В. В. Гура

Жизнь и книги дяди Гиляя

1. ЧЕЛОВЕК БОЛЬШОГО СЕРДЦА

Многочисленные друзья и приятели В. А. Гиляровского называли его шутя, а потом и всерьез, но всегда тепло и любовно — дядя Гиляй (одно время он подписывался «В. Гиля-й»). А. П. Чехов так и писал ему: «Милый дядя Гиляй!»

Милый дядя Гиляй!.. В этих чеховских словах выражена сердечная любовь современников к человеку большой русской души, неукротимой энергии, бесшабашной отваги и удали, как бы олицетворявшему собой неисчерпаемую талантливость русского народа, широту и цельность его натуры.

Общительный и веселый, щедрый и добрый, всегда полный необыкновенного любопытства к жизни и бурный в проявлении своих чувств, он и внешне был яркой фигурой, натурой широкого склада — богатырское сложение, крупные черты лица, большие умные проницательные глаза, седые пышные усы запорожца. Знать, билась в нем кровь дальних его предков, запорожских казаков! Недаром же Репин писал с Гиляровского одного из своих запорожцев, а Андреев лепил с него фигуру Тараса Бульбы для памятника Гоголю в Москве.

Гиляровский обладал огромной физической силой, сгибал пальцами большие медные пятаки, шутя ломал серебряные рубли, разгибал подковы, легко мог завязать узлом железную кочергу. Это был человек неистощимый в своих мальчишеских проказах, выдумках и шутках. Его биография полна удивительных приключений. Он никогда не терялся и не сгибался ни перед какими ударами жизни. Она закалила его и воспитала как человека необычайно разностороннего и исключительно трудолюбивого.

Кем только ни был Гиляровский — волжским бурлаком, крючником, цирковым наездником, борцом, табунщиком, актером, знатоком конского спорта и пожарного дела, знаменитым газетчиком, «королем репортеров». Он гордился значком «почетного пожарника», за храбрость в войне с турками имел солдатского Георгия, за участие в олимпийских играх — большую золотую медаль.

Гиляровский, по словам его друга писателя Н. Телешова, в одно и то же время охотно дружил «с художниками, знаменитыми и начинающими, писателями и актерами, пожарными, беговыми наездниками, жокеями и клоунами из цирка, европейскими знаменитостями и пропойцами Хитрова рынка, „бывшими людьми“. У него не было просто „знакомых“, у него были только „приятели“»[1].

Не зная усталости, он вечно куда-нибудь спешил, на ходу расточая экспромты, остроумные шутки, тут же весело похлопывал по серебряной табакерке, с которой никогда не расставался, предлагая «всем окружающим, знакомым и незнакомым, понюхать какого-то особенного табаку в небывалой смеси, известной только ему одному».

Большое человеческое обаяние Гиляровского привлекало к нему лучших людей того времени. Двери его дома всегда были гостеприимно открыты для друзей, для писателей и художников, артистов и журналистов, знаменитых и только вступавших в жизнь. Заходили сюда Л. Толстой и М. Горький, бывали Глеб Успенский и Мамин-Сибиряк, Репин и Левитан, Куприн и Бунин, Шаляпин и Собинов, Брюсов и Леонид Андреев, Маяковский и Есенин, Демьян Бедный и Алексей Толстой. Обогреть и накормить приводил сюда хозяин знаменитого Саврасова в последние годы его жизни, с просьбой оказать протекцию, смущаясь, заглядывал молодой Качалов. В уютной столовой Гиляровских, где происходили встречи выдающихся людей своего времени, и сейчас еще висит большой портрет великого Л. Толстого с дарственной надписью: «Владимиру Алексеевичу Гиляровскому. Лев Толстой. 17 дек. 1899 г.».

«Есть люди, — пишет К. Паустовский, — без которых не может существовать литература, хотя они сами пишут немного, а то и совсем не пишут. Это люди — своего рода бродильные дрожжи, искристый винный сок. Неважно — много ли они или мало написали. Важно, что они жили и вокруг них кипела литературная жизнь своего времени, а вся современная им история, вся жизнь страны преломлялась в их деятельности. Важно то, что они определяли собой свое время.

Таким был Владимир Алексеевич Гиляровский — поэт, писатель, знаток России и Москвы, человек большого сердца — чистейший образец талантливого нашего народа»[2].

Трудно представить литературу конца XIX и начала XX века без Гиляровского, нет почти ни одной книги воспоминаний о литературной жизни этих лет, в которой имя «дяди Гиляя» не было бы упомянуто с любовью. Он был душою многих собраний и встреч. Сам полный сил и горения, он и других заставлял гореть, увлекаться тем, что увлекало его! «С тобой и умирать некогда», — говорил ему Чехов. Даже старика Толстого удавалось ему вытаскивать в общество, возить зимой на репетиции чеховского «Медведя». Гиляровский находил время рассказывать Глебу Успенскому о бродяжной жизни, вдохновенно читать Горькому своего «Стеньку Разина», водить Станиславского и Немировича-Данченко по притонам Хитрова рынка, знакомить Чехова с провинциальными актерами, возить его за город к крестьянину Никите, прототипу «Злоумышленника», поддержать начинающего Валерия Брюсова, увлечь атлетикой Куприна. И писатели отвечали ему взаимной привязанностью, радовались его успехам в литературе, искали с ним встреч. «Вчера я был у Гиляя, — пишет Чехов, — и отнял у него очень маленький рассказ, который он готовил не то в „Развлечение“, не то в „Будильник“ Рассказ совсем осколочный. Удался и формой и содержанием, так что трудно было удержаться, чтобы не схапать его…»[3].

А 23 марта 1903 г. Чехоз писал Гиляровскому из Ялты: «Милый дядя Гиляй, твои „Люди четвертого измерения“ великолепны, я читал и все время смеялся. Молодец дядя!»[4].

«Видел на днях Гиляровского, — сообщает Горький Чехову. — Ну, фигура! Понравился он мне…»[5].

«…Ах, дорогой дядя Гиляй, — записывает Куприн, — крестный мой отец в литературе и атлетике, скорее я воображу себе Москву без царя-колокола и царя-пушки, чем без тебя»[6].

Как писатель Гиляровский стал известен изображением жизни «трущобных людей», босяков и нищих, быта московского «дна», большим знатоком которого он был. Московская беднота любила Гиляровского за смелость и великодушие, за то, что он понимал их горе и не раз защищал простых людей, выброшенных бесправием за борт жизни.

Гиляровский дорог литературе как яркий бытописатель старой Москвы, одинаково хорошо знавший жизнь дворцов и трущоб древней русской столицы, ее быт и людей.

«В своих книгах, — писала о Гиляровском „Правда“, — он вскрывал пороки капиталистическою строя и с любовью, с большим знанием жизни правдиво писал о простых людях»[7].

2. НА РОДИНЕ

Владимир Алексеевич Гиляровский родился 26 ноября (8 декабря) 1853 года в глухом лесном хуторе за Кубенским озером, в сямских лесах Вологодской губернии. «…Часть детства своего, — рассказывает писатель, — провел в дремучих домшинских лесах, где по волокам да болотам непроходимым медведи пешком ходят, а волки стаями волочатся. В Домшине пробегала через леса дремучие быстрая речонка Тошня, а за ней, среди вековых лесов, болота. А за этими болотами скиты раскольничьи, куда доступ был только зимой, по тайным нарубкам на деревьях, которые чужому и не приметить, а летом на шестах пробираться приходилось… Разбросаны эти скиты были за болотами на высоких местах, красной сосной поросших»[8].

В этой лесной глуши и прошло раннее детство будущего писателя. Отец его, Алексей Иванович, сам белозер, служил тогда помощником управляющего лесным имением графа Олсуфьева. Управлял имением казак Петр Иванович Усатый, сын запорожца, бежавшего на Кубань после разгрома Сечи, участник кавказских походов, человек недюжинной физической силы. На его шестнадцатилетней дочери, Надежде Петровне, и женился отец Гиляровского.

Дух казачьей вольности жил в этой семье. Вольнолюбивые песни, запрещенные стихи Рылеева, тетрадь с которыми хранилась у отца еще с семинарских времен, стихи Пушкина и Лермонтова рано стали дороги и близки мальчику Гиляровскому. «Бабка и дед, — вспоминает писатель, — рассказывали о привольной и боевой казацкой жизни, а их дочь, моя мать, прекрасно пела песни чудные и читала по вечерам Пушкина, Лермонтова, а отец — запрещенные стихи Рылеева. Я, пятилетний, со слуха знал наизусть кусочки из произведений Войнаровского»[9].

Когда мальчику исполнилось пять лет, дед привез с сельской ярмарки азбуку и сам начал обучать внука грамоте. Физическим воспитанием мальчика занимался давний друг отца и деда беглый матрос Китаев, бывший крепостной крестьянин с реки Юг. Он обладал сказочной силой, с ножом ходил на медведя — один на один, жонглировал бревнами, ударом ребра ладони разбивал на руках камни. Этот беглый матрос и воспитывал в Гиляровском «удалого охотника», заставлял его лазить по деревьям, обучал гимнастике, борьбе, плаванию, верховой езде.

Семья Гиляровских жила очень дружно и скромно. Отец и дед были завзятые рыбаки и первые медвежатники на всю округу, крепко дружили с крестьянами и пользовались всеобщим уважением. «За все время управления дедом глухим лесным имением, где даже барского дома не было, никто не был телесно наказан, — с гордостью пишет Гиляровский, — никто не был обижен, хотя кругом свистали розги и управляющими, особенно из немцев, без очереди сдавались люди в солдаты, а то и в Сибирь ссылались… Дед был полным властелином и, воспитанный волей казачьей, не признавал крепостного права: жили по-казачьи, запросто и без чинов» [10].

В 1860 году Алексей Иванович получил место чиновника в губернском правлении, вся семья переехала в Вологду и поселилась за рекой, на Калашной улице. На лето отправлялись в небольшое имение Светелки, стоявшее на берегу Тошни, в тех же глухих и непроходимых домшинских лесах. Гиляровскому минуло восемь лет, когда умерла его мать, и мальчик еще больше привязался к беглому матросу Китаеву, целыми днями пропадая с ним на охоте.

Вскоре умер дед, отец женился на Марии Ильи-нишне Разнатовской, и мальчик перестал бывать в родных домшинских лесах, а гостил под Вологдой, в Несвойском, и в Деревеньке, небольшой усадьбе родовитых, но уже разорявшихся дворян Разнатовских. Даже здесь не расставался он со своим воспитателем Китаевым. «Моя мачеха, — вспоминает Гиляровский, — добрая, воспитанная и ласковая, полюбила меня действительно как сына и занялась моим воспитанием, отучая меня от дикости первобытных привычек. С первых же дней посадила меня за французский учебник, кормя в это время конфетами. Я скоро осилил эту премудрость… но „светские“ манеры после моего „гувернера“ Китаева долго мне не давались, хотя я уже говорил по-французски. Особенно это почувствовалось в то время, когда отец с матерью уехали года на два в город Никольск на новую службу по судебному ведомству, а я переселился в семью Разнатовских. Вот тут-то мне досталось от двух сестер матери, институток: и сел не так, и встал не так, и ешь, как мужик! Допекали меня милые тетеньки»[11]. В августе 1865 года Гиляровский поступил в первый класс вологодской гимназии «и в первом же классе остался на второй год».

В гимназии царили те же грубые и жестокие нравы, что и в годы обучения здесь П. В. Засодимского — в ходу были линейки, подзатыльники, карцеры, применялись «по традиции» и розги. Гимназистов учили «чему-нибудь и как-нибудь», поэтому у Гиляровского о том, что он учил, и о тех, кто учил, «осталось в памяти мало хорошего». Во главе гимназии стоял брат известного поэта Василия Красова, Иван Иванович Красов, человек вялый и сонный, и в его времена гимназия страдала от засилия чопорных и важных иностранцев. Учитель французского языка Ранси был чрезвычайно бездарен: на родине он был парикмахером и вряд ли знал хорошо даже свой язык. Немец Робст, по словам Гиляровского, «производил впечатление самого тупоголового колбасника». Гимназисты, зная, что он совершенно не понимает по-русски, читали ему вместо утренней молитвы «Чижик, чижик, где ты был», за что впоследствии многие из них, в том числе и Гиляровский, не миновали карцера.

В гимназические годы Гиляровский начал писать стихи. Первыми его опытами были злые эпиграммы, «пакости на наставников», за которые обиженные учителя тайно и зло мстили юному «стихоковыряле». «Но кроме „пакостей на наставников“, — вспоминает Гиляровский, — я писал и лирику и переводил стихи с французского, что очень одобрял учитель русского языка Прохницкий»[12].

В Вологде Гиляровский впервые попал в театр, впервые приобщился к цирку. Тогдашние знаменитости провинциальной сцены произвели на него большое впечатление, «заставили полюбить театр». Как-то осенью на городской площади за несколько дней выросло круглое, высокое здание с загадочной манящей рекламой «Цирк араба-кабила Гуссейн Бен-Гамо». Юноша немедленно проник туда и в два года постиг «тайны циркового искусства», «стал недурным акробатом и наездником».

Вологда в то время была, по словам Гиляровского, полна политических ссыльных, которых местные обыватели называли одним словом — «нигилисты». Здесь были революционные демократы, народники, ссыльные по делу Чернышевского и по делу «Молодой России», жили здесь Н. В. Шелгунов и П. Л. Лавров, были участники польского восстания 1863 года. На улице то и дело можно было встретить «нигилиста» в широкополой шляпе, в небрежно накинутом на плечи пледе или народника в красной рубахе, в поддевке и простых сапогах.

Ссыльные бывали частыми гостями и в доме Гиляровских. Народники, неразлучные братья Васильевы, не только репетиторствовали, но и просвещали юного гимназиста по части политики. Жили они большой колонией в маленьком флигельке у самой гимназии. Гиляровский посещал их вечеринки, слушал оживленные споры, распевал песни о Стеньке Разине. В августе, когда родные жили еще в деревне, кружок ссыльных собирался у Гиляровских, в глухом саду.

Однажды один из ссыльных принес гимназисту Гиляровскому запрещенную книгу, роман Чернышевского «Что делать?» Юноша залпом прочитал книгу, и она произвела на него сильное впечатление. Неведомый Рахметов, ходивший в бурлаки, спавший на гвоздях, чтобы закалить себя, стал мечтой смелого юноши, давно уже полюбившего свой народ. Гиляровский решил последовать примеру Никитушки Ломова и в июне 1871 года, после неудачного экзамена в гимназии, без паспорта, без денег ушел из родного дома на Волгу, в бурлаки.

Начались скитания под чужим именем, началась бродяжная жизнь…

3. ГОДЫ СКИТАНИЙ

Из Вологды в Ярославль добрался пешком. На Волге уже свирепствовала холера, безжалостно косившая волжский люд, крючников, рабочих причалов. У пристаней дымили пароходы, буксиры деловито тянули длинные караваны барж, но не видно было старинных бурлацких расшив, куда так хотелось попасть под влиянием только что прочитанного романа. В поисках Гиляровский долго бродил по берегу, любуясь большим русским городом, живописно раскинувшимся на Волге. Какой-то старик, случайно встреченный на берегу, указал на загорелых оборванных людей, как раз выходивших из кабака. Это были чуть ли не последние на Волге бурлаки. Один из них по пути в Ярославль умер от холеры прямо в лямке, а заменить было некем. Может быть, потому так охотно приняли они Гиляровского в свою семью.

— Прямо говорить буду, деваться некуда, — хитрил он, скрывая свое прошлое, — работы никакой не знаю, служил в цирке, да пришлось уйти, и паспорт там остался.

— А на кой ляд он нам?.. Айда с нами, на заре выходим, — пригласили бурлаки. Кто-то указал на сапоги, посоветовал:

— Коньки брось, на липовую машину станем!

Сапоги пропили, купили на базаре онучи, три пары липовых лаптей, и с рассветом Гиляровский уже тянул лямку в расшиве, шедшей на Рыбинск.

Никакие превратности судьбы не пугали его: кончилась путина — работал крючником, лихо справляясь с девятипудовыми кулями муки; набив железные мускулы, оказался в солдатской казарме; исключили из юнкерского училища — поступил истопником в школу военных кантонистов; не имея зимой пристанища, пошел на белильный завод купца Сорокина в Ярославле, а с первыми пароходами подался в низовья Волги и очутился на рыбных промыслах; скитаясь по волжским пристаням, нанялся в Царицыне табунщиком, погнал породистых персидских жеребцов в задонские казачьи степи, арканил и объезжал лошадей на зимовниках; оказавшись в шумном Ростове, поступил наездником в цирк, разъезжал с ним по российским городам — из Ростова в Воронеж, из Воронежа в Саратов.

Проскитавшись так до 1875 года, Гиляровский в Тамбове отстал от цирка и, став совершенно случайно актером, связал с тех пор значительную часть своей жизни с театром, выступал на сценах Тамбова, Воронежа, Пензы, Рязани, Саратова.

Нелегкой была жизнь провинциального актера в то время — вечное недоедание, нужда, скитание по городам. Ютились кто прямо на сцене театра, закутавшись «в небо и море», кто на пустых ящиках или на соломе где-нибудь в подвале под домом антрепренера, кто в летнее время в садовой беседке устраивался на ночь; ели всей труппой из общей чашки; уходя в город, занимали друг у друга платье, пальто, сапоги; странствовали по Руси пешим путем, по шпалам.

Как-то однажды труппа, в которой служил Гиляровский, шла из Моршанска в Кирсанов за телегой, нанятой для актрис. Кто-то из актеров предложил старику-антрепренеру купить хотя бы картошки.

— Помилуйте-с! — удивился он. — Где же это видано, чтобы в августе месяце картошку покупали? Ночью сами в поле накопаете.

И труппа, как вспоминает Гиляровский, не торопясь, двинулась в путь — «делали привалы и варили обед и ужин, пили чай, поочередно отдыхали по одному на телеге», а ночевали на земле, под телегой, на рогожах и театральных коврах.

В перерывы между сезонами Гиляровский в поисках «простора и разгула» оказывался то где-нибудь на Дону, то поднимался на Эльбрус, то снова скитался по волжским пристаням, то вновь поступал в театр и играл в Саратове в труппе А. И. Погонина вместе с В. П. Далматовым, В. Н. Давыдовым, В. Н. Андреевым-Бурлаком, а свободное время проводил среди «галаховцев», обитателей ночлежки Галахова. Летом 1877 года он добровольно вступил в солдаты, и вся труппа провожала его на Кавказ, на войну с турками. Через несколько месяцев Гиляровский был уже среди пластунов-охотников и, рискуя жизнью, как кошка, ползал по горам, пробирался в неприятельские цепи, добывая «языка».

Прослужив после отставки несколько сезонов вместе с В. П. Далматовым в Пензе, Гиляровский в 1881 году поселился в Москве, работая в театре А. А. Бренко. К этому времени за плечами была уже богатая жизнь, знание людей, опыт. Куда бы ни бросала судьба, какие бы лишения ни испытывал Гиляровский в годы своих скитаний, он никогда не раскаивался, что покинул отцовский дом, гимназию, сонную тихую жизнь в семье. Он был искренне благодарен автору романа «Что делать?», который окунул его в жизнь, заставил узнать свой народ, разделить с ним его тяготы и потом рассказать о нем в своих книгах.

4. ПУТЬ В ЛИТЕРАТУРУ

Интерес к литературе, пробудившийся у Гиляровского еще в гимназические годы, не затухал и во время скитаний. Он посылал отцу пространные письма, в которых живо рисовал бродяжную жизнь. В притонах рождались его первые стихи, исписанные ими листы серой бумаги посылались отцу, но долгое время не видели света. Отец бережно сохранял и стихотворение «Бурлаки» (1871), и очерк из жизни рабочих «Обреченные» (1874), и другие рукописи сына. Стихи переписывались политическими ссыльными и ходили по рукам. Рассказывая позже о своем прошлом, Гиляровский любил читать друзьям «Бурлаков» и удивлялся тому, что цензура изъяла их из «Забытой тетради».

Очерк «Обреченные» Гиляровский считает самым первым своим прозаическим произведением, хотя напечатан он был по настоянию Глеба Успенского лишь в 1885 году. С влажными от волнения глазами слушал Глеб Успенский этот очерк еще до его опубликования. «Ведь это золото! — говорил он автору. — Чего ты свои репортерские заметки лупишь. Ведь ты из глубины вышел, где никто не бывал, пиши, пиши очерки жизни! Пиши, что видел… Ведь ты показал такой ад, откуда возврата нет… Приходят умирать, чтобы хозяин мошну набивал, и сознают это и умирают тут же. Этого до тебя еще никто не сказал»[13].

В этом очерке Гиляровский без прикрас нарисовал живую картину мрачного быта, жестокой эксплуатации пролетариев. Хмуро, неприветливо выглядит белильный завод купца Копейкина, словно крепость, обнесенный высоким грязным забором. Острожным холодом веет от него. С разных концов России в поисках заработка стекались сюда нищие, голодные, бездомные — «обреченные» люди. Вскоре они начинали задыхаться, кашлять. Свинцовая пыль забиралась в легкие, чернели лица рабочих, глубже западали глаза. Отсюда у них оставалась одна дорога — в могилу: больше двух — трех лет не выживали даже самые крепкие люди.

Каторжный труд на хозяина, который нисколько не заботился об охране здоровья, надрывал силы рабочих, темнота слепила их, медленно росло сопротивление. Тяжело переживая смерть каждого товарища, рабочие злобно грозят хозяину: «Погоди ужо ты!»

Очерк «Обреченные» — это действительно «зарисовка с натуры», потому что автор его на себе испытал адские условия каторжного труда на свинцово-белильном заводе в Ярославле. Это был живой человеческий документ. Очерк Гиляровского появился в «Русских ведомостях» в то время, когда общественность России занимал вопрос о развитии капитализма в стране, когда народники, типа Н. К. Михайловского, не хотели замечать русского пролетариата и его жалкого существования. Глеб Успенский видел, что до «Обреченных» никто еще так смело не говорил о пролетариях, не показывал его бедствий и эксплуатации.

Когда Владимир Гиляровский впервые после долгих скитаний приехал в Вологду в 1878 году, отец, поощрявший занятия сына литературой, преподнес ему подарок. Это была книжечка, вышедшая в Вологде еще в 1873 году, а в ней гимназическое стихотворение Гиляровского. «Листок», напечатанное его учителем Прохницким. «Это еще больше, — вспоминает Гиляровский, — зажгло во мне охоту писать…» Но в новых скитаниях и мытарствах не было времени для литературы, поэтому вплоть до 1881 года создать что-нибудь значительное не удавалось. Лишь изредка, от случая к случаю, выходили из-под его пера небольшие стихотворения, песни, остроумные эпиграммы, но и они писались «для себя» и нигде не печатались. Как-то в театре, где служил Гиляровский, появился редактор «Будильника» Н. П. Кичеев, и Андреев-Бурлак заставил своего друга прочесть ему только что написанные стихи о Волге. Стихи понравились, и 30 августа 1881 года Гиляровский, жадно вдыхая запах свежей типографской краски, читал в «Будильнике» свои строки:

Все-то мне грезится Волга широкая,

Грозно-спокойная, грозно-бурливая,

Грезится мне та сторонка далекая,

Где протекла моя юность счастливая.

Помнятся мне на утесе обрывистом

Дубы высокие, дубы старинные,

Стонут они, когда ветром порывистым

Гнутся, ломаются ветви их длинные…

5. «КОРОЛЬ МОСКОВСКИХ РЕПОРТЕРОВ»

Осенью этого же года, воодушевленный успехами, Гиляровский «окончательно бросил сцену и отдался литературе». Сначала печатал всякую мелочь в «Русской газете», а потом перешел на постоянную работу в «Московский листок», где и проходил суровую репортерскую школу. Работа в этой газете требовала большой энергии, выносливости, смелости и находчивости. «Трудный был этот год, год моей первой ученической работы, — рассказывает Гиляровский. — На мне лежала обязанность вести хронику происшествий, — должен знать все, что случилось в городе и окрестностях, и не прозевать ни одного убийства, ни одного большого пожара или крушения поезда»[14].

И Гиляровский, обгоняя извозчиков, носился по Москве, с убийства на разбой, с пожара на крушение, лазил по крышам вместе с пожарниками, проникал в притоны, трущобы, сидел в трактирах, бродил по ярмаркам, во все вглядываясь, ко всему прислушиваясь, и всегда был в курсе городских новостей.

Вскоре Гиляровский приобрел огромную популярность, стал, по общему признанию, «королем репортеров».

В 1882 году «Московский листок» напечатал его корреспонденции из Орехово-Зуева о громадном пожаре на фабрике Морозовых, во время которого пострадали сотни рабочих и членов их семей. Хозяева и полиция тщательно скрывали причины пожара, но Гиляровский, переодевшись в рваный пиджачишко, в стоптанные сапоги, проник на фабрику, под видом рабочего толкался в очередях по найму, в пивных и трактирах и выяснил истинную причину трагедии — отсутствие элементарных жилищных условий в рабочих казармах. Его корреспонденции в «Московском листке» об этих событиях вызвали брожение среди рабочих. Перепуганные фабриканты жаловались на газету генерал-губернатору. Тот приказал арестовать и выслать автора корреспонденции. Издателю с большим трудом удалось скрыть имя «своего человека», наделавшего столько шуму и доставившего большие неприятности фабрикантам.

«Года через три, в 1885 году, — вспоминает Гиляровский, — во время первой большой стачки у Морозовых — я в это время работал в „Русских ведомостях“ — в редакцию прислали описание стачки, в котором не раз упоминалось о сгоревших рабочих и прямо цитировались слова из моей корреспонденции, но ни строчки не напечатали „Русские ведомости“ — было запрещено»[15].

Вскоре после этих событий, в июне 1882 года, Гиляровский, оказавшись в компании с управляющим Московско-Курской железной дорогой, случайно узнал о большом крушении под Орлом, ставшем вскоре известным, благодаря его корреспонденциям, под именем Кукуевской железнодорожной катастрофы. Ночью страшным ливнем была размыта насыпь, образовалась громадная подземная пещера, в которую вместе с людьми рухнул почти весь поезд. Грязь засосала трупы людей и обломки разбитого состава.

Все это держалось в строгом секрете, корреспонденты к месту события не допускались, но Гиляровский незамеченным проник в специальный поезд, в котором ехало на расследование железнодорожное начальство, и «Московский листок» был единственной газетой, впервые известившей своих читателей о трагических событиях, стоивших жизни многим сотням людей.

Две недели прожил отважный репортер в этой страшной могиле, присутствовал на раскопках даже ночью, дремал, сидя на обломках. При каждом показавшемся из земли трупе его будили, и о каждом шаге работ он извещал свою газету, посылая телеграммы о кукуевской катастрофе. За эти дни Гиляровский пропах трупным запахом, оброс, загорел дочерна, так что брат Всеволода Гаршина, оказавшись на месте раскопок, ужаснулся, увидев его, и тотчас же увез отдыхать в Спасское-Лутовиново, имение И. С. Тургенева.

За время многолетней работы в газетах имя Гиляровского не раз прогремело на всю Россию, а газеты, где печатались его статьи, нередко раскупались нарасхват, так как там сообщалось то, чего нигде нельзя было прочитать.

Около двухсот русских и иностранных корреспондентов съехалось на коронацию Николая II в 1896 году. «И я был единственным из всех, — не без законной профессиональной гордости вспоминает Гиляровский, — проведший всю ночь в самом пекле ходынской катастрофы среди многотысячной толпы, задыхавшейся и умиравшей на Ходынском поле».

Вечером, накануне коронации, он отправился на Ходынское поле. Там уже собирался народ, не только горожане и подмосковные крестьяне, но и жители дальних от Москвы мест пришли за грошевыми лакомствами — пряниками, орехами, пирогами, за коронационными кружками. С вечера поле уже было плотно усеяно народом, гудело на разные голоса. Начало светать. «Вдруг загудело. Сначала вдали, а потом вокруг меня. Сразу как-то… Визг, вопли, стоны… И все, кто мирно лежал и сидел на земле, испуганно вскочили на ноги и рванулись к противоположному краю рва, где над обрывом белели будки… Толкотня, давка, вой… А там, впереди около будок по ту сторону рва вой ужаса: к песку и глине вертикального обрыва выше роста человека прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, как к стене, а толпа сзади все плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплоченную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползали по головам и плечам народа». В этой спрессованной массе людей оказался и Гиляровский, он уже изнемогал от жажды, начал терять сознание, но последними страшными усилиями, пядь за пядью, вырывался из этой воющей, обезумевшей толпы и, оказавшись на свободе, упал у забора беговой аллеи, забылся. Утром на пожарных фургонах, собиравших трупы, Гиляровский вновь был на Ходынском поле, своими глазами видел ужасные последствия катастрофы, многие сотни раздавленных, изуродованных до неузнаваемости людей. А вокруг начинался, как выразился Гиляровский, «праздник над трупами», раздавались подарки, на эстрадах гремели оркестры, пели хоры песенников. Веселились в Москве и преступные виновники катастрофы.

Единственная статья о Ходынке, которая появилась на другой день, была статья Гиляровского в «Русских ведомостях». Ее заглавие было набрано крупными буквами: «Ходынская катастрофа». Она, что называется, выскочила вовремя: другим газетам сейчас же запретили писать об этих событиях. Но Гиляровский уже сказал свое слово, и иностранные корреспонденты один за другим устремились на его квартиру, интервьюировали, ощупывали, фотографировали, восхищались им.

Работа журналиста требовала от Гиляровского не только громадного физического напряжения, но и исключительной находчивости, сметки, оперативности. И «король репортеров» искусно делал свою трудную и подчас очень опасную работу. Об одном из случаев, раскрывающих атмосферу газетной работы Гиляровского, хорошо рассказывает в своих воспоминаниях Н. И. Морозов[16].

Однажды, уже во время работы в «Русском слове», Гиляровский, словно предчувствуя что-то важное для журналиста, явился на пышный бал московской знати. У нефтяного короля Шамси Асадулаева собрались высокопоставленные чины царской Москвы. Гиляровский хорошо знал, что свежие новости непременно будут здесь, и почти весь вечер старался быть ближе к телефону. И действительно в полночь раздался продолжительный тревожный звонок. Гиляровский сейчас же снял трубку. Кто-то взволнованно просил позвать к телефону московского градоначальника.

— Сию минуту, — ответил Гиляровский и, поразмыслив, через некоторое время, подражая градоначальнику, сказал в трубку. — Я слушаю!

— Ваше превосходительство, — заговорил неизвестный торопливо и подобострастно, — в Лосиноостровской злоумышленники пытались ограбить банк, но были замечены охраной, сейчас идет перестрелка…

— Виноват, простите, — перебил Гиляровский. — Вы кого просили позвать к телефону?

— Московского градоначальника, — послышался в трубке недовольный голос.

— Сейчас я приглашу генерала Адрианова.

Пока лакей приглашал градоначальника к телефону, Гиляровский уже мчался на лихаче к Ярославскому вокзалу. Оказалось, что самый ближайший поезд не останавливался в Лосиноостровской. И Гиляровский все-таки решается ехать. У самой Лосинки, в холодную вьюжную ночь, он соскакивает на полном ходу поезда. Через несколько минут, пробившись через толпу народа, окружившего банк, он уже беседует с очевидцами, начальниками, что-то записывает, а с первым же поездом возвращается в Москву и — прямо в редакцию. Назавтра эта новость появилась лишь в одной газете — в «Русском слове» И. Д. Сытина.

Как журналист Гиляровский никогда не испытывал недостатка в свежем материале, и московские газетчики отказывались соревноваться с ним в оперативности. Он всегда был в курсе самых неожиданных событий, начинен самыми свежими фактами жизни. Полный энергии и непоседливый, Гиляровский готов был соглашаться на самые рискованные предложения редакций тогдашних газет.

В 1899 году Гиляровский заведовал московским отделом газеты «Россия». Как-то его пригласили в Петербург на важное редакционное совещание, во время которого Амфитеатров сказал:

— Гиляй, нам для газеты позарез нужно сенсацию. Вся надежда на тебя.

— Все, что будет интересного в Москве, не прозеваю.

— Нет, надо что-нибудь эффектное, крупное, что Москва.

И Гиляровский предложил объехать дикую в то время Албанию, где еще нога европейца, по его словам, не бывала. Предложение было принято с восторгом, сейчас же отпустили средства на покупку оружия и лошади, необходимых для такого путешествия. Вернувшись в Москву, Гиляровский получил заграничный паспорт и через три дня выехал на Балканы. Будучи председателем «Русского гимнастического общества», обладателем большой золотой медали «Наибольшему витязю Душана Сильного», полученной во время олимпийских игр в Сербии в 1897 году, Гиляровский решил по пути заглянуть в Белград к своим друзьям, членам сербского атлетического общества. Как раз в это время, 24 июня, в Белграде было произведено покушение на сербского короля Милана. Кто-то прямо на центральной улице города выпустил в него четыре пули. В Сербии свирепствовал террор, улицы патрулировались, город был объявлен на осадном положении, радикалы и все, кто держался русской ориентации, арестовывались немецким ставленником королем Миланом; жители, объятые паникой, боялись сказать друг другу слово. «Мне было бесконечно жаль видеть, — пишет Гиляровский, — в таком терроре Белград, который так недавно я видел ликующим. Мне до слез было жаль сотни арестуемых… И знал я, и видел, что Милан воспользуется обстоятельствами и передушит все лучшее. А что сделать?!» И Гиляровский с риском для своей жизни принимает смелое решение — разоблачить немецкого ставленника Милана перед лицом мировой общественности.

Он составляет текст телеграммы, переписывает его французскими буквами и посылает в редакцию своей газеты: «Милан придумал искусственное покушение с целью погубить радикалов. Лучшие люди Сербии арестованы, ожидаются казни, если не будет вмешательства держав». На Белградском почтамте телеграмму, конечно, задержали, а автору ее грозила короткая и суровая расправа.

В ночь на 29 июня 1899 года во время страшного тропического ливня друзья из атлетического общества помогли Гиляровскому бежать, переправив его через бушевавший Дунай на венгерскую землю. С первой же венгерской пристани Гиляровский снова телеграфировал на родину:

«Оршава. 29 июня… В Белграде полное осадное положение. Установлен военно-полевой суд. Судьи назначаются Миланом Обреновичем. Лучшие, выдающиеся люди Сербии закованы в кандалы, сидят в подземных темницах. Редакция радикальной газеты „Одъек“, находившаяся в оппозиции с Миланом, закрыта. Все сотрудники и наборщики арестованы. Остальные газеты, частью из страха, частью из низкого расчета, поют Милану хвалебные гимны. Если не последует постороннее вмешательство, начнутся казни. В. Гиляровский».

Уже на другой день телеграмма за подписью Гиляровского появилась на страницах газеты «Россия», а затем обошла европейскую прессу и вызвала «полное презрение к Милану». Иностранные державы действительно вмешались. Сам Милан вскоре после этих разоблачений навсегда исчез из Сербии. «Король московских репортеров» вывел «на свежую воду» сербского короля, раскрыл его интриги. В эти дни, благодаря корреспонденции Гиляровского, газета «Россия» имела исключительный успех, а «короля репортеров» чествовали на специальном обеде за этот «всемирный газетный бум», изменивший историю Сербии репортерской телеграммой.

Необычайно занятый газетной работой, Гиляровский не уставал расширять круг своих литературных интересов и знакомств, печатался в «Русской мысли», сотрудничал в юмористических изданиях («Осколки», «Будильник», «Развлечение»). При всем этом он оставался прежде всего газетчиком. Чехов, начинавший вместе с Гиляровским почти в одних и тех же изданиях, уже в 1885 году считал, что его друг, как он его шутливо называл, «московский оберзнайка», сделался «в последнее время царьком московских репортеров»[17].

В одном из писем Чехов писал о Гиляровском: «Из этого человечины вырабатывается великолепный репортер»[18].

Как журналиста Гиляровского всегда привлекали судьбы простых людей, он не уставал выступать в их защиту, всегда интересовался социальной стороной дела и показывал подлинное лицо истинных виновников трагических для народа событий, поэтому его газетные выступления все чаще приобретали гражданское звучание, острый публицистический характер и привлекали внимание широкой общественности.

«Московский листок», в котором начал свою работу Гиляровский, не мог стать трибуной для журналиста, нередко выступавшего с резкими обличениями современных порядков.

Однажды в подмосковном селении Гуслицы и в некоторых деревнях Рязанской губернии Гиляровский столкнулся с кустарными артелями, производившими спички. Производство их было организовано примитивно, без всякой охраны труда и вредно сказывалось на здоровье рабочих, у них кровоточили десны, выпадали зубы, гнили и отваливались пальцы. Люди отравляли свой организм, погибали, но никто не обращал на это внимания. Гиляровский, сам испытавший на себе вредный труд на белильном заводе, был крайне возмущен таким бесчеловечием. Он решил непременно выступить в печати с обличением хозяев этих предприятий. Но редактор «Московского листка» не решился печатать статьи в защиту рабочих. Молодой журналист не успокоился на этом. Свои статьи он опубликовал в другой газете и все-таки добился запрещения спичечного производства таким варварским способом.

В конце концов Гиляровский вынужден был покинуть «Московский листок». Стремясь вырваться на просторы большой литературы, он становится в 1884 году сотрудником «Русских ведомостей», газеты, в которой печатались лучшие русские писатели. Позже Гиляровский сотрудничал в газетах «Россия», «Русское слово», но именно здесь, в «Русских ведомостях», он приобщился к настоящей литературе и начал с очерка «Обреченные» публиковать свои беллетристические произведения.

6. СУДЬБА ПЕРВОЙ КНИГИ

Когда Гиляровский примчался на лихаче к Сущевке, здесь уже пахло гарью, снег вокруг был покрыт сажей и ветер разносил клочья обгоревшей бумаги. С заднего двора полицейской части поднимался густой дым — жгли тираж книги, запрещенной цензурой.

Измятый и обгоревший лист, с оторванным «на самокрутку» углом, попал в руки автора. На нем было напечатано: «Вл. Гиляровский. Трущобные люди». Это была его первая книга, подготовленная с большим трудом и любовью. С тех пор прошло больше семидесяти лет… Книга, набранная и отпечатанная в одной из московских типографий еще в 1887 году, увидела свет лишь в наши дни[19].

Одно название этой книги — «Трущобные люди» — могло, по словам А. П. Чехова, напугать цензуру, а в книге было собрано пятнадцать рассказов и очерков: «Человек и собака», «Обреченные», «Каторга», «Последний удар», «Потерявший почву»… Все они печатались раньше в газетах и журналах, но собранные вместе приобретали обобщающий смысл, составляли дельную и мрачную картину бедствия и нищеты народа, униженного и задушенного эксплуатацией, выброшенного «на дно» жизни, в трущобы.

А. П. Чехов, знакомясь с уцелевшим у автора экземпляром «Трущобных людей», говорил ему: «В отдельности могли проскочить и заглавия и очерки, а когда все вместе собрано, действительно получается впечатление беспросветное… Все гибнет и как гибнет!»[20].

Книга о «Трущобных людях» открывается очерком «Человек и собака». С большой любовью повествует писатель о тяжелой участи совсем одинокого, бездомного, потерявшего свое имя старика-бродяги из холодной северной губернии. Опустившись на дно, в трущобы старой Москвы, он, подобно горьковскому Клещу, еще надеется подняться, вырваться из подвалов, приютивших его. Но Гиляровский не видит выхода для людей, смирившихся с бродяжной жизнью.

Единственного друга старика-бродяги собаку Лиску поймали «ловчие» и поместили в «собачий приют». Некому теперь, как раньше, греть ноги совсем одинокому бездомному старику, не с кем и словом перемолвиться. Но, тоскуя, он счастлив тем, что другу его живется тепло и сытно. Так и замерз бродяга на льду Москвы-реки с нехитрыми своими мечтами.

«А кому нужен этот бродяга по смерти? — спрашивает писатель, заканчивая рассказ. — Кому нужно знать, как его зовут, если при жизни-то его, безродного, бесприютного, никто и за человека с его волчьим паспортом не считал… Никто и не вспомнит его! Разве когда будут копать на его могиле новую могилу для какого-нибудь усмотренного полицией „неизвестно кому принадлежащего трупа“ — могильщик, закопавший не одну сотню этих безвестных трупов, скажет: „Человек вот был тоже, а умер хуже собаки!“… Хуже собаки!..»

Бездомный бродяга из рассказа «Человек и собака» — одна из многих жертв нищеты и бесправия, бесчеловечных социальных отношений, царящих в буржуазном обществе. Не находя выхода, гибнут и другие герои «этюдов с натуры» Гиляровского. Спивается лакей Спирька («Спирька»), вышиблен из жизни талантливый актер Ханов («Балаган»), жертвой трущобы становится бывший военный Иванов («Потерявший почву»), попадает в публичный дом Екатерина Казакова («Грезы»), на одиночество и скитания обречен солдат Воронов («Без возврата»). Печальна судьба и нищего вологодского крестьянина Никиты Ефремова («Один из многих»), отправившегося на заработки в Москву, так как «дома хлебушка и без его рта не хватит до нового». Раздетый и голодный, бродил он долго по Москве в поисках места, ночевал в зловонных притонах, несправедливо был обвинен однажды в воровстве и посажен в тюрьму.

С суровой реалистичностью, с большим знанием жизни и быта народных низов рисует Гиляровский московские трущобы и их обитателей, раскрывая те социальные условия, которые морально опустошают человека, порождают босячество. Прослеживая судьбы своих героев, писатель показывает трагическую безысходность их нищенского существования, обездоленность народных низов в мире капиталистической наживы. Герои его рассказов и очерков — жертвы эксплуатации, произвола, унижения человеческой личности. Жизнь уродует их, ломает, опустошает, и люди падают и гибнут под ее жестокими и неумолимыми ударами. Но даже на дне они не утрачивают подлинно человеческих качеств. Сила обличения сочетается у писателя с горячей симпатией к трудолюбивому и талантливому русскому народу, с показом его мужества и человечности, с верой в его будущее.

«Радуюсь за Гиляровского, — писал А. П. Чехов. — Это человечина хороший и не без таланта… Книжку его конфисковали еще в ноябре за то, что в ней все герои — отставные военные — нищенствуют и умирают с голода. Общий тон книжки уныл и мрачен…»[21].

7. ПОЭЗИЯ ВОЛЬНИЦЫ

Судьба «сожженной книги» тяжело сказалась на судьбе Гиляровского как писателя. Н. Телешов вспоминает: «Он рассердился, что писателю не дают заниматься своим прямым делом, и в ответ открыл контору объявлений и разразился по тем временам необычайной рекламой»[22]. На пролетках извозчиков, в окнах магазинов, даже в Кремле на царь-пушке появились яркие круглые объявления, извещавшие о конторе Гиляровского. Не зная куда девать энергию, он основал «Русское гимнастическое общество», где показывал чудеса ловкости и своей редкостной, исключительной силы.

Испытав неудачу с изданием первой книги, Гиляровский решил выступить как поэт. Он собрал стихи разных лет и в 1894 году издал сборник «Забытая тетрадь», со страниц которого опять-таки вставал образ поэта-бродяги. В стихотворении «Бродяга» Гиляровский пишет:

Не смейтесь, что все я о воле пою:

Как мать дорогую, я волю люблю…

Не смейтесь, что пел я о звуке оков,

О скрипе дверей да о лязге штыков…

О холоде, голоде пел, о беде,

О горе глубоком и горькой нужде.

Жажда свободы, мотивы желанной вольности определяют содержание лучших стихотворений Гиляровского. Их лирический герой тоскует по воле, рвется из душного каменного города на широкие степные просторы, на берега раздольной могучей Волги и вольного тихого Дона.

Особенно часто Гиляровский обращался к темам казачьей вольницы, любуясь непокорностью, удалью и отвагой русского народа. В поэме «Запорожцы» он рисует сочные образы своих предков из Запорожской Сечи.

С детства был близок и дорог поэту образ народного борца и заступника Степана Разина. Он вставал перед ним особенно часто в годы бурлачества и скитаний по Волге и Дону. Здесь сама природа остро напоминала о Разине. Уже тогда складывались строфы поэмы «Стенька Разин», завершенной Гиляровским в 1888 году и полностью опубликованной лишь в советское время. Поэт не склонен поэтизировать стихию разинского движения, он видит и силу его и слабости. Открывая поэму прологом, Гиляровский указывает на зрелость Разина, подчеркивает глубокую осознанность его решения расправиться с царями, недругами парода, его угнетателями:

— Ведь я иду не на разбой,

Не на беду народу,

Иду в открытый честный бой

За правду и свободу.

Разин полон решимости и бескорыстия в борьбе за народную свободу:

— Ой, не надо мне награды,

Быть царем я не хочу,

Воеводам да боярам

Только долг я заплачу,

Я народу дам свободу,

Я неправду изведу

И опять в свою станицу

Казаком простым уйду.

Поэт смело рисует страдания народа и переживания Разина, терзающего себя осознанием невыполненного долга перед Родиной.

Вот Русь, народ…

Мольбы и стона

Полна несчастная страна.

Поэма о Разине принадлежит к лучшим поэтическим произведениям Гиляровского. Однажды во время про гулки на пароходе по Волге он прочел Горькому всю эту поэму, а потом прислал из Москвы сборник «Забытая тетрадь», где были опубликованы две главы поэмы, случайно пропущенные цензурой. «Разин — здорово! и красиво!»[23] — писал в ответ Горький.

Во многих своих стихотворениях из «Забытой тетради» Гиляровский мечтает о скором приходе солнца и счастья на его землю, верит, что наступит желанное время и «разгонит мрак нависших туч». Но вместе с тем чувства усталости и неверия берут иногда верх. Былые мечтания, по словам поэта, «разбилися в прах», он разучился мечтать о счастье. «Дальше оказывается, — писал Горький, — что у г. Гиляровского нет

В мозгу ни дум, ни веры, ни сомнений»[24].

Стихи Гиляровского к тому же не обнаруживали самобытного поэтического дарования — Горький дал отрицательную оценку второму изданию «Забытой тетради», да и сам Гиляровский вряд ли был удовлетворен своей поэтической работой. Не она определяла его творческое лицо, его поиски и возможности.

8. В ПУТИ И ЗА КНИГАМИ

Отдавшись с новой силой репортерству, он метался в поисках живого жизненного материала: то слал с берегов Дона в «Русские ведомости» корреспонденции о свирепствовавшей там холере, то объезжал гоголевские места на Украине и, собрав интересный материал, издал книгу «На родине Гоголя» (1902), то в качестве корреспондента «Русского слова» отправился на Балканы и печатал статьи о торжествах по случаю 25-летия со дня русско-турецкой войны, а потом выпустил книгу «Шипка прежде и теперь» (1902), то писал гневные статьи о русско-японской войне, разоблачая царских интендантов, наживавшихся на бедствиях народа. Работа журналиста требовала колоссальной энергии и почти не оставляла времени для беллетристики. Лишь в 1900 году Гиляровский выпустил новую книгу своих рассказов — «Негативы», а затем в 1909 году другой сборник — «Были», вобравший в себя рассказы за три пятилетия его творческой работы (1883–1908). Посылая «Негативы» одному из вологодских знакомых, Гиляровский писал:

Здесь все: тревоги и мечтанья,

Порывы прежних бурных дней,

Народа горькие страданья

И беды юности моей!

В «Негативы», как и в «Были», Гиляровский включил значительную часть автобиографических рассказов, связанных с воспоминаниями детства, с годами скитаний по России («Надюшины цыплята», «Дядя», «В огне», «Преступление»), но эти рассказы были далеки от его основных творческих интересов. Он по-прежнему стремился писать о народных страданиях и бедствиях, о «трущобных людях», выброшенных за борт жизни, но цензурные условия не позволяли делать то, что было по душе писателю, поэтому приходилось смягчать откровенные выражения в ранее опубликованных рассказах, давать их под нейтральными названиями («Человек и собака» — «Бродяга», «Обреченные» — «Свинец», «Без возврата» — «Часовой», «Один из многих» — «Обыкновенный случай», «Потерявший почву» — «Некуда»).

В рассказе «На плотах» (1888) писатель вновь обращается к своей теме. Он рисует быт плотовщиков, их тяжелый труд, показывает на судьбе багорщика Никиты разорение деревни, бедственное положение крестьянина. Еще недавно Никита жил своим хозяйством, а теперь распалась его семья, младшие дети умерли «от горла» и «от живота», старший сын ушел в город и погиб в его трущобах. Стоит теперь в деревне почерневшая изба с соломенной крышей, наполовину съеденной коровенкой. Уходя в плотовщики, чтобы прокормить себя и старуху, Никита оставляет значительную часть заработка в московских трактирах. Он уже на пути в трущобы.

Некоторые рассказы Гиляровского о судьбах обездоленных, выброшенных из жизни людей раскрывают отчаяние психологически надломленного человека, окрашиваются настроениями грусти, тоски. Такие лирические, идущие от автора интонации нередко определяют содержание и структуру его новых рассказов («Там, где-то…», «Нумер седьмой», «Беглый», «Ураган», «Песня»).

В 1912 году в Москве вышла еще одна книга дяди Гиляя — «Шутки». В ней писатель собрал рассказы иного плана. Это — совсем «осколочные» зарисовки шуточного, подчас фельетонного характера. Гиляровский дает бытовые сценки из жизни купцов и московских обывателей, военных и полицейских, актеров и газетчиков, раскрывает невежество купечества («Рассказ купца о „Фаусте“», «Лукопериа Грандифлера»), глупое положение полиции и царских чиновников («Следствие», «Макарка»), наглое обирательство торговцев («Готовая обувь») и дворников («Старший дворник»). Но писатель не ограничивается бытовыми зарисовками, он рисует и едкие сатирические картины. Рассказ «Доморощенный Треф» — довольно злая сатира на мещанский быт полустанка Терпиловка Ново-Запихайловской железной дороги, на это болото трясинное, которому нет конца-краю. Здесь никто никогда не читал газет и не интересовался тем, что происходит за полустанком, слышали как-то случайно о какой-то забастовке, но знать о ней не хотели, потому что «своего горя было много — у кур в это время была повальная болезнь, от которой они крутились по двору и падали мертвыми». «Сама же Ново-Запихайловская дорога не бастовала, — с иронией пишет Гиляровский, — и продолжала возить щепной товар и молоко. Попались случайно несколько номеров газеты от проезжих пассажиров, но в них были напечатаны такие страшные вещи, что жандарм и начальник станции предали их уничтожению, почти не читая»[25].

В рассказе «Лукопериа Грандифлера» высмеивается кичливый купец Костыгин, ошеломляющий своих посетителей «научными» названиями цветов. Названия эти он сочиняет на ходу, а один из цветов сада в честь своей дородной супруги, «купчихи неохватной» Лукерьи он громко назвал «Лукопериа Грандифлера».

«Осколочные», «шутейные» рассказы дяди Гиляя насыщены меткими жизненными наблюдениями. Чуткий к живой разговорной народной речи, Гиляровский умел подслушать ее и заботливо сохранял в своих рассказах сочные народные выражения и диалоги.

Вскоре грянула первая мировая война, и Гиляровский вновь выступил как поэт. Он издал три книги стихов: «Казаки» (1914), «Год войны» (1915), «Грозный год» (1916). Но вошедшие в них ультра-патриотические стихи не были оригинальны ни по форме, ни по содержанию.

Как беллетрист Гиляровский не мог развернуть свой талант в жестоких условиях царской цензуры. Он то переключался на поэзию, то совсем замолкал. Только Великая Октябрьская революция дала ему возможность откровенно рассказать о том, что он видел за годы своей жизни.

9. «О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ»

Задолго до революции в одном из стихотворений Гиляровский писал:

Не бойтесь, хоть ветра напевы унылы…

Надейтесь — воспрянут могучие силы,

Весна золотая придет!

Вера в могучие народные силы, ожидание «весны золотой», знание истинного положения обездоленных людей — все это и привело Гиляровского к горячему восприятию Октябрьской революции. Начался самый плодотворный период в его творческой жизни. Гиляровский напряженно работал даже в суровые годы гражданской войны. В декабре 1917 года он закончил и читал друзьям поэму «Петербург», а вслед за этим готовил к печати поэму о своем любимом герое Степане Разине.

Автор этой поэмы, по словам К. Паустовского, встретил революцию как «разворот русского бунтарского духа» и «искал ее истоки в разинщине, пугачевщине, в крестьянских бунтах и „красных петухах“»[26]. Это одностороннее восприятие революции и нашло отражение в его поэтических работах этих лет и особенно в поэме «Петербург».

Несмотря на преклонный возраст, Гиляровский был полон молодой энергии, горячо приветствовал новую жизнь и активно сотрудничал в советской печати («Известия», «Вечерняя Москва», «Прожектор», «Огонек» и др.). За день он успевал иногда побывать в нескольких редакциях — то сдаст статью, то расскажет о старой Москве, то одобрит начинание нового поколения литераторов.

Вездесущий старик появлялся в редакциях, как вспоминает К. Паустовский, неожиданно, перекрывая всех своим гремящим хрипловатым голосом. «— Молокососы!.. — кричал он нам, молодым газетчикам. — Трухлявые либералы! О русском народе вы знаете не больше, чем эта дура мадам Курдюкова… От газетного листа должно разить таким жаром, чтоб его трудно было в руках удержать. В газете должны быть такие речи, чтоб у читателя спирало дыхание. А вы что делаете? Мямлите! Вам бы писать романы о малокровных девицах. Я знаю русский народ. Он вам еще покажет, где раки зимуют!.. Можно, конечно, делать политику и за дамским бюро на паучьих ножках. И проливать слезы над собственной статьей о русском мужике. Да от одного мужицкого слова всех вас схватит кондрашка! Тоже народники! Прощайте! Другим разом зайду. Сейчас что-то неохота с вами балакать»[27].

И он уходил устраивать очередной разгром в другой редакции. Газетная молодежь любила Гиляровского «за его шумную талантливость, неистощимую выдумку». Он был для нее живым олицетворением русского размаха и доброты, народной смекалки и лукавства.

Гиляровский не мог жить только воспоминаниями о прошлом, он смело шел навстречу новой жизни, искренне радовался ей, был чуток и отзывчив на все современное. «…Все еще лихой, бравый, — вспоминает В. Лидин, — гордый своей не поддающейся времени выправкой, с суковатой палкой в руке, он тянулся к молодым, он не хотел отставать…, не сдавался: он шел туда, где были люди, он еще шумел, похохатывал, рассказывал случаи из долголетней своей жизни, „одалживал“ табачок, иногда сгибал руку, чтобы пощупали мускулы, — весь в сегодняшнем дне и меньше всего в прошлом»[28].

Старый писатель спешил сделать то, что не успел сделать за многие годы своей бурной и беспокойной жизни. Не зная отдыха, он отдавал теперь свои последние силы только литературе. В доме Гиляровского и на даче, как и прежде, собирались его давние, старые и новые, молодые друзья. На этих задушевных беседах он рассказывал о жизни, о тех, с кем дружил, встречался, работал рядом бок о бок. Эти рассказы доставляли и автору и слушателям большое удовольствие. Оставаясь один, Гиляровский записывал их почти теми же словами, как рассказывал. Все, что сохранила его удивительная память, все, что когда-то было записано на ходу, иногда даже на крахмальных манжетах, — все это нужно было теперь привести в систему, рассказать живо и образно. «Я просто беру людей, события, картины, как их помню, — говорил Гиляровский, — и подаю их в полной неприкосновенности, без всяких соусов и гарниров». Но в этих его словах еще не вся правда. Он никогда не был «кабинетным писателем», а эта работа требовала большой усидчивости, тщательной шлифовки композиции и слова.

Одна за другой выходили из-под пера Гиляровского книги — «От Английского клуба к музею Революции» (1926), «Москва и москвичи» (1926), «Мои скитания» (1928), «Записки москвича» (1931), «Друзья и встречи» (1934). Книги, над которыми работал в последние годы жизни, ему уже не суждено было увидеть: «Люди театра» (1941) вышли после смерти Гиляровского, а «Записки репортера» так до сих пор, к сожалению, и остались неопубликованными.

Все эти книги, собственно, очень тесно связаны между собой. Они и тематически близки, их сближают и общие герои, и переплетающиеся события — это книги об одной эпохе, и в центре их — образ летописца этой эпохи, самого Гиляровского. Кроме того, и создавались эти книги почти одновременно, а не одна за другой, и лишь по мере накопления близких по замыслу и по теме очерков писатель объединял их одним названием и издавал.

Гиляровский считал себя москвичом и гордился этим. Но он был не только жителем Москвы. Он был великолепным знатоком древней русской столицы, ее бытописателем. Гиляровский собрал и сохранил для поколений любопытнейшие истории о людях Москвы, ее улицах и площадях, бульварах и парках, булочных и парикмахерских, банях и рынках, художественных и артистических кружках, великолепных особняках и грязных трущобах, дворянских клубах и шулерских притонах, «дворцах обжорства» и захудалых трактирах.

Еще в книге «от Английского клуба к музею Революции» Гиляровский обратился к изображению московского быта. Эта тема постоянно волновала писателя и становилась главной в его творчестве советских лет («Москва и москвичи», «Записки москвича»).

Гиляровский стремился показать связь дна древней столицы с жизнью светлых высоких палат. Изображая быт особняков бывших хозяев царской России, он, как никто, хорошо знал, что среди храмов и дворцов ютится нищета. Гиляровский не был бесстрастным регистратором событий и бездушным бытописателем. Он видел социальное неравенство в мире наживы, показывал безудержный разгул дворянской и купеческой Москвы и все ужасы буржуазного города, гибель одаренных людей в его трущобах. С душевной болью писал Гиляровский о трагических судьбах «трущобных людей», обитателей ночлежек, жителей Хитрова рынка и Цветного бульвара, нищих мастеровых и ремесленников «Олсуфьевской крепости», спившихся драматургов и артистов из «Собачьего зала», о барышниках из трактира «Пересыльный», карманниках из «Сибири», крупных шулерах из «Каторги».

В трущобах находили приют «обратники», бежавшие из Сибири и из разных тюрем. Здесь жили семьями, любили, женились, растили детей. Отсюда уже не было выхода в иной мир: мальчики, подрастая, становились ворами, девочки — проститутками.

Гиляровский был частым гостем московских трущоб, тысячи людей погибли здесь на его глазах, и. велика была радость писателя, когда советская власть навсегда покончила с этими гнойниками буржуазного мира.

Уходящая, старая Москва, Москва Гиляровского — это для автора «Москвы и москвичей» фон, который должен оттенить величие новой, растущей Москвы. Словно перед пушкинским Пименом проходит перед ним минувшее. Вспоминая об этом летописце, Гиляровский считал себя несравненно богаче: «На пестром фоне хорошо знакомого мне прошлого, где уже умирающего, где окончательно исчезнувшего, — писал он, — я вижу растущую не по дням, а по часам новую Москву. Она ширится, стремится вверх и вниз_ в неведомую доселе стратосферу и в подземные глубины метро, освещенные электричеством, сверкающие мрамором чудесных зал… Там, где недавно, еще на моей памяти, были болота, теперь — асфальтированные улицы, прямые, широкие. Исчезают нестройные ряды устарелых домишек, на их месте растут новые, огромные дворцы. Один за другим поднимаются первоклассные заводы»[29].

Невиданные силы нужны были, чтобы старая Москва выросла в первый город мира. «Это стало возможно, — говорит Гиляровский, — только в стране, где советская власть». Он считает, что новые поколения людей, не знавшие, «каких трудов стоило их отцам выстроить новую жизнь на месте старой», «должны узнать, какова была старая Москва и какие люди бытовали в ней». И сознание того, что его работа полезна и значительна, делало писателя молодым и счастливым.

Из всех книг, написанных Гиляровским, самой его любимой была автобиографическая «повесть бродяжной жизни» — «Мои скитания», над которой он работал до последних дней жизни. «Пока еще не много сделано, — писал Гиляровский, — но книга будет еще интереснее, чем была. Я живу ею!» Он хотел открыть «Мои скитания» предисловием «От автора»:

Я рожден, где сполохи играли,

Дон и Волга меня воспитали,

Жигулей непролазная крепь,

Снеговые, табунные дали,

Косяками расцветшая степь

И курганов извечная цепь.[30]

Вступление к книге, по замыслу писателя, должно быть расшифровано в процессе чтения всем содержанием книги. В эту повесть он вложил самого себя, рассказав о человеке, много повидавшем на своем веку. Гиляровский рисует яркие картины детства, гимназического быта, политическую ссылку Вологды 60-х годов, судьбы последних бурлаков на Волге, тяжелый труд грузчиков и рабочих белильного завода, изнурительную службу солдат и скитания провинциальных актеров, военные события на Кавказе и быт столицы.

Почти хронологически излагая свою биографию, писатель не ограничивается повествованием о себе. «Мои скитания» — это не только бродяжная жизнь Гиляровского, это — скитания многих людей, подобных ему. Образ автора в повести — не только ее главный персонаж. Он еще и активный свидетель тех событий, которые он описывает, той жизни, которой жил он сам и люди, окружавшие его. Гиляровский пишет о времени, о своих современниках — о «трущобных людях», о «людях театра», о москвичах и людях, живущих в провинции, о своих многочисленных друзьях разных лет. Со страниц книги встают образы простых людей — беглый матрос Китаев, бурлак Костыга, атаман Репка, солдат Орлов, нищие актеры, бедные газетчики — и у каждого из них своя судьба, свой путь в жизни.

В «Друзьях и встречах» рассказчик еще больше отодвигается на задний план, повествуя прежде всего о своих современниках, безвестных и знаменитых. В этой книге Гиляровский создает яркие портреты Льва Толстого, Чехова, Глеба Успенского, Брюсова, Саврасова, пишет о людях, сыгравших когда-то свою роль в истории спорта, рисует типы газетчиков и обитателей дна. И все эти люди даются писателем в самой обычной будничной, житейской обстановке.

Значительный период жизни Гиляровского был связан с театром. О своих театральных скитаниях, о тех, с кем встречался и дружил в это время, он и рассказал в книге «Люди театра», назвав ее «повестью актерской жизни». Ею он как бы продолжил «повесть бродяжной жизни». На фоне того времени, когда театры, по словам Гиляровского, еще освещались керосиновыми лампами, он рисует фигуры своих современников, быт тружеников сцены.

«Люди театра, — писал Гиляровский, — это те, которые живут театром, начиная от знаменитых актеров и кончая театральными плотниками и даже переписчиками пьес и ролей, ютившимися в ночлежках Хитровки…», «Люди театра» — это повесть, только с настоящими именами, датами и местами действия, повесть о действительных событиях, со списанной с натуры обстановкой, с рядом описаний картин или записанных тогда по горячим следам в форме дневников, писем или воспоминаний, вынутых из памяти автора — действующего лица, представляющего собой одного из «людей театра».

Гиляровский рассказывает, что в старые времена в театр не поступали, а попадали, как попадают под суд, под поезд, в тюрьму. Привлекали вольная жизнь, заманчивое будущее! За кулисами актеры не делились на «великих» и «мелкоту». Несмотря на постоянную нужду и скитания, те и другие были убеждены в том, что они люди особенные — люди театра. На сытых обывателей актеры, по словам Гиляровского, смотрели с высоты своего призрачного величия.

— Горд я, Аркашка, — говорил Несчастливцев, шагая пешком из Керчи в Вологду, встретив Счастливцева, шагавшего из Вологды в Керчь…

И пошли вместе старые друзья Гиляровского трагик Николай Хрисанфович Рыбаков и комик Александр Дмитриевич Казаков, с которых писал Островский героев своего «Леса», — один огромный, в рваном плаще, перекинутом через плечо, в порыжевшей на солнце широкополой шляпе, другой — маленький, тощий, в женской кофте, в рваных ботинках, из которых пальцы наружу глядят. С любопытством разглядывают их арестанты, встреченные на пути. Один толкает другого в бок:

— Глянь-ка, актеры! Гы… ты!

— Не смейся, щенок! Может, сам хуже будешь!

Гиляровский любил театр, жил им, знал и понимал тех, кто отдавал ему душу — всю жизнь. В его книге — целая галерея людей — от безвестных перелетных птиц, таких, как скромный, рядовой провинциальный актер Вася Григорьев, который охотно и добросовестно делал все, что ему поручали, до таких великанов, как В. Н. Андреев-Бурлак, А. И. Южин, К. С. Станиславский, М. Н. Ермолова. Тепло вспоминает Гиляровский и об известных провинциальных актерах М. П. Докучаеве, В. П. Далматове, Ф. К. Вольском и о столичных знаменитостях Михайле и Прове Садовских, А. А. Бренко, М. И. Писареве, А. Я. Глама-Мещерской.

В январе 1935 года были написаны последние строки этой книги, предисловие к «Людям театра», и Гиляровский был уже в новой работе, завершал «Записки репортера», писал большую поэму о В. И. Ленине, восторженные стихи о челюскинцах, о советской молодежи.

10. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Последние годы жизни писатель с обостренной тоской вспоминал о русском севере, о своей еще в молодости покинутой родине — Вологодчине. Он искал встреч с северянами, с жадностью выслушивал их рассказы о прелестях родного края, сам мечтал съездить на родину. «Буду отдыхать в первый раз в жизни целое лето без работы, — сообщал Гиляровский писателю-северянину А. Н. Зуеву в июне 1934 года, — в первый раз после 60 лет с лишком непрерывной работы. И уже сейчас на этом первом письме тебе, которое само пишется, я отдыхаю. Мне грезится мое детство беззаботное среди северных вологодских лесов, радостно вспоминаются наши лыжные зимы и ягодные, жаркие и короткие лета… Судьба меня бросила на Волгу, в степи задонские табунные, на Дунай, на Балканы, на Кавказ…

И с той поры я больше не видел прекрасного, то тихого, то грозно-морозного Севера — и вот сейчас… предвкушая грядущее лето отдыха, полного отдыха, уже заранее охваченный поэзией, я вдохновляюсь воскресающими предо мной кусочками красочного детства и первых дней юности, картинами, которые сейчас перед тобой, в твоем Шенкурске…

Морошка золотом на солнышке сверкает,

Рубинами под осень искрится брусника,

Весной луга румянит земляника,

А летом по лесам благоухает

Неповторимая нигде на свете поляника,

Ей родина лишь севера холодная земля.

Что ананасов Сингапурские поля

В сравненье с ней? Что пальмы? Что кокосы?

Лиан ползучих спутанные косы,

Лимоны, апельсины, в Ганге лотос свежий —

Живое украшенье тропиков долины?!

Все это не сменяю я на след медвежий

В глуши родных лесов на зарослях малины!..

Там детство я провел. Там родина моя…»[31]

Тревожный, беспокойный характер не давал писателю отдыха, бросал его из конца в конец земли, и теперь, на закате дней, он тоскует вдали от своей прекрасной родины, воскрешает в своей памяти поэзию детства, радуется, что его молодой друг еще застанет желтеющие северные луга и их, эти «золотые бубенчики, дикие розы холодного севера». Он просит поклониться от него родному краю, и северному «солнышку, и тучам, и лесам дремучим».

Скованный болезнью, почти потерявший зрение, он «остался литератором до своего последнего часа» [32]. Выработанная годами воля и перед смертью не отказала ему. Ночами, страдая жестокой бессонницей, почти восьмидесятидвухлетний старик писал стихи, складывал бумагу гармошкой, нащупывал в темноте очередную складку, чтобы одна строка не наехала на другую.

В ночь на 2 октября 1935 года Гиляровский скончался… Образ этого цельного, подлинно русского по своему духу, чистого сердцем человека остался жить в его книгах. Большой знаток своего времени, связавший собой две разные эпохи, он талантливо рассказал в этих книгах «о времени и о себе».

ОСНОВНАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

1. КНИГИ В. А. ГИЛЯРОВСКОГО

Трущобные люди. Этюды с натуры. М., 1887. Книга была запрещена цензурой и сожжена.

Забытая тетрадь. Стихотворения. М., 1894, 174 стр.; Изд. 2-е. М., 1896, 182 стр.; Изд. 3-е, пересмотр, и доп. М., 1901, 202 стр.

Московские нищие. М., 1896, 16 стр. Негативы. М., 1900, 182 стр.

[Содерж.:] На плотах. — Дядя. — Надюшины цыплята. — Преступление. — Бродяга. — Спирька. — В огне. — Обыкновенный случай. — Свинец. — Беглый. — Некуда. — Последний удар. — Мой брат. — Тиран. — Балаган. — Часовой.

Портной Ерошка и тараканы. Быль в стихах. М., 1901, 19 стр., с илл. (Дешевая библиотека «Детского чтения»).

На родине Гоголя. (Из поездки по Украине). М., 1902, 64 стр.

Шипка прежде и теперь. 1877–1902. М., 1902, 68 стр., с илл.

[Содерж.:] По дороге на Шипку. — В кают-компании. — Бойцы Стальной батареи. — В открытом море. — С моря в горы. — В Тырнове и в Грабове. — Заоблачные позиции. — Благовест на Балканах. — Орлиное гнездо. — Заоблачный бой и панихида. — Шейновский бой. — Апостолы свободы. — Народ и войско Болгарии. — Стихотворение.

Были. 1883–1908. М., 1909, 150 стр.

[Содерж.:] Там, где-то… — Нумер седьмой. — Мой брат. — Часовой. — Дядя. — Божье дело. — Воля покойного. — Свинец. — Беглый. — На плотах. — Преступление. — Человек и собака. — Спирька. — Обыкновенный случай. — Некуда. — Последний удар. — Балаган. — Ураган. — Песня.

Шутки. Сборник рассказов. М., 1912, 118 стр.

[Содерж.:] «Лукопериа Грандифлера». — Ум за разум. — Доморощенный Треф. — У колодца. — Народный спектакль. — Фельдфебель и козел. — Шкилет. — Рассказ купца о «Фаусте». — Следствие. — Макарка. — В редакции газеты. — Пассажиры. — Замоскворецкие любители. — Воздушный шар. — Перелетные птицы. — Испанец. — «Мадам» у мирового. — Электрическое освещение. — Новобранцы. — Репортер. — Утопленник. — В вагоне. — Готовая обувь. — Старший дворник.

Казаки. 1914 год. Стихотворения. М., 1914, 12 стр., с илл.

Год войны. Думы и песни. М., «Улей», 1915, 47 стр.

Грозный год. Стихотворения. М., «Улей», 1916, 88 стр., с илл.

Стенька Разин. Поэма. М., «Берендеи», 1922, 31 стр. 500 экз.

Петербург. Поэма. М., «Берендеи», 1922, 30 стр. 500 экз.

От Английского клуба к Музею революции. М., изд. Музея революции, 1926, 54 стр., с илл.

[Содерж.:] Дворец Разумовских. — Дом поэта Хераскова. — Английский клуб. — Храм праздности. — Праздники. — Революция.

Москва и москвичи. Воспоминания. М., Всероссийск. Союз поэтов, 1926, 128 стр., 4.000 экз.

[Содерж.:] Трущобы Хитрова рынка. — Сухаревка. — Московские трактиры. — Яма. — Засидки.

Мои скитания. Повесть бродяжной жизни. М., «Федерация», 1928, 302 стр. 5.000 экз.

[Содерж.:] Детство. — В народ. — В полку. — Зимогоры. — Обреченные. — Тюрьма и воля. — Театр. — Турецкая война. — Актерство. В Москве. — Репортерство. — С Бурлаком на Волге.

Записки москвича. М., «Федерация», 1931, 238 стр., 5.000 экз.

[Содерж.:] Дворцы и купцы. — Студенты. — Нарышкинский сквер. — История двух домов. — Охотники. Львы на воротах. — Два кружка. — Калачи. Сайки. Парикмахеры. — Каланча. — Чрево Москвы. Лубянка. — Под Китайской стеной. — Хитров рынок. — Труба.

Друзья и встречи. М., «Сов. лит-ра», 1934, 232 стр.

[Содерж.:] Часть первая. Старогладовцы. — Антошка Чехонте. — Сожженная книга. — Певец города. — Грачи прилетели. Часть вторая. Фогабал. — Под «Веселой козой». — Ночь на Цветном бульваре. — Кружка с орлом. — Ученик Расплюева. — Докучаевская трепка. Часть третья. Люди с волчьим видом. — «Пиковая дама», — В шахте. — Тайны Неглинки. — Драматурги из «Собачьего зала».

Москва и москвичи. Очерки старомосковского быта. М., «Сов. писатель», 1935, 392 стр.

[Содерж.:] От автора. — В Москве! — Из Лефортова в Хамовники. — Театральная площадь. — Хитровка. — Сухаревка. — Под Китайской стеной. — Нищие. — Тайны Неглинки. — Ночь на Цветном бульваре. — Кружка с орлом. — Драматурги из «Собачьего зала». — Купцы. — Ляпинцы. — «Среды» художников. — Начинающие художники. — На трубе. — Чрево Москвы. — Лубянка. — Под каланчой. — Булочники и парикмахеры. — Два кружка. — Охотничий клуб. — Львы на воротах. — Студенты. — Нарышкинский сквер. — История двух домов. — Бани. — Трактиры. — «Яма». — Олсуфьевская крепость.

Люди театра. Повесть актерской жизни. М.-Л., «Искусство», 1941, 278 стр. 4.000 экз.

[Содерж.:] Предисловие автора. — Отрывки из автобиографии. — Перелетные птицы (Вася. Пешком по шпалам. Докучаев). — Свет и тени (Друзья. Бурлаки. Яркая жизнь. А. И. Южин. М. В. Лентовский. Театральная публика. Шкаморода. На Хитровке). — М. Н. Ермолова (Восходящая звезда. В провинции. «Реквием». Последняя встреча). — Гамлет (Актер Вольский. Поэт Блок). — Приложения (Провинциальные актеры. Прокормиться бы. В балагане).

Москва и москвичи. Очерки старомосковского быта. М., «Москов. рабочий», 1955, 480 стр. 75.000 экз.; М., «Москов. рабочий», 1956, 400 стр.; М., «Москов. рабочий», 1957, 400 стр.

[Содерж.:] Дядя Гиляй. Предисловие К. Паустовского. — От автора. — В Москве. — Из Лефортова в Хамовники. — Театральная площадь. — Хитровка. — Сухаревка. — Нищие. — Под землей. — Тайны Неглинки. — Ночь на Цветном бульваре. — Драматурги из «Собачьего зала». — Дворцы, купцы и ляпинцы. — Грачи прилетели. — «Среды» художников. — Чрево Москвы. — Лубянка. — Под каланчой. — Булочники и парикмахеры. — Два кружка. — Охотничий клуб. — Львы на воротах. — Студенты. — Нарышкинский сквер. — История двух домов. — Бани. — Трактиры. — «Яма». — «Олсуфьевская крепость». — Вдоль по Питерской. — Восходящая звезда. — Яркая жизнь. — Маг и волшебник. — Друзья. — Дядя Епишка. — Сожженная книга. — В балагане. — Бурлаки. — «Нечаянная радость». — Певец города. — Поэт Блок. — Встречи с М. Горьким. — Жизнерадостные люди.

Трущобные люди. Этюды с натуры. М, Гослитиздат, 1957, 128 стр. 500.000 экз.

[Содерж.:] А. Трегубов. В. Гиляровский и его книга «Трущобные люди». Трущобные люди. Человек и собака. — Без возврата. — Обреченные. — Один из многих. — Спирька. — Балаган. Колесов. — В глухую. — «Каторга». — Последний удар. — Неудачник. — Потерявший почву.

В царстве гномов (Из записок репортера). I. В туннеле артезианского колодца. — II. Полчаса в катакомбах. — В бою. — Грезы. Москва и москвичи. Очерки старомосковского быта. Ростов н/Д, Книжное изд-во, 1958, 424 стр. 75.000 экз.

Мои скитания. Повесть бродяжной жизни. Вологда, Книжное изд-во, 1958, 256 стр. 75.000 экз.

[Содерж.:] В. Гура. Жизнь и книги «дяди Гиляя». — Детство. — В народ. — В полку. — Зимогоры. — Обреченные. — Тюрьма и воля. — Театр. — Турецкая война. — Актерство. — В Москве. — Репортерство. — С Бурлаком на Волге.

Москва и москвичи. Очерки старомосковского быта. Вступ. статья К. Паустовского. М., «Москов. рабочий», 1959, 376 стр., 13 л. илл., порт. 125.000 экз.

На жизненной дороге. Вологда, Книжное изд-во, 1959, 240 стр. 75.000 экз.

[Содерж.:] В. А. Гиляровский. Вст. статья Н. Замошкина. — Козел и «Чайка». — Суслик. — Ага. — Фогабал. — Под «Веселой козой». — Ученик Расплюева. — По следам Гоголя. — Шипка. — Московские газеты в 80-х годах — Моя табакерка.

Примечания

1

Н. Телешов. Записки писателя. Рассказы о прошлом и воспоминания. М., «Сов. писатель», 1950, стр. 23.

2

К. Паустовский. Дядя Гиляй. В кн.: Вл. Гиляровский. М., «Москов. рабочий», 1955, стр. 8.

3

А. П. Чехов. Полн. собр. соч. и писем, т. XIII, М., Гослитиздат, 1948, стр. 189.

4

Там же, т. XX, Гослитиздат, 1951, стр. 75.

5

М. Горький и А. Чехов. Переписка. Статьи. Высказывания. М., Гослитиздат, 1951, стр. 50.

6

«Нева», 1956, № 12, стр. 173.

7

«Правда», 1953, 9 декабря, № 343, стр. 4.

8

Вл. Гиляровский. Мои скитания. Повесть бродяжной жизни. М., «Федерация», 1928, стр. 5–6.

9

В л. Гиляровский. Мои семьдесят пять лет. «Огонек», 1928, 11 ноября, № 46, стр. 7.

10

Вл. Гиляровский. Мои скитания. Повесть бродяжной жизни. М., «Федерация», 1928, стр. 12–13.

11

Вл. Гиляровский. Мои скитания. Повесть бродяжной жизни. М., «Федерация», 1928, стр. 14.

12

Вл. Гиляровский. Мои семьдесят пять лет. «Огонек», 1928, 11 ноября, № 46, стр. 7.

13

Вл. Гиляровский. Москва и москвичи. Очерки старомосковского быта. М., «Москов. рабочий», 1955, стр. 379.

14

Вл. Гиляровский. Мои скитания. Повесть бродяжной жизни. М., «Федерация», 1928, стр. 257.

15

Вл. Гиляровский. Мои скитания. Повесть бродяжной жизни. Вологодское книжное издательство, 1958, стр. 238.

16

Н. И Морозов. Гиляровский — писатель и журналист. «Лит. Вологда», 1956, кн. 2. стр. 225–227.

17

А. П. Чехов. Полн. собр. соч. и писем, т. XIII. М., Гослитиздат, 1948, стр. 127.

18

Там же, стр. 141.

19

Вл. Гиляровский. Трущобные люди. Этюды с натуры. М… Гослитиздат, 1957, 128 стр.

20

Вл. Гиляровский. Москва и москвичи. М., «Москов. рабочий», 1955, стр. 456.

21

А. П. Чехов. Полн. собр. соч. и писем, т. XIV. М., Гослитиздат, 1949, стр. 131.

22

Н. Телешов. Записки писателя. М., «Сов. писатель», 1950, стр. 22.

23

Вл. Гиляровский. Москва и москвичи. М., «Москов. рабочий», 1955, стр. 440.

24

М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 23. М., Гослитиздат, 1953, стр. 80.

25

Дядя Гиляй. Шутки. М., 1912. стр. 17–18.

26

К. Паустовский. Собр. соч., т 3, М., Гослитиздат, 1958, стр. 604.

27

К. Паустовский. Собр. соч., т. 3, М., Гослитиздат, 1958, стр. 602–603.

28

Вл. Лидин. Люди и встречи. М. «Сов. писатель», 1957, стр. 58.

29

Вл. Гиляровский. Москва и москвичи. М., «Москов. рабочий», 1955, стр. 9.

30

Из письма В. А. Гиляровского А. Н. Зуеву. Москва, 1935, Вологодский областной краеведческий музей, 9794/2.

31

Из письма В. А. Гиляровского А. Н. Зуеву. Москва, 15 июня, 1934 г. Вологодский областной краеведческий музей, 9794/1.

32

Вл. Лидин. Люди и встречи. М., «Сов. писатель», 1957, стр. 60.

Content

В. В. Гура
Жизнь и книги дяди Гиляя

1. ЧЕЛОВЕК БОЛЬШОГО СЕРДЦА

2. НА РОДИНЕ

3. ГОДЫ СКИТАНИЙ

4. ПУТЬ В ЛИТЕРАТУРУ

5. «КОРОЛЬ МОСКОВСКИХ РЕПОРТЕРОВ»

6. СУДЬБА ПЕРВОЙ КНИГИ

7. ПОЭЗИЯ ВОЛЬНИЦЫ

8. В ПУТИ И ЗА КНИГАМИ

9. «О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ»

10. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

ОСНОВНАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Примечания