потолок сверху рухнет, плюща в лепешку незваного гостя? Или банально скрытый пулемет наделает дырок в человеке, которому негде спрятаться в узком пространстве?

Но наемника ждали не для того, чтобы убить, посему он беспрепятственно прошел коридор и повернул направо.

Некоторые вещи не меняются. Что в старом Научном центре пункт приема хабара был оформлен в лаконично-спартанском стиле, что здесь. Стойка, от нее кверху бронестекло до потолка с широким лотком под ним, за стеклом столы с хабаром и каким-то научным оборудованием.

Здесь кнопка вызова присутствовала – вмурованная в стену рядом со стеклом. Наемник нажал ее, и из глубин приемного пункта донеслось знакомое:

– Да-да, сейчас иду.

Правда, к ценному посетителю вышел не академик.

Это был профессор Кречетов, его помощник. Тоже в белом халате, только с лицом что-то не то. Будто его восковой пленкой покрыли. Желтоватое, гладкое, как у манекена, и немного подергивающееся местами. Незаметно так, будто изображение в старом телевизоре слегка сбивается от помех и тут же стабилизируется. И такого пивного живота у Кречетова вроде не было, хотя фиг его знает, давно его наемник не видел. Заказ пришел на КПК с аккаунта академика Захарова. Несложный. Купить товар и доставить, проще простого.

Обычно наемник за такое не брался, но уж больно сумма вознаграждения была привлекательная. И деньги на счет упали сразу – нормальный такой задаток плюс сумма на покупку. С недавних пор в Зоне торговцы свой банк организовали с возможностью перевода бабла туда-сюда. Удобно, конечно, хотя большинство сталкеров все равно предпочитали наличные. Наемнику же было до фонаря. Ну сопрут у него деньги со счета – подумаешь, потеря! Пошел да еще заработал, благо, в Зоне его знают и недостатка в заказах нет.

– Что-то ты долго, Шрам, – недовольно проговорил Кречетов голосом академика Захарова.

– Я наемник, а не курьер, – огрызнулся Шрам. Однако странно выглядящий ученый в перепалку вступать не стал.

– Принес?

Вместо ответа наемник бросил в лоток мешочек, сшитый из кожи ктулху, взятой со лба. Там она тонкая, но фантастически крепкая, в упор не всякая пуля ее возьмет. При шитье отверстия под нитки в такой коже лазером прожигают, по-другому никак. Недешевый мешочек, но для переноса ценных артефактов в самый раз. Хотя, конечно, такая тара не для всех. Кто радиации боится, тот предпочитает неудобные и тяжелые поясные контейнеры. Но Шраму невидимые заряженные частицы до фонаря. Кто реально сроднился с Зоной и стал мутантом в образе человека, тому радиационный фон до лампочки.

Профессор, не скрывая нетерпения, быстро потянул лоток на себя, схватил мешочек, высыпал на стол перед собой артефакты, схватил один, другой рукой выдергивая из кармана лупу, и принялся внимательно рассматривать редкий арт. Чего там разглядывать? Будто без того не ясно, что не фуфло, а самый что ни на есть «Глаз Выброса». Такое фиг подделаешь, хотя китайцы уже давно наловчились штамповать весьма эффектные на первый взгляд «пустяки» в промышленных масштабах. На Большой земле настоящий арт из Зоны могут себе позволить только очень богатые люди – да и незаконна такая покупка, за нее можно запросто в тюрьму загреметь. Зато «пустяк» за несколько долларов может купить каждый, и уже известны случаи, когда их пытались толкнуть торговцам ушлые сталкеры-новички. Правда, потом их почти всех находили в лесу – повешенными и с «пустяком» во рту, но это уже детали. Можно сказать, обычные будни Зоны.

– Неплохо, годный товар, – кивнул профессор. Нырнул за стойку, вытащил из-под нее старый советский чемодан-«дипломат», плоский, как избитая сталкерская шутка, но объемистый. – Как договаривались. Задаток в двадцать тысяч я вам перевел, здесь полмиллиона долларов наличными.

– Принято, – кивнул наемник, забирая из лотка «дипломат». – Я пошел.

– Пересчитывать не будете? – удивился ученый.

– Зачем? – пожал плечами Шрам. – Если будет недостача, я ж вернусь. Оно вам надо?

– Не надо, – согласился профессор, при этом его лицо исказилось довольно заметно. – Всего вам доброго.

…Дверь за спиной наемника бесшумно закрылась. Шрам поправил рюкзак за спиной и накинул на голову капюшон плаща – пока он беседовал с профессором, начал накрапывать мелкий и мерзкий слабокислотный дождик. Под таким походишь с полчаса, и – мутант ты, не мутант, а волосы с башки клочьями слезать начнут. Это четвероногим обитателям Зоны такие дожди по барабану, а вот двуногим сложнее. Не зря ж ктулху бродят по зараженным землям лысые как коленка.

Посреди болота устраивать привал не хотелось, и Шрам направился к ближайшему лесу, краем глаза отметив двух тварей жутковатого вида, сделавших на него стойку. Явно не местные, сволочи, таких насекомоподобных уродов в Зоне отродясь не водилось. Скорее всего, личная охрана профессора. Ох уж эти ученые! Навыводят всякой мерзости в своих автоклавах, а потом ходи да зачищай от нее Зону. Типа, больше заняться нечем честному наемнику.

* * *

Двойственное ощущение – это вовсе не когда тебя раздирают противоречия. Это когда, с одной стороны, ты сознаёшь, что ты – это ты, а с другой – понимаешь, что кто-то намного более сильный пытается изнутри подчинить тебя себе. Если бы «Бритва» не заточила в себе ками древнего воина, сдерживая его силу, думаю, этот ниндзя уже уничтожил бы мое «я» и взял тело под полный контроль.

– Понимаю, что ты сейчас чувствуешь, – сказал Японец, который шел рядом. – Со мной тоже такое было. Процесс прямой передачи – это как вживить в свое тело духовный имплантат. Твое ками отторгает его, но в то же время ты должен понимать, что иначе я не мог поступить. В противном случае ты бы просто умер от нехватки энергии для жизни.

– Что за прямая передача? – буркнул я.

Мы шли довольно быстро – насколько это возможно в Зоне без риска попасть в аномалию. К тому же я еще не до конца восстановился, тело было словно резиновым, и приходилось контролировать каждый шаг, чтобы не подвернуть ногу на малейшей неровности. Японец сказал, что это нормально и быстро пройдет, мол, так моя тушка адаптируется ко всему, что в нее напихали и в физическом, и в духовном смысле. Что ж, хотелось в это верить, так как подзадалбывало, конечно, мысленно тянуть то одну, то другую ногу вперед, в то время как по жизни привык делать это не думая. Однако при таком темпе передвижения сохранилась возможность трепаться на ходу.

– Это называется дзикидэн, – сказал Савельев. – Древняя практика, способ прямой передачи, при которой ками воина вместе с его навыками и способностями переходит к другому человеку. В древности у ниндзя не было много времени на то, чтобы обучиться всем тонкостям боевого искусства, ведь для того, чтобы воспитать Безупречного воина, порой не хватало и нескольких десятилетий. Потому старые, больные либо тяжело раненные воины убивали себя, посредством дзикидэн передавая свой опыт молодым вместе с ками. Но когда воин уже мертв, а его ками заключено в мече, все можно сделать гораздо проще.

– И что, мне теперь вечно следить, чтобы это ками не вылезло из «Бритвы» и не захватило мое тело? – проворчал я. С одной стороны, понятно: Виктор сделал невозможное, вернув мне мою тушку. Но, с другой стороны, побочный эффект этого возврата меня изрядно напрягал.

Японец пожал плечами.

– Я сумел соединить в одно целое свое ками и ками древнего воина, жившее во мне. Надеюсь, и ты сможешь как-то договориться со своим.

– Ну, зашибись, – буркнул я. – А если не сумею?

– Лучше думать о хорошем, – осторожно ответил Виктор. – Темные мысли притягивают темные сущности, которые могут разрушить будущее человека.

– Ну, началось, – проворчал Меченый, поневоле вынужденный слушать наш диалог. – У тебя на каждый случай жизни есть восточная мудрость?

Савельев ничего не ответил – он просто остановился и поднял руку. Жест понятный: он что-то увидел, и пока не разберемся, что именно, лучше замереть и не отсвечивать.

– Что там? – еле слышно спросил Меченый.

– Свет. В лесу, – так же тихо отозвался Японец. – Костер?

Разводить костер в лесу, среди мутировавших деревьев, было довольно самонадеянно. В Зоне, конечно, леса поспокойнее, чем в мире Кремля, например, где деревья жрут людей не хуже местных ктулху. Но, с другой стороны, местные мутанты в таких лесах водятся в изрядном количестве, и среди деревьев от них отстреливаться – занятие непростое. Подкрадутся стаей со всех сторон, а ты даже и не заметишь, как тебя уже начали кушать. Ну и привет, отходился «отмычка» по Зоне.

– Судя по отблескам, костер и есть. Или новичок развел, или дебил, – подтвердил мои мысли Меченый. – Хотя, думаю, и то и другое в одной обойме.

– Надо сходить проверить, кто там, – предложил я. – Может, знает чего. Так-то мы уже недалеко от озера Куписта, а в этом проклятом месте могут быть всякие сюрпризы.

– Согласен, – сказал Меченый. – Темнеет уже, следов курьера один хрен почти не видать, а там, может, как раз он и расположился на ночевку.

Савельев ничего не сказал, лишь кивнул и направился в лес, на огонек, едва видимый среди корявых ветвей, изуродованных радиацией и аномальным излучением.

…Они сидели спинами к нам на поваленном дереве, лицами к костру. Один одетый сталкер и двое голых. Так мне показалось вначале. Но потом я понял. И не только я.

– Твою ж душу… – внезапно севшим голосом проговорил Меченый, хватаясь за автомат.

– Успокойся, стрелок, – не оборачиваясь, проговорил одетый сталкер. – Успокойся, и никто не пострадает.

Один из голых медленно обернулся, и в сгущающихся сумерках я увидел белые глаза над пучком угрожающе шевелящихся щупальцев. Ктулху. Сильный, матерый. И второй лишь немногим мельче. Если разом ринутся – хрен его знает, как дело повернется. Выпадут в режим невидимости, и в эдакой полутьме, да еще в лесу шансы выжить у нас будут довольно слабые…

Однако голос одетого сталкера показался мне знакомым. И, опять же, не только мне.

– Что за тупые приколы, Шрам? – поинтересовался Меченый, заметно нервничая. – С каких это пор ты водишь дружбу с кровопийцами?

– А почему нет? – пожал плечами наемник. – Чем ктулху хуже людей? Они убивают нас, мы убиваем друг друга. Но я ни разу не слышал, чтоб один ктулху завалил другого. Думаю, в этом плане они получше нас будут. Что думаешь, стрелок?

– Слушай, сколько раз я тебе говорил, не называй меня так, – поморщился Меченый, не опуская автомат.

– Ладно, не буду, – равнодушно проговорил наемник. – Ну, коль пришли, проходите, чего встали, присаживайтесь. Ночь скоро, местность болотистая, сырая. У костра всяко покомфортнее будет.

– Мы не рассиживаться пришли, – проворчал Меченый, обходя сидящих слева, при этом я двинулся справа, тоже держа на прицеле одного из ктулху. Чисто на всякий случай. А Савельев прямо пошел. Перешагнул через бревно, сел рядом с самым ужасным мутантом Зоны, протянул руки к огню. Ну да, у него, типа, чуйка крутого ниндзя, опасности он не почувствовал, значит, можно строить из себя героя. Наверно, его кровопийца своими щуплами ни разу за морду лица не хватал. Думаю, после этого он бы поаккуратнее геройствовал.

Мы с Меченым обошли костер – и оба прифигели изрядно.

Нет, не от того, что встретили Шрама, наемника-мутанта, с которым я однажды нехило так Зону потоптал, да и Меченый вроде с ним пересекался, причем не по-хорошему. Встретились и встретились, подумаешь, суперприключение.

Просто возле ног Шрама стоял раскрытый чемодан-«дипломат», набитый пачками стодолларовых купюр, которыми наемник распоряжался довольно оригинально: доставал по одной, сдирал банковскую упаковку, брал одну-две-три купюры, сминал в неплотный шар – и бросал его в костер.

Банкноты горели неохотно, корчились в пламени, неравномерно чернели, воняли взорванным сейфом. Но, поскольку Шрам жег их не переставая, тепло давали исправно.

– Не расскажешь, что это ты делаешь? – поинтересовался Меченый.

– У тебя с глазами проблемы? – поднял брови наемник. – Греюсь. И друзей согреваю. Если ты думаешь, что ктулху по ночам не мерзнут, сильно ошибаешься. У них шерсти нет, жира тоже. Греются, прижавшись друг к дружке в своих норах.

– Да мне как-то положить на то, мерзнут они или нет, – сказал Меченый, сплюнув себе под ноги. – А вот что у тебя с головой проблемы – это факт. С такой суммой ты мог в Майами на пляже греться, а не в сыром лесу с ума сходить.

– А на кой мне твой Майами? – фыркнул Шрам. – На пляже жариться не потому, что нравится, а потому, что кто-то сказал, типа, это круто? Продажных баб щупать, для которых я не мужик, а кошелек на ножках? Всякую гадость жрать, типа склизких устриц и хреново приготовленной говядины, запивая это непотребство отвратно-кислым вином, потому что так принято? Лживая это хренотень, Меченый. Лживая и мерзкая. На снарягу и пожрать мне хватает, а не хватит – пойду и заработаю, мне это как два пальца об асфальт. А лишний груз мне не нужен. Ты никогда не думал, сталкер, что мы живем ради бумаги? Вот этой самой раскрашенной бумаги, которая, типа, эквивалент счастья. Ни съесть ее, ни задницу вытереть как следует, так как даже дерьмо к ней неважно прилипает. Горит, правда, неплохо, этого не отнять. И когда я вот так сижу у костра, жгу ее потихоньку, мне оно в кайф. Понимание приходит, что нет у нее надо мной власти. Что я реально свободный сталкер.

– От чего ты свободный? – хмыкнул Меченый, немного опустив ствол автомата, но лишь немного.

– От Майами твоих, например, похожих на лежалое яблоко – снаружи гладко и красиво, а внутри гниль, – откликнулся Шрам, кидая в костер едва открытую пачку. – И от мыслей дурацких, которые тут у всех в головах, про домик у речки, возле которого сволочи разные не будут шляться. Бред собачий. Сволочи – они везде, от них не спрятаться. А домик у речки осточертеет через неделю. И тогда три пути – или спиваться, или вешаться, или бежать сломя голову обратно в Зону. Так что лучше даже и не начинать. А лишнее, от которого те дурацкие мысли в голове появляются, отправить в костер.

– Каждый по-своему борется с искушением, – проговорил Савельев. – Вот она, бритва Оккама в действии. Не плоди сущности без надобности. А если появляются предпосылки к появлению тех сущностей, то лучше отправить их в огонь.

– Ясно, – вздохнул Меченый, невесело посмотрев на меня. – По ходу, твой кореш и этот ненормальный друг друга стоят. А еще понятно, что мы опоздали. Такой чемодан бабла в Зоне могли дать только за кучу «уников». Не за один. Слышь, Шрам, не поделишься, кому ты мои артефакты толкнул?

– С чего ты взял, что они твои? – усмехнулся наемник. – Если ты их профукал, значит, они уже не твои, а того, кто оказался умнее и шустрее тебя.

– А то не понятно кому, – хмыкнул я. – Под боком озеро Куписта, и торговец в этих местах только один. С аквариумом на башке.

– Ошибаешься, – покачал головой Шрам. И рассказал удивительное – даже для Зоны. Я было сперва усомнился, ибо вряд ли Кречетов поведал наемнику о своих планах. Но потом вспомнил: Шрам – мощный псионик, ему скачать инфу напрямую с мозга Кречетова – раз плюнуть.

– Офигеть… – проговорил Меченый. – Впихнуть в себя мозги учителя – это вообще за гранью.

– Не думаю, – качнул головой Шрам, подбросив в затухающий костер еще с десяток купюр. – С помощью арта – преобразователя органики Всадницы себе морды кроили только в путь. Что стоило профессору изучить технологию и повторить этот эффект?

– Этому жуку – запросто, – почесал в затылке Меченый. – Умный, хитрый, изворотливый. Короче, думаю, пропали наши арты. Кречетов экстремально ушлый тип, теперь никого ни на шаг не подпустит к своей берлоге, пока не наштампует себе армию.

– Это верно, – задумчиво сказал я. – Не подпустит. Скорее всего…

* * *

Наемник не обманул. Без малого дюжина уникальнейших артов, в каждом из которых заряда хватит на хороший атомный взрыв. Этого вполне достаточно, чтобы не просто поднять из автоклавов кукол – с таким запасом аномальной энергии можно наделить их неограниченными способностями! Пять сотен неуязвимых воинов, способных выжить в эпицентре взрыва ракеты!

Как?

Да запросто!

То, что не снилось даже Захарову: лабильные межатомные связи. Пули, осколки, пламя – все, что может повредить плоть, повреждает ее. Но лишь на мгновение, после чего организм мгновенно собирает себя вновь до исходных параметров. Да и сами параметры можно менять! Атомы перестроились, человеческое тело распалось в пыль и собралось в змею, например, согласно заданному алгоритму – которых можно запрограммировать в любых количествах! В соседней вселенной люди умеют превращать свои тела в волкоподобных монстров, но это лишь один способ трансформации. А ведь их можно задать сотни!

Кречетов слегка скривился при мысли, что и до этого додумался академик Захаров. Но какая разница, кто придумал? Главное – кто воплотит в жизнь! Академик, помнится, все сетовал на недостаток аномальной энергии, вырабатываемой Чернобыльской АЭС: мол, не хватает ее, чтобы сформировать алгоритм изменения, запрограммировать тело куклы на трансформацию. Теперь же энергии было в избытке. Оставалось только разместить арты в накопителе, внести данные в главный компьютер и нажать кнопку ввода.

Пальцы ученого бегали по клавишам так, словно жили своей жизнью, отдельно от рук. Глаза Кречетова горели азартом настоящего ученого-практика, из тех, кому некоторые теоретики в подметки не годятся. Вон он, теоретик, сидит себе под кожей живота, словно в тюрьме, и безропотно позволяет скачивать из своих извилин необходимую информацию. Когда все завершится, можно будет извлечь из себя мозг академика и попросту выбросить его в мусорную корзину. Зачем таскать в себе два кило лишнего веса, когда у тебя под рукой непобедимая армия, послушная каждому твоему слову? Да и давит этот мозг на кишки довольно неприятно. Но пока что приходится терпеть, оставаясь в рамках своего старого тела. Сейчас Кречетову хотелось символичности, осознания, что это именно он в данный момент вершит судьбу всего мира, а не какое-то там двухголовое чудовище, в которое он при желании запросто мог превратиться.

Когда чего-то долго ждешь, азарт и нетерпение все равно будут присутствовать независимо от того, кто ты – обычный человек или ученый, много знающий и еще больше умеющий. Кречетов погрузил в накопитель лишь один «Глаз Выброса», и теперь наблюдал по приборам, как аномальная энергия стремительно поступает к капсулам автоклавов. Удивительно! Всего один арт, а какая мощная отдача! Не исключено, что каждый выброс, проносящийся над Зоной, и правда порождал такие вот артефакты, оставляя их в одном и том же месте, и Меченый просто случайно набрел на кладку. Иначе откуда в небольшом объекте столько чудовищной, невообразимой, нереальной силы?

И тут Кречетов чуть не совершил фатальную ошибку.

Можно было разом подать энергию на каждый автоклав, и пятьсот воинов с исключительными способностями восстали бы из своих стеклянных гробов. Во всяком случае, приборы показывали, что все так и должно произойти. Палец ученого уже завис над кнопкой, нажатие на которую открыло бы энергетические шлюзы… но что-то его остановило. Чуйка – она не только у опытных сталкеров развивается при долгом хождении по Зоне. Она у каждого есть в той или иной степени, просто к ней прислушиваться надо.

И Кречетов прислушался. Усилием воли подавил в себе нетерпение и открыл только один шлюз. Для эксперимента.

Ближайший к нему автоклав немедленно озарился изнутри потусторонне алым сиянием, словно и правда туда, под бронированное стекло, проникла частичка Выброса. И в полупрозрачных клубах этого сияния началась метаморфоза…

Бесформенная кукла, лежавшая там, стремительно начала приобретать впечатляющую детализацию. Ее тело почти мгновенно пересекли узлы упругих мышц, лицо приобрело хищные черты некой помеси человека и зверя, на предплечьях и голенях выступили наросты, похожие на зазубренные пилы, из пальцев рук и ног полезли прочные когти, а из безгубой щели еще не до конца сформировавшегося рта выглянули кончики клыков…

Кречетов довольно усмехнулся. Все шло по плану. Сейчас рождающаяся морфа избыточна, но после окончания цикла оживления она сможет все эти ужасающие клыки-когти регулировать по мере надобности, подчиняясь мысленному приказу своего создателя. Надо будет – втянет в себя, а возникнет нужда – мгновенно отрастит хоть по полметра. В этом и преимущество лабильной биоморфы – из нее можно лепить что угодно. Даже «текучая плоть» Захарова на такое неспособна, так как в ней заложен совершенно иной, несовершенный принцип заданной формы. Иными словами, Кречетов был ограничен десятком тел, в которые мог превращаться, плюс незначительные мелочи – типа, вырастить голову Захарова у себя на плече, например. А то, что сейчас зрело в автоклаве, было универсально!

Правда, зрело оно как-то слишком быстро, и на это сейчас обеспокоенно указывали показания приборов. Вот один датчик замигал красным, другой, третий…

Кречетов бросился к компьютеру, его пальцы стремительно забегали по клавишам…

Но сделать уже ничего было нельзя. Это как попытаться яичницу приготовить побыстрее, нагревая сковороду мощной газовой горелкой. Сгорят к чертям крысособачьим и яичница, и сковорода.

Взвесь внутри автоклава из красной стала багровой, цвета крови, и в этой взвеси скрылась морфа, бьющаяся о стенки бронированного гроба. Капсула задрожала – и лопнула, осколки бронестекла ударили в крышки соседних автоклавов. А из развороченной колыбели надежд на бетонный пол хлынула кровавая масса вместе с осколками костей и обломками пилообразных наростов.

Кречетов в ярости ударил кулаком по столу – и скривился от боли. Конечно, приятно, что от его удара на крышке стального стола появилась глубокая вмятина, но то, что он при этом чувствовал боль в руке, было, мать его, недоработкой Захарова. Как и то, что чертовы приборы сначала предсказывали стопроцентно положительный результат, а потом забили тревогу, да и то слишком поздно.

Однако боль в руке отрезвила и помогла вновь перейти от эмоций к логическому мышлению. Значит, процесс должен проходить не под контролем приборов, которые оказались неспособны в автоматическом режиме обеспечить равномерную подачу аномальной энергии, а под его, Кречетова, личным наблюдением за каждой метаморфозой. До тех пор, пока он не поймет, какое количество энергии и с какой интенсивностью должно поступать в автоклавы для достижения положительного результата. Потом можно будет всю систему перепрограммировать на работу в автоматическом режиме, а пока что – эксперимент, эксперимент и еще раз эксперимент. До тех пор, пока из автоклава не встанет морфа с тем уникальным и просто поразительным набором способностей, которым ее снабдил профессор Кречетов.

* * *

Я понимал – может не получиться. И, скорее всего, не получится. Слишком долго я не пользовался этой своей способностью – да и была ли она у меня? Может, дело было в убеждении себя и других, ведь не зря меня мутантом зовут… Как-то загипнотизировал окружающих и себя заодно, вот и случился сеанс массового помрачения мозгов.

– Надо пробовать, – сказал Японец. – По-другому никак не узнать.

Я кивнул. И начал пробовать, так как Шрам сказал, что в логово профессора второй раз точно не пойдет. Ибо оно ему на фиг не надо, и не просите. Мы и не стали настаивать, так как двое его ручных ктулху, греющих лапы у костра из денег, и так посматривали на нас довольно неодобрительно.

И вот я, мысленно сосредоточившись на процессе, принялся мять свою физиономию. Сначала аккуратно, а потом все сильнее, понимая, что ни фига у меня не выходит. Хоть кулаками по ней стучи со всей дури – кроме фингалов и переломов лицевых костей никакого результата не будет…

– Просто ты не веришь в результат, – сказал Японец. – А когда нет веры в себя, никогда ничего не получится. Как можно говорить о том, чтобы пройти путь, если не уверен, что сможешь сделать первый шаг?

Мог он это, задеть за живое. Уже который раз за последние часы Савельев упрекнул меня в слабости, вызывая внутри волну лютого раздражения и желания для симметрии поставить ему второй фонарь под глазом. Но он был прав, зараза такая, и от этого бесил еще больше.

Видя, что со мной творится, Японец подлил масла в огонь:

– А теперь закрой глаза и направь свой гнев в верное русло. Ярость – это энергия, которая может разрушить человека изнутри, а может и изменить. В том числе снаружи.

Его спокойный, уверенный голос действовал гипнотически. Я не стал сопротивляться, закрыл глаза и представил, как огненная энергия моей ярости размягчает ткани лица, которые тут же меняют форму на ту, которая требовалась. Причем я как-то вдруг понял, что мне не нужны для этого пальцы либо какие-то иные дополнительные усилия – достаточно лишь очень хорошо представить требуемый результат…

– Обалдеть, – будто бы со стороны услышал я голос Шрама. – Что, реально у меня настолько стремная харя?

– Ну, я бы не стал так уж категорично самоопределяться, – хмыкнул Меченый. – Но рожа у тебя и правда слегка корявая, только детей ею пугать, коли плохо себя ведут.

– На себя в зеркале давно смотрел? – буркнул наемник. – Как стрелять начинаешь, фейс становится, точно у блаженного, сбежавшего из дурки. Глаза безумные, челюсть вниз, того и гляди слюни потекут от счастья…

– По-моему, хороший результат, – резюмировал Японец. – Думаю, еще немного, и ты научишься в совершенстве управлять своей яростью. Ну что, Шрам, дашь Снайперу свой плащ и «Винторез» ненадолго?

– С какой стати? – поинтересовался наемник.

– Думаю, с той, что я дам тебе слово не убивать тебя и твоих мутантов, – спокойно отозвался Японец. – Мы просто получим свое и уйдем, щедро с тобой расплатившись. Надеюсь, в логове профессора найдется что-то, что может тебя заинтересовать.

Шрам усмехнулся.

– Глупо пытаться купить того, кому ничего не нужно. Но, с другой стороны, я о тебе наслышан. Конечно, не факт, что ты и твои кореша справятся со мной и моими корешами, но выяснять это я не хочу – не те ставки.

– Правильно, – кивнул Японец. – Ставить три жизни против какого-то плаща и старого «Винтореза» как минимум неразумно.

– Забирайте, – пожал плечами Шрам. – И то правда – вернетесь с хабаром, посмотрю, что нарыли, может, и возьму что-нибудь. Не вернетесь – оставлю маленько денег да к Жмотпетровичу схожу, прикуплю что-нибудь. Давно пора этот «Винторез» поменять на что-то поприличнее, да и плащ уже дырявый местами. Но ты, Снайпер, береги и то и другое и по возможности верни в целости. Дороги они мне как память. Обещаешь?

– По возможности – обещаю, – отозвался я.

…Помимо дыр плащ этот еще изрядно вонял застарелым потом, болотной тиной, прогорклым жиром и дымом множества костров. За три метра уже ясно, что со времени пошива он ни разу не стирался. Может, потому муты Шрама и уважают, что он воняет хуже самого вонючего из них?

Но делать нечего, пришлось надевать этот кладезь миазмов на себя. За месяцы, проведенные в Зоне, я и не такого нанюхался, привык ко всему, так что и плащ Шрама как-нибудь перетерплю.

Кругом уже была глубокая ночь, когда мы вышли из леса и направились к озеру Куписта, пригнувшись и скрываясь за зарослями травы высотой почти в рост человека. И почти сразу поверх этих зарослей увидели тени, шатающиеся возле берега, густо поросшего рогозом и камышом. В Зоне по ночам есть большой плюс – мириады звезд на небе, немыслимым образом просвечивающие сквозь тяжелые тучи, потому ночью видно вполне сносно. Не как днем, конечно, но при наличии хорошего зрения можно различить, что к чему.

– Что ни день, так в Зоне какие-то изменения, – проговорил Меченый, вглядываясь в подсвеченную звездами ночную темень. – Не пойму, что это за твари. Гигантские тараканы?

– Руконоги, – сказал я. – Биологические боевые машины из мира Кремля. Думаю, Шрама они пропустили, так как имели соответствующую команду от профессора. Но сейчас она, скорее всего, уже отменена…

– Не думаю, – покачал головой Японец. – Знаю я этих ученых, сталкивался. Небось как увидел свои артефакты, так обо всем забыл и побежал экспериментировать.

– Может, и так, – кивнул я. – И проверить это можно только одним способом.

– Один ты не пойдешь, – безапелляционно заявил Меченый.

– Если пойду не один, будет много шума, – сказал я. – Если один – возможно, прокатит и профессор не бросит на нас всё, что у него есть в арсенале. А не прокатит, значит, тогда вы подключитесь к бою.

– Резонно, – заметил Японец. – Ждем тебя тут. Если что – просто стреляй, и мы подключимся.

– Принято, – сказал я. И пошел вперед, прикидывая, успеют ли Японец с Меченым мне чем-то помочь, если руконоги кинутся на меня все разом.

Получалось, что не успеют. Один-два еще куда ни шло, но вокруг невзрачной резиденции профессора, стальным наростом торчащей из земли, шаталось четверо этих тараканообразных мутантов – по крайней мере, столько их находилось в поле зрения, то есть могло быть и больше. Академик Захаров с его педантичностью точно отменил бы команду не трогать курьера. Кречетов? Не знаю. Он однозначно менее уравновешен, чем его учитель, и только на это была надежда. Потому что, ежели тебя рвут на части несколько жутких мутов, не поможет никакая легендарность и никакие суперспособности.

При моем приближении один из руконогов отделился от стада и, шустро перебирая ногами, направился ко мне. Интересно, что это – проверка? Или же баги решили, что для ликвидации двуногого и одного представителя их племени более чем достаточно?

Я остановился. В такой ситуации возможны два варианта: повезет и не повезет. Надеюсь, что, если второе, я успею выдвинуть из ладони «Бритву» и смахнуть с плеч руконога жуткую голову насекомого с мордой, карикатурно похожей на человеческое лицо.

Тварь подошла, приблизила ко мне свою кошмарную харю, втянула воздух, скривилась. Понимаю ее. Думаю, даже если б ктулху так активно нюхнул плащ, который был на мне, его бы вывернуло наизнанку: не зря у костра из денег кореша Шрама сидели на краешках бревна, в то время как наемник гордо восседал посредине.

Но это было еще не всё. Перекошенная харя с бессмысленными фасеточными глазами пододвинулась ко мне совсем близко, и из ее пасти высунулся длинный раздвоенный черный язык, на кончике которого повисла капля вязкой слюны. По ходу, эта паскуда вознамерилась попробовать меня на вкус. Но когда гибкая слюнявая лента оказалась в паре сантиметров от моего лица я словно невзначай повернул голову, и руконог смачно лизнул край засаленного капюшона плаща.

Забавно было наблюдать, как руконог отпрыгнул от меня шагов на пять, отплевываясь и стрекоча что-то на своем языке: подозреваю, что сейчас он крыл меня отборным матом. И тут снова его понимаю. Если б меня кто-то так подло заставил лизнуть вонючую тряпку, которую Шрам с завидным упорством таскал на себе, я б, может, даже скончался на месте от фатального отравления. А руконог вон ничего, стоит себе, блюет чем-то темно-зеленым, а его кореша издают звуки, похожие на визгливый хохот гиен.

Я же не стал ждать, пока чудовища перестанут веселиться, а просто направился к тому месту, где совсем недавно возвышался научный центр академика Захарова. Теперь здесь находилась стальная будка размером с два танка, в которую я проник просто – усилием мысли выдвинул из руки «Бритву» и за пару минут вырезал в толстой двери дыру, куда смог пролезть без особых проблем. Несмотря на то, что мой нож изменил цвет клинка на кроваво-красный, своих свойств он не потерял. Вот и ладушки, вот и хорошо.

В вестибюле никого не было, за стойкой – тоже. Можно считать, что мне почти повезло, так как подозреваю, что, стой Кречетов на ресепшене, тут бы мне и кранты. Ибо стены узкого коридора мне совершенно не понравились – было похоже, что они запросто могут схлопнуться, превратив меня в кровавый блин. И две панели на потолке, слегка выделяющиеся на общем фоне, не оставляли сомнений в том, что за ними скрываются пулеметы.

Само собой, я не стал ждать возвращения профессора, которому сто процентов не понравится мое вторжение. Миновал коридор, четырьмя ударами ножа вырезал прямоугольник в бронированном стекле, перелез через стойку и направился вглубь помещения, где слева за дверью обнаружил лифт. В кабине лифта на панели находилась лишь одна кнопка, поэтому выбор у меня был небольшой…

Кабина лифта плавно заскользила вниз. Я, стиснув зубы, отправил «Бритву» обратно в руку (наверно, я никогда не привыкну к адской боли, когда она ходит туда-сюда!), взял «Винторез» Шрама на изготовку и приготовился дальше испытывать удачу.

* * *

Процесс пошел. Правда, несмотря на обилие энергии, которое дал всего один «Глаз Выброса», ткани организма очередной куклы, лежавшей в автоклаве номер шесть, формировались медленно – уж слишком сложным было задание. И неуязвимость, и телепатия, и оружие, встроенное в тело… Но профессор, наученный горьким опытом, теперь не спешил, обстоятельно и без суеты давая команды сложной системе.

И вот уже под бронестеклом одного из автоклавов из безликого кокона, лишь отдаленно напоминавшего человека, стали проступать черты лица, на руках и ногах наметились пальцы, появились первые бугры на теле, обещающие стать рельефными мышцами…

Шли минуты, растянувшиеся для Кречетова в вечность, и вот, наконец, на мониторе появилась заветная надпись: «Трансформация 99 %, время до завершения процесса 58 секунд…»

Ладони профессора стали влажными от волнения. Ему не раз в жизни приходилось проводить сложные опыты, но тот эксперимент, что шел сейчас, был, пожалуй, самым сложным и самым важным в жизни Кречетова. Ведь если сейчас все получится хотя бы с одной куклой, значит, можно будет загрузить в приемник все «Глаза Выброса» и дать общую команду для всех автоклавов. И менее чем через два часа из подземной лаборатории выйдет непобедимая армия, подчиняющаяся только его мысленному приказу!

Позади раздалось шипение открывающихся дверей.

Профессор обернулся.

Это был тот самый вонючий наемник, который сходил за партией «Глаз» и принес их, заработав за один день весьма существенную сумму. Узнав, что Меченый нашел россыпь уникальнейших артефактов, Кречетов поступил просто: открыл файл академика Захарова с незамысловатым названием «Грязные дела» и послал коммерческое предложение тому, кто стоял в списке вторым после Меченого – наемнику по имени Шрам, с которым профессор честно рассчитался после того, как тот выполнил задание.

И, похоже, сделал это зря. Надо было нажать на одну-единственную кнопку под стойкой, и потолочные пулеметы в мгновение ока превратили бы спину уходящего наемника в решето. Но что не сделано – то не сделано, жалеть поздно.

– Что такое? – поморщился ученый. – Недостачу в гонораре обнаружил?

– Угу, – сказал Шрам, неторопливо приближаясь к Кречетову. Который, прикинув, как наемник мог попасть в лифт, мгновенно разъярился:

– Какого черта вы себе позволяете, любезный? – заорал он. – Взломали мой бункер, снесли бронестекло! Да я вас в порошок сотру!

– Ага, – глухо сказал Шрам, пряча нижнюю челюсть в ворот капюшона.

И тут до Кречетова дошло.

Голос!

У того, кто подходил к нему, был плащ Шрама, «Винторез» Шрама, лицо Шрама. Но голос был другим! И ростом этот странный тип был чуть пониже. И военные ботинки, выглядывающие из-под плаща, другие. Новые. Но это уже были мелкие детали, подтверждающие очевидное: тот, кто подходил к нему, сейчас тоже освоил методику «текучей материи» – или что-то похожее. Иными словами, это был не наемник, а кто-то другой, сумевший изменить свое лицо так, что профессор сразу и не понял, что его пытаются обмануть. Вопрос – зачем?

Впрочем, ответ был очевиден. Россыпь «Глаз Выброса» на Большой земле стоила бы просто фантастических денег! А подавляющее большинство людей планеты пойдут на что угодно, лишь бы иметь счет в банке со многими нулями и до конца жизни жрать, гадить, примитивно веселиться, жить паразитами, наплевав на науку и на то, что она может дать другим людям…

– Не надо только о других людях, Кречетов, – уже не пытаясь изменить тембр, проговорил незваный гость. – Ты всю жизнь мечтал лишь о власти и лишь для себя, прикрываясь высокими словами о науке, морали и других людях, которых собираешься осчастливить. Потому просто уйди с дороги. Я заберу то, за чем пришел, и уйду. А ты будешь дальше ковыряться с колбами, убеждая себя в том, что кому-то нужен на этом свете, кроме своей персоны.

– Опять ты! – взвизгнул Кречетов, сорвавшись на фальцет: он по голосу узнал сталкера, который уже много раз мешал ему осуществить желаемое. – Когда ж ты уже сдохнешь? Еще и мысли читать научился, сволочь!

– Нет, – покачал головой сталкер, проведя рукой по лицу, отчего оно приняло прежний, знакомый, ненавистный облик. – Просто у тебя все на морде написано. Ну что, отдашь по-хорошему «Глаза Выброса»?

– Конечно, – осклабился профессор, нажимая на кнопку открытия автоклава номер шесть. – Непременно.

И дал две мысленных команды: «Встань!» и «Атакуй!».

Тяжеленная крышка автоклава, состоящая из многослойного стекла, отлетела в сторону от мощного удара изнутри так, словно была отлита из тонкого пластика, и из бронированного прозрачного гроба выскочила она.

Готовая морфа.

Самая совершенная биомашина для тактической войны, когда-либо созданная в подземных лабораториях Припяти. Которая, повинуясь мысленному приказу профессора, незамедлительно ринулась в атаку.

Когда она выскочила из автоклава и замерла, оценивая обстановку, у профессора была доля мгновения, чтобы рассмотреть ее. И сделать однозначный вывод: морфа была идеальна! Человекообразная тварь, похожая на гимнаста-профессионала, с которого содрали кожу. Приятно было посмотреть, как с невообразимой скоростью сократились упругие мышцы, когда эта машина смерти бросилась на врага! Можно было, конечно, дать приказ воспользоваться скрытым в теле морфы дистанционным оружием и уничтожить Снайпера на расстоянии, но профессор все-таки был ученым, и ему стало интересно посмотреть, как его детище убивает голыми руками. Поставить очередной эксперимент, потестировать опытный образец в экстремальных условиях. Правда, при этом он забыл простую истину: если можешь убить врага – убей. Не издевайся над ним, не давай второго шанса, не играй в милосердие.

Просто уничтожь.

Иначе он воспользуется пусть даже секундной отсрочкой, которую ты ему подарил, и уничтожит тебя.

* * *

Зал впечатлял. Он был и правда огромен, даже удивительно, как такое под землей отгрохали. Хотя, если советские люди чуть ли не голыми руками метро выкопали, то чему удивляться? На энтузиазме да при желании достичь великой цели можно горы свернуть.

Почти весь зал занимали капсулы автоклавов. Они напоминали кладку яиц какого-нибудь доисторического ящера – не только формой, но и содержанием. Сколько раз я уже видел это – кукол. Комки биомассы, очертаниями лишь смутно схожие с человеческим телом. И я прекрасно знал, что из этих заготовок ученые могут вылепить что угодно. Вон он стоит, Кречетов, с лицом, напоминающим посмертную маску трупа. Помнится, в прошлую нашу встречу он выглядел более живым. И менее толстым. Что-то с ним явно не так. Интересно, что именно…

Я шел к нему, полностью уверенный, что сейчас без проблем заберу вон ту россыпь алых артефактов, небрежно валяющихся на приборной панели. Что бы ни сделал с собой профессор, во что бы ни превратился, против пули и «Бритвы» шансов у него нет. Потому лучше для него будет просто отдать арты и на этом закрыть вопрос.

– Ну что, отдашь по-хорошему «Глаза Выброса»? – спросил я, подходя ближе. Чисто для проформы. Куда он, на фиг, денется? Вон, трясется от страха и ярости, капли пота по лицу текут, того и гляди инфаркт словит и кони двинет.

– Конечно, – неприятно оскалился Кречетов, отступая назад. – Непременно.

И нажал на какую-то кнопку, которых на панели было множество. Сигнализация, что ли? Охрану вызвал? Ну, это он зря. Рядом же стоит. Приставлю ему ствол к подбородку, прикроюсь им, как щитом, и так дойду до лифта. Только сначала арты заберу…

Не, я, конечно, обалденно крутой сталкер и все такое. Легенда Зоны, куча суперспособностей, от неминуемой инвалидности вон как лихо избавился – не без помощи друзей, конечно, но тем не менее. Вот только есть у меня один недостаток – самонадеянность. Не всегда она проявляется, однако на эйфории от излечения, когда думал, что всё, кранты мне, но в очередной раз красиво ушел от реально страшной смерти, – вылезла. В себя, блин, поверил, шибко крутым себя ощутил.

И тут же Мироздание дало мне понять, что от ощущения себя чуть ли не богом до состояния дерьма крысособачьего – всего ничего. Одно короткое, но болезненное падение, которое разом сдирает с тебя спесь и понты, причем зачастую вместе с кожей и мясом.

Я даже не успел понять, что произошло. Мелькнуло нечто перед глазами, удар – и вот я лечу по воздуху, понимая, что дышать-то не могу, ибо удар пришелся в броник, надетый под плащ, и прилетело в него как из крупнокалиберного пулемета.

А потом я на спину грохнулся, о бетонный пол приложился лопатками. Больно, но от удара хоть спазм из легких ушел, всосался в меня вместе с воздухом – хрипло, натужно, тяжело. И все же даже так дышать – хорошо. Лучше, чем корчиться на холодном полу, пытаясь вздохнуть и довольно быстро синея мордой.

Пока дышал, чисто на рефлексах перекат сделал в сторону – и вовремя. Тварь, что меня ударила, подпрыгнула – и приземлилась всеми своими лапами на то место, где я только что лежал, аж мелкая бетонная крошка из-под когтей брызнула, мне по лицу веером хлестанула. Хорошо, что глаза успел зажмурить, так как пара-тройка таких брызг, в бою попавшая под веки, может стоить жизни…

И пока жмурился, изо всех сил пытался вызвать в воображении свой тотем – образ мантикоры, некогда убитой моим учеником. Так я когда-то мог ускорять свое личное время, пока не утратил эту способность, съев таблетку Кречетова, исцеляющую от последствий экстремального радиационного облучения. Но тут будто кто подсказал изнутри: «Попробуй! Потому что других шансов против этой твари у тебя нет…»

Я даже не удивился этому внутреннему голосу – некогда в такой ситуации удивляться, коли противник убивает тебя с такой скоростью, что ты его даже не видишь. Я просто последовал совету – и попробовал, напрягся так, словно штангу в полтонны собрался поднять. Только не мышцами, а всем своим «я», которое, если не напрячься, меньше чем через секунду немыслимо быстрый монстр размажет по этому полу вместе с моей самонадеянной тушкой.

Мне показалось, что холодный пот не выступил, а будто из ду́ша брызнул из всех пор моего тела, так как футболка под камуфлированной курткой и броником моментально стала мокрой и прилипла к коже. И по тому, что финальный удар твари еще не снес мне башку, понял – получилось!!!

Глаза открывались слишком медленно, наверное, десятую долю секунды, а это в моей ситуации непозволительно долго. Потому я, раздирая свои неторопливые веки, на всякий случай еще раз катнулся в сторону, делая сразу одновременно кучу дел, а именно – отдавая приказ «Бритве» вылезти из руки, кладя указательный палец на спусковой крючок «Винтореза» и прикидывая, как бы мне половчее освободиться от длинного и тяжелого плаща Шрама, который незаменим в Зоне при слабокислотном дожде, но в скоротечном бою неслабая обуза…

Глаза открылись, когда я выходил из кувырка, и я даже успел разглядеть тварь, которая столь стремительно меня атаковала.

Несомненно, ее прототипом был человек… которого скрестили с агрессивной и очень шустрой рептилией. Трансформировали нижнюю часть лица до чемоданной пасти, утыканной длинными и острыми зубами. Хрупкие и ломкие ногти заменили толстыми когтями. Копчик вытянули до мощного хвоста, нижнюю часть которого усилили наростом, похожим на костяной меч. Ну и тело превратили в комок крайне функциональных мышц – не перекачанных, как у культуриста, а жестких и одновременно пластичных, точно перекрученные резиновые канаты.

Поняв, что и вторая атака не удалась из-за моего кувырка, тварь резко развернулась и бросилась в третью. Сделала она это очень быстро, но по крайней мере теперь я мог ее видеть не как смазанную от скорости линию в пространстве, а как монстра, на которого вполне реально направить ствол «Винтореза» и удержать его стремительный рывок длинной очередью. Правда, я ступил слегка, и «Бритва», выходя из ладони, развалила рукоять, а заодно и приклад моего огнестрела, но это было уже неважно, так как я попал, и попал хорошо. Пуль пять в башку монстра прилетело, а этого вполне достаточно, чтобы даже ктулху завалить с такого расстояния…

Но прыгучая мразь почему-то не завалилась! Я ясно видел, как одна пуля вышибла ей глаз, вторая в лохмотья разнесла ноздри, остальные влетели в пасть, вышибая зубы. Все эти мои подарки сбили прыжок твари, швырнули ее назад, и я вполне закономерно ожидал, что она сейчас упадет и начнет корчиться в агонии…

Упала. Но извернулась при этом в воздухе и приземлилась на четыре лапы. При этом корчиться, к сожалению, не стала. Ее морду на мгновение окутало нечто вроде дымки, которая почти тут же рассеялась, и я увидел два совершенно целых глаза, смотрящих на меня с жуткой, потусторонней ненавистью. И ноздри – целые. И зубы в полуоткрытой пасти без повреждений…

Такого я еще не видел! Так даже ктулху не регенерирует. С учетом, что я был в состоянии ускорения личного времени, при котором реальное время для меня замедлилось, восстановление твари после того, как я фактически разнес ей башку, заняло меньше секунды! Я даже растерялся немного, но тот же внутренний голос, что ранее дал дельный совет, только что спасший мне жизнь, беззвучно произнес в моей голове: «Дерись. И двигайся к предводителю. Чтобы развязать твердый узел, отдели сначала главаря, а потом всё само распустится».

Ясно, чего ж тут неясного. Процентов девяносто девять из ста – это тот средневековый воин старается, которого в меня подселили. Кажется, восточная заумь насчет главаря, которую я только что услышал, из трактата «Тридцать шесть стратагем», древнекитайского пособия по ведению войны, которым и японцы не брезговали. Но, как бы там ни было, совет был дельный, поскольку я боковым зрением уловил: Кречетов развернулся к мониторам и медленно, словно во сне, двигает пальцами, нажимая на клавиатуре какие-то кнопки. Если он еще хоть одну подобную тварь вытащит из автоклава, мне точно хана…

В общем, бросил я «Винторез» и ринулся к профессору, ощущая, как «Бритва» все сильнее раздвигает мясо, вылезая из моей ладони. Больно, блин, но сейчас оно даже хорошо. Иногда боль – это неслабый стимулятор, подстегивающий ленивое и медлительное тело совершить очередной подвиг во имя спасения своей шкуры.

Бежать-то было всего ничего, шагов десять. И я их пробежал.

Почти…

Я уже руку занес, ту, что без «Бритвы», чтобы зловредному профессору кулаком под ухо засветить, а после своим смертоносным ножом рубануть по клавиатуре, выводя ее из строя.

Но – не вышло.

Проклятый плащ помешал, который я так и не успел скинуть.

Меня рвануло назад, и я услышал треск материи за спиной – это тварь догнала меня и рубанула лапой сверху вниз. Судя по силе рывка, разодрала плащ от капюшона до самого низа… и завязла в нем когтями. Хрен его знает, из чего от был сшит – то ли из кевларовой ткани, то ли Шрам еще как-то его прокачал. Без понятия. Но, если б это обычная ткань была, длинные когти располосовали бы и ее, и броник, и мою спину, содрав с нее пласт мяса. А так тварь лишь располовинила его, рванула – и взвыла дурниной, поняв, что когти попали в плен вместе с лапой.

Я же вывернулся из рукавов, распоров один из них «Бритвой», и свободной рукой сунул скомканный обрывок плаща в разинутую пасть твари. Вместе с рукой. Туда, в горло, поглубже!!!

Нафига я это делал? Да без понятия. Бешеную собаку, бросившуюся на тебя, так задушить реально, а монстра, способного регенерировать на глазах – вряд ли. Хотя – не знаю. А когда не знаешь, надо пробовать.

* * *

Кречетов поморщился. Его морфа промахнулась, а Снайпер вдруг ускорился так, что его движений стало не видно. Ну да, конечно, Легенда Зоны, прокачанная артефактами и своим Предназначением, набившим оскомину и окружающим, и наверняка ему самому. Но, надо признать, дрался он отважно. Хотя против морфы это было совершенно бесполезно.

В этом Кречетов был совершенно уверен… пару секунд. А потом стал сомневаться. Проклятый Снайпер и правда был в любимчиках у Зоны и Мироздания, мало ли что он еще выкинет…

Однако теперь у Кречетова было то, что нужно, а именно – алгоритм воскрешения морф, прошедший генеральную проверку! Оставалось немногое: подать энергию в автоклавы и нажать несколько кнопок, запуская процесс.

Что профессор и проделал.

Бросил в приемник пять или шесть «Глаз Выброса» и начал вводить команду на клавиатуре. При этом пальцы его заметно дрожали, так как за спиной он слышал звуки боя и вой морфы, причем отнюдь не победный. Сейчас Кречетов готов был поклясться чем угодно, что его руки трясутся от волнения. И никому бы на свете он никогда не признался, что все его тело дрожит от страха – перед тем, что экстренный запуск оживления большого количества морф все-таки не получится, что все его планы сейчас могут пойти насмарку. И, что самое неприятное, в том числе от страха перед этим чертовым Снайпером, который давно должен был сдохнуть, но что-то все никак этого не сделает…

…Черная стена колебалась. Сейчас она уже не была монолитной и несокрушимой, такой, как всегда. Теперь она напоминала туман, простершийся от земли до самого неба. Жуткий, холодный, вязкий, как болотная тина. Но все же – туман, сквозь который при желании можно пройти.

А еще она пахла страхом. Чем пахнет страх? Липким по́том? Одеждой, отсыревшей от этого пота? Нет, ничего этого не было. Просто в воздухе повисло напряжение, одновременно пропитанное слабостью, неуловимыми, но тошнотворными миазмами поражения, трупным запахом существа, еще живого, но уже мысленно себя похоронившего…

И он решился. И, переборов собственный, естественный для любого существа страх, ринулся туда, в черный туман чужого ужаса, который в любой момент мог пройти, сменившись решимостью загнанной в угол крысы, так как хозяин этой стены был все-таки волевым человеком. Но и сильные люди подвержены страху, пусть секундному, который они, безусловно, смогут победить – однако для этого нужно время! Та самая секунда, которой вполне может воспользоваться тот, кого ты считал навеки и безвозвратно поверженным. Пленник, лишенный всего, даже собственного тела…

…Все коды были введены, все команды отданы – Кречетов умел, когда надо, быстро работать с клавиатурой, с невообразимой скоростью стуча по клавишам всеми десятью пальцами. И вот его указательный палец двинулся к кнопке Enter, чтобы отдать последнюю, решающую команду – но тут он внезапно почувствовал, как что-то с колоссальной силой разрывает его изнутри. Словно он проглотил пушечное ядро, которое сейчас резко двинулось назад, к горлу, раздвигая на своем пути ребра и легкие и – что самое ужасное – отодвигая в сторону голову ученого!

Кречетов услышал и ощутил вместе с ужасной болью в шее, как трещит и рвется кожа в районе ключиц, как внезапно хлестанула горячая кровь из порванных артерий, заливая одежду и заливаясь под нее, и как все тело вдруг стало ватным, словно из него выдернули и позвоночник, и то, что называют внутренним стержнем, силой духа и другими высокопарными словами.

А еще ученый почувствовал, как его личность, его разум, его осознание себя стремительно тает, будто кусок льда в разогретой плавильной печи, замещаясь чужой Силой, по мощи схожей с цунами, что сносит на своем пути морские дамбы, на крепость которых так надеялись их строители.

Это было странное и страшное зрелище – видеть, как твоя голова отваливается от тела, таща за собой пока еще не порванные остатки кожи и жгуты окровавленных мышц, а из кровавой раны между плеч вылезает голова того, кого Кречетов всегда считал своим злейшим врагом… и самым лучшим учителем.

– Ты снова победил, старик, – прошептал Кречетов немеющими губами, ощущая затылком, как его голова падает в подставленные (уже не его!) руки.

– А я… я никогда не дрался с тобой, ученик… – с трудом проговорил академик Захаров; после долгого молчания слова давались ему нелегко, да и, несмотря на технологию «текучей материи», все же замещение поврежденных тканей проходило не так быстро, как хотелось бы. – Просто я… преподал тебе очередной урок… научной этики… на тему «когда роешь яму другому, это значит, что роешь ты ее для себя».

– Поздно учить того, кто уже умер, – прошептал Кречетов, ощущая, как стремительно уходит из него жизнь.

– Э нет, – проговорил академик, неловко хватая со стола один из оставшихся «Глаз Выброса». – Ты будешь жить, ученик… Жить и учиться тому, как должен жить настоящий ученый.

С этими словами он всунул алый артефакт в кровавую мешанину, оставшуюся от шеи профессора. То, что может дать жизнь не одному десятку кукол, вполне способно поддержать ее в оторванной голове, лишенной тела.

* * *

Тварь захрипела, сверля меня взглядом, полным ненависти, но я не сдавался. Откусит руку – ну, что делать, значит, мне не повезло. Просто иного выхода все равно не было. Режим ускорения личного времени жрет энергию со страшной силой, и я чувствовал, что уже на грани – ноги подкашивались от усталости. Если сейчас не выпасть в нормальное состояние, можно и ластами хлопнуть от истощения сил.

И потому я продолжал все глубже просовывать руку с зажатым в ней обрывком плаща вглубь осклизлой, вонючей глотки. А когда тварь попыталась рвануться назад, чтобы высвободиться, я со всей дури воткнул ей в череп «Бритву», прям в макушку, и таким образом зафиксировал башку монстра намертво. Видно было, как моментально вздулись вокруг моего ножа костяные бугры – быстро регенерирующее тело пыталось залечить рану. Но как ее залечишь, когда в ней торчит клинок в полтора дециметра длиной, откованный из редчайшего артефакта? Потому те бугры лишь плотнее зафиксировали «Бритву» в ране, а я лишь продолжал давить обеими руками изо всех оставшихся сил…

Страшно это, когда глаза противника, находящиеся в нескольких сантиметрах от твоего лица, начинают наливаться кровью и вылезать из орбит. Душить так, как делал это я, – это даже не ножом убивать. Это гораздо страшнее. Ты своими руками, своим телом ощущаешь все – и дрожь погибающей плоти, и ручьи ледяного пота, стекающего по перекошенной морде твари тебе на плечи, и вонь от дерьма и мочи, хлещущей из умирающего тела… Ничего необычного, рефлекс такой у любого тяжело раненного или агонизирующего создания – освободиться от всего лишнего, дабы ничто не мешало бороться за жизнь до последнего.

А потом начались судороги. Тварь корежило и возило по полу вместе со мной, но я не разжимал хватку, понимая – если отпущу, то мне точно конец. А так, пока монстр давится вонючей тряпкой и моей рукой, не в силах сомкнуть челюсти, у меня есть шанс. Один, совсем небольшой, но есть. Главное сейчас – не разомкнуть руки…

Она била хвостом, драла когтями мой броник, пару раз хорошо приложила меня о бетонный пол, в последнем рывке изогнула шею под немыслимым углом – и, наконец, упав, забилась словно под током. Но это уже не было осознанной реакцией. Так умирает любое тело, разгоряченное борьбой за жизнь. Это нормально.

Наверное, на какое-то непродолжительное время я отключился после того, как монстр перестал сокращаться и вытянулся, наконец-то превратившись в самый обыкновенный труп. Потому что я словно ото сна очнулся, когда услышал голос над головой:

– Браво, молодой человек, брависсимо! Убить фактически голыми руками саморегенерирующуюся морфу, высшее достижение генной инженерии, – это действительно настоящий подвиг! Похоже, господин Кречетов, создавая своего идеального воина, упустил одну деталь: не нужно было копировать систему дыхания у человека, который может умереть, подавившись долькой апельсина.

Я с усилием поднял голову.

Надо мной стоял академик Захаров. Он был весь в кровище – волосы, лицо, руки, халат, который совсем недавно был белым. Образ дополняла оторванная голова, которую академик небрежно держал за волосы – причем, что странно, живая голова. Тоже в крови, с лицом, перекошенным от ярости, но я, кажется, все же узнал это лицо…

Помимо того, что ученый своим видом напоминал начинающего мясника, которому впервые поручили зарезать свинью, он вообще выглядел странно. Плечи широкие, ростом повыше, глаза горят безумным огнем, что на окровавленном лице выглядело довольно устрашающе. Да и голова, которую академик небрежно держал в руке, дополняла образ – моргала, скрипела зубами, шевелила губами, будто пыталась что-то сказать, но без легких у нее это получалось неважно.

Я вытащил руку из пасти задушенной морфы, поднялся на ноги. Думаю, выглядел я сейчас не лучше Захарова – в разорванной одежде, весь в слюнях твари, которую только что убил. Когда вставал, из броника, располосованного когтями морфы, бронепластина на пол вывалилась, звякнула, ударившись о пол, и этот довольно обыденный звук словно вернул меня в реальность. Осознание пришло, что окровавленный ученый мне не мерещится и все это происходит на самом деле.

– Рад, что вам понравилось, – буркнул я.

– Могу сказать, что вы меня спасли, – с долей патетики в голосе произнес Захаров. – Пожалуй, за мной теперь пресловутый Долг Жизни, о котором так любят говорить в Зоне. Буду ждать, когда мне представится возможность отплатить вам той же монетой.

– Бросьте, – скривился я. – Это все условности. Моя жизнь не настолько ценный хабар, чтобы ее спасать. Но если так хочется, вы можете рассчитаться прямо сейчас, не откладывая благодарность на неопределенный срок.

– Это как же? – Академик удивленно поднял брови, слипшиеся в две кровавые полоски.

– Отдайте мне то, что у вас лежит на пульте и вон в том приборе, и разойдемся довольные друг другом.

Ученый бросил взгляд через плечо, поджал губы.

– А вы умеете просить, молодой человек, – процедил он сквозь зубы (и куда только восторженная патетика делась?). – Эти десять артефактов, пожалуй, самый ценный клад, который когда-либо был найден во всех Зонах планеты. Но в то же время моя жизнь и свобода сто́ят намного дороже, потому забирайте свой приз – и до свидания. Я найду другой способ оживить своих морф.

Я покачал головой.

– Это не все, господин академик. Я не уйду, пока вы при мне не уничтожите всех тварей, которые лежат в автоклавах. Их нельзя выпускать наружу.

– Почему же, интересно? – прищурился ученый.

– Непобедимое оружие непременно превращает гения в диктатора, – ответил я. – И вы – не исключение. Скажу честно: вы мне не нравитесь, но я вас уважаю как человека умного и сильного духом. И мне очень не хочется потом разыскивать вас, чтобы убить того, кто силой захватил власть на земле.

Академик расхохотался – слишком громко и зычно для пожилого человека; определенно с его телом было что-то не так.

– Вы думаете, что, если убили несовершенную морфу, то можете ставить мне условия? – отсмеявшись, произнес Захаров. – Да кем вы, черт побери, себя возомнили? Забирайте свой хабар и выметайтесь из моей лаборатории. И постарайтесь, чтобы я вас больше никогда не видел!

– Вы, наверно, меня не расслышали, господин ученый, – тихо произнес я. – Те твари, которых вы создали, будут уничтожены. И, если понадобится, вместе с вами.

– Я вас услышал, – широко улыбнулся академик, показав зубы, необычно крупные для человека, и для наглядности крутанув в руке оторванную голову. – Но, похоже, вы не услышали меня. Искренне жаль вас, но никто не имеет права диктовать мне, что делать.

Его тело внезапно стало меняться. Окровавленный халат затрещал, и из прорех полезли дополнительные гибкие, мускулистые руки, похожие на щупальца, оканчивающиеся когтистой пятерней. В сумме их лезло штук десять, отчего академик довольно быстро становился похож на паука, вставшего на дыбы. Что ж, надо признать, что и учитель, и ученик стоили друг друга. Правда, ученику оторвал башку Захаров, а мне теперь придется отрезать ее академику. Если он раньше не оторвет мою…

Но мы с Захаровым не успели начать выяснение отношений, так как позади меня раздался жуткий грохот. Я резко развернулся, одновременно уходя в сторону с возможной линии атаки академика.

И понял, что дело плохо.

* * *

– Что, так и будем как крысы в кустах сидеть? – шепотом поинтересовался Меченый.

– Снайпер сказал не вмешиваться, – тихо проговорил Японец. – И, думаю, он прав. Руконоги получили команду не трогать Шрама – и, как видишь, не трогают, так как команда не отменена.

– Да вижу, – недовольно прошипел Меченый. – Ловко он, конечно, и морду себе переделал, и плащ этот в тему. Но сидеть тут уже достало.

– В бой рвешься? – усмехнулся Савельев. – Древние японцы говорили, что лучший бой – это тот, которого удалось избежать.

– Твои замшелые японцы, может, и правы, но, по ходу, Снайперу боя избежать не удастся. Смотри.

После того как Снайпер проделал «Бритвой» проход в двери бункера, прошло минут пять, не больше. Эти минуты полдюжины руконогов вели себя довольно мирно, доедая чей-то труп, только хруст костей стоял да треск разрываемой плоти, сопровождающийся громким чавканьем. Однако внезапно твари замерли, словно одновременно получили команду, после чего, забыв про труп, ринулись ко входу в бункер. И самый первый принялся активно протискиваться в дыру. Получалось у него это не очень, руконог был крупный, но он очень старался, визжа от напряжения.

– А ведь он влезет, – задумчиво проговорил Меченый. – И остальные за ним. После чего и Снайперу хана, и нашему со Шрамом хабару – такой хабар даже муты не пропустят, а уж эти тем более. Умные, сволочи, сразу видать.

– Плохо, когда человек думает только о наживе, – негромко проговорил Японец.

– А я не только о ней, – пожал плечами сталкер. – Я и о Снайпере, если ты заметил. Как-никак, не первый день друг друга знаем, обидно будет, если его схомячат за здорово живешь, пока мы тут по кустам ныкаемся. Ну и хабар жалко, конечно, чего уж тут…

– Согласен, – сказал Виктор, извлекая черный меч из ножен, закрепленных за спиной. – Пора нам вмешаться.

И с места рванул вперед с такой скоростью, что Меченый сначала опешил и, лишь через мгновение осознав происходящее, побежал следом.

Один баг уже залез в проход, прорубленный Снайпером, и с этим уже ничего было не поделать. Зато второй влез туда лишь наполовину – и остался там, так как подбежавший Виктор рубанул мечом сверху вниз, и половина твари просто шлепнулась в грязь, отделенная от другой половины.

Оставшиеся руконоги, толпившиеся возле входа в бункер в ожидании своей очереди и потому не заметившие человека, подбежавшего на удивление бесшумно, среагировали мгновенно. И тут же бросились в атаку на мечника… но слегка тормознули. Потому что Меченый, держа в руках два автомата, свой и Снайпера, оставленный им взамен «Винтореза» Шрама, принялся поливать их с двух рук, крича при этом во все горло:

– Ублюдки, мать вашу, паскуды позорные! Мало нам своих мутов, вы тут еще повылезали не пойми откуда! Твари косорылые, ненавижу!!!

Орал сталкер и правда устрашающе, накрутив себя до крайней степени боевого безумия, когда пофиг, на кого бросаться – на руконогов, ктулху, головорука или же на толпу вооруженных людей, которые будут пострашнее любого мутанта Зоны. И оно по-любому вот так, с пеной у рта, с безумием в глазах – проще. Так страх криком, матом, пальцами, сжатыми на рукоятях автоматов, забивается настолько глубоко внутрь себя, что вылезти обратно получится у него лишь после боя, когда смотришь вокруг и думаешь: ё-моё, жуть-то какая, неужто это я наворотил?! Или же никуда не смотришь, широко открытыми глазами навеки уставившись в одну точку, – но тогда уже неважно, что страх твой вытекает из тебя вместе с кровью из рваных ран. Тогда уже вообще ничего не важно…

Первая сдвоенная очередь хорошо попала, разнеся голову одному из руконогов. Но стрелять так из АК долго не получится. Стволы заходили в руках Меченого, и пришлось ему указательные пальцы со спусков снять, иначе так запросто можно и товарища свинцом нашпиговать.

А товарищ между тем, воспользовавшись секундной паузой, успел отскочить в сторону, одновременно отрубив ближайшему руконогу две лапы.

И на этом успехи закончились.

Один из багов бросился на Меченого, который хоть и успел снова выстрелить, но без особого успеха. Тварь прыгнула, сбила сталкера с ног, подмяла под себя…

Это было последнее, что увидел Савельев перед тем, как на него с двух сторон ринулись два оставшихся руконога. В лапах тварей откуда-то появились заточенные куски арматуры, которыми они принялись орудовать очень быстро, стремясь ударить мечника либо проткнуть насквозь.

Савельеву понадобилось все его умение и навыки, чтобы в первые же секунды не превратиться в отбивную, которую, мягкости ради, еще и щедро потыкали заточенным железом. Он отбивался с неимоверной для человека скоростью, даже умудрился отрубить еще пару лап, но было понятно: профессор Кречетов накачал своих охранников какими-то препаратами, от которых они не чувствовали боли и двигались поразительно быстро даже для мутантов.

В какой-то момент Виктору показалось, что это его последний бой. Оно и понятно – когда твою руку выше локтя пропарывает железный прут, оптимизма это не прибавляет. При этом мышцы сохранили функционал, значит, арматурина лишь сорвала кожу. Но то, насколько быстро рукав стал мокрым и горячим, свидетельствовало, что сорвала хорошо, до мяса. И кровь хлестанула соответствующе, не собираясь останавливаться. Плохой признак. Какой бы ты ни был супервоин, кровопотеря скоро ослабит тело. И это будет конец…

А потом Виктор увидел, как лапы руконога, напирающего на него особенно рьяно, оплело множество щупальцев, полностью обездвижив мутанта, после чего его голова отделилась от тела и взлетела на полметра, подброшенная ударившим в нее снизу фонтаном гнойно-желтой крови.

Секундной передышки было достаточно. Мертвый руконог и без головы был опасен: он дернулся было, порвав пару щупалец, но удар Савельева не дал продолжить атаку, располовинив тварь от перерубленной шеи до самого низа туловища. Все еще дергающийся обезглавленный труп монстра развалился надвое, и перед Виктором предстало удивительное зрелище.

Это была очень красивая девушка с густыми черными волосами, развевавшимися за ней, словно плащ, и облегающий костюм цвета ночи подходил к этим роскошным волосам как нельзя кстати. В руках у девушки были два длинных кинжала, с которых неторопливо стекала вниз уже успевшая загустеть желтая кровь. А за ее спиной жутковатой короной маячили длинные и тонкие щупальца, которых были сотни. Они неторопливо шевелились, и верхняя часть этой жуткой короны словно играла с прекрасными волосами воительницы.

– Привет, – буднично сказала девушка голосом довольно грубым для ее внешности. Стряхнула кровь с кинжалов, вложила их в ножны, висящие на поясе, и добавила: – Узнал?

Виктор посмотрел влево. Там, возле туши руконога, рассеченной крестом на четыре части, замер в боевой стойке парень в таком же черном облегающем костюме и с такой же шевелящейся короной щупальцев за спиной – похоже, ждал, не начнет ли руконог срастаться половинками или еще как-то оживать. Это правильно, в Чернобыльской Зоне всякое возможно. Парень стоял боком, и Виктор мог видеть, что костюм на его спине раскрыт, словно большой переполненный кошелек, из которого вылезло несколько сотен тонких живых жгутов, похожих на длинные, толстые макаронины.

– Щупальца у вас с братом неслабо подросли после нашей последней встречи, – сказал Савельев. – И как вас теперь звать? Янус как-то уже не совсем в тему.

– Отчего же? – пожала плечами девушка. – Когда мы с ним одно целое, можно и по-старому. А по отдельности – Ян и Яна.

– И каким ветром вас сюда занесло? – поинтересовался Виктор.

– Мы следили за вами, – просто ответила Яна. – Не любим, когда на нас долги висят. Не убив, а разделив нас, ты сделал больше, чем просто не отнял очередную жизнь. Ты спас две жизни от тяжелого бремени зависимости, которое мы несли с рождения. Теперь мы немного потренировались и можем существовать как вместе, так и по отдельности, сами по себе. Я, может, парня найду, детей нарожаю. Ян тоже не прочь найти себе девушку.

Виктор с сомнением посмотрел на веер шевелящихся щупальцев. Поймав его взгляд, Яна поморщилась.

– Они же, когда надо, убираются внутрь тела.

И действительно, в следующее мгновение веер исчез, после чего послышался звук застегивающейся молнии. Ишь ты, какие щупла удобные – сами убрались и сами за собой молнию закрыли.

Между тем из-под разрубленного мутанта, громко матерясь, вылез Меченый, весь в желтой кровище с головы до ног. Увидел Яна со щупальцами за спиной и тут же заткнулся, направив на него автомат.

– Нет! – рявкнул Савельев.

– Нет так нет, – сквозь зубы процедил сталкер. – А кто это?

– Свои, – произнес Виктор.

– Думаю, эти «свои» меня в баре по башке и отоварили, – прорычал Меченый. – Только тогда они типа одним целым были и морды в масках. И теперь я серьезно раздумываю, не вернуть ли мне им должок свинцом между глаз.

– Они только что спасли нас обоих, – проговорил Японец. – Потому, думаю, долги наши сгорели взаимозачетом.

– Ну ладно, коли так, – неохотно сказал сталкер, опуская автомат. – И че дальше?

– Снайпера вызволять будем, – сказал Японец, подходя с мечом к половинке туши руконога, намертво забившей проход в бункер. – Работа предстоит вонючая, неприятная, но необходимая.

* * *

Двери лифта рухнули на пол, и из покореженной кабины вылез руконог, неслабо так прокачанный Кречетовым. То ли в Поле Смерти он их загнал, то ли препаратами какими накачал, но эти твари в результате стали крупнее, намного сильнее и, как я понял, сообразительнее. Сомневаюсь, что обычный стандартный баг из мира Кремля разобрался бы, как спуститься на лифте, после чего намертво заклинить кабину – вероятно, чтобы помощь сверху ко мне не пришла. И, поскольку Захарову теперь принадлежит тело Кречетова, не исключаю, что мутант идентифицирует его как бывшего хозяина, который, разумеется, прикажет верному слуге прикончить надоедливого сталкера.

Так и произошло.

По окровавленным губам ученого пробежала змеиная улыбка. Он отшвырнул в сторону оторванную голову Кречетова, ткнул окровавленным пальцем в меня и приказал багу:

– Убей его!

Тварь команду выполнила – правда, не торопясь. Пошла на меня вразвалочку, поигрывая зажатыми в лапах кусками арматуры, мол, куда ты денешься, хомо? Лучше не дергайся, все равно тебе крышка. Я прям будто мысли мутанта у себя в голове услышал. И с такой постановкой вопроса категорически не согласился.

«Ладно, – подумал я. – Крышка так крышка. Но насчет не дергаться – это ты сильно ошибся».

И, в свою очередь поигрывая «Бритвой», двинулся навстречу руконогу.

Но тут случилось неожиданное.

Видимо, артефакт «Глаз Выброса» был не только колоссальным источником энергии, но обладал и иными способностями, до сих пор никем не выясненными и фантастичными даже для Зоны. Например, я совершенно не представляю, какие внутренние процессы должны произойти в умирающей плоти, чтоб оторванная голова, не имеющая легких, внезапно втянула в себя воздух через разорванную трахею и выпустила его через рот, совершенно отчетливо прохрипев при этом:

– Убей обоих!

Тварь замерла на мгновение, осознавая команду… после чего бросилась на академика. В принципе, логично. Лучше сначала уничтожить более сильного противника, а после одним щелчком разделаться со всякой мелочью, путающейся под ногами.

А Захаров между тем и правда стал выглядеть впечатляюще. Он, как только увидел бага, вылезающего из покореженного лифта, видимо, просчитал варианты развития событий – и начал изменяться быстрее. Чисто на всякий случай, мало ли чего.

Окровавленный белый халат ученого уже полностью расползся по швам, из его прорех, все удлиняясь, лезли дополнительные руки, бугрящиеся стремительно увеличивающимися мышцами. Лицо Захарова тоже стало разрастаться, преимущественно в длину, все больше напоминая волчью пасть, из пальцев рук, стремительно превращающихся в звериные лапы, полезли когти, словно бесполезные чешуйки снося на своем пути ногтевые пластины…

Однако баг не дал ученому завершить трансформацию. Он ринулся вперед, сшиб с ног Захарова, и они покатились по полу, рыча, кусая и раздирая когтями тела друг друга. При этом было очевидно: баг сильнее. Академик, не успевший до конца превратиться в монстра, явно уступал восьминогому чудовищу, которое могло одновременно всеми конечностями полосовать противника, оставляя на бугрящихся мышцах глубокие кровавые раны и отрывая дополнительные руки Захарова одну за другой.

Впрочем, академик тоже не остался в долгу. Вцепился пастью в одну из лап твари и не отпустил, пока не отгрыз ее напрочь. После чего впился зубами в следующую…

Я еще по миру Кремля знал, что баги умеют терпеть даже самую сильную боль, потому не удивился, что потеря одной конечности руконога не впечатлила: он продолжал быстро и методично работать остальными. И своего добился. Из глубокой раны на животе академика показалось несколько окровавленных полуколец – это баг почти выпустил противнику кишки. Еще несколько ударов, и это «почти» превратится в размотанные по полу внутренности…

Слева раздался то ли хрип, то ли сдавленный смешок.

Я посмотрел туда.

М-да, жутковатое зрелище. Оторванная голова Кречетова, отброшенная академиком в угол, сумела повернуться куда надо, орудуя обрывками мышц шеи, и сейчас увлеченно наблюдала за боем, явно радуясь успехам бага.

И тогда я решился. Чего уж скрывать, я был бы не прочь, если б ученый и восьмилапая человекоподобная тварь поубивали друг друга. Но если баг грохнет Захарова, то следующим буду я, что меня категорически не устраивало: после боя с морфой я был далеко не в лучшей форме.

Но все же сил у меня оказалось достаточно для того, чтобы броситься вперед и «Бритвой» отсечь одну за другой две лапы руконога. Просто до его шеи было не дотянуться, да и не хотелось мне ненароком попасть под смертоносный вентилятор бьющих конечностей. Вот и пришлось изловчиться.

Такой расклад багу не понравился – да и кому понравится столь результативное нападение с тыла? Он дернулся в мою сторону, однако академик крепко держал его за лапу. И тогда руконог совершенно невозмутимо рубанул одной своей лапой по другой, словно мечом…

Захаров, не удержавшись на ногах, грохнулся на пол с отсеченной лапой в зубах, а баг ринулся на меня, нисколько не смущаясь тем фактом, что конечностей у него осталось наполовину меньше, чем минуту назад. Из обрубков хлестала кровь желто-гнойного цвета, хотя это ничуть не тревожило тварь – двигалась она по-прежнему молниеносно.

Понимая, что на таких скоростях драться с руконогом-мутантом не получится, я попытался ускорить личное время…

Бесполезно.

И понятно почему – для того, чтобы проделывать эдакие трюки, нужно быть полным сил, а у меня их после всего произошедшего осталось кот наплакал.

Тварь между тем, проворно двигаясь на двух нижних лапах, занесла верхние для решающего удара. Я уже видел искаженную яростью гротескную маску на морде мутанта и прекрасно понимал, что, даже если я успею уйти от одного удара, второй непременно меня настигнет. Когда прошел столько битв, сколько я, мозг приучается оценивать ситуацию даже раньше, чем ты сам ее осознаешь в деталях… и принять решение не дергаться в последний свой миг, приняв смерть достойно, без лишних и бесполезных телодвижений.

И тут внезапно мою шею сзади разодрала адская боль!

И не только шею…

Челюсти свело судорогой, словно их мне изнутри раскрыли металлическими рычагами. И из моих легких вырвался страшный, нечеловеческий, но знакомый крик, который я узнал сразу, так как слышал его совсем недавно.

А еще я увидел справа и слева от своего лица пару толстых, членистых, окровавленных жгутов, похожих на гибкие щупальца с костяными крюками на концах. И как-то вдруг сразу понял и откуда они появились, и почему я ору не своим голосом, вообще не свойственным не только для разумных существ моего вида, но и для млекопитающих вообще.

Баг же, летящий на меня с фатальным ударом, словно на невидимую стену наткнулся. Так и завис в полуметре от меня со своими занесенным кверху конечностями, и я был готов поклясться, что на его корявой морде, карикатурно напоминающей человеческое лицо, застыло недоумение. Так человек бы мог замереть, внезапно поняв, что не ужасного монстра собрался убить, а своего – такого же человека, как он сам, да еще и родственника вдобавок.

И тут я ударил!

Вернее, не я, а кто-то, находящийся внутри меня и лишь воспользовавшийся моим телом для того, чтобы спасти себя. Меня можно понять – стоишь себе, понимая, что тебе стопроцентный кирдык, и тут внезапно твой неимоверно скоростной враг замирает перед тобой за долю секунды до удара. Неожиданно? Бесспорно. Вот я и тормознул на ту четверть мгновения, что могла спасти мне жизнь, ведь не вечно же баг будет стоять и удивляться в крайне неудобной для себя позе. Осознает, что не свой это, а всего лишь хомо, который умеет орать, как гигантское членистоногое, и у которого из шеи почему-то торчат щупальца сколопендры – и ударит. Растерялся я, в общем, и от происходящего, и от щупл этих, и от вопля, вырвавшегося у меня из легких.

Я.

Но не тот средневековый воин, которого подселил в меня Виктор Савельев по прозвищу Японец. Воин, что совершенно хладнокровно и без промедления всадил «Бритву» в край живота бага и моей рукой резанул справа налево, словно харакири мутанту сделал.

Вообще-то мне этот удар сперва тупым показался – с выпущенными кишками любой мутант может дофига еще дел наделать. Но в следующее мгновение я понял, что ошибся, так как в раскрывшемся разрезе показались два располовиненных комка, бьющихся в последних попытках вкачать в организм еще хоть немного крови гнойного цвета.

Когда бьешь – всегда открываешься. Ну и я, нанося удар, открылся. Тварь же, почуяв резкую боль в брюхе, моментально вышла из ступора.

И ударила в ответ.

Несильно – сил у нее немного осталось после эдакой кровопотери. Так, слегка мазнула лапой по моей шее, из которой торчали щупальца… А потом баг покачнулся – и рухнул на пол. Как стоял, так и умер, без судорог, на которые у его обескровленного тела, похоже, даже сил не хватило.

Силы, кстати, и меня оставили. Полностью. Ноги затряслись, и я, не удержавшись, рухнул на колени. И закусил губу, чтобы не заорать, так как это, оказывается, очень больно, когда пара суставчатых щупалец синхронно укорачивается, втягиваясь обратно в твою шею, и оттого одно плечо становится мокрым и горячим. Правда, непонятно, почему с одной стороны оно мокрое и горячее, а с другой нет.

Мир перед глазами стал несколько расплывчатым, но пока еще видимым. Единственное, на что меня еще хватило, так это не вырубиться и смотреть на то, как академик Захаров поднимается с пола. Вернее, то, во что он превратился. Вот уж воистину безграничны возможности науки в условиях Зоны с ее артефактами и различными видами аномальных излучений. Вон, старик доэкспериментировался до того, что превратился в кошмарного монстра. Впрочем, быстро стало понятно, что процесс обратим.

Чудовище, изрядно помятое багом, встало на ноги и не без труда выплюнуло конечность руконога, застрявшую в слишком длинных клыках. Потом подошло к трупу бага, заглянуло в распоротое брюхо, покачало головой.

– Вот уж не думал, что у этих ошибок нетрезвого биоинженера два сердца, причем расположенных в брюшной полости.

Потом оно посмотрело на меня желтыми глазами, перечеркнутыми вертикальными зрачками, и хмыкнуло.

– А ведь ты умираешь, Снайпер, прикинь? Баг тебе напоследок сюрприз оставил, сонную артерию порвал. Если б одно из твоих удивительных шейных щупалец тебе кровь не остановило, нажав ниже раны, ты б уже был труп. Но, думаю, это вопрос времени. Когда ты вырубишься, нажим ослабнет – и все. Хорошая, быстрая, тихая смерть. Я даже убивать тебя не стану, просто посмотрю, как ты умираешь. Созерцание чужой смерти действует эдак философски-успокаивающе. Ну, вроде кто-то уходит в гипотетически лучший мир, а ты остаешься. Тебе ли не знать это приятно-расслабляющее состояние? Ты ж многих убил. Не исключаю, что делал ты это именно ради захватывающего чувства превосходства над умирающим…

Думаю, он бы еще долго нес эту чушь, упиваясь моим беспомощным состоянием, если б за моей спиной что-то не грохнуло довольно сильно. А потом еще раз, но уже по-другому. Подозреваю, что с таким звуком может рухнуть на пол крыша лифта, намертво застрявшего в шахте.

А потом раздались звуки шагов, и я увидел, как напрягся Захаров – вернее, тварь, в которую он превратился. Того и гляди кинется вперед, чтоб снести мне голову, а потом порвать тех, кто спустился вниз по лифтовым тросам.

– Не советую, господин ученый, – раздался за моей спиной голос Шрама. – Ты же в курсе, что такое смерть-лампа, правда? Во что бы ты ни трансформировался, она все равно превратит тебя в кучку порошкообразного дерьма. Потому рекомендую стоять и не рыпаться. Доступно?

– Вполне, – пробурчал академик, после чего стал медленно сдуваться до обычных человеческих размеров. Оно и понятно – наверняка пребывание в форме мутанта-переростка требует немалого расхода энергии. Вот академик со свойственной ему практичностью и решил, что человеческое тело ему дешевле обойдется в обслуживании.

В поле моего зрения появились Японец и Меченый – довольно расплывчатые, но пока еще узнаваемые.

– А ты, смотрю, неслабые себе щупла отрастил, – сказал Меченый. – И полезные, кстати. При таком ранении шеи ты уже должен был кони двинуть.

– Я… в курсе, – прохрипел я.

– Плохо дело, – покачал головой Савельев. – Судя по луже, которая из него натекла, он не переживет транспортировку до Кордона и далее до Института аномальных зон.

– Это если нас через тот Кордон пропустят, – заметил Меченый, оглядывая лабораторию. – Хотя, думаю, можно будет обойтись и без Института.

Он быстрым шагом подошел к пульту управления, деловито рассовал по карманам кучку оставшихся «Глаз Выброса», выгреб из прибора остальные, после чего подошел ко мне, держа в руках один из них.

– Нет, – прохрипел я, поняв, что он собирается делать. – Ну… на хрен.

– Надо, – сказал сталкер тоном опытного папаши, уговаривающего капризного дитятю схомячить порцию ненавистной каши.

Он отстегнул с пояса алюминиевую армейскую флягу, присел на корточки и поднес к моему лицу артефакт.

– Надо, – повторил он. – Открывай пасть, я тут не молодею, тебя уговаривая.

Пальцы Меченого перед лицом – зрелище неприятное. Пыль от сгоревшего пороха и грязь, въевшаяся в кожу, черные полоски под обкусанными ногтями, следы гнойной крови руконога, кое-где уже успевшие присохнуть… У более впечатлительного человека такая кормящая рука возле рта вполне могла вызвать рвотный рефлекс.

Но блевать у меня сил не было, сопротивляться – тоже. Когда одной ногой стоишь в могиле, какая разница, какой таблеткой тебя пытаются накормить? Если даже не очень полезной – не пофиг ли? Потому я просто, как и было рекомендовано, открыл пасть и позволил Меченому протолкнуть в нее одновременно и огненно-горячий, и смертоносно-холодный артефакт.

Я и не знал, что такое ощущение возможно, когда по твоему пищеводу катится вниз эдакая квинтэссенция огня и льда, которую Меченый сверху от души залил водой, пахнущей болотом, плесенью и алюминием. Позаботился, добрый человек, полфляги в меня влил, видя, что я уже вряд ли подниму руки и смогу сопротивляться.

Я и не сопротивлялся, чего уж тут. Мертвеца в меня подселили, кусок сколопендры в шею запихнули, подумаешь! Теперь еще и артефакт в желудок спустили. Глядишь, скорее подохну.

Но в следующее мгновение я понял, что если и подохну, то далеко не безболезненно. Потому что, судя по ощущениям, у меня в животе взорвалась небольшая атомная бомба, взрывная волна от которой ударила одновременно по всем клеткам моего изможденного организма. От эпицентра – сразу во все стороны, до ногтей конечностей, до корней волос на макушке, до обратной стороны глаз, которые – я был уверен – мгновенно испарились от немыслимого жара и одновременно холода, принесенных этой волной.

Я, наверно, упал. И, возможно, корчился на полу, причем кто-то пытался чем-то заткнуть ослепительный свет, бьющий из раны на моей шее, – столб этого фантастически яркого света я видел краем глаза сквозь огненную пелену, застилавшую мне взгляд.

А потом все вдруг кончилось, словно атомную бомбу в моем желудке выключили, резко нажав на рубильник. И я внезапно понял, что никогда в жизни настолько хорошо себя не чувствовал! Ничего нигде не болело, не ныли от сырости старые раны, и даже нигде ничего не чесалось, несмотря на то что я чуть не по уши был в полузасохшей крови убитых мутантов.

Я встал, слегка офигевая от столь непривычно-приятного ощущения, и даже «Бритва», заезжающая обратно в руку, почти не доставила неприятных ощущений. Чудеса, да и только!

– Кайфуешь? – хмыкнул Меченый. – Так и запишем в КПК: «Глаз Выброса» жрать можно, хотя и накладно, больно уж он дорогой.

– То есть ты не знал наверняка, что я не сдохну от того, что его проглочу? – уточнил я.

– Конечно нет, – развел руками сталкер. – До тебя его не то что ни один человек не хомячил, даже не видел, считай, никто: так, одни легенды да слухи.

– Ну спасибо, – пробрюзжал я. – Вот уж не думал, что ты из меня сделаешь лабораторную крысу для опытов.

– У меня выбора не было, – сказал Меченый. – И у тебя тоже. Если б ты его не сожрал, был бы сейчас просто трупом. Поэтому скажи спасибо, что я его в тебя вкормил – мог бы просто себе в карман положить и деликатно отвернуться, чтоб не глядеть, как ты загибаешься. Чисто чтоб потом совесть не мучила.

Спасибо я говорить не стал, пусть считает меня неблагодарным хамом. Странное спасение жизни получается: заставлю больного сожрать кусок непонятного дерьма, а там видно будет. Выживет – за ним Долг Жизни. Сдохнет – ну что делать, упокой его Зона. Да и вообще подзадолбало слегка, что меня в последнее время все спасают методом научного тыка: вживим в него чего-нибудь, авось не сдохнет и даже выздоровеет. Возможно, позже, когда я перестану беситься, я, конечно, всех от души поблагодарю. Но не сейчас. Позже.

Еще и Шрам настроение подпортил. Подошел, вытащил из пасти дохлого мутанта кусок своего плаща, очень выразительно на меня посмотрел и сказал:

– Ну твою ж маму. Я же просил.

– Так получилось, – нахмурился я. – Но – спасибо. Можно сказать, твой вонючий плащ мне жизнь спас. Два раза.

– Хе-хе, – встрял Меченый. – По ходу, тварь от вонищи задохнулась. Странно, что в этой лаборатории вообще все не передохли от вонизма, как только Снайпер сюда вошел в этом на редкость козырном шмотье.

– Тьфу, – сплюнул Шрам, подбирая с пола свой чудом уцелевший «Винторез». – Чтоб я еще кому чего дал поносить… Да ни за какие деньги!

– А если вот так? – спросил Меченый, доставая из кармана «Глаз Выброса». – Годится такая компенсация за старую тряпку с ароматом разложившейся крысособаки, по которой ты так убиваешься?

– Годится, – буркнул наемник, забирая артефакт. Я же мысленно поблагодарил Меченого: почему-то за убитый плащ Шрама меня немного грызла совесть. Странная она вообще штука. Иной раз наворотишь всякой фигни, за которую три пожизненных срока вполне себе гуманное наказание, – и ничего, нормально все, будто так и надо. А порой за какую-нибудь ерунду вроде разодранного старья, какое и одеждой назвать язык не поворачивается, – грызет, зараза, чтоб ей пусто было…

Кстати, пока мы с Меченым и Шрамом мило беседовали, Японец подошел к пульту управления лабораторией и принялся довольно шустро стучать по клавиатуре. Захаров дернулся было помешать, но тут же остановился, так как в горло ему уперлось острие черного меча. При этом Виктор, не оборачиваясь, свободной рукой продолжал молотить по кнопкам с ловкостью опытного пианиста. Эффектно получилось, будто у него, как у паука, минимум четыре глаза – два спереди и два на затылке. Тоже, что ли, на ниндзя поучиться на досуге? Глядишь, не придется опасаться, что какая-либо подлая тварь в самый неподходящий момент треснет сзади по тыкве чем-нибудь тяжелым.

Мне интересно стало, чем там Японец таким занят. Подошел. Посмотрел. Ничего не понял. Какие-то коды, цифры, символы. Интересно, где этот хладнокровный убийца научился программированию или чем он сейчас там занимается?

Не понял я, зато понял Захаров, с грустью глядя на экран. Вздохнул, сказал:

– А спросить не проще насчет кодов доступа и процесса самоуничтожения кукол?

– Смысл? – спросил Виктор, не отрываясь от своего занятия. – Вы, господин академик, все равно ведь не скажете. Мне проще взломать ваш компьютер, чем рисковать, что вы поднимете из автоклавов полтыщи самых ужасных биологических машин-убийц, когда-либо созданных человеком.

– Не поспоришь, – вторично вздохнул ученый. – Однако меня мучает любопытство: откуда у вас навыки хакера-профессионала столь высокого уровня?

– Ничего не слышали о практике прямой передачи? – совершенно будничным тоном произнес Виктор. Поражаюсь его хладнокровию. Одной рукой чужой комп ломает, другой держит меч у горла хозяина компа и в то же время ведет с этим хозяином милую, непринужденную беседу.

– Понятно, – произнес Захаров. – Слышал. Стало быть, вы убили какого-то хакера и при этом перекачали себе его навыки?

– Ваши познания устарели, – сказал Виктор. – Смерть была необходимым атрибутом прямой передачи до недавнего времени. Сейчас же вполне можно обходиться без нее.

– Нейрофон? – поднял окровавленные брови академик. – Но они же официально запрещены во всех странах мира!

Виктор ничего не ответил, просто нажал на последнюю кнопку, убрал меч от горла ученого и направился к лифту, бросив мне через плечо:

– Ты как? По тросу подняться сможешь?

– Ага, – сказал я, не отрывая взгляда от автоклавов, внутри которых происходило необратимое. Куклы, отключенные от питания, стремительно чернели, проседали, словно наполненные воздухом мешки, которые проткнули иглой, – и прямо на глазах растекались в пузырящиеся лужи.

Краем глаза я видел, что академик в окровавленной, разодранной одежде, едва покрывающей его тело, тоже смотрит на то, как гибнут так и не родившиеся существа, созданные его гением, – и в глазах его, на удивление, не было ни капли сожаления. Более того: Захаров с явным интересом смотрел на происходящее. Кто знает, что сейчас было в его голове, которую давно стоило снести «Бритвой»…

Но, к сожалению, я не из тех, кто убивает пожилых ученых, даже тех, которые умеют превращаться в ужасных монстров. Глупость, безусловно, и она наверняка в будущем мне дорого обойдется. Но что делать, себя не выбирают. Придется примириться с тем, что мне достался вот такой я, со своими принципами и дурацким моральным кодексом, за который я себя порой искренне и люто ненавижу.

А потом я развернулся и пошел к лифту. Японец, Меченый, Шрам – все уже были там, лезли по тросам наверх. Малоприятное занятие, конечно, ползти наверх по стальному канату, наверняка экстремально грязному и скользкому от смазки. Но, увы, другого пути назад не было…

Впрочем, подъем наверх прошел на удивление легко. Казалось, что мои пальцы, словно металлические клещи, намертво цепляются за трос, а руки легко тащат за собой тело вверх даже без помощи ног. Интересно, такой эффект дал проглоченный мною артефакт или же это совокупность всех органических, неорганических и духовных имплантатов, которые в меня вживили за последние сутки?

Когда мы оказались наверху, Меченый выгреб из карманов все «Глаза Выброса» и сказал коротко:

– Делим хабар. Поровну.

Шрам хмыкнул.

– Твой заход уважаю, но тут ты не прав, стрелок.

– Повторяю последний раз: не называй меня так, не люблю, – сквозь зубы проговорил Меченый.

– Уж потерпи пару минут, – рассмеялся Шрам. – Сейчас все порешаем и разойдемся. Короче, моя доля тут один арт на память о моем безвременно погибшем плаще, не более. Твоя, стрелок, по ходу, такая же.

– Чего это? – окрысился сталкер.

– А ты что, до фига чего сделал? – удивился Шрам. – Прогулялся по Зоне туда-сюда, в кустах посидел, пока другие воевали. Так себе подвиг, я думаю. Потому одного «Глаза Выброса» тебе за участие более чем достаточно.

Меченый скрипнул зубами, но, видимо, решил, что собачиться со Шрамом себе дороже. Потому промолчал.

– Короче, нам с тобой по одному арту, а Снайперу с китайцем остальное.

– С Японцем, – машинально поправил я.

– Или так, – хмыкнул Шрам. – Мне оно как-то без разницы, вряд ли еще когда с этим ниндзей пересечемся.

Если он хотел задеть или подколоть Савельева, у него ничего не вышло. Виктор стоял с каменным лицом, сложив руки на груди, и, судя по немигающему взгляду, вообще был сейчас где-то очень далеко и от дележа хабара, и от окружающей Зоны вообще. Шрам, поняв, что отвести душу и как следует поругаться с шибко крутой «отмычкой» не получится, крякнул с досады, забрал у Меченого артефакты и протянул мне.

– По ходу, твой друг выпал в какой-то китайский осадок, или же ему просто ничего не надо. Так что забирай все шесть штук, потом сами разберетесь. Хороший хабар за одну ходку, а, Снайпер?

– Семь, – с обидой в голосе сказал Меченый. – Один он сожрал, так что сожранный арт тоже его. Потому и по тросу лез как наскипидаренный, чуть меня по пути не снес.

– Восемь, – поправился Шрам. – Но это уже не существенно. Ладно, братья сталкеры, кто куда, а я к костру. У меня еще полчемодана денег не сожженных.

– И зачем бабло палить? – пожал плечами Меченый. – Лучше мне бы отдал. Я б нашел им применение.

– Что мне с моими деньгами делать, я сам решу, – отрезал Шрам. – Но если хочешь погреться, пошли, место у костра найдется. А то ночи нынче холодные, утро всяко приятнее ждать там, где тепло.

– Тут не поспоришь, – отозвался Меченый.

Они ушли, даже не попрощавшись и не оборачиваясь – в Зоне считается плохой приметой оглядываться. Прощаться тоже многие не любят, ибо часто бывает, что скажешь «пока, увидимся» или что-то в этом роде – и все, на этом свете больше свидеться не получится. Не любит Зона прогнозов на будущее. Ни в каком виде.

– А нас, значит, к костру не пригласили, – хмыкнул я. – По ходу, Шрам на меня за плащ все-таки сильно обиделся.

– Это важно? – поинтересовался Японец, выпавший из ступора, который был то ли медитацией, то ли просто игнором попыток Шрама его подколоть.

– Не думаю, – сказал я. – У нас, как я понимаю, все равно нет времени у костров рассиживаться. Надо в Институт, а потом твою дочь выручать.

– Благодарю, что правильно понимаешь, – отозвался Савельев. И посмотрел на меня виновато, будто прощения просил.

– Это ты брось, – поморщился я. – Я сейчас не делаю ничего, чего бы для меня не сделал ты. И это нормально. Если мне кто-то когда-то что-то хорошее сделал, я ему вдесятеро отплачу той же монетой. Я знаю, что ты из таких же, потому заканчивай с чувством вины и двигай ходулями. Надо еще подумать, как сделать так, чтобы нас кордонные по ошибке не пристрелили, когда обратно пойдем.

* * *

Академик Захаров стоял и слушал журчание, какое бывает, когда после снежной зимы по весне под лучами солнца тают огромные сугробы. Это в специальные отверстия в полу стекала из автоклавов жижа, в которую превратились куклы…

Бесценная жижа! Биологически активная белковая смесь, в состав которой входила уникальная комбинация артефактов, размолотых в молекулярную пыль. А там, под полом, находился не слив в канализацию, как можно было предположить, а цистерна, куда эта жижа целенаправленно стекала. Конечно, придется вновь очищать этот бесценный биологический материал, подвергать воздействию аномального излучения, чтобы он снова стал вязким, способным принимать любую форму. Опять нужно будет разложить готовых кукол по автоклавам и снова искать энергетические артефакты, чтобы запустить процесс создания мощных биологических машин для убийства. Скорее всего, более совершенных, потому что это абсолютно не дело, когда твое совершенное творение можно банально задушить, запихав ему в пасть грязную тряпку.

Что-то ткнулось в ногу. Академик вышел из задумчивости, посмотрел вниз.

– А, это ты, – рассеянно сказал он. – Даже не знаю, что с тобой делать. По-хорошему, надо было бы тебя грубо и банально размозжить о стену, уж больно много от тебя хлопот. Но, с другой стороны, надо признать, что это тебе принадлежит идея разместить под автоклавами емкость для сбора биоматериала на случай непредвиденного изменения его агрегатного состояния. Да и как-то привык я уже к твоим докучливым рассуждениям о науке, из которых крайне редко можно вычленить что-то полезное.

Голова профессора Кречетова молчала. Поддержание жизни в части тела, отделенной от него, требовало море энергии, и заряд «Глаза Выброса» был на исходе. Захаров наклонился, поднял голову с пола за волосы, посмотрел в тускнеющие глаза того, что осталось от ученика.

– Как интересно, – задумчиво произнес академик. – Даже находясь в таком плачевном состоянии, человек все равно хочет жить. Не понимаю, что вы находите хорошего в этой жизни? Сплошная бесцельная суета, борьба с собственным эго и с чужими попытками опустить его ниже плинтуса, безуспешные потуги победить собственные примитивные инстинкты и достичь того, что на самом деле никому не нужно – и тебе самому в том числе. Тьфу!

Голова закрыла глаза и немного скривила губы. Мол, теперь-то я точно никуда не денусь – хочешь не хочешь, а придется слушать этот философский бред.

– Точно, придется, – усмехнулся академик, словно прочитав мысли умирающей головы. – Что ж, пожалуй, я оставлю тебе жизнь, неблагодарный ученик. Побудешь у меня вместо домашней таксы, которая все понимает, но ничего внятного сказать не может. Да-да, отличная мысль! Должен же я кому-то высказывать свои мысли, идеи, соображения…

– Лучше… убей… – из последних сил прохрипела голова.

– Ну уж нет, – расхохотался академик. – Вы, сударь, недавно устроили мне ад при жизни, а я всегда привык платить долги сполна.

* * *

К Кордону мы подошли ранним утром, и то, что нас не ждали с распростертыми объятиями, поняли сразу: с двух вышек синхронно ударили пулеметные очереди. Как-то не думал я, что нас встретят настолько неласково – Макаренко обещал беспрепятственное возвращение в Институт. Но на всякий случай мы все же вышли к Кордону в районе небольшой рощицы, что оказалось оправданно: как только началась стрельба, мы оперативно скрылись за редкими, но довольно толстыми деревьями.

– Похоже, заступила другая смена, не та, что нас провожала, – сказал я.

– И что будем делать? – поинтересовался Японец.

Вместо ответа я сложил ладони рупором и заорал:

– Алё, военные. Это Снайпер. Позовите Андрея Макаренко.

– Ты случайно не полковника имеешь в виду? – поинтересовался Савельев с легкой ноткой удивления в голосе.

– Не знал, что он полковник, – отозвался я. И в свою очередь удивился: – А ты его откуда знаешь?

Японец ответить не успел, так как с вышки прилетел ответ надтреснутым мальчишеским голосом:

– Сдох твой Снайпер в Зоне. Так что высуни башку на пару секунд, будь добр. Деваться вам все равно некуда, роща простреливается. Гарантирую, что умрешь быстро. Не высунешь, долбанем из минометов – как раз вчера вечером парочку установили.

– Так себе перспективка, – хмыкнул Савельев. – Что думаешь?

– А ты мне экзамен, что ли, решил устроить? – рявкнул было я. Но потом одумался, понимая, что, в общем-то, я Японца вроде как подставил, уверяя, что у меня на Кордоне все схвачено и мы выйдем на Большую землю без проблем.

– Я смотрю, воронок от мин поблизости нет, – сказал я. – Значит, если у них реально есть миномет, они его еще не пристреливали. То есть шанс на прямое попадание более чем низкий. Думаю, можно залечь, а как они начнут нас минометить, будем действовать по обстоятельствам.

– Можно попробовать, – кивнул Японец – и улегся животом на ковер из желтых листьев, закрыв при этом уши ладонями и открыв рот. Я последовал его примеру.

Новобранец с вышки поорал еще немного, рассказывая, как он метко прострелит мне оба глаза, если я на секунду высунусь из-за дерева. Но потом ему это надоело, и он с товарищами принялся прилежно следовать инструкции, придуманной специально для таких случаев.

Со стороны КПП пару раз характерно хлопнуло, потом раздался короткий свист, слышимый даже сквозь ладони.

И сразу за ним – два взрыва.

Взрывная волна толкнулась в тыльные стороны ладоней, наполнила раскрытый рот плотным воздухом, ухнувшим в желудок, а ноздри – едкой тротиловой вонью. Осколки свистнули над головами, и в следующее мгновение мы с Японцем уже мчались прямо на вышки, под стволы молчащих пулеметов, за которые кордонные не успели схватиться, так как высматривали в клубах дыма результат минометного обстрела.

А когда схватились, мы уже были в мертвой зоне.

Теоретически можно, конечно, оставить пулемет на станке, сдернуть автомат с плеча, перегнуться через борт вышки и встретить нарушителей очередью. Но на осознание происходящего и принятие правильного решения нужно время, которого мы с Японцем новобранцам не дали – а то, что на вышках сидят необстрелянные пацаны, недавно закончившие курс молодого бойца, сомнений не было. Мальчишеский голос, дешевые понты и неспособность к мгновенным действиям в нестандартной ситуации говорили об очевидном. Будь на вышках матерые волки из охраны Кордона, отсидевшие в обнимку с пулеметом не один месяц, я б еще подумал, стоит ли действовать так безрассудно…

В общем, я бежал, действуя, как и говорил, по обстоятельствам, и мне было реально интересно, как я буду преодолевать заграждение из колючей проволоки, растянутое перед вышкой. Кордон же как устроен? Два сплошных ряда колючки, между ними – вышки, к которым теоретически ни снаружи, ни изнутри не подобраться.

И «теоретически» здесь ключевое слово. Потому, что не существует преград, которые нельзя преодолеть.

И Савельев это прекрасно доказал. Он бегал как наскипидаренный конь и быстро вырвался вперед, поэтому у меня появилась хорошая возможность посмотреть, как современные ниндзя преодолевают преграду высотой в два с половиной метра.

Я думал, что это будет нечто фантастически-невероятное, типа прыжок в высоту, превышающий современные мировые рекорды…

Но все оказалось гораздо прозаичнее.

Виктор, не добегая до заграждения метров тридцать, швырнул что-то в забор из колючки и, не снижая скорости бега, прикрыл глаза ладонью. Я на всякий случай сделал то же самое – и не зря.

Хлопнуло знатно, аж уши слегка заложило, и даже через ладонь и сомкнутые веки я увидел вспышку. Думаю, если б я ее открытыми глазами поймал, ослеп бы сразу. А так руку опустил, глаза открыл – и увидел дыру в проволочном заборе, через которую пробежал Савельев, после чего сразу же ринулся по лестнице на вышку.

Я сделал то же самое, правда, на вторую бросился, где и нашел пулеметчика, сидевшего на полу и трущего глаза, из которых ручьем лились слезы. Ясно, поймал сетчаткой край вспышки. Если б перегнулся через борт посмотреть, куда это мы бежим, остался бы без глаз, а так мудрые военные врачи воспаленные гляделки вылечат с полпинка.

Автомат пулеметчика стоял тут же, прислоненный к борту. Это, конечно, зря. АК полетел с вышки в одну сторону, магазин от него – в другую. Потом у пулемета Калашникова, установленного на станке, я откинул крышку ствольной коробки, выдернул пружину, выбросил следом за автоматом. Вот и всё, мутанты и сталкеры некоторое время могут безопасно прогуливаться вдоль этого участка Кордона, презрительно плюясь и делая неприличные жесты в сторону обезвреженных вышек.

Я уже почти спустился с лестницы, прикидывая, как бы мне ловчее перебраться через второе заграждение (может, «Бритвой» его рубануть, хоть и не хочется лишний раз испытывать, как клинок пробивается сквозь мое мясо), как внезапно на крыше контрольно-пропускного пункта заорал динамик:

– Всем наблюдателям отставить огонь! Из Зоны выходит спецагент с сопровождающим!

– Да мы уже как-то тот огонь сами отставили, – пожал плечами Савельев, спустившийся со своей вышки. – Как твой?

– Плачет, – ответил я. – Горюет.

– И мой рыдает, – кивнул Японец. – Ничего страшного, обычный фотокератит. Стандартное явление после применения «кометы Кога»[16].

Я не стал уточнять, какого Когу Виктор имел в виду, и так понятно, что речь о той гранате, которую он швырнул в забор из колючей проволоки. Вместо этого я кивнул на здание КПП:

– Пойдем, что ли? По ходу, Макаренко доложили о нападении двух ненормальных на Кордон, и он примчался нас спасать.

– Надо сказать, что сделал он это довольно оперативно, – заметил Японец.

* * *

Кабинет Макаренко в Институте аномальных зон был обставлен скромно, в советском стиле. Большой Т-образный стол для совещаний, собранный из ДСП, громоздкие деревянные стулья со спинками родом из прошлого века, прямоугольное пятно на стене от чьего-то портрета, потертый ковер под ногами. Похоже, тут со времен Чернобыльской аварии так ничего и не меняли. Даже пахло тут, как в антикварном магазине: старостью, плесенью и нафталином.

Макаренко не выпендривался. Сел не за начальственный стол, а за длинный, для подчиненных, и нам махнул рукой – мол, присаживайтесь где хотите. Психологически верный ход, если хозяин кабинета хочет показать, что никто тут нас не будет пытаться шокировать чинами и званиями. Эдакая дружеская, располагающая обстановка. Ладно.

Мы с Японцем сели напротив Андрея, которого Савельев, кстати, назвал полковником, я достал из кармана пригоршню «Глаз Выброса», аккуратно положил на стол, чтоб не укатились ненароком.

– Неплохо, хороший хабар, – усмехнулся краем рта Макаренко. – А как ты умудрился принести все это на своих двоих? Время-то давно вышло, и по идее ты должен был уже давно стать инвалидом.

– Неважно, – сказал я. – Главное, я сдержал слово и принес что обещал. Теперь, думаю, мы в расчете и говорить больше не о чем. Пойдем мы, пожалуй.

– Погоди, – сказал Андрей. – Тебе Виктор не рассказал о своем статусе в Комитете по предотвращению критических ситуаций?

– Виктор? – Я удивленно посмотрел на Савельева. – У него есть статус в вашей… хмм… организации?

– Есть, – просто сказал Макаренко. – И называется он «Свободный агент по особо важным делам». Должность внештатная, сотрудничество не по принципу «я начальник – ты дурак», а на взаимовыгодных условиях. Хочешь – берешься за задание, не хочешь – можешь отказаться. Тебе на КПК приходит предложение и сумма контракта, ты должен немедленно стереть полученную информацию и послать ответ – «да» или «нет». От нас гарантируется физическое и юридическое прикрытие агента во всех вселенных Розы Миров, а также любая иная поддержка, которую мы в силах осуществить. Если согласишься, ты больше не преступник, скрывающийся от правосудия, а вполне себе законопослушный гражданин с паспортом на имя, которое тебе больше понравится, и с солидным банковским счетом в любой стране, которую укажешь.

– Серьезно, – хмыкнул я. – В прошлый раз предложение было не таким конкретным.

– С того времени много воды утекло, – пожал плечами Макаренко.

– А Виктор… давно агент? – поинтересовался я.

– С тех самых пор, как угнал с фашистской базы в Антарктиде летательный аппарат с совершенно новым принципом работы двигателя. Вернее, с хорошо забытым старым[17], – ответил Андрей. – Однако, как видишь, должность агента его не особо обременяет.

– Я тебя услышал, полковник, – кивнул я. – Повторю уже сказанное ранее – подумаю. Пока мне надо еще одно обещание выполнить.

– И я даже знаю какое, – кивнул Макаренко. – Ну, в настоящий момент всё, чем смогу помочь, – это беспрепятственный вылет с любым грузом, какой только пожелаете. Только не устройте нам, пожалуйста, войну с Японией. Зная ваши способности, я обязан озвучить это заранее.

– Приложим все усилия, – произнес Савельев.

* * *

Макаренко не обманул. До Киева нас вез черный автомобиль представительского класса со спецномерами, а машина СБУ с мигалкой на крыше ехала впереди, расчищая нам дорогу. В аэропорт мы прошли «зеленым коридором», и никто даже не покосился на длинный сверток с выпирающей квадратной гардой, который Японец нес с собой. И то, что я шел вообще без багажа, тоже никого не смутило.

В самолете нас ждали два места бизнес-класса. Пустячок, а приятно. Мне даже как-то неудобно стало за свою нестираную, местами драную камуфлу – надо было, наверное, намекнуть Макаренко, мол, что в Зоне годно, то на Большой земле – тряпье, которое надо бы поменять на что-нибудь более подходящее. Хотя… Если меня везут в Японию на убой, не один ли хрен, в чем подыхать?

Виктор сел в свое кресло и уставился в одну точку перед собой немигающим змеиным взглядом. Однажды я, вероятно, привыкну к его манере время от времени выпадать в нирвану, или куда он там еще вываливается из нашей реальности, когда сверлит взглядом пространство перед собой.

Кресло было реально удобным. Перед взлетом я, как порядочный пассажир, конечно, пристегнул свой таз к креслу, как того требовали инструкция и раскрасавица-стюардесса. Думаю, все это неслучайно и в случае аварии самолета мой пристегнутый таз зачем-то сгодится авиакомпании.

А вот сам взлет я не помню, ибо вырубился напрочь. И проснулся, только когда стюардесса, пахнущая духами, как целый парфюмерный бутик, вежливо попросила меня пристегнуться снова, ибо посадка. Занятно. Кто-то ж меня после взлета отстегнул, а я и не слышал. Вот что значит набегаться по Зоне до полного истощения внутренних ресурсов.

Потом была пересадка на другой самолет, так как из Украины до Японии с прямыми рейсами проблема.

Больше спать не хотелось. Я понаблюдал в иллюминатор, как стремительно уходит вниз земля, покосился на Японца, который, похоже, вновь собрался выпадать в свою нирвану. Наверно, так ему легче. Грузится на тему, что везет меня на смерть. И это нормально. Я б тоже грузился на его месте.

– Забей, – сказал я. – Говорил уже – так просто я им не дамся. Ты договорился с ними, что привезешь меня и они вернут тебе дочь. Свою часть контракта ты выполнишь, а то, какой геморрой в моем лице ты привез на их головы, уже не твои проблемы.

– Сен-но као-но сенси, – негромко произнес Виктор.

И я изрядно прифигел.

Так как понял то, что он сказал.

Непередаваемое ощущение. Кто-то говорит на языке, из которого ты твердо знаешь только четыре слова: «камикадзе», «харакири», «сакура» и «гейша», а остальное – абсолютный ноль. И вдруг в голове даже не перевод всплывает, а понимание без перевода. Словно на русском было сказано, и ты вкурил все с ходу, будто так и надо, будто с колыбели был в курсе, что значат эти слова.

– Воин… тысячи лиц? – проговорил я, все еще не веря в происходящее.

Виктор внимательно посмотрел на меня.

– Сейчас я буду просто говорить, – произнес он на том же языке. – И каждое мое слово будет впечатываться в твою память. Я так же учил японский. Чем больше я слышал чужую речь, тем объемнее становился мой словарный запас. В этом суть прямой передачи. Ты словно вспоминаешь забытое. Так будет с языком. Так будет с обычаями. Так будет с искусством боя, которое всю жизнь оттачивал воин, ками которого теперь живет в тебе.

– А при чем тут воин тысячи лиц? – спросил я, лишь бы что-то спросить, ибо шокировал меня Японец изрядно, и мне нужно было хотя бы услышать звук собственного голоса, чтобы удостовериться, что все это не результат самолетных перегрузок и что я не валяюсь в беспамятстве в недрах уютного кресла, ловя фантастические глюки.

– Таким было прозвище воина, ками которого нашло тебя, – сказал Японец. – Все в этом мире неслучайно, ты ведь тоже умеешь менять лица. Теперь это твое прозвище.

– Ага, ками нашло меня, – проворчал я. – Подгрузил призрака в мою тушку, а теперь еще и обставил это дело, мол, ты ни при чем, это судьба, предназначение и тому подобная хрень. Да и погоняло больно длинное. Может, уж просто обозвать Сенькой? Так всяко покороче будет. И, кстати, оно мне зачем, прозвище это? Твои японские упыри не используют для своих опытов тушки без мистических кликух?

Лицо Виктора стало непроницаемым. И так было, словно резиновая маска, а тут застыло, будто каменное. Мне даже немного неудобно стало.

– Ладно, забей, – сказал я. – Ты ж меня знаешь, не могу я серьезно к таким вещам относиться. Загрузы – они психику расшатывают, мешают здоровому сну и формированию пофигистического отношения к жизни. Сидел бы я сейчас в Зоне, в носу ковырял, штыком спину чесал и подыхал от скуки. А тут хоть что-то интересное намечается. Япония опять же. Давно хотелось там побывать, да все как-то не срасталось. Так что спасибо тебе за очередное приключение.

Виктор немного отмяк лицом и до самой посадки загружал меня японской речью, которая и правда не запоминалась, а словно вспоминалась легко и непринужденно. Так что за эти несколько часов я уже довольно сносно разговаривал на языке Страны восходящего солнца.

– По ходу, неслучайно ты в меня это ками подгрузил, – сказал я, когда самолет пошел на снижение. – Насчет его лечебного эффекта я как-то не уверен, но в плане японский язык выучить – оно и правда подарок.

– Все в этом мире неслучайно, – отозвался Савельев.

В аэропорту нас ждал длинный черный автомобиль и уже две полицейские машины сопровождения. Я даже не удивился – к хорошему привыкаешь быстро, и оно легко становится обыденностью, воспринимаемой как должное. Кстати, напрасно я надеялся посмотреть Японию – во-первых, уже наступила ночь, а во-вторых, у автомобиля были настолько серьезно затонированы окна, что во время движения я видел лишь размытые огни реклам, мигающих с обеих сторон улицы.

После примерно получаса езды машина остановилась. Кто-то снаружи открыл дверь, я вышел наружу…

Как интересно. Прямо передо мной был вестибюль здания, вершина которого терялась где-то наверху, в небе, усеянном совершенно чужими звездами, складывающимися в незнакомые созвездия.

Долго любоваться чужим небом не получилось. Справа и слева ко мне шагнули две тени. Понятно. Не для того меня сюда привезли, чтоб я стоял и озирался. Ладно, будь по-вашему.

Я пошел первым сквозь вращающиеся двери, отмытые практически до прозрачности – при этом я отметил, что сделаны они из толстого пуленепробиваемого стекла. Ну что можно сказать? Красиво, эстетично – и полезно в случае, если конкуренты попробуют штурмовать небоскреб.

За роскошным ресепшеном, выполненным из зеленого камня, никого не оказалось. И это, наверно, правильно, чтобы меньше народу знало, кого привезли сегодня ночью в резиденцию клана.

Виктор шел позади меня, отставая на пару шагов. Это тоже правильно. В случае чего он прикроет мне спину, а я среагирую, если нападут на него. В такой ситуации идти рядом хуже: дадут обоим синхронно по затылкам, и все, приехали.

Двое сопровождающих шли рядом – но лишь до лифтов, где один из них на общем табло вызвал нужный, а второй с поклоном показал, к какому именно нам идти, так как лифтов было десятка полтора.

Мы вошли в просторную кабину со стенами, отделанными лакированным деревом. Вдоль стен – поручни из металла с покрытием под золото. А может, и из золота. Судя по тому, что я слышал о якудза, – за ними не задержится.

Лифт мягко, но быстро двинулся… непонятно куда. Может, вверх, а может, и вниз. Вроде когда вверх, кишки должны к тазу прилипать, а если вниз, то к горлу. Тут же было непонятно. Возможно, хитрые японцы специально что-то эдакое придумали, чтобы посетитель не догадался, куда едет. В желудке присутствовало ощущение пустоты, следствие быстрого движения куда-то – и только.

Наконец лифт остановился, двери бесшумно открылись. Перед нами был длинный коридор, слабо освещенный потолочными лампами. Странно. Вроде небедные товарищи эти якудза, а тут на электричестве решили сэкономить?

Но, как бы там ни было, не сидеть же в роскошном лифте вечно?

Мы выдвинулись вперед тем же порядком: я первым, Виктор – сзади. Меч он за спину перевесил, но я прекрасно знал, с какой скоростью Савельев умеет его извлекать в случае чего. И у меня ладонь правой руки слегка зудела, слово «Бритва» щекотала ее изнутри кончиком клинка. С намеком так, типа, если что – я готова. И это хорошо. Надеюсь, в самый неподходящий момент она не решит снова, что ее хозяин не особо крут и что нечего ради него покидать удобные и теплые ножны из костей и мяса.

Мы шли узким коридором, готовые к любым неожиданностям… Но того, что произошло, не мог предугадать никто из нас.

Внезапно со всех сторон что-то тихо загудело – и отрезок коридора, в котором находился я, с непостижимой скоростью сместился вверх, оставив Савельева внизу. Все произошло настолько быстро, что ни я, ни он не успели среагировать.

Щелк – и вот я уже стою в другом коридоре. Позади меня сплошная стена, а впереди в двух шагах – комната, примерно семь на семь метров, без окон, с белыми как снег стенами и таким же белоснежным полом. Мне аж входить в нее стало неудобно в своих берцах, которыми я в Зоне грязь месил.

Но других вариантов не было, и я двинулся вперед, про себя отметив, что комната по размерам напоминает боксерский ринг – и не ошибся не только с размерами, но и с функционалом.

Как только я ступил на белоснежный пол, сзади что-то зашипело. Я оглянулся – и озадаченно хмыкнул. Ну прям не небоскреб, а здание-трансформер. Проема, через который я вошел сюда, больше не было, вместо него за моей спиной находилась еще одна сплошная белая стена.

А потом вновь раздалось тихое шипение. Углы комнаты одновременно повернулись вокруг своих невидимых осей, и теперь в каждом из них стояли люди, одетые в черные свободные комбинезоны. Головы замотаны в полосы ткани того же цвета, оставляющие открытыми только глаза. В руках – оружие. У одного серп с цепью и гирькой на конце цепи, у второго – нунчаки в обеих руках. Третий держал обратным хватом два тонких кинжала с изогнутой гардой, превращающей кинжал в трезубец. А у четвертого в руках был банальный прямой меч, такой же по форме, как у Савельева.

Намерения ниндзя были самими очевидными – они явно пришли сюда не для того, чтобы поприветствовать гостя вежливыми поклонами, напоить сакэ и уложить спать, подстелив под него аппетитную даму легкого поведения.

Потому я начал двигаться первым…

* * *

Сэнсэй[18] был, как всегда, спокоен, бесстрастен и безукоризненно вежлив.

– Доброе утро, учитель.

Поклон глубиной в пять сун[19].

– Доброе утро, нингё[20].

Ответный поклон то ли был, то ли не был. Впрочем, сэнсэю совершенно не обязательно кланяться четырнадцатилетней девушке, даже если он безукоризненно вежлив. Далеко не каждый из учителей Школы снисходит до ответного приветствия ученикам, которое еще надо заслужить. Тем более – ученикам низшего ранга, которых никто не называет по имени. Не заслужили пока что. Для них есть лишь насмешливо-презрительное прозвище – нингё. Кукла, которую можно избить до полусмерти и даже убить на тренировке. Кто будет горевать над сломанной куклой? Ясное дело, никто.

Кстати, тренировки в Школе клана Ямагути-гуми были изматывающими – и весьма болезненными. Отец тоже не жалел дочь, уча ее всему, что умел сам, но она и подумать не могла, что есть еще и другая сторона тренинга.

Преодоление.

Позавчера она рубила руками и ногами предметы. Отец научил ее, как разбивать кирпичи и бетонные блоки, ломать ударами конечностей бамбуковые палки. Но позавчера сэнсэй сказал, что человек, легко ломающий ребром ладони стопку черепицы, порой не в состоянии раздробить палец пленного при допросе. Потому позавчера она получила задание – сломать все кости лап мертвой гориллы, растянутой на цепях между полом и потолком наподобие боксерского мешка. Естественно, без помощи посторонних предметов. Руками и ногами.

Она справилась, хотя для этого ей потребовалось более двух часов. Кости обезьяны оказались очень толстыми и крепкими, но дело не в этом. Гораздо труднее было сломать себя. Бить, не думая, что именно ты ломаешь. И когда получилось не думать – получилось и выполнить задание. Об этом и говорил сэнсэй. Неважно, готово ли твое тело выполнить задание. Важно, готов ли твой разум и твое ками.

Вчера руки и ноги страшно болели после предыдущего задания. Сэнсэй утром осмотрел синяки и ссадины и сказал, что сегодня задание будет проще. И отвел ее в комнату, где на подстилке, красиво вышитой цветами сакуры, мило свернувшись калачиком, лежал щенок, мирно и забавно посапывая во сне. Сэнсэй дал задание, и ушел, прикрыв за собой дверь.

А она осталась.

Со щенком.

И с заданием…

Которое выполнила полностью. Правда, потом ее вырвало, но это уже не имело значения. В задание не входило сохранить в желудке мозг щенка.

Потом сэнсэй зашел в комнату, посмотрел на стены, измазанные кровью, на Юки, вытирающую руки расшитой подстилкой, одобрительно кивнул и сказал:

– Очень хорошо. Теперь прими душ и пойдем.

Дальше была обычная тренировка – связки расщепленного бамбука разной толщины, которые нужно было разрубать мечом, метание гвоздей и заточенных металлических «звездочек», избиение манекенов, в том числе выточенных из дерева, изматывающие спарринги с кем-то, затянутым с ног до головы в черный комбинезон с отверстиями для глаз…

Но это было отлично! Когда тело измучено, проще забывать вкус свежей щенячьей крови и ощущение омерзительно-осклизлого кусочка плоти, проскальзывающего в желудок.

– Доброе утро, кохай[21].

Бесстрастный голос сэнсэя уже пугал не на шутку. Что он придумает сегодня? Но вместе со страхом сейчас Юки испытывала невиданное ранее чувство удовлетворения. Она смогла! Было жутко, омерзительно, просто ужасно, когда твои руки и ноги врезаются позавчера в мертвую, а вчера в живую плоть. Но разве могут сравниться простые, естественные человеческие эмоции с ощущением, что она смогла сделать то, о чем не могла и подумать без содрогания два дня назад? Похоже, преодоление – это тоже своего рода наркотик, от которого, попробовав раз, уже невозможно отказаться… И – чего уж скрывать – то, что ее назвали не куклой, а младшей ученицей, было очень приятно.

Комната была светлой и чистой, нормальное явление для Японии, где просто помешаны на стерильности. Он сидел в углу и затравленно смотрел на вошедших. Давно не мытые, длинные, слипшиеся волосы, недельная щетина на лице, черные полоски грязи под ногтями. Одет в какой-то давно не стиранный хлам из секонд-хенда, и запах от него шел довольно неприятный, Юки даже невольно сморщила нос. Бродяга, которого подобрали где-то в неблагополучном квартале и зачем-то притащили сюда.

Но зачем?

Юки начала о чем-то догадываться, но сэнсэй подправил ее догадку конкретикой.

– Мне нужно его сердце.

– Нет, – мотнула головой Юки.

– Хорошо, – кивнул сэнсэй. – Тогда через час, а может, через пару дней он добудет твое и уйдет к себе домой со ста тысячами иен в кармане. Думаю, ты уже поняла, как выглядит пропуск на выход отсюда.

И покинул комнату, плотно прикрыв за собой металлическую дверь…

Он бросился тут же, как только щелкнул дверной замок. Наверно, ему казалось, что это просто – навалиться массой на хрупкую девочку-подростка, смять, повалить на пол, оглушить и убить. Может, даже и не сразу…

Однако Юки ничуть не испугалась перекошенной рожи, слюней на щетине, растопыренных пальцев, похожих на грязные крючья. Размозжить об пол голову беззащитного щенка и пальцами выколупывать теплый, трепещущий мозг из разбитого черепа – вот это действительно страшно… Здесь же – ерунда. Убивать человека всегда проще, чем добрую, беззащитную зверюшку, которая, проснувшись, заглянула ей в глаза, тявкнула и лизнула руку…

За долю секунды до того, как лапы бродяги коснулись ее тела, он быстро сделала шаг в сторону, одновременно нанеся всего один удар под жидкую бороду, отвратительно воняющую рыбой.

Маленький кулак, набитый о дерево до твердости дерева, легко разбил кадык нападающего, вмяв его осколки в треснувшую от удара трахею.

Пробежав по инерции еще два шага, бродяга схватился за горло и, хрипя, упал на колени. Легкая цель. Девушка почти не целясь нанесла ёко-гэри, удар ребром стопы в основание черепа. Вернее, не в него, а сквозь него, в точку, находящуюся дальше шейных позвонков на целых пять сун, так, словно цели и не было, словно она на скорость отрабатывала по воздуху одно из множества формальных упражнений.

Послышался треск, словно она сломала ногой стебель бамбука толщиной в два пальца. Бродяга так резко упал лицом вниз, что на чисто вымытый пол во все стороны разлетелись кровавые брызги, словно она рисовала красной тушью и случайно стряхнула каплю с кисти.

Юки задержала взгляд на этих брызгах, довольно эстетично смотрящихся на ослепительно-белом полу. Странно. Она только что впервые в жизни убила человека – и не почувствовала ничего. При этом она твердо знала: два дня назад этот крупный мужчина сделал бы с ней все что хотел, несмотря на ее многолетнюю подготовку в Школе клана Сумиёси-кай. О том следовало задуматься. Хорошо задуматься. Но прежде нужно было выполнить задание и выйти из этой комнаты…

Прошло не более четверти часа, когда дверь распахнулась. Даже стучать не пришлось: видимо, за ней наблюдали. Сэнсей стоял в коридоре, и когда Юки, перешагнув порог, протянула ему требуемое, он лишь показал глазами на труп, оставшийся в комнате.

– Выброси это туда, куноити[22]. И пойдем. Тебя ждет еще более трудное задание.

– Разве может быть что-то труднее? – вырвалось у Юки, пальцы которой слегка дрожали: вторая часть задания оказалась намного сложнее первой.

– Конечно, – отозвался сэнсей. – Например, встреча с твоим отцом.

* * *

Внезапно коридор превратился в тупик. Только что Виктор шел следом за Снайпером – и вдруг перед ним выросла стена. Савельев в ярости ударил по ней кулаком, но не услышал ничего. Словно скалу попытался побить. То есть перед ним не ширма и не декорация, а реально настоящая стена. Ничего не скажешь, надо отдать должное инженерам клана Ямагути-гуми, этот небоскреб они спроектировали гениально. И что же теперь делать?

Внезапно пол под ногами Виктора задрожал – отрезок коридора, в котором он находился, вновь менял направление.

И успешно сменил.

Стена, выросшая перед Савельевым, на этот раз неторопливо ушла вбок, открыв выход в самое настоящее додзё. Кто-то назовет это помещение тренировочным залом, но японцы предпочитают называть его «местом, где ищут путь».

В Ямагути-гуми строго придерживались древних традиций своего клана. Их додзё не украшалось никак и никогда. Простой деревянный пол с хорошо отмытыми, но все равно заметными следами крови. Столбы из японской криптомерии, когда-то поддерживающие крышу и используемые для набивок конечностей, а сейчас перенесенные сюда и выполняющие лишь декоративно-тренировочные функции. Этим столбам было уже несколько столетий, и, хотя их мыли каждый день, кровь настолько впиталась в них, что они стали цвета перезрелой вишни. Работа голыми конечностями по твердому дереву – это всегда поначалу травмы и рассечения кожи, так что ничего удивительного.

Виктор поднял голову. Понятно. Невысокий потолок древнего додзё члены клана тоже перевезли сюда, и следы крови были и на нем. Члены Ямагути-гуми чтут не пот, пролитый на тренировках, а кровь. Они считают жестокость основой пути ниндзя – мол, лишь преодоление боли способно закалить дух воина. Глупцы. Дух воина закаляет осознание верного выбора своего пути и следование этим путем. Все остальное вторично.

Она сидела в центре зала спиной к нему. Куноити в черном кимоно с характерной прической, в которую были воткнуты две длинные шпильки, пригодные для того, чтобы в случае надобности сыграть роль кинжалов. Виктор сперва удивился – неужто члены враждебного клана решили красиво устранить его руками специально обученной женщины-убийцы? Но когда куноити повернулась, услышав его шаги, он невольно замер на месте, не в силах поверить своим глазам.

Это была его дочь, Юки. Такая любимая – и такая другая… Три дня назад он оставил в Японии девочку-подростка со свойственным ее возрасту полным сомнений рассеянным взглядом, словно ищущим ответы на множество вопросов, которые каждый день преподносит жизнь.

Сейчас же на Виктора смотрели глаза взрослой женщины, точно знающей, чего она хочет. Причем женщины, одетой в специальный костюм, покрой которого не менялся вот уже несколько сотен лет. Его в обоих кланах якудза куноити имели право надевать лишь после посвящения, которому предшествовали долгие годы тренировок и специальной подготовки.

– Здравствуй, дочь, – слегка дрогнувшим голосом произнес Виктор. – Я вернулся за тобой, как и обещал.

– Ты больше не нужен мне, чужой человек, которого я когда-то по ошибке называла отцом, – прозвучал равнодушный ответ. – Моя единственная родня – это клан Ямагути-гуми. Его члены – действительно сильные люди, в отличие от слабаков из Сумиёси-кай.

Виктор невольно пошатнулся. Его мир, с таким трудом восстановленный после гибели семьи, рушился на глазах, как карточный домик…

– Могу я узнать, что случилось? – неживым голосом произнес он.

– Можешь, – пожала плечами Юки. – Два часа назад я убила человека голыми руками, сломала ему локтевую кость, вытащила ее, разорвав зубами кожу, после чего обломком той кости вскрыла грудную клетку мертвеца и вырезала сердце. Это было по-настоящему. Ты учил меня ломать деревья и камни, которые не могут дать сдачи, и в спаррингах касаниями обозначать удары. На это я потратила слишком много драгоценного времени, чужой человек. Уходи. Не отнимай у меня мгновения, которые я могу потратить на настоящую тренировку.

Виктор повернулся и медленно пошел к выходу из додзё.

– Вот он, закон бритвы Оккама в действии, чужой человек, – прозвучал насмешливый голос ему в спину. – Не плоди детей, если не умеешь воспитывать их так, как они хотят, чтобы их воспитывали.

Странно, но эти слова придали Виктору сил. Когда он уезжал, кумитё клана Ямагути-гуми тоже что-то говорил ему про закон бритвы. Что ж, теперь понятно, кто по-настоящему похитил у него дочь. Ведь для того, чтобы украсть человека, достаточно лишь внушить ему свои мысли – и свои законы, заставить поверить в них, убедить сделать их частью его жизни. И тогда человек станет послушной вещью в твоих руках, готовой исполнить любые твои желания. За многие века ниндзя клана Ямагути-гуми до тонкостей изучили все способы похищения людей, в том числе и этот – один из самых действенных и результативных.

Виктор уходил – и понимал: это единственное, что он сейчас может предпринять. Но ничего. Пройдет время, и он сделает все, чтобы вернуть свою дочь обратно. И отомстить тому, кто украл ее у него…

* * *

Я начал двигаться первым. На долю секунды раньше, чем начали двигаться они.

При этом я совершенно точно знал, что сейчас будет, хотя об экзотическом японском оружии имел довольно смутное представление. Тот, с серпом, сейчас метнет цепь, чтоб обмотать ею мои ноги, при этом боец с нунчаками, скорее всего, метнет в меня одно из своих орудий, целясь в горло, ибо при грамотном броске и точном попадании жертве наступит немедленный и неотвратимый кирдык. А потом, когда я упаду, тот, что с кинжалами, эффектно проткнет мне глаза, а мечник завершит дело, отрубив голову. Которую потом, насаженную на кинжалы, очень удобно будет с поклоном подать заказчику убийства.

Я знал это настолько точно, будто сам не раз видел отлаженную работу четверых убийц в черном. И варианта отразить их атаки просто не было, так как атаки эти дублировались. Промахнется тот, что с цепью, – нунчаки настигнут. Обнимет внезапный «кондратий» специалиста по кинжалам – мечник справится, а кинжалы можно и попозже воткнуть. Не так эффектно, конечно, но суть та же.

Но когда откуда-то точно знаешь, что сейчас будет, действовать всегда проще. Хотя, думаю, я знал откуда. Тот древний воин, ками которого в меня подселил Савельев, похоже, сталкивался с этой древней школой ночных убийц, дожившей до наших дней, и прекрасно знал их повадки.

И не только знал, но и умел им противостоять!

Для того, чтоб эффективно метнуть цепь с грузом, ее надо крутануть в воздухе хотя бы пару-тройку раз. Тот, что был с серпом, начал было раскручивать свое оружие, но я метнулся к нему быстрее. С разбегу нырнул под серп, которым он меня полоснул, поняв, что с цепью ничего не выйдет, долбанул каблуком берца в колено. И когда ниндзя, не ожидавший, что из-под него так оперативно выбьют подпорку, рухнул на колено, я перехватил у него серп и со всей силы полоснул им по горлу.

Точили серп душевно. Отточенное лезвие просто снесло голову ниндзя, которая соскочила с шеи, словно мяч с подставки, и покатилась по белоснежному полу, разбрызгивая алые капли.

А на меня уже летел мечник, в лучших японских традициях занеся меч над головой. Уйти из угла было некуда, потому я просто вскинул руки вверх, принимая клинок цепью и очень надеясь, что она выдержит удар.

Выдержала, хотя изрядно провисла книзу, едва не долбанув меня по носу: японец рубанул со всей дури. Однако это его и подвело, ибо он немного провалился вперед. Немного – но вполне достаточно, чтобы я крутанул цепь, заблокировав ею меч. А потом я и сам не понял, как так вышло: резкое движение моего тела, и серп, войдя в бок мечника, вспорол ему живот.

Когда разрез широкий и глубокий, кишки выпадают сразу, как свежий фарш из порванного целлофанового пакета. Мечник рефлекторно отпустил рукоять своей нестандартной катаны, схватился за живот, пытаясь удержать вываливающуюся требуху. Я же, уклонившись от летящих мне в лицо нунчак, перехватил трофейный меч – и метнул его наподобие копья.

С метанием у меня всегда не очень, но тут будто не я швырнул. Клинок вонзился в глаз специалиста по нунчакам с такой силой, что сбил его с ног. Думаю, он сам не понял, что умер: раз – и всё. Хорошая смерть, быстрая и безболезненная. Можно сказать, ему повезло, в отличие от мечника, пытающегося запихать кишки обратно себе в живот.

Таким образом за пару секунд мы остались один на один с товарищем, уже без особой уверенности держащим в руках свои трехзубые кинжалы. Я совсем уже было собирался швырнуть в него серп, а потом дернуть цепь на себя. Уже понятно, откуда я точно знал, что удачно брошенный серп легко перерезает подколенные сухожилия, если надо обездвижить врага, либо вскрывает бедренную артерию, чтобы противник помучился минуту-другую, осознавая, с какой бешеной скоростью вытекает из него жизнь вместе с кровавым водопадом, хлещущим из ноги.

Но мастер кинжалов отжег не по-детски, даже я такого не ожидал. Видно было, что он собрал волю в кулак, справился с растерянностью от зрелища того, как легко и быстро белый гайдзин расправился с его товарищами. После чего поклонился мне, признавая поражение, и синхронным движением рук вонзил кинжалы себе в шею, перерезав обе сонные артерии.

Хлестануло не хуже, чем когда я первому ниндзя голову отрезал. Оно и понятно: кровеносная система находится под давлением, которое так любят измерять старушки в поликлиниках. И когда в той системе образуется пара дыр, кровь хреначит фонтаном на пару метров. Недолго, но зрелищно, особенно когда она окропляет стерильно-белые стены узором, похожим на цветущую сакуру.

«Блин… – пронеслось у меня в голове. – Это не мои мысли! Я понятия не имею, как выглядит цветущая сакура!»

Но я тут же взял себя в руки. Ничего страшного. Я до нынешнего дня понятия не имел, как управляться со средневековым боевым серпом, – и ничего, уделал троих убийц столь эффективно, что четвертый аж самоубился от восторга.

В углу, лежа на боку, тихонько стонал умирающий. Запихивать в себя кровавый ком у него уже сил не было, потому он просто положил на него руку, как на зверька, примостившегося рядом. Судя по резкому запаху дерьма, починить такую рану не удастся – кишки не просто выпущены, но и взрезаны в нескольких местах. Значит, остается только одно.

Я подошел и ударил серпом один раз. Смертельно раненный дернул ногами и затих. Каждый побежденный враг имеет право на такой удар от победителя, и нельзя отказывать ему в этом праве. Все в мире возвращается, и, если хоть раз не соблюсти это простое правило, однажды твой враг может решить, что тебе просто необходимо как следует помучиться перед смертью.

– Достойный бой, Сен-но као-но сенси, – прозвучал голос откуда-то из-под потолка. – Я кумитё клана Ямагути-гуми. Нам нужно было удостовериться, что Оми-но ками привез нам того самого человека. И мы удостоверились.

Невидимый говорун неторопливо излагал по-японски. И я, ктулху меня побери, понимал, что он излагает. И даже попытался ответить на том же языке.

– Рад за вас, – пробормотал я себе под нос. Неприятно мне было беседовать с тем, кто ради какой-то проверки отправляет на смерть четырех человек.

– А мы рады видеть в стенах нашего общего дома человека, который, надеюсь, поможет нам решить одну проблему.

– С какой это радости я должен решать ваши проблемы?

– Вполне логично, если тот, кто создал проблему, сам ее и решит, – проговорил невидимый кумитё. – У нас были планы на тебя, но сейчас есть более важные дела. Ты изменил пространство. Ты изменил время. Потом ты вернул все обратно, но этот толчок разбудил ту, что спала уже несколько лет. И теперь ты должен вновь заставить ее заснуть.

– Интересная история, – усмехнулся я. – И как же зовут эту спящую красавицу?

– Ее зовут Фукусима, – произнес кумитё.

24.05.2021 – 08.02.2022

В планах автора и издательства следующий роман саги о Снайпере – «Закон Фукусимы».

Глоссарий

(в кавычках даны прямые цитаты из романа Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине»)

Зона

Концепт аномальных Зон придуман Аркадием и Борисом Стругацкими и описан в их знаменитом романе «Пикник на обочине». Согласно роману, Зоны – это территории, образовавшиеся в результате Посещения, предположительно инопланетян. Всего насчитывается шесть Зон, расположенных в разных местах земного шара. Данные территории чрезвычайно опасны для человека из-за аномалий, часто невидимых, любой контакт с которыми чреват увечьями либо смертью.

В Зонах работают ученые со всего мира, изучая природу различных необъяснимых явлений. Также туда нелегально проникают сталкеры, отчаянные охотники за ценными артефактами – предметами с уникальными свойствами, предположительно оставленными в Зонах инопланетянами.

В романе Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине» описана Зона, частично захватившая город Хармонт. В последующих романах серии «СТАЛКЕР», написанных другими авторами, описываются Зоны, преимущественно расположенные на территории России и Украины, в частности, Чернобыльская зона отчуждения.

Хармонт

Фантастический город в США, в котором происходят события «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких. Исходя из близости канадской границы (в романе упоминается Канада – родина физически развитых полицейских), обилия гор, также упоминаемых в романе, а главное – созвучия «Хар-монт», можно предположить, что речь в «Пикнике на обочине» идет о небольшом городе Хавр, расположенном в штате Монтана.

Чернобыль

Город на Украине, вблизи которого находится печально знаменитая ЧАЭС. Концепт серии «СТАЛКЕР» предполагает, что Чернобыльская аномальная зона есть одна из шести Зон, упоминаемых в романе братьев Стругацких «Пикник на обочине».

Группировки

Сталкеры

По определению братьев Стругацких, сталкеры – это «отчаянные парни, которые на свой страх и риск проникают в Зону и тащат оттуда все, что им удается найти». Путь в Зоне сталкеры находят, бросая гайки на места предполагаемого расположения аномалий: если полет гайки отклонится в сторону либо с ней произойдет что-то необычное, значит, на данном участке не все в порядке.

Сталкерство незаконно, за нарушение границы кордона без разрешения властей предусмотрен тюремный срок. В Зоне «Пикника на обочине» Аркадия и Бориса Стругацких оружие сталкерам не требуется, однако дальнейшее развитие событий в романах серии «СТАЛКЕР» диктует необходимость его наличия.

С опытом у сталкеров развиваются необычные способности, например сверхчувствительность. В финале романа братьев Стругацких Рэд Шухарт чувствует аномалии и степень их опасности «не думая, не осознавая, не запоминая даже… словно бы спинным мозгом». Также у сталкеров рождаются дети с отклонениями, хотя, согласно утверждению доктора Валентина Пильмана, мутагенные факторы в Зоне отсутствуют.

Рэдрик Шухарт

Главный герой «Пикника на обочине» Рэдрик Шухарт по прозвищу Рыжий. В начале романа – лаборант Международного института внеземных культур, помимо основной работы промышляющий сталкерством, далее просто сталкер. Волевой человек, обладающий сверхчувствительностью к аномалиям, что помогает ему выжить в Зоне. До самопожертвования любит свою семью. Подвержен вредным привычкам (курит, выпивает). В конце романа братьев Стругацких совершает неоднозначный поступок – отправляет на смерть Артура, сына Стервятника Барбриджа, из-за чего в последующих романах литературного цикла «Пикник на обочине» мучается совестью.

Снайпер

Центральный персонаж саги Дмитрия Силлова о приключениях Снайпера (см. «Хронологию» в начале книги). Сталкер поневоле, у которого воспоминания о прошлой жизни, описанной в романе Дмитрия Силлова «Закон проклятого», стерты и заменены другими (см. роман Д. Силлова «Закон Снайпера»). Отменный стрелок, человек сильной воли, приученный преодолевать любые трудности. В то же время имеет свою слабость – любовь к девушке Марии по прозвищу Сорок пятая. Обладает уникальным оружием – ножом «Бритвой», который способен вскрывать границы между мирами – в частности, с помощью «Бритвы» открыты пути во вселенную Кремля (литературная серия «Кремль 2222») и Центрального мира (литературная серия «Роза Миров»).

В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Закон Хармонта» из литературных циклов «СТАЛКЕР» и «СНАЙПЕР» действует вместе с Рэдриком Шухартом в Чернобыльской Зоне и в Зоне города Хармонт, описанной братьями Стругацкими.

Эдвард

Бывший сталкер, ставший ученым в Киевском научно-исследовательском институте того же профиля, что и хармонтский Институт (см. рассказ Д. Силлова «Тени Хармонта», опубликованный в сборнике рассказов «Хроника Посещения» литературного цикла «Пикник на обочине»). Помимо имени известны три буквы фамилии Эдварда «Бай…», а также часть его прозвища «Меч…», озвученного Снайпером, который встречал Эдварда ранее в Чернобыльской Зоне. О своем прошлом ученый распространяться не любит. Согласно информации из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине» о русском ученом, прибывшем вместо погибшего Кирилла Панова, и рассказу Дмитрия Силлова «Тени Хармонта», Эдвард направлен в хармонтский Институт из России для обмена опытом.

Дегтярь

Сталкер, бывший полковник, получивший свое прозвище за то, что любому другому оружию в Зоне предпочитает пулемет Дегтярева, прокачанный артефактами. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”».

Японец

Персонаж трех отдельных спин-офф романов Дмитрия Силлова «Путь якудзы», «Ученик якудзы» и «Тень якудзы», также является второстепенным персонажем ряда других романов Дмитрия Силлова. Профессиональный убийца, обучавшийся в Японии древнему искусству синоби.

Мастер

Знаток подрывного дела. В Зоне использует автомат Калашникова с надписью «Банхаммер», вырезанной на прикладе. Персонаж романов Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”» и «Закон Призрака».

Призрак

Сталкер, однажды сумевший вырваться из аномалии «веселый призрак», вследствие чего и получил свое прозвище. После контакта с аномалией его лицо обезображено. Персонаж романа Дмитрия Силлова «Закон Призрака».

Борг

Группировка бывших военных, ставших сталкерами. Отличительная особенность – красные погоны с вышитыми на них знаками отличия и униформа черно-красного цвета.

Вернувшиеся

Люди, вернувшиеся в свои села после Чернобыльской аварии. Случалось такое, что некоторые эвакуированные в 1986 году пробирались через кордон, возвращались к себе домой и продолжали жить, как жили. В нищете, питаясь с огорода и потихоньку занимаясь собирательством дешевых артефактов, которые сбывали торговцам Зоны. Сталкерством это не назвать – так, выживание, не более. Вооруженные группировки так называемых «вернувшихся» не трогали. Ущерба с этих пугливых людей никакого, дохода – тоже. «Вернувшиеся» принципиально не собирали дорогие арты, даже если находили. Понимали: поднимешь такое – считай, ты труп, любой ловец удачи легко замочит нищего бедолагу за ценный приз.

А вот польза от них всем была. Ранили неподалеку от села – «вернувшиеся» подберут и постараются выходить в надежде на благодарность в виде пары «деревянных» рублей. Еду у них, опять же, можно купить недорого – или отнять, если совести совсем нет. Но такое случалось редко. В любой группировке беспредельщика сами же сотоварищи за такое накажут, и серьезно. Ибо нечего притеснять безобидных и полезных жителей Зоны.

Кстати, что интересно: мутанты «вернувшихся» не трогали. Похоже, за своих считали. Почему – непонятно, но факт.

Воля

Военизированная группировка сталкеров, своеобразная «вольница» с более мягким уставом, чем у боргов, за счет чего привлекает в свои ряды большое количество «ловцов удачи». Является довольно грозной силой, имеющей в Зоне серьезное влияние. Отличительная особенность – зеленые нарукавные нашивки с надписью «Воля».

Фанатики Монумента

Военизированная группировка неясного происхождения, прекрасно вооружена и обучена. Прикрывает подходы к ЧАЭС, уничтожая всех, кто пытается проникнуть в зону их влияния. Предположительно членами данной группировки являются так называемые кибы, люди-машины, полностью подчиняющиеся неведомому хозяину. Также имеется версия, что фанатики Монумента – это люди, захваченные «мусорщиками» и запрограммированные ими на охрану их базы в центре Чернобыльской Зоны.

Наймиты

Немногочисленная группировка наемных убийц, в настоящее время имеющая хорошо охраняемую базу в районе деревень Стечанка и Корогод. Предположительно выполняет задания западных спецслужб, не гнушаясь при этом подзаработать заказами на ликвидацию отдельных лиц.

Армейские сталкеры

Группы бывших военных, дезертировавшие в Зону в поисках наживы. Хорошо организованы, имеют устойчивые связи с Большой землей и военными на кордонах. Часто неофициально нанимаются правительством Украины для глубоких рейдов и зачисток в Зоне, так как регулярные воинские подразделения не знают Зону так, как ее знают армейские сталкеры, живущие в ней.

Мутанты

Безглазые псы

Псы, попавшие под воздействие жесткого аномального излучения и сумевшие выжить. Наиболее частые травмы таких собак – это потеря глаз и разложение заживо. При этом часто нежизнеспособные особи все-таки необъяснимым образом остаются в живых – правда, только в границах Зоны. Как только такая особь пересекает линию кордона, она сразу же погибает.

В слюне безглазых псов содержится мутировавший вирус бешенства, который во много раз сильнее и изобретательнее своего предка с Большой земли. Если вовремя не сделать инъекцию сыворотки из армейской аптечки, специально разработанной для условий Зоны, или не прижечь рану, то невидимый мутант, с кровотоком достигнув мозга жертвы, банально превращает ее в зомби.

Бюргеры

Мутанты, получившие свое название из-за картинки в старом журнале, изображающей приземистого и полного немецкого обывателя-бюргера с кружкой пива в руке. Предположительно результаты генетических экспериментов над людьми. Низкорослые карлики, обладающие способностью к телепатии и телекинезу.

Волкопес или волкособака

Результат скрещивания собаки с волком. Злобный мутант, умный и хитрый. Выросший под воздействием аномального излучения Зоны, размерами порой значительно превосходит своих родителей. Уши волкопса ценятся в качестве сырья для производства дорогих лекарств.

Вормы («трупоеды»)

Мутант из мира вселенной Кремля. Название этих мутантов происходит от английского слова worm («червь»). Второе название вормов – «трупоеды».

Вормы – это любые человекоподобные неопознанные мутанты, не принадлежащие ни к одной из организованных групп. По виду напоминают бомжей, но довольно шустрых – иначе не выжить. Питаются в основном мертвечиной. Сведений о них почти нет, потому от вормов, как от плотоядных дикарей, можно ожидать чего угодно. Поодиночке трусливы и осторожны, но в группе представляют смертельную опасность для того, кого выберут своей жертвой.

В мире вселенной Кремля иногда составляют симбиоз с Полями Смерти, как рыбы-прилипалы, питаясь отходами их жизнедеятельности и довольно быстро обрастая атрофиями (век, губ, ушей и т. д.), гипертрофиями (пальцы рук до земли и т. д.) и асимметриями (бесформенная голова и т. д.).

Головорук

Биологическая машина для убийства, обитающая в подземных лабораториях ЧАЭС. Вероятно, искусственного происхождения. В высоту около трех метров, глазки маленькие и вылупленные, вместо носа нарост, похожий на обрубленный хобот, бровей нет, вместо рта – зубастая щель под «носом» без намека на губы. Выглядит как чудовище с гипертрофированной головой и огромными руками, явно не соответствующими небольшому туловищу-придатку.

Дампы

От английского dump («мусорная куча»). Обезображенные человекообразные мутанты, прикрывающие отсутствие кожи, нарывы и язвы лоскутами материи. Похожи на пугала или мумии, но в отличие от последних лоскуты их облачения разного цвета. Глазные яблоки без век, глаза с вертикальными зрачками. Охотятся на любых живых существ. Используют только холодное оружие и арбалеты. При разговоре шепелявят вследствие поражения органов речи.

Стандартный отряд дампов состоит из семи единиц. Два стрелка-арбалетчика, два воина с длинномерным оружием (алебарда, копье), остальные с холодным оружием (топоры, шестоперы и т. д.). Командир – мечник. Меч часто искусно откованный, фламберг или двуручник.

Все дампы носят с собой длинные кинжалы для самоубийства, применяемые в случае опасности захвата в плен. На месте навершия такого кинжала находится маленький стальной череп. Каждый дамп в случае опасности быть захваченным в плен готов нанести себе последний удар в нижнюю челюсть снизу вверх, одновременно пробивающий и язык, и мозг. Мол, «лучше умру, но ничего не скажу».

Дампы Купола

Живые плотоядные мумии, охотящиеся на живые объекты внутри Купола. Когда-то сами были Проводниками, из которых высосали все соки Облака.

Живые покойники (зомби)

(научное название: «муляжи», «реконструкции по скелету»)

Мертвецы, встающие из могил и пытающиеся вернуться в дома, где они жили ранее. Обладают заторможенными рефлексами и остатками памяти. Доктор Пильман отмечает, что у «живых покойников» есть «одно любопытное свойство – автономная жизнеспособность. Можно у них, например, отрезать ногу, и нога будет… жить. Отдельно. Без всяких физиологических растворов…»

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» описано, что ближе к Серой долине, центру аномальной активности Хармонтской Зоны, «муляжи» становятся более подвижными и агрессивными.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Призрака» можно узнать, что существует два вида «муляжей». Первый – это живая реконструкция, произведенная Зоной по скелету давно умершего человека. Вторая – это недавно погибший мертвец, возвращенный к жизни Зоной. У обоих видов «муляжей» сохраняются ограниченные навыки владения оружием, при этом живые мертвецы явно предпочитают пользоваться зубами и отросшими когтями. Укус «муляжа» токсичен, через некоторое время укушенный мертвецом человек сам превращается в зомби.

Земляная пчела

Плотоядное насекомое, охотящееся роем. Свои ульи эти пчелы строят глубоко в почве, разрыхляя ее своими жвалами. Укус одной такой пчелы может парализовать крупное животное. Производят мед, из которого можно делать очень ценный антибиотик.

Зонная росянка

Хищное растение-мутант с длиннющими листьями, произрастающее на зараженных болотах Зоны отчуждения. На кончиках этих листьев – шипы с капельками сладко-ванильного наркотического яда, висящими на остриях. Питается органикой. Квазимуха ли прилетит на запах смертоносного нектара, болотные черви ли приползут полакомиться мясистыми побегами, ворона ли позарится на неестественно блестящие капельки – тут их и захлестнут, завернут в себя, проколют шипами хищные листья.

Яд зонной росянки – очень дорогой и сильный наркотик, вызывающий эйфорию, временное отупение и неистовое сексуальное желание.

Кабан

Обычный кабан, усовершенствованный Зоной до серьезной машины убийства. Больше лесного кабана раза в два-три. Предпочитает вместо растительной пищи питаться свежим мясом. Мощный лоб, от которого рикошетят пули, и длинные клыки делают кабана-мутанта серьезной угрозой для сталкеров.

Квазиеж

Лысый чернобыльский еж.

Квазимясо

Домашние свиньи, мутировавшие под воздействием неведомых излучений Зоны. Чаще всего выглядят как бесформенные нагромождения мяса. При этом могут быть опасны для человека, особенно если в процессе мутации Зона смешала в один организм свинью вместе с каким-нибудь другим животным, птицей или насекомым. Квазимясо встречается с волчьими пастями, медвежьими когтями, увеличенными жвалами жука-оленя и т. д.

Квазимуха

Муха, увеличенная Зоной в несколько раз. Обычно безопасна и на нее не обращают особого внимания, как на обычную муху. Хотя известны случаи, когда квазимухи кусали людей, а в животных откладывали яйца, вследствие чего те животные становились пищей для личинок квазимухи и в результате погибали.

Крысособака

Мутант из мира вселенной Кремля. Помесь крысы с собакой. Помимо совокупных качеств крыс и собак, обладает способностью к телепатии.

Ктулху

Один из самых страшных мутантов Зоны. Человекообразное существо ростом около двух метров, с лысой головой и щупальцами на месте носа и рта. Крайне силен, пальцы рук и ног оканчиваются крепкими когтями. В романе «Закон “дегтярева”» описан вожак этих мутантов – огромный спящий ктулху, имеющий громадные крылья.

Мертвопак

Немыслимое порождение Зоны, слепленное из мертвых тел. Описание монстра из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Неведомая сила собрала трупы вместе, слепила в единый комок из тел, голов и конечностей, выкрученных немыслимым образом. Но в то же время это не было хаотичным нагромождением мертвой плоти. Два или три десятка ног жуткой твари находились внизу, многочисленные руки торчали спереди и по бокам, а головы были собраны спереди в одну кучу, напоминающую кошмарный цветок. Посредине – лицо вожака с абсолютно белыми глазами, а вокруг него – морды его подчиненных, обезображенные смертью, с язвами разложения на лбу и щеках, которые не могли появиться так скоро, если б труп гнил себе потихоньку, как положено порядочному мертвецу».

Мухоловка

Растение-мутант, с виду напоминающее бейсбольную перчатку. Мухоловки известные хищники, при случае не гнушающиеся даже мелкими мутантами. Да и проходящего мимо человека запросто могут цапнуть, а царапины от их ядовитых игл заживать будут неделю с температурой, галлюцинациями и другими малоприятными спецэффектами. Судя по «Энциклопедии Зоны», встречаются эти хищные кусты лишь на берегах водоемов.

Мусорщики

Представители иной высокоразвитой цивилизации, существа из иного измерения, которых лишь условно можно отнести к мутантам. Внешне похожи на большую пятиконечную морскую звезду с верхним щупальцем, отсеченным на две трети. На месте обрубка расположены несколько глаз. Занимаются тем, что разбрасывают по Зоне артефакты, являющиеся мусором, отходами производства мира «мусорщиков». Являются создателями аномальных Зон – фактически свалок для сброса токсичного мусора своего мира в иные миры.

Мышканы

Твари, похожие на крупных, поджарых мышей величиной с кошку. Поодиночке они не особо опасны, но если сталкер встретит стаю этих шустрых лупоглазых тварей, то пиши пропало. Набросятся, вцепятся в ноги, метя порвать сухожилия, повалят на землю – и через несколько минут останется от человека один голый скелет. Такие вот сухопутные пираньи Зоны. К счастью, встречаются они нечасто – боятся любого света, даже звездное небо Зоны им неприятно.

Новые люди (нео)

Мутанты, проникшие в Зону из мира Кремля. Нео – бывшие люди, подвергшиеся естественным мутациям под влиянием многолетнего радиоактивного излучения. Внешне сильно напоминают предков людей – неандертальцев. Легко обучаемы. Называют себя «новыми людьми», считая выживших людей тупиковой ветвью эволюции.

Речь: примитивная, личные местоимения – в третьем лице до тех пор, пока не появляется тот, кто сможет научить нео говорить по-другому. Обучаются очень быстро как речи, так и специальным навыкам.

Оружие: дубины с набитыми в них кусками арматуры, заточенные бесформенные куски железа (например, рессоры), копья с самодельными железными наконечниками, примитивные луки. Мечи – редкость, замечены только у вождей кланов. При этом нео быстро учатся обращению с любым оружием, в том числе и огнестрельным, но только при наличии учителя.

Существует несколько кланов нео, при этом их представители внешне почти ничем не отличаются друг от друга.

Слюна нео – хорошее средство от ожогов.

Носитель

Результат научных опытов с домашним скотом и калифорнийскими червями на экспериментальной ферме в деревне Новошепеличи. Описание мутанта из романа Дмитрия Силлова «Закон “дегтярева”»: «Когда-то, наверно, эти куски красно-черной плоти были быками, коровами и овцами. Сейчас же узнать в этих кошмарных тварях мирную мясо-молочно-шерстяную скотину было весьма затруднительно. Теперь это было просто красное, бугристое мясо на мощных ногах, из которого во все стороны торчали белесо-зеленоватые черви толщиной с мою ногу. На каждый мясной носитель приходилось по два десятка червей, которые, похоже, им и управляли. Причем при таком количестве примитивных мозгов на одного носителя свалить его было достаточно сложно – пока ноги не отстрелишь или покуда все гибкие отростки в кашу не перемелешь, мутант будет переть вперед, словно бык на красную тряпку».

Облака

Движущиеся сгустки энергии внутри Купола, напоминающие облака. Нападают на Проводников, высасывая из них все соки и превращая их в живых плотоядных мумий – дампов Купола.

Олби

Название этого жуткого мутанта происходит от аббревиатуры ОЛБ, «острая лучевая болезнь». Олби – это человек, во время взрыва Четвертого энергоблока оказавшийся на пути мощного потока радиоактивных частиц. Поток изменил собственную структуру биологической материи, и теперь это существо полностью состоит из радиоактивных элементов. Оно способно генерировать направленный поток гамма-квантов, убивающий все живое на своем пути. При его атаке поглощенная доза за секунду составляет более тысячи грэй. Выглядит как медленно движущаяся статуя человека, отлитая из серебристого металла.

Перекати-поле

Ученые до сих пор не пришли к единому мнению, что это такое – мутант или движущаяся аномалия. Большой, плотоядный студенистый шар с крайне токсичным желудочным соком, практически мгновенно растворяющим живую плоть. Причем процесс происходит совершенно безболезненно для жертвы, так как в этом желудочном соке содержится мощный анестетик. Если «перекати-поле», например, подорвать гранатой, то его разорванные части постепенно сползаются вместе, соединяясь между собой, пока оно полностью не восстановится.

Псионик

Человекообразный мутант, способный ментально управлять живыми существами. Чаще всего для того, чтобы, подавив волю жертвы, полакомиться ее кровью. Часто случается, что двое псиоников развлекаются – устраивают бои между своими жертвами, управляя ими посредством мысленных приказов.

Слизень

Бесформенная субстанция, похожая на громадную амебу. За счет развитых ложноножек быстро передвигается. Настигнув жертву, обволакивает ее и переваривает внутри себя. Пули не причиняют вреда этому мутанту. Однако слизни боятся электричества, которое причиняет им боль, а мощные разряды их убивают.

Снарки

Впервые эти жуткие человекообразные существа упоминаются в поэме Льюиса Кэрролла «Охота на снарка». Возможно, это не просто мутанты, а результаты неудачных генетических экспериментов по созданию суперсолдат. Хотя, может, и обычные вояки, попавшие под аномальные излучения.

Чаще всего у снарков полностью отсутствует кожа на лице, оттого взгляд у них жуткий – из глазниц на тебя просто тупо смотрят круглые шарики глазных яблок, лишенные век. Обнаженные нервы причиняют этим кошмарным порождениям Зоны серьезные страдания, поэтому они стараются прикрыть лицо хоть чем-нибудь – когда нет своей кожи, сойдет любой заменитель. Например, кожа, содранная с лица сталкера, или, на худой конец, прорезиненный капюшон от ОЗК с прогрызенными в нем дырками для глаз. Зона прирастит любой материал к гнилому мясу и уменьшит боль.

В Зоне порой встречаются суперснарки, так называемые буджумы, о которых также написано в поэме Льюиса Кэрролла. Буджумы могут обладать довольно разнообразными формами тела, размерами и способностями. Три разновидности этих суперснарков подробно описаны в романе Дмитрия Силлова «Закон долга».

Спиры

Мутанты из мира Кремля. Созданы до Последней войны путем искусственного разворота эволюции человека до его далеких обезьяноподобных предков. Предполагаемое боевое использование: диверсионно-разведывательная деятельность. Внешне напоминают разумных лемуров, мохнатых, хвостатых, с большими ушами. Рост около метра или меньше. Умеют очень быстро передвигаться, обладают врожденными навыками маскировки. Многие из спиров обладают навыком так называемого шипения – слабого ментального посыла, способного заставить врага дернуться или споткнуться. Также спиры владеют уникальной способностью проходить сквозь аномалии без вреда для себя и общаться с артефактами.

Сфинкс

Мутант с телом льва и кошмарной мордой, похожей на искаженное ненавистью человеческое лицо. Сфинксы всегда «улыбаются». Вернее, их пасть изнутри растягивают многочисленные зубы, оттого и кажется, что мутант улыбается, глядя на тебя не мигая, словно гипнотизирует. Жуткое зрелище, от которого многие действительно замирают на месте, словно домашние коты, увидевшие удава. На затылке сфинкса расположено второе лицо – маленькое, сморщенное, карикатурно похожее на морду недоношенного вампира. Полезная мутация: обзор на триста шестьдесят градусов – это всегда отлично. Особенно в Зоне, где лишние глаза на затылке никогда не помешают.

Телекинетик

Мутант, передвигающийся с помощью телекинеза. Имеет длинную лысую голову, похожую одновременно и на человеческую, и на лошадиную. Порой встречаются в заброшенных зданиях. Со зрением у них беда, слепые они, но этот недостаток прекрасно компенсируется переразвитыми остальными органами чувств. Шевельнешься – и немедленно тварь швырнет в тебя, ориентируясь по звуку, кусок бетона или ржавый холодильник. Или тебя самого приподнимет да хрястнет об пол так, что мозги по стенам разлетятся. А потом спокойно высосет из свежего трупа все соки, оставив на грязном полу высохшую мумию, некогда бывшую сталкером.

Удильщик

Мутант, живущий в воде либо в жидкой болотистой грязи. Обитает на дне, а на берег забрасывает «удочки», похожие на гибких, проворных змей. Чувствительные «удочки» пытаются заарканить добычу и утащить на дно, где ее пожирает удильщик.

Фенакодус

Хищная лошадь-мутант с гипертрофированной мускулатурой, лапами с когтями вместо копыт и пастью, полной острых зубов. Обитают как в Чернобыльской Зоне, так и в мире Кремля 2222 (см. романы межавторского литературного проекта Д. Силлова «Кремль 2222»). Существует мнение, что фенакодусы – это не преобразованные Зоной лошади Пржевальского, а мутанты, прорвавшиеся из мира Кремля 2222 в мир Чернобыльской Зоны и там благополучно размножившиеся.

Аномалии

Болтовня

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, когда лаборант Тендер начинает бесконтрольно болтать. Рэдрик Шухарт приводит Тендера в чувство ударом по забралу шлема, при этом лаборант по инерции бьется носом в стекло и замолкает.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» бесконтрольная болтовня представлена как опасная аномалия. Если человека вовремя не остановить, как Шухарт остановил Тендера, то жертва «болтовни» через некоторое время начинает задыхаться от удушья и вскоре погибает.

Боулинг

Уникальная аномалия в районе затона, представляющая собой два ряда частных гаражей, меж которыми пролегает дорога. Рядом с гаражами валяются груды ржавого металла – раздавленные танками и бронетехникой зараженные радиацией частные автомобили жителей Припяти, уничтоженные ликвидаторами последствий Чернобыльской аварии.

Аномалия реагирует на тепло. Как только человек или мутант пытается пройти между гаражами, раздавленные автомобили взмывают в воздух и страшными ударами расплющивают добычу.

Бродяга Дик

В романе братьев Стругацких аномалия «Бродяга Дик» описана доктором Пильманом и Ричардом Нунаном во время их беседы. Ричард упоминает о «таинственной возне, которая происходит в развалинах завода», от которой «земля трясется». В свою очередь, Пильман говорит о «гипотетическом заводном медвежонке, который бесчинствует в развалинах завода».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» и рассказе того же автора «Тени Хармонта» шум в развалинах старого завода объясняется вибрациями при открытии порталов между мирами, через которые «мусорщики» прибывают в нашу реальность.

Веселые призраки

«Веселые призраки» – это некая опасная турбуленция, имеющая место в некоторых районах Зоны. В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких Рэдрик Шухарт видит, как «над грудой старых досок стоит “веселый призрак” – спокойный, выдохшийся».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» описана встреча героев с «веселым призраком», находящимся в процессе охоты. Название аномалии объясняется ее свойством менять форму перед атакой, становясь карикатурно похожей на силуэт жертвы. Про этот феномен всякие легенды ходят. Кто-то говорит, что это и вправду призрак предыдущей жертвы аномалии, но, скорее всего, данное явление просто эффект зеркала. Аномалии так удобнее поглощать жертву. Настигла, обволокла, словно в чехол упаковала, – и размазала своими вихрями по прозрачной оболочке. Жуткое зрелище, кстати. Только что стоял человек, трясясь, будто от хохота, – и вот уже вместо него кровавый силуэт, контурами напоминающий несчастную жертву.

Второе внимание

Термин, принадлежащий перу американского писателя Карлоса Кастанеды и обозначающий способность человека видеть истинную картину мира, без шаблонов и стереотипов восприятия, навязанных нам с рождения. Интересно, что способность пребывать и действовать в сфере Второго внимания Кастанеда назвал сталкингом (одна из трактовок этого довольно обширного понятия), а людей, практикующих сталкинг, – сталкерами.

Вечная лампочка

Электрическая лампочка, встречающаяся в помещениях Зоны. Горит без признаков какого-либо электропитания, часто даже с оборванными проводами. Загорается, лишь когда чувствует приближение биологического объекта, и гаснет, как только тот удалится на определенное расстояние. Питается жизненной энергией живых существ, и свет – побочный продукт ее обмена веществ. Когда биологический объект проходит под такой лампочкой, она довольно быстро пожирает время его жизни. Взрослая серая крыса, у которой продолжительность жизни около трех лет, под «вечной лампочкой» погибает меньше чем через месяц. Для человека кратковременное нахождение под этими аномалиями практически не опасно, но если кто-то захочет сэкономить на электричестве и ввернет «вечную лампочку» дома в любимый торшер, то год этот кто-то, может, и протянет, но больше – вряд ли.

Вечный костер

Аномалия, порой встречающаяся в Зоне. Никогда не затухающий костер, сложенный преимущественно из костей. Никто не знает, кто и из чьих костей его сложил, но каждый может возле них обогреться и приготовить еду на огне. Но никто не может его потушить или вытащить хотя бы одну кость. Даже случайно попавшую в него ветку нельзя трогать. Пытались многие, просто от дури, которую девать некуда. Или от любопытства, что часто одно и то же. Но потом они как-то быстро пропадали в Зоне. Однажды сталкер по прозвищу Водолаз долго глумился над «вечным костром» – и гранаты в него бросал, и водой заливал, и песком засыпал, чуть не тронулся на этой теме. Но потом плюнул и занялся своими делами. И как-то незаметно тоже пропал. А потом кто-то нашел «вечный костер», в котором был череп с четырьмя глазницами – две нормальные, а две крошечные над бровями. У Водолаза их и не видно было почти, так, две складки на лбу, скрывающие эдакие мышиные глазки. Но такого черепа в Зоне больше ни у кого не было. С тех пор эти костры никто не тушит. Если же видят новоиспеченного пожарника, который «вечный костер» загасить пытается, то просто пристреливают.

Дьявольская жаровня

«Он не помнил, когда все это кончилось. Понял только, что снова может дышать, что воздух снова стал воздухом, а не раскаленным паром, выжигающим глотку, и сообразил, что надо спешить, что надо как можно скорее убираться из-под этой дьявольской жаровни, пока она снова не опустилась на них».

В романе «Закон Хармонта» Дмитрия Силлова «дьявольская жаровня» есть не что иное, как термоэффект, порождаемый транспортом «мусорщиков», по принципу действия схожим с научной «галошей». Чем ниже опустится их турбоплатформа, летящая над Зоной в невидимом режиме, тем выше температура под ней от работающих двигателей.

Дымка

Аномалия, по виду напоминающая туман. При контакте с органикой вызывает ее активное разложение, оставляя на теле объекта глубокие, длительно не заживающие язвы.

Жара

Аномалия, похожая на огненный столб. Замаскировавшуюся «жару» можно распознать по иссохшему, растрескавшемуся участку земли, от которого исходит тепло. Живое существо, угодившее в эту аномалию, сгорает практически мгновенно.

Жгучий пух

Опасная для человека субстанция, которую по Зоне «ветром как попало мотает». От вредоносного действия «жгучего пуха» «на сто процентов спасают» научные защитные костюмы. По неизвестным причинам «жгучий пух» не перелетает через условную границу Зоны…

Живой туман

Аномалия в районе заброшенного села Заполье, раскинувшаяся на территории старого кладбища. Представляет собой белесый туман, слишком густой для того, чтоб быть просто обычным атмосферным явлением.

Как только в эту аномалию попадает живое существо, туман поднимает из могил мертвецов. Зомби убивают жертву, кормя ее кровью и плотью аномалию. При этом туман может выпускать плотные ложноножки, которые, обвиваясь вокруг ног добычи, помогают ее обездвиживать.

Зеленка

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, как Рэдрик Шухарт и Артур Барбридж в течение «двух жутких часов на мокрой макушке плешивого холма» пережидали «поток “зеленки”, обтекавшей холм и исчезавшей в овраге».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» есть подробное описание этой аномалии: «Прямо около заднего колеса “уазика” лежало пятно мха, неестественно зеленого, мохнатенького такого. Для колеса-то ничего, оно “зеленке” без надобности. А вот наступишь на такую пакость, мигом почует живое тепло, схлопнется, наподобие створок дионеи, и не успеешь оглянуться, как она уже вся затекла тебя в сапог или берц. Знавал я одного очевидца, он сказал, что совсем не больно, когда “зеленка” твою ногу переваривает. Больно себе конечность экстренно отпиливать, пока эта пакость, нажравшись, не увеличилась в размерах и не стала подниматься выше. Минут десять у тебя точно есть, говорил мне тот инвалид на деревянном протезе. Он вот уложился, потому что хороший нож с собой таскал, с пилой на обухе, которой кость и перепилил. Другим везло меньше. “Зеленка”-то еще и ползать умеет. Иной раз к сталкерской стоянке подтечет ручейком незаметным, да и переварит всех, пока сонные. Никто и не пикнет, потому что боли нет, так и растворяются люди заживо, не проснувшись. Глядишь, костер еще не догорел, а в сторону от лагеря медленно и печально течет целый зеленый поток, тенечек ищет, чтоб залечь на пару дней, словно сытый удав. Ну, а потом, сдувшись в объемах и проголодавшись, аномалия снова на охоту выползает».

Золотые шары

Летающие аномалии размером с человеческую голову, порожденные «золотым коридором», соединяющим все четыре энергоблока ЧАЭС. Похожи на золотые шары, опутанные электрическими разрядами.

Изумрудный мох

Мох, умеющий медленно ползать в поисках пищи.

Комариная плешь

(научное название: «гравиконцентрат»)

«Области повышенной гравитации». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан попавший в «комариную плешь» вертолет, фюзеляж которого расплющило в жестяной блин. Также Рэдриком Шухартом в Зоне «обнаружилась ровная, как зеркало, “комариная плешь”, многохвостая, будто морская звезда… а в центре ее – расплющенная в тень птица».

Кротовая нора, или кротовина

Дыра в пространстве, посредством которой можно переместить тот или иной объект из одного места в другое, или даже через время перебросить, в прошлое либо в будущее. Представляет собой полупрозрачную область круглой или овальной формы около двух метров в диаметре, эдакий сгусток неведомой энергии, повисший в нескольких сантиметрах над землей. Выдает «кротовую нору» лишь незначительное локальное искажение реальности, эдакое дрожание пространства, словно горячий воздух в полдень над железной крышей. Этим она визуально похожа на «слепой гром». Отличие лишь в размерах аномалий («слепой гром» меньше размерами раза в два-три) и в четкости границ (у «кротовой норы» границы более четкие, «слепой гром» более размыт в пространстве). Обладает способностью зеркально отражать от себя быстро летящие тела, например пули.

Бывают «кротовины» простые, как туннель, – вошел в одном месте, вышел в другом. Бывают сложные: представил себе, в какую точку прошлого ты решил перебраться, хорошо так представил, конкретно – и да, действительно переходишь. Или застреваешь намертво в безвременье, если представил плохо или «кротовая нора» просто не захотела с тобой возиться.

Лужа

Аномалия, с виду похожая на обычную лужу. Растворяет всё – плоть, одежду, металлы, почему-то оставляя кости нетронутыми. Растворение плоти происходит абсолютно безболезненно – живой человек, наступив в «лужу», может и не заметить, что у него уже нет мяса на стопе, до тех пор, пока не упадет.

Мертвая трясина

«Трясина под ногами чавкала и воняла. Это была мертвая трясина – ни мошкары, ни лягушек, даже лозняк здесь высох и сгнил».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» упоминается, что аномалия «мертвая трясина» хороша тем, что на ней никаких других аномалий не бывает, можно по ней идти без промеров, правда, рискуя при этом утонуть или завязнуть в грязи.

Мочало

«Антенны… обросли какими-то волосами наподобие мочала… нигде такого больше нет, только в Чумном квартале и только на антеннах. В прошлом году догадались: спустили с вертолета якорь на стальном тросе, зацепили одну мочалку. Только он потянул – вдруг “пш-ш-ш”! Смотрим – от антенны дым, от якоря дым, и сам трос уже дымится, да не просто дымится, а с ядовитым таким шипением, вроде как гремучая змея. Ну, пилот, даром что лейтенант, быстро сообразил, что к чему, трос выбросил и сам деру дал… Вон он, этот трос, висит, до самой земли почти свисает и весь мочалом оброс…»

Мясорубка

Одна из самых опасных аномалий Зоны. Рэдрик Шухарт отмечает, что «здесь все можно пройти, кроме “мясорубки”». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описано, что «мясорубка», которая уничтожила добычу, на некоторое время становится неопасной, хотя это правило не абсолютное – «”мясорубки” бывают с фокусами».

Действие аномалии описывается так: «прозрачная пустота, притаившаяся в тени ковша экскаватора, схватила его, вздернула в воздух и медленно, с натугой скрутила, как хозяйки скручивают белье, выжимая воду». После умерщвления жертвы на земле остается черная клякса, также Шухарт видит, как неподалеку от аномалии «с грубых выступов откоса свисали черные скрученные сосульки, похожие на толстые витые свечи».

Также в «Пикнике на обочине» описан страшно изуродованный сталкер-инвалид, работающий у Стервятника Барбриджа. «Красавчик, звали его Диксон, а теперь его зовут Суслик. Единственный сталкер, который попал в “мясорубку” и все-таки выжил».

Огненная звезда

Редко встречающаяся летающая аномалия, поражающая движущиеся объекты.

Огненный мох

Мох, умеющий приспосабливаться к любым условиям и порой покрывающий значительные площади. Большие скопления огненного мха способны к самостоятельной охоте, выбрасывая ложноножки, которые захватывают жертву. После этого добыча затягивается на замшелую территорию, где огненный мох обволакивает ее полностью и высасывает все соки.

Петля

Аномалия, в которой время течет по замкнутому кругу. Люди и животные, попавшие в «петлю», переживают одно и то же событие бесконечно. Обычно накрывает небольшие участки пространства, не более двадцати-тридцати метров в диаметре, но изредка встречаются и довольно крупные «петли». Интересная особенность: иногда аномалия исчезает, и тогда проходящие мимо люди видят лишь высохшие трупы или кости тех, кто в реальном времени давно умер, попав в эту страшную аномалию.

Подземный разряд

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан случай, как при использовании миноискателей в Зоне «два сталкера подряд за несколько дней погибли… убитые подземными разрядами».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» уточняется, что если «подземный разряд» не убивает, а только калечит человека, то ожоговый сепсис развивается почти мгновенно и спасти инвалида практически нереально.

Роженица

Аномалия, воскрешающая мертвецов. Вреда от нее никакого, и не проявляет она себя никак, пока в нее не попадет труп человека или мутанта. Из человека получается зомби, а из мутанта – мутант в квадрате. Такого убить можно, только если мозг напрочь из гранатомета разнести, чтоб даже кусочка в черепе не осталось. Или голову отрезать. Многие раненые мутанты «роженицу» чуют и ползут в нее подыхать, чтобы снова возродиться в виде мутанта-зомби.

Серебристая паутина

Переплетение серебристых нитей, похожее на паутину в лесу на деревьях. Легко рвется «со слабым таким сухим треском, словно обыкновенная паутина лопается, но, конечно, погромче».

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана отсроченная смерть доктора Кирилла Панова от разрыва сердца после соприкосновения с данным артефактом.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» «серебристая паутина», весьма ценимая профессиональными убийцами на Большой земле, описана подробно:

«В отличие от других смертельно опасных сюрпризов Зоны, “серебристая паутина”, можно сказать, весьма гуманна. Тихо-мирно сидел себе человек, выпивал, скажем, в баре после удачного похода, и вдруг – раз, и упал со счастливой улыбкой на лице. И никаких на нем видимых следов, только где-нибудь на сапоге клочок “серебристой паутины” прилепился.

Если тот клочок заметят, то труп просто вытащат баграми на свежий воздух, обольют бензином и сожгут от греха подальше. Если не заметят, могут свезти в морг, где патологоанатом вскроет труп и констатирует – атипичный разрыв абсолютно здорового сердца. Причем не банальное нарушение целостности его стенок, а реальное превращение в лохмотья жизненно важного органа, обеспечивающего ток крови по сосудам. Счастливчики-очевидцы рассказывали, мол, такое впечатление, будто внутри него взрывпакет бабахнул. Кстати, счастливцы они потому, что не многие выживали после того, как потрогали труп погибшего от «серебристой паутины». Правда, там эффект всегда отсроченный был, наверно, вдали от места своего обитания дьявольские серебристые нити частично теряли силу. Чаще дня через два-три погибали те, кто мертвеца трогал. У кого-то печень взрывалась, у других почки или легкие. Реже инсульты обширные были, да такие, что у людей кровь из глаз на полметра брызгала. Так что в Зоне очень внимательно относились к пьяницам, имевшим привычку нажираться до положения риз. Обычно таких оставляли на полу в луже собственной блевотины до тех пор, пока алкаш не начинал подавать признаки жизни. Тогда и огребал он по полной, на пинках из бара выкатывался, чтоб впредь неповадно было народ пугать. Потому-то в Зоне запойный народ редко встречается, бережет почки, которые за немереное пьянство и без “серебристой паутины” берцами да сапогами порвать могут».

Слепой гром

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» об этой аномалии рассказывается следующее:

«А вот в тех трех кварталах люди слепли… Между прочим, рассказывают, что ослепли они будто бы не от вспышки какой-нибудь там, хотя вспышки, говорят, тоже были, а ослепли они от сильного грохота. Загремело, говорят, с такой силой, что сразу ослепли. Доктора им: да не может этого быть, вспомните хорошенько! Нет, стоят на своем: сильнейший гром, от которого и ослепли. И при этом никто, кроме них, грома не слыхал…»

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» герой встречается с аномалией «слепой гром», по действию аналогичной явлению, описанному в «Пикнике на обочине». Аномалия напоминает некое дрожание, словно горячий воздух в полдень над железной крышей, которое также описано в романе братьев Стругацких.

Спутник

Артефакт, по виду напоминающий светящийся шар. Если носить его с собой, увеличивает выносливость и скорость бега. Однако в случае, если рядом находятся источники электричества, может быть смертельно опасным – электричество высвобождает энергию «спутника» в виде молнии, часто убивающей того, кто носит артефакт при себе.

Струна

Аномалия, располагающаяся обычно сбоку от захваченного ею дерева. Отрезает «невкусную» для нее голову проходящим мимо живым существам, после чего отравленным древесным соком растворяет обезглавленный труп и всасывает корнями получившуюся питательную кашу.

Тени

Безопасное для человека явление, наблюдаемое в Зоне. «Не понравилась мне эта покрышка. Тень от нее какая-то ненормальная. Солнце нам в спину, а тень к нам протянулась».

В рассказе Дмитрия Силлова «Тени Хармонта» высказывается предположение, что аномальное расположение теней вызвано близостью порталов между мирами, искажающих окружающее пространство.

Тормоз

Небольшая часть пространства, в которой замедлено течение времени. Бывают слабые «тормоза», из которых можно постепенно выбраться. Бывают сильные, попав в которые человек, животное или мутант застывают навечно в области остановившегося времени.

Чертова капуста

Аномалия, плюющаяся в человека чем-то опасным. «От плевков “чертовой капусты” спасают научные спецкостюмы».

В романах Дмитрия Силлова описана как шар около метра в диаметре, действительно похожий на капусту, словно слепленный из пластов прессованного черного тумана. Аномалия относительно спокойная, если ее не трогать. Если тронуть, плюнет струей ядовито-зеленой слизи, вылетающей под сильнейшим давлением и мгновенно прожигающей одежду, кожу и мясо. Когда «чертова капуста» голодна, может маскироваться, зарываясь в землю и поджидая таким образом добычу. К счастью, голодной эта аномалия бывает редко, так как после удачной охоты очень долго переваривает добычу. В это время она практически не опасна.

Электрод

Аномалия электрической природы. Визуально определяется как пучок молний. Охотясь либо обороняясь, бьет жертву мощным электрическим разрядом, удар которого почти всегда смертелен. Отличается характерным потрескиванием, а также слабым запахом озона, который распространяет вокруг себя.

Хабар (артефакты)

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» причина появления и настоящее предназначение артефактов не раскрываются, многие артефакты лишь упоминаются без дальнейшего описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» высказывается предположение, что артефакты – это отходы производства более высокотехнологичной цивилизации. Их, проходя сквозь искусственные порталы, сбрасывают «мусорщики», пришельцы из иного мира. Так называемое Посещение было не чем иным, как созданием на Земле мусорных свалок для этих отходов, которые люди назвали Зонами.

Автоген

Артефакт, за считаные секунды расплавляющий любой твердый материал, кроме полимеров. Правда, если работать «автогеном» даже совсем короткое время, держа его голой рукой, то она потом за сутки высохнет как минимум до локтя, будет как обугленная веточка – отломи да выбрось. Или же человек сам к вечеру полностью в мумию превратится, если минут пять поработает. «Автоген» при взаимодействии с металлом потребляет огромное количество энергии, поэтому знающие сталкеры присоединяют его к автомобильному аккумулятору. Ну, или, на худой конец, «отмычку» посылают двери вскрывать. Потому «автоген» на Большой земле очень ценится криминальными элементами. И сейф вскрыт, и с напарником, который его распаковывал, делиться не надо…

Адреналин

Артефакт, представляющий собой небольшой красный камешек. Если приложить его к голове, наполняет человека безудержной энергией, а потом, если передержать немного, надеясь подзарядиться побольше, через некоторое время дарит такой отходняк, что жить не хочется, хоть реально в петлю лезь. К тому же действие такого прилива сил непродолжительное, потому и цена «адреналина» невелика – сталкерам проще для настроения стакан спирта дернуть, чем рисковать потерять сутки, валяясь в жестокой ломке.

Алмаз

Артефакт-вампир кристаллической структуры. Насосавшись крови, в процессе ее переваривания прожигает любые твердые поверхности.

Батарейка

(научное название: «этак»)

Часто встречающийся артефакт. В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описан как «вечный аккумулятор», имеющий форму «черной круглой палочки». «Этаки» имеют свойство размножаться делением. Применяются в военной промышленности, а также в автомобилестроении.

Браслет

Широко распространенный, часто встречающийся в Зоне артефакт, стимулирующий жизненные процессы человека. В романе братьев Стругацких «браслет» носит Ричард Нунан.

Булавка

Распространенный, часто встречающийся артефакт. При электрическом свете отливает синевой. Делятся на «молчащие» и «говорящие» (более ценные). Простой метод проверки «булавки» – зажать ее между пальцами и нажать. «Он нажал посильнее, рискуя уколоться, и “булавка” заговорила: слабые красноватые вспышки пробежали по ней и вдруг сменились более редкими зелеными». В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» утверждается, что и «молчащие» «булавки» должны «разговаривать», но для этого пальцев мало, нужна специальная машина величиной со стол.

Ведьмин студень

(научное название: «коллоидный газ»)

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» данный артефакт описывается следующим образом: «ночью, когда проползаешь мимо, очень хорошо видно, как внутри там светится, словно спирт горит, язычками такими голубоватыми. Это “ведьмин студень” из подвалов дышит». Скапливается в ямах, из которых имеет свойство выплескиваться. Также описан эффект от попадания человека в «студень» – плоть и кости размягчаются, «нога была как резиновая палка, ее можно было узлом завязать».

Помимо этого, в романе рассказывается о катастрофе в Карригановских лабораториях (вероятно, имеется в виду город Корриган, штат Техас). Тамошние ученые «поместили фарфоровый контейнер со “студнем” в специальную камеру, предельно изолированную… То есть это они думали, что камера предельно изолирована, но когда они открыли контейнер манипуляторами, “студень” пошел через металл и пластик, как вода через промокашку, вырвался наружу, и все, с чем он соприкасался, превращалось опять же в “студень”. Погибло тридцать пять человек, больше ста изувечено, а все здание лаборатории приведено в полную негодность… теперь “студень” стек в подвалы и нижние этажи».

«Студень» размягчает плоть и кости живых существ, имевших глупость прибежать на ее мягкий, приятный глазу свет – и шагнуть в это озеро, ибо оно гипнотически манит к себе, затягивает ритмичным мерцанием язычков голубоватого пламени, вырывающихся из него.

А потом из аномалии, извиваясь, выползает слизняк без намека на скелет. Конечности его резинового тела можно узлами завязывать, а на голову, лишенную черепа, лучше вообще не смотреть – можно на всю жизнь заикой остаться.

Такое вот свойство у этой аномалии, вытягивать кости из биологических объектов, при этом немыслимым образом оставляя их в живых. Лучше б сразу убивала, тварь эдакая, а то ж потом несчастные существа часами, а то и днями мучаются, пока не умрут от голода. Мутанты им, кстати, избавление от такой жизни не дарят, и вместо того, чтоб убить и сожрать, бегут от «слизняков» как от чумы. Даже им страшно смотреть на такое…

Веретено

Артефакт причудливой формы, возникающий в местах повышенной гравитационной активности. Эта своеобразная «губка», нейтрализующая радиоактивное излучение, встречается достаточно редко и стоит немало.

Однако торговцы в Зоне нашли «веретену» еще более выгодное применение. Размолов артефакт до мельчайших крупинок, барыги продают их сталкерам, которые мигом расхватывают дефицитный товар. Ведь если положить крупинку «веретена» во флягу, то можно наполнять ее из любой радиоактивной лужи. Через несколько минут жидкая грязь превращается в кристально чистую воду. Правда, поговаривали, что если пить ее постоянно, то через некоторое время сам очистишься от всего человеческого и превратишься в морального урода, которому наплевать на всех, кроме себя. Но это в Зоне мало кого пугает – тут и так почти все такие, за редчайшим исключением.

Второе сердце

Чрезвычайно редкий артефакт, так называемый уник (от слова «уникальный»). Встречается внутри крупных «электродов», рядом с их «сердцем» – центром аномалии. Представляет собой золотой шарик с яркими, цветными, пульсирующими нитями, пронизывающими его поверхность. При извлечении из «электрода» золотой цвет и нити пропадают. Тем не менее артефакт сохраняет свое уникальное свойство. А именно: если это второе сердце аномалии человек разобьет, например, молотком, раздробит рукояткой пистолета или разрежет ножом, то тот молоток, пистолет или нож оператор сам сможет наделить любым свойством, которым пожелает. Только нужно очень сильно хотеть, иначе ничего не выйдет. Например, в романе «Закон клыка» Снайпер с помощью «второго сердца» починил свой нож «Бритву», вернув ножу свойство вскрывать границы между мирами.

При уничтожении «второго сердца» возможны различные побочные эффекты. Например, когда Снайпер чинил «Бритву», из разрезанных половинок артефакта возникла «кротовая нора» – портал, переносящий оператора в любую временную точку его прошлой жизни либо просто через пространство.

Газированная глина

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» описана как некий артефакт или субстанция, находящаяся в банке.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» предположительно яд зеленоватого цвета, нанесенный на метательные ножи.

Глаз Выброса

Редкий артефакт с золотистым «зрачком» внутри, который иногда находят в Зоне после Выброса. Похож на красный глаз, отчего и получил свое название. Известные свойства:

а) порошок из размельченного «Глаза Выброса» восстанавливает поврежденные ткани до их оптимального состояния. К сожалению, эффект нестабилен: через сутки ткани возвращаются в первоначальное состояние;

б) является источником колоссальной энергии.

Глаз тьмы

Черный артефакт круглой формы. Обладает свойством завораживать биологические объекты, притягивать к себе. После того, как объект дотронется до него, он превращается в обездвиженную мясную статую. Полезные свойства «глаза тьмы» пока не выявлены, но они наверняка есть, как и у любого артефакта Зоны. И потому стоит он очень дорого. Неразгаданная тайна всегда в цене. Вдруг в нем скрыта вся власть над этим миром или над всеми вселенными Розы Миров?

Гниль

Недешевый одноразовый артефакт. Открывает кратковременный портал в одну сторону, надо только хорошо представить, куда тебе надо. Правда, «гниль» может промахнуться на километр-другой. После активации прыгать в нее надо быстро, иначе схлопнется, да и перекусит пополам. Активируется от сильного удара о твердую поверхность, например о пол, от чего лопается, выплескивая из себя сноп ярчайшего света, похожий на шаровую молнию около полутора метра в диаметре, который и является порталом.

Дочкино ожерелье

Уникальный артефакт, созданный Монументом из «тещиного колье». Одна из подтвержденных способностей – выводит из комы безнадежных больных, которых не удалось вылечить иными способами.

Живая вода

Артефакт, похожий на большую каплю воды. Обладает способностью ускорять восстановление после ранений.

Золотой шар, или Машина желаний, или Зеркало Миров

Редчайший артефакт. «Он был не золотой, он был скорее медный, красноватый, совершенно гладкий, и он мутно отсвечивал на солнце. Он лежал под дальней стеной карьера, уютно устроившись среди куч слежавшейся породы, и даже отсюда было видно, какой он массивный и как тяжко придавил он свое ложе».

Согласно сталкерской легенде, данный артефакт способен выполнять желания человека, но далеко не все. «”Золотой шар” только сокровенные желания выполняет, только такие, что если не исполнится, то хоть в петлю!»

Согласно различным романам серии «СТАЛКЕР», данный артефакт может существовать в различных Зонах в форме кристалла, светящегося изнутри.

Зрачок

Артефакт, похожий на расширенный зрачок с белой окантовкой. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Зуда

Судя по тому, что Шухарт носит данный артефакт в часовом карманчике, можно сделать вывод, что «зуда» очень небольшая по размерам. Активация происходит посредством нескольких сжатий «зуды» между пальцами. Радиус действия в пределах городского квартала. Эффект: «кто в меланхолию впал, кто в дикое буйство, кто от страха не знает куда деваться». У Рэда Шухарта от действия активированной «зуды» идет носом кровь.

Кольцо

Название этому ранее неизвестному артефакту в романе братьев Стругацких дает Хрипатый Хью. С виду белый обруч. Костлявый Фил надевает его на палец, раскручивает, и «кольцо» продолжает вращаться, не останавливаясь. Хрипатый Хью расценивает этот феномен как «перпетуум мобиле» («вечный двигатель»). Бывает разных размеров. Будучи поврежденным, взрывается, выжигая все вокруг себя. Диаметр зоны, поражаемой взрывом, зависит от размера «кольца».

Кровь затона

Уникальнейший артефакт, который Снайпер вынес из затона. Обладает многими свойствами других артефактов, а именно:

– сам выбирает себе хозяина. При этом лишь хозяин может безопасно брать его в руки, других «кровь затона» уничтожает – человек раздувается и лопается;

– останавливает пули, летящие в хозяина;

– разгоняет красный туман затона;

– вылечивает смертельные раны наподобие «синей панацеи», только со стопроцентным положительным эффектом;

– пробивает пространство, вырезая в нем «кротовые норы», которые позволяют хозяину артефакта мгновенно перемещаться из одной точки в другую.

При этом артефакт потребляет очень много энергии, заряжается в местах с высоким радиационным фоном. Однако в случае фатального недостатка энергии может питаться кровью.

Есть предположение, что все свойства артефакта еще не до конца известны.

Муха

Артефакт, похожий на крупную муху. При сильном ударе о твердый предмет взрывается, образуя белую вспышку. При этом взрыв обладает колоссальной разрушительной мощью.

Огонь

Артефакт, похожий на сгусток огненных языков. Ускоряет регенерацию поврежденных тканей организма, однако при этом может одновременно нанести вред, так как радиоактивен.

Пластырь

С виду похож на свернутый светло-синий бинт. Развернутый артефакт нельзя долго держать в руках – потому что он начнет искать. Тонкие, почти невидимые нити вылезут из него и начнут шарить в поисках хоть малейшей ранки. Не найдут – полезут под ногти, оторвут их, проникнут глубже, начав отрывать мясо от костей…

Если не поторопиться, эффект от «пластыря» будет кошмарный, с живой плотью он не церемонится. В результате на земле остается лежать совершенно чистый скелет на багрово-красном плаще из собственной разорванной плоти.

Используется совершенно беспринципными сталкерами для лечения глубоких ран. При этом рану нужно плотно забить чужим горячим мясом, срезанным с живого человека, и сверху залепить «пластырем».

Бинтовать «пластырем» надо быстро, иначе руки, прижимающие артефакт к ране, могут прилипнуть к ней намертво, станут с ней одним целым, прорастут кровеносными сосудами. И если резануть ножом, отделяя одного человека от другого, кровища фонтаном хлынет из обоих, а следом от места разреза и выше плоть начнет чернеть и разлагаться на глазах.

Исцеление от «пластыря» наступает не всегда. Но если наступает, то артефакт срастается с чужим мясом внутри раны, проникает в него, превращает в живую плоть – и сам растворяется в ней без остатка, в результате чего глубокое ранение исчезает на глазах.

Настоящие сталкеры считают лечение «пластырем» мерзким занятием и не подбирают этот артефакт, когда находят в Зоне. Если же обнаруживают его в чьей-то аптечке, то хозяина такого хабара немедленно убивают.

Проводник

Уникальный артефакт, за всю историю Зоны его находили только два раза. То ли показывает, то ли сам прокладывает разрывы в аномальных полях. Помимо этого, «проводник» не только меж аномалий нужную тропку укажет, но и в памяти человеческой необходимые воспоминания отыскать поможет, если возникнет такая необходимость.

Пустышка

(научные названия: «объект 77-Б», «магнитная ловушка»)

Стандартная «пустышка» представляет собой «два медных диска с чайное блюдце, миллиметров пять толщиной, и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и, кроме этого расстояния, ничего между ними нет». Вес стандартного артефакта 6,5 килограмма, хотя в романе упоминаются и «малые пустышки», которые свободно переносятся в портфеле вместе с другими артефактами. То, что «пустышка» является «магнитной ловушкой», доказано Кириллом Пановым. Однако остается неясным, «где источник такого мощного магнитного поля, в чем причина его сверхустойчивости».

Делятся на «пустые» (широко распространенные) и «полные» (редчайшие), в которых «синяя начинка между медными дисками туманно так переливается, струйчато».

В романе Дмитрия Силлова «Закон Хармонта» стандартная «полная пустышка» является топливным контейнером для транспорта «мусорщиков», разбрасывающих по Зоне артефакты. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп», оружия «мусорщиков».

В романе того же автора «Закон Шухарта» в пустую магнитную ловушку для сохранности помещен артефакт «шевелящийся магнит».

Пустяк

Так в Зоне называют яркие артефакты, которые с виду – редчайшие уники, которые должны обладать колоссальной мощью… но на деле толку от них совершенно никакого. Нет в них удивительной аномальной силы, и максимум, на что годится «пустяк», так это подвесить его в виде украшения на новогоднюю елку. Сами по себе эти артефакты тоже уникальные, крайне редко встречающиеся, и их покупают коллекционеры на Большой земле за эффектный внешний вид и безопасность. Но поскольку подделок под «пустяки» существует дикое множество, цена на них очень невелика. Поди пойми, реально ли его из Зоны вынесли или же сварганили в китайской подворотне из дешевого стекла.

Рюкзак

Иногда здоровые и полные сил сталкеры умирают около костров без видимой причины. Это еще один из необъяснимых феноменов Зоны. Тело такого мертвеца безопасно. В зомби не превращается, псионик не может им управлять. Не разлагается и не представляет интереса в качестве пищи для мутантов. Практически не имеет собственного веса. Неодушевленные предметы, находящиеся с ним в непосредственном контакте, также теряют вес. Вследствие чего в экстренных случаях данный труп может быть использован в качестве контейнера для переноски тяжестей. Однако в силу моральных причин подобное использование мертвых тел не одобряется членами практически всех группировок, вследствие чего данный феномен не может быть отнесен к артефактам, имеющим материальную ценность. Горюч. Рекомендуемая утилизация – сожжение.

Сердце огня

Артефакт, обладающий способностью очень долго гореть, выдавая при этом температуру более 2000 градусов. Изредка используется сталкерами как компактное топливо для костров. Относится к категории уников – крайне редко встречающихся артефактов.

Синяя панацея

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романах Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» и «Закон Хармонта» описана как кристалл, похожий на обледеневшую кувшинку, внутри которого, словно живое, беснуется ярко-синее пламя. Способна излечить любое заболевание, в том числе спасти человека после смертельного ранения. Чем сильнее проблемы у больного, тем ярче горит «синяя панацея» внутри его тела. И тем выше вероятность того, что следующего пациента она не вылечит, а выжрет изнутри без остатка. После этого незадачливого кандидата на чудотворное исцеление можно сеном набивать и в угол ставить для красоты. Пустой он внутри, как барабан, нету ничего. Ни костей, ни клочка мяса. Одна шкура задубевшая, как новая кирза, и глаза остекленевшие, синим светом слегка поблескивающие изнутри.

После излечения пациента «синяя панацея» перестает светиться на некоторое время, заряжаясь для следующего чудотворного сеанса. Когда артефакт вылезает из раны, прикасаться к нему не рекомендуется. Может наброситься и начать внедряться в кисть неосторожного исследователя. И тогда только один выход – отрубить руку или отстрелить ее, пока «синяя панацея» не пролезла дальше, влегкую перемалывая плоть и кости, словно титановая мясорубка. После лечения «синяя панацея» опасна только до тех пор, пока полностью не вылезет наружу. Потом она стремительно каменеет.

Смерть-лампа

В романе братьев Стругацких «Пикник на обочине» «смерть-лампа» описывается следующим образом: «Восемь лет назад, – скучным голосом затянул Нунан, – сталкер по имени Стефан Норман и по кличке Очкарик вынес из Зоны некое устройство, представляющее собою, насколько можно судить, нечто вроде системы излучателей, смертоносно действующих на земные организмы. Упомянутый Очкарик торговал этот агрегат Институту. В цене они не сошлись, Очкарик ушел в Зону и не вернулся. Где находится агрегат в настоящее время – неизвестно. В Институте до сих пор рвут на себе волосы. Известный вам Хью из “Метрополя” предлагал за этот агрегат любую сумму, какая уместится на листке чековой книжки».

В романах Дмитрия Силлова «смерть-лампа» является личным оружием «мусорщиков», пришельцев из иного мира, занимающихся разбрасыванием артефактов по земным Зонам. «Малые пустышки» представляют собой магазины для «смерть-ламп».

Сучья погремушка

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описана как редчайший артефакт. Обладает свойством на некоторое время порождать в головах всех других существ, находящихся в зоне видимости, необходимые оператору образы – например, в упомянутом романе солдаты принимают Шухарта за своего начальника, полковника Квотерблада. Одноразовый артефакт, начинает действовать сразу же после активации, активизируется так же, как и «зуда», посредством сжатия между пальцами.

Помимо основного свойства, обладает двумя неприятными побочными эффектами, из-за которых ее и прозвали «сучьей»:

а) В активном состоянии может начать сильно греметь, если ее хозяин по неосторожности сделает резкое движение;

б) По внешнему виду «погремушки» невозможно узнать, использовали ее ранее или нет – и рабочая «погремушка», и отработанная выглядят одинаково. То есть покупатель вполне может отдать довольно большие деньги за бесполезный артефакт.

Тещино колье

Артефакт, довольно часто встречающийся в Зоне. Ускоряет процессы регенерации в организме, обладает слабой радиоактивностью.

Ускоритель

Редко встречающийся артефакт алого цвета, светящийся изнутри. Обладает способностью ускорять движения того, кто носит его на своем теле.

Чернобыльская бодяга

Ученые, изучающие Зону, до сих пор спорят – растение это или артефакт. Похожа на мягкий, склизкий на ощупь мясистый и пористый ломоть не очень свежей говяжьей печени. Имеет лапы и неярко выраженную голову в виде нароста. Бегает довольно быстро. А иногда, если сталкер хилый или больной, может и за ним побегать. Прыгнет на затылок, присосется и начинает пить кровь, пока от человека высохшая мумия не останется.

Сталкеры используют «чернобыльскую бодягу» в качестве средства от ушибов и кровоподтеков. Отрубив голову и лапы, прикладывают ее к больному месту, после чего излечение занимает несколько часов. При этом с отрубленными головой и конечностями «бодяга» довольно долго остается свежей и сохраняет свои целебные свойства.

Черные брызги

(научное название: «объект К-23»)

Описание артефакта из романа братьев Стругацких «Пикник на обочине»: «Если пустить луч света в такой шарик, то свет выйдет из него с задержкой, причем эта задержка зависит от веса шарика, от размера, еще от некоторых параметров, и частота выходящего света всегда меньше частоты входящего… Есть безумная идея, будто эти ваши “черные брызги” – суть гигантские области пространства, обладающего иными свойствами, нежели наше, и принявшего такую свернутую форму под воздействием нашего пространства…»

На практике «черные брызги» используются в ювелирных украшениях. В романе «Пикник на обочине» упоминается «ожерелье из крупных “черных брызг”, оправленных в серебро».

Шевелящийся магнит

В «Пикнике на обочине» братьев Стругацких лишь упоминается без дополнительного описания.

В романе Дмитрия Силлова «Закон Шухарта» описан как артефакт, способный провоцировать мгновенные неконтролируемые мутации живых организмов.

Щит

Редчайший артефакт, мгновенно реагирующий на быстролетящие предметы. Если носить его на груди, то он способен за пару метров остановить пулю или даже артиллерийский снаряд, который летит в тебя. Недостатками «щита» являются высокая радиоактивность и одноразовость – после срабатывания артефакт разрушается, отдав всю свою энергию.

Об авторе

Дмитрий Олегович Силлов – современный российский писатель, инструктор по бодибилдингу и рукопашному бою, автор многих произведений о самообороне, боевых и охотничьих ножах, а также более тридцати романов, написанных в жанре боевой фантастики.

Родился в семье военного. Окончив школу, служил в десантных войсках. После увольнения в запас, получив медицинское образование, активно занимался единоборствами, бодибилдингом, психологией, изучал восточную философию и культуру, историю военного искусства. Несколько лет работал начальником службы безопасности некоторых известных лиц, после – инструктором по рукопашному бою и бодибилдингу.

Дмитрий Силлов является автором популярной системы самообороны «Реальный уличный бой», лауреатом Российской национальной литературной премии «Рукопись года», а также создателем популярных литературных циклов «Кремль 2222», «Гаджет», «Роза Миров» и «СНАЙПЕР», публикуемых издательством АСТ.

Личный сайт Дмитрия Силлова www.sillov.ru

Дмитрий Силлов «ВКонтакте» https://vk.com/sillov

Примечания

1

О встрече Снайпера и Лесника можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Закон войны» литературной серии «Снайпер».

2

Подробно об этом рассказано в романе Дмитрия Силлова «Закон Кремля» литературной серии «Снайпер».

3

Кумитё (жаргон якудза) – «старший начальник». Глава клана якудза.

4

Додзё – «место поиска Пути». Тренировочный зал в японских единоборствах. В древности иногда комплекс тренировочных, жилых и хозяйственных зданий в солидных «рю» – школах воинского искусства.

5

Куноити – «гармония пустоты». Женщины-ниндзя.

6

Гайдзин – «иностранец». Без дополнения «коку» («страна») слово приобретает презрительный смысл «чужак», «неяпонец». Применяется в основном к европейцам, в отличие, скажем, от более близких по менталитету китайцев или корейцев.

7

Ками – здесь: души людей и предметов, способные к автономному существованию вне тела и обладающие собственным разумом. По представлениям японцев, не тело имеет душу, а душа управляет приданным ей телом.

8

Сякэн – метательная «звёздочка». В силу своих незначительных убойных качеств часто смазывалась ядом.

9

Токоё – «страна вечного мира». Мир смерти, и в то же время – мир бессмертия, в представлениях древних японцев находящийся далеко за морем.

10

Синоби – японское прочтение китайского иероглифа «ниндзя» (в переводе «человек, умеющий ждать; тайный агент»). В Древней Японии ниндзюцу и синобидзюцу были синонимами.

11

Держи руки, чтобы я их видел! Документы! (укр.).

12

Ками – здесь: души людей и предметов, способные к автономному существованию вне тела и обладающие собственным разумом. По представлениям японцев не тело имеет душу, а душа управляет приданным ей телом.

13

Мицу-но кокоро («разум как поверхность озера»), или цуки-но кокоро («разум как ровный свет луны») – психическое состояние растворения во вселенной, при котором ниндзя видит мир таким, какой он есть на самом деле.

14

Кайсяку (яп.) – помощник при совершении ритуального самоубийства сэппуку. Когда самоубийца вспарывает себе живот, кайсяку должен отрубить ему голову во избежание предсмертных мук.

15

Bug (англ.) – жук.

16

В Японии провинция Ига и уезд Кога провинции Оми – родина ниндзюцу.

17

Об этом рассказано в романе Дмитрия Силлова «Путь якудзы», третьем романе трилогии о Викторе Савельеве. Первые два романа – «Тень якудзы» и «Ученик якудзы».

18

Сэнсэй (яп.) – «родившийся раньше», учитель.

19

Сун – японская мера длины 3,03 см.

20

Нингё (яп.) – кукла.

21

Кохай (яп.) – во многих японских школах единоборств термин, означающий «тот, кто начал заниматься позже, младший ученик».

22

Куноити (яп.) – «гармония пустоты». Женщины-ниндзя.

Content

Дмитрий Силлов
Закон «Бритвы»

Глоссарий (в кавычках даны прямые цитаты из романа Аркадия и Бориса Стругацких «Пикник на обочине»)

Группировки

Мутанты

Аномалии

Хабар (артефакты)

Об авторе

Примечания