Джон Кей

ИСТОРИЯ ИНДИИ

*

John Кеау

INDIA: A HISTORY

Originally published in the English language

by HarperCollins Publishers Ltd.

Перевод с английского И. Летберга

Компьютерный дизайн А. А. Барковской

Печатается с разрешения издательства

HarperCollins Publishers Limited

Книга подготовлена издательством

«Мидгард» (Санкт-Петербург)

© John Кеау, 2000

© Перевод. И. Летберг, 2010

© Издание на русском языке AST Publishers, 2010

ТАРЕ

Введение

Часто писать историю Индии начинают с того, что жалуются на малочисленность доступных источников. И источники эти принято считать весьма скудными и способными лишь фрагментарно осветить историю одной из древнейших цивилизаций мира. Профессор Р. Ч. Маджумдар в 1950-х годах писал: «Мы не располагаем никакими историческими текстами, написанными до XIII столетия н. э., здесь у нас гораздо меньше подробных сведений, чем о Древней Греции, Риме или Китае». Маджумдар говорил о XIII столетии, поскольку именно тогда северная Индия попала под власть мусульман и их приверженцы постарались увековечить победу ислама. Но 80 % от добрых четырех тысячелетий доисламской индийской истории оказались без исторических описаний.

«Этому недостатку трудно дать разумное объяснение, — продолжает Маджумдар, — но факт сомнений не вызывает»{1}. Если отвлечься от рациональных объяснений, то проявляется прежде всего нежелание индийцев рассматривать свою древнюю историю как академическую дисциплину. Недостаточное количество летописей и мемуаров тяжким бременем ложится на историка. Оно затрудняет реконструкцию событий прошлого и искажает их интерпретацию, превращая ее в занимательный рассказ. Почтенные читатели исторического труда предупреждены. Аттракцион продолжается.

К счастью, за последние пол века ситуация значительно улучшилась. Не то чтобы на свет неожиданно явились летописи, но было проведено множество новых исследований, и другие отрасли науки внесли свой вклад. Я был просто потрясен, узнав, сколько написано трудов по следам этих славных открытий и сделано судьбоносных выводов и находок в результате кропотливого анализа. Таким образом, недостаток документов отчасти восполнен. Исследовательский подход, как розу шипами, оживил повествование спорами, внеся неформальную атмосферу студенческого общества. История, основанная на исторических свидетельствах, выглядит вполне научно, но очень многое в изучении прошлого — даже хронология — привязано к объектам культуры и искусства (монетам, свиткам) и собирается по кусочкам из отдельных надписей, фрагментов устной традиции, письменных произведений, религиозных текстов. Поэтому ныне прежние невразумительные монографии, не опирающиеся на эти источники, придется пересмотреть.

Реконструкция прошлого на основе надежных материалов — занятие прекрасное, но не простое. Гений ученых, которые из обломков, из руин, из «кирпичиков» отдельных фраз смогли выстроить историю одной из старейших и интереснейших цивилизаций, сам по себе достоин эпических поэм. Он заслуживает отдельного повествования, и я в предыдущей книге постарался рассказать об ученых XIX века{2}. Но этот исследовательский эпос продолжается и тоже является частью истории Индии. Историческое повествование, словно каменная лестница, ведет нас в мир древних событий и героев, но и сами ступени могут многое рассказать о том времени, когда они были уложены. И когда столь многое из известного нам получено путем исследований и столь немногое — благодаря свидетельствам, было бы странно не доверять ученым, которые смогли подтвердить свои открытия. Это касается и истории Индии, и, в немалой степени, ее метаистории.

Мне понравилась идея включить в свою работу достижения смежных дисциплин — археологии, филологии, нумизматики, фонетики, истории искусства и других. Я решил, что такой подход будет более всего отвечать общему направлению. Надеюсь на сдержанное отношение скептиков к идеологическим и религиозным искажениям, которым порой подвергаются такие исследования. Надеюсь, что 30 лет постоянных исследований на субконтиненте, множество прочитанного и написанного на эту тему послужат мне оправданием. Д. Д. Косамби, наиболее вдохновенный из индийских историков, заметил, что для исследователя и интерпретатора прошлого Индии наиболее ценным качеством является стремление изучать ее пешком. Он называл это полевыми работами, и название справедливо.

Поля, которые исходил Косамби. и жители, которые были им опрошены, составляют очень небольшую часть окрестностей Пуны в Махараштре. Обладая свободой перемещения, я побывал в более примечательных местах и решил составить такую историю, которая давала бы представление о необыкновенном архитектурном наследии Индии. Лорд Керзон, наиболее жесткий из вице-королей Индии, превозносил индийские древности как «величайшее в мире созвездие памятников старины». Все, кроме тех ученых, что занимаются санскритской литературой, считают эти чудеса архитектуры и скульптуры самыми яркими историческими свидетельствами. Они вдохновили чужеземных любителей древностей на первые исследования, они и сейчас продолжают возбуждать любопытство у миллионов туристов. Для них история индийского зодчества в политическом, экономическом и идеологическом контексте может оказаться полезной.

Памятники тоже до некоторой степени компенсируют недостаток исторических текстов. О царях Тамилнада из династии Чола нам известно почти исключительно благодаря огромному храму Раджараджешвара, высоко возносящемуся посреди мощеной площади монастыря. Он был построен и обставлен в Танджуре XI века. Из надписей в нем мы узнаем о славных походах Чолов и об их щедрых пожертвованиях. Нам даже кое-что рассказывают об устройстве царства. И даже сам размер этого памятника и его величественность ясно говорят о значительности царства и династии. Чтобы построить и финансировать крупнейший храм Индии, Чолам потребовались ресурсы посерьезнее, чем могла обеспечить дельта реки Кавери, где традиционно выращивали рис. Фактически, не окажись в храме надписей и не будь других источников, историки все равно могли бы с уверенностью сказать, что построило его государство, достигшее успехов в торговле и завоеваниях.

Величественные статуи и здания не только вдохновляют на написание истории. Иногда они лишают такой возможности. В экономике и политике определенности немного, зато в религиозных вопросах она имеется в изобилии, поэтому индийская история порой приобретает религиозно-культурный уклон. В результате в большинстве трудов появляются целые главы, посвященные учению Будды, математическим и музыкальным теориям Древней Индии, духовным практикам. Это интересные, увлекательные темы, и они позволяют удачно навести мосты между веками, когда не хватает политических аргументов. Но бывает очень трудно оценить искажения, которые привнесло подобное отношение, скажем, в понимание древнегреческой драмы или в научное толкование европейской истории.

Существует мнение, которое, оставляя в стороне ход индийской истории, да и саму Индию, исходит из того, что вопросы культуры и религии зачастую решаются административными и военными методами под влиянием настроений момента. Я с этим не согласен. Религиозное и культурное самосознание, конечно, важно, но, по свидетельствам многих источников доисламской Индии, оно не является существенной причиной политических разногласий или конфликтов. Его влияние возрастает только в последние десятилетия британского правления. Исторически именно в Европе, а не в Индии религиозные мотивы использовались для оправдания войн и политических гонений.

Однако воспевание архитектуры еще не есть культурная история Индии и даже еще не история культов Индии. Если и возникает уклон, то в сторону хронологии, представлении о чрезвычайной ограниченности отрезка времени, о котором доступна информация. Как это ни странно, хронология зачастую убивает вольность в интерпретации, которой отличаются все труды по истории Индии. Целые века, о которых нет достоверных сведений, складываются «в гармошку», когда сомнительные даты создания произведения опровергаются более ранними сведениями или подтверждаются более поздними. Если, как многие теперь считают, «Артхашастра» Каутильи — руководство по управлению государством, написанное «индийским Макиавелли» — была написана не в IV–III веках до н. э., то все наши представления о природе власти в «имперскую эпоху» Маурьсв (320–180 гг. до н. э.) нуждаются в пересмотре. Точно так же, если Калидаса, «индийский Шекспир», жил не во время следующего «расцвета империи» (а в пользу этой версии говорят только случайные детали), то «золотой век Гуптов» (320–500 гг.) заметно тускнеет.

Анализ синхронности свидетельств эпохи в таких случаях часто дает ненадежные или противоречивые результаты. Вся индийская история искажается, когда начинают комбинировать события и источники. Интересно, что «величайшее в мире созвездие памятников старины» вовсе не сосредоточено вокруг центров власти. О династиях, простиравших свою власть на всю Индию, вроде Маурьев и Гуптов, тоже невозможно что-то утверждать с уверенностью по современным им памятникам. Исключение представляют только новые города Дели и Агра, которые находились под патронажем султанов, Великих Моголов и британцев. Но в более ранних административных центрах, таких как Паталипутра (Патна, Бихар) или имперский Каннодж (возле Канпура, Уттар-Прадеш), осталось слишком мало свидетельств от времен великих империй Маурьев, Гуптов или Вардханов, чтобы судить о влиянии этих правителей. И напротив, можно увидеть более впечатляющие ранние храмы, добравшись в Санчи и Эллору, Канчи и Бадами — на сотни километров в глубь центральной Индии, Декана или на юг.

Традиционно такое несовпадение между центрами власти и архитектуры объясняется тем, что мусульманские идолоборцы разрушали храмы и дворцы в столицах северной Индии. — как это происходило, в частности, в таких богатых религиозных центрах, как Варанаси и Матхура. Фактом остается лишь то, что эти центры все-таки сохранились, как и более поздние дворцы и крепости, постройка которых приписывается не столь могучим правителям, как Гупты или Харшавардхана, претендовавшим на власть над всей Индией, а более скромным династиям, а также купцам и ремесленникам, жившим под их защитой.

Эти более скромные династии, правившие по всей Индии в 1-м и большую часть 2-го тысячелетия н. э., нам известны в основном по надписям. К несчастью, надписи сделаны таким запутанным языком, утверждения в них содержат столько повторений и поэтических преувеличений, а цари и династии, которые в них упоминаются, столь многочисленны и так сбивают с толку, что большинство работ по истории им внимания не уделяют. В одно и то же время на субконтиненте правили от 20 до 40 династий. Попытка уместить все это венценосное многообразие под обложкой популярной книги напоминает интеллектуальный садомазохизм, и этим я заниматься не буду. Но, надеясь на снисхождение читателя, я постарался уделить внимание этим надписям и выделить тех правителей, которые нашли отражение в других источниках или прославились.

Без перечисления длинного списка династий в повествовании возникают бреши. Сжатие и отбор — прерогатива историков, но в имеющихся трудах по истории совершенно не очевидно, почему приходится жертвовать теми или иными веками в угоду «свежести взглядов»{3}. Мой опыт написания статей и политического анализа говорит об обратном. Поскольку большинство сегодняшних «горячих» новостей завтра окажется на свалке, историк должен осторожно подходить к концепции «свежести». В этой книге я совершенно не хочу делать акценты на текущем положении дел, я нарочно их заглаживаю. Текущие дела потому и текущие, что они не завершены.

Если слишком сосредоточиться на настоящем, есть опасность потерять четкость очертаний картины прошлого. Половину этого повествования занимают события XIX–XX веков, как наиболее хорошо освещенные, но нельзя по ним судить о Древней Индии. Также нельзя сказать, что британский и постколониальный период в истории Индии более поучителен только потому, что он лучше задокументирован. Высокомерное предпочтение какого-либо одного периода истории Индии не более объективно, чем стремление рассматривать все события, ставя во главу утла связи с Европой («евроцентризм»), своеобразие Востока («востокоцентризм») или христианские ценности («христианоцентризм»). По-моему, выборочный подход делает историю ущербной. Если обкрадывать прошлое ради модных точек зрения, то в настоящем мы лишимся очарования непоследовательности, причудливых случайностей, человеческой эксцентричности, которые так оживляют сухие описания. Честная оценка рассматриваемого периода на шкале времени или пространственного расположения объекта обязательно принесет плоды.

Если шкала времени отражает продвижение истории, то место задает наклон графика, по которому она продвигается. В динамичном состоянии история несется вперед, в статичном — останавливается или даже начинает пятиться. В таких случаях мы говорим о «безвременьи». Заскочив в случайный ночной поезд и проснувшись спустя 12 часов, чтобы выпить крепкого сладкого чая и поглядеть на унылые поля, путешественник (даже индийский) может испытать некоторые трудности, пытаясь определить свое местоположение. Сельская местность в Индии поразительно однообразна. По большей части это плоская равнина. Далекие горы только подчеркивают ее плоскость. Отдельных деталей не различить. Полоску земли вдоль путей бессовестно захватывает лиловый вьюнок, и блестящие дронго — черные длиннохвостые птицы — сидят на телеграфных проводах, как ноты. Это может быть Бихар, или Карнатака, или, но с тем же успехом, Бенгалия или Туджарат. В других континентальных районах можно выделить определенные зоны, например пустынный район Сахары в Западной Африке, сахель или леса Северной Америки имеют свой характерный вид — равнины, пустыни, горы. Весь индийский субконтинент выглядит одинаково.

Конечно, есть и исключения, обычно — крупные. Гйма-лаи, самая выдающаяся деталь на лике Земли, надежно отгораживают субконтинент от остальной Азии. Таким же образом Западные Гхаты отгораживают его от Аравийского моря. Оба эти массива считаются частью Индии: Гималаи как обитель богов, Гхаты как родина воинственных маратхов. В этих горах рождаются многие индийские реки. Будто бы громадной буквой «V» они отгородили часть южной Азии, определив место, ставшее ареной индийской истории.

Можно провести поучительное сравнение с другими субконтинентами Евразии — например, Европой. Европа за исключением территории бывшего СССР занимает приблизительно ту же площадь, что и индийский субконтинент (более четырех миллионов квадратных километров). Но она вовсе не однообразна. Горные цепи, такие как Альпы или Пиренеи, сильно изрезанная линия берега, полузатопленный континентальный шельф, распределение площади суши по вытянутым полуостровам (Иберия, Скандинавия), отдаленные острова (Британия, Ирландия), горные анклавы (Швейцария, Шотландия). Географические очертания стремятся к разделению, изоляции, региональным отличиям. Вписанные в такие различия племена образуют народы, народы образуют государства соответственно своим территориальным различиям.

Но если европейская география стремится к фрагментации, то для Индии характерна интеграция. Здесь нет отдельных полуостровов, нет снежных хребтов, разделяющих внутреннее пространство. Несколько водоразделов почти круглый год легко пересечь. Леса, когда-то более протяженные, чем ныне, располагались сухим массивом и давали приют диким племенам и множеству отшельников, служили для жителей равнин настоящими кладовыми ценных материалов (дичь, мед, дерево, смолы). Лишь некоторые периферийные районы (Керала, Ассам) были покрыты непроходимыми тропическими лесами. Болота встречались гораздо чаще. Там, где сейчас находятся Бангладеш и индийская Западная Бенгалия, реки Ганг и Брахмапутра проходят, разбиваясь, через сеть каналов, образуя самую протяженную в мире дельту Большая часть Бенгалии, полузатопленная и густо покрытая лесом, стала ареной исторических событий сравнительно поздно. Но и болота служили источником ценных ресурсов и в летние месяцы нещадно использовались. Различные экологические зоны, дополняя одна другую, побуждали к сотрудничеству и обмену. Кочевники и скотоводы, странники и предсказатели, торговцы и воины могли свободно перемещаться через такую удобную страну. Казалось, она готова к интеграции и созданию империи.

Но климат решил иначе. «Индия представляет собой амальгаму разных стран и отчаянных попыток создать из нее единое целое»{4}. Как писал Фернан Бродель, только британцы смогли править всем субконтинентом. Интеграции не возникало, потому что людская масса была огромна, а население слишком многочисленно и разнолико. Но, как ни странно, делая акцент на особенностях окружающей среды, Бродель упустил более очевидное объяснение. Объединение не происходило и интеграция не возникала потому, что география была одинаковой, а вот гидрография вносила различия.

В Индии преобладают тропические температуры, и большую часть года дожди не выпадают. Значит, урожай зависит от короткого сезона юго-западных муссонов. Дожди идут в период с июля по сентябрь, причем неравномерно по территории страны. Количество осадков и степень, с которой в данной местности они могут быть усвоены, стали определяющими факторами. Там, где вода дольше всего задерживалась рельефом, сельское хозяйство развивалось, население росло, образовывались социальные группы. ТЬм, где воды не хватало, росли редкие сухие кустарники, красовались пустые проплешины и каменистые плато, разделяя более благополучные места поселений.

Озера, длинные реки с небольшими порогами, такие как Ганг и Инд, особенно в половодье, которое усиливалось благодаря таявшему в горах снегу, использовались для пополнения запасов воды. В северной Индии от этих рек зависело многое, хотя на протяжении веков менялись площадь земель, которые они орошали, течение рек и даже их число. В разные временные периоды индийская история воспевает великие реки. То Инд в нижнем течении в числе Пяти рек (Пенджаб, «пандж аб»), его притоков. То Две реки (Доаб, «до аб)», область между Джамной и средним течением Пшга, в восточном Уттар-Прадеше и Бихаре.

Могучие системы рек северной Индии известны как самые орошаемые и подходящие для земледелия зоны. И хотя этих зон было несколько, в 1-м тысячелетии дон. э. они слились, образовав плодородный коридор с плотным населением, с северо-запада, где сейчас Пакистан, до Бихара на востоке. Здесь впервые появились меновая торговля, культурное единство и политическое соперничество. Коридор превратился в широкий пояс государств-соперников, сходных идеалами, имеющих общие традиции и претендующих на превосходство. Именно так зарождалась идея всеиндийского владычества у таких строителей империй, как Маурьи, Гупты и Вардханы.

Если позволяла почва, в других реках тоже устраивались открытые водохранилища. На дальнем юге Тамилнад с наступлением ноября и еще несколько недель после прекращения дождей выглядит с высоты как сплошная зона наводнения. Там лоскутные одеяла полей устроены так хитро, что их края образуют резервуары и, прежде чем вода неизбежно высыхала или просто заканчивалась, успевает вырасти рис. Поскольку на полуострове, в отличие от севера, нет заливных лугов, для земледельческих поселков приспособили склоны Западных Гхатов. Мелкие, но многочисленные, как на побережье Кералы, поля обильно орошались.

В других регионах геология позволяла запасать воду в подземных хранилищах. Ее трудолюбиво добывали из колодцев, чтобы полить ограниченный участок земли. При освоении особенно засушливых районов эта подземная вода была единственной, какую удавалось добыть. А поскольку больше половины субконтинента получает менее 80 см осадков в год, таких мест много. Ко всему пространству между западными пустынями Синда — Раджастхана и засушливой частью центральной Индии и Деканским плоскогорьем на полуострове иногда добавлялся широкий пояс, проходящий с севера на юг. Практически определение довольно нечетко, ведь даже «Декан» — скорее удобное название, чем природный объект. Кроме того, этот пояс пересекают крупные реки — Чамбал и Бетва (притоки Джамны), идущие с севера на юг, они образуют коридоры между долиной Ганга и полуостровом. Еще пустоши Индии разрезает Нармада, текущая на запад, образуя четкую границу север — юг. В истории она сыграла роль индийского Рубикона между северными районами и полуостровом. Микрозоны. в которых отмечалось наличие воды, пятнами усеивали Раджастхан и Декан. В исторические времена за обладание ими боролись почти все крупные династии.

Как в лесах и болотах, в засушливых местах тоже имелось свое скудное население— кочевники, обычно воинственные и разводившие лошадей. Засушливые области служили не столь мощными барьерами, как моря и горы Европы. Но все-таки эффект был. Барьеры вызывали разделение, увеличивали различия и со временем приводили к столкновениям интересов правителей. Так рождался великий индийский парадокс, когда страна приветствовала присоединение к какому-нибудь царству, а множество мелких правителей считали своим долгом оказать сопротивление.

В социокультурном смысле этот парадокс, вызванный климатом, выглядит еще более жестко. Он касается чувства «региональности», которое сейчас развито на субконтиненте. В благодатных, орошаемых зонах, где концентрировалось население, прирост сельскохозяйственного продукта вызывал развитие и в других сферах. Археологи отметили этот процесс по зонам распространения оружия и керамики определенного вида. Такие находки позволяли выделить орошаемые области, которые в разное время мигрировали от севера Инда до долины Ганга, Гуджарата, Малвы и до побережья Ориссы в средней Индии. На юге наблюдалось похожее расхождение, хотя там археологических следов часто не находили. Кроме немногих изделий каменного века, история южной Индии не показывает признаков развития вплоть до самого конца 1-го тысячелетия до н. э.

С развитием торговли и ремесел специализация рождала конгрегацию, а конгрегация — урбанизацию. В пределах тех же благодатных анклавов появились идеологическая согласованность, социальное разделение и политические образования. Модели для каждого анклава — эффективная религия, гармоничное общество и легитимное государство — объединили элементы и императивы в набор норм, развившийся из принятых традиций индоарийского народа, который распространился по северу Индии к 1000 году до н. э. Эти индоарийцы, вероятно, были чужаками и имели сильное общество с хорошо разработанными ритуалами и универсальным и богатым средством общения в виде санскритского языка. Была ли Индия и тогда такой же открытой и однообразной, как предполагают геологи, неизвестно, но санскрит и его носители очень скоро стали в ней преобладать. Это произошло почти по всему северу Индии, но не быстро и не без компромиссов. Далее, на запад, восток, к центру Индии и Декану, процесс, неверное названный арианизацией, проходил медленнее и сопровождался такими компромиссами с местными элементами, что было бы правильнее употребить слово «гибридизация». Из этого возникли разные языки и разные социальные группы, которые в условиях различного исторического опыта дали Индии ее региональное разнообразие, до сих пор отличающее жителей Бенгалии и Гуджарата, Пенджаба и Маратхи.

Пантеон богов и духов, почитаемых в каждой зоне или регионе, тоже образовался в процессе гибридизации. Индоарийские боги утратили свою первоначальную личность, приспособившись к местным культам. Так, повелитель Вишну обрел длинный список аватар или инкарнаций. В некоторых частях Индии этот процесс гибридизации идет до сих пор. Каждый год каждая деревня в местности Пудукоттай, в Тамилнаде, отбирает у местного гончара большую глиняную лошадь в пользу повелителя Аянара. Оседлав чудесную новую лошадку, Аянар ночью объезжает деревню, оберегая ее поля от неурожая, а жителей от оспы. Но кто такой этот Аянар? Не кто иной как повелитель Шива, говорят нам. Общеиндийский Шива сам является сплавом различных культов, а теперь он, кажется, узурпирует роль тамильского повелителя Аянара. Но, может быть, это обратный процесс. Для местных жителей именно Аянар присвоил атрибуты Шивы.

С местными языками в Индии вышло то же, что и с богами. Язык маратхи в своей самой ранней форме употреблялся в Махараштре и имел дравидские и санскритские корни. В то же время местная форма, раннедравидская (эта языковая семья теперь представлена только на юге), как считается, была вытеснена более престижной и универсальной санскритской. Однако из этого прецедента неясно, как происходило взаимодействие местных элементов и санскритского влияния. Может быть, говорящие на санскрите беженцы в Махараштре постепенно усваивали прото-дравидскую грамматику? Или был какой-то другой путь?

Более ясный пример арианизации и санскритизации, доказанный сведениями из топографии, явлен в санскритской эпике. Ключевые элементы «Махабхараты» и «Рамаяны» распространились в устной традиции почти по всей Индии. К концу 1-го тысячелетия до н. э. даже в далеком Тамилнаде знали героев Пандавов, воевавших за главенство в междуречьи Ганга — Джамны, и о походе Рамы и Лакшманы из Айодхьи для освобождении госпожи Ситы. Конечно, эти истории рассказывались повсюду, и целый ряд знаменитых названий из них прижился у правителей дальних краев. Многочисленные Айодхьи, Кошалы, Матхуры и Камбоджи появились по всей Индии и особенно в зоне индийского влияния, в Юго-Восточной Азии. Гйбридизация продолжалась, как и с богами. В Карнатаке человек, пишущий на языке каннада, объяснил мне, что, несмотря на все усилия правительства Банголора по развитию языка каннада, селяне до сих пор настаивают на том, чтобы их деревни назывались на санскритский манер для большей респектабельности и чтобы на почте было удобнее читать адреса.

Переименовывая города и предметы, некоторые цари пытались на самом деле сменить моду в соответствии с идеальными моделями санскритской литературной традиции. Правители Раштракуты в Махараштре VIII–X веков в архитектуре своего колоссального храма в Эллоре отобразили Гималаи. Храм был назван в честь Шивы, повелителя горы Кайласа (сейчас это пик в Тибете), но в нем почитаются и тибетские реки в виде чувственных богинь — госпожи Ганги и госпожи Джамны. В стремлении обладать толикой священной географии Чолы в самом деле перенесли часть воды из священного Ганга на расстояние в две тысячи километров, чтобы наполнить пруды храма и каналы вокруг Танджура. Так им хотелось иметь святую землю северной Индии в сердце Тамилнада.

География, как и история, казалась чем-то, что можно повторить. На табличках, как на Тадж-Махале, могольские падишахи постарались воплотить мусульманские представления о рае — душистая зелень, проточная вода и белый мрамор. Позднее в заросших деревьями «горных станциях» британцы воплотили собственные идеи — зеленые двускатные крыши, кладбища с воротами, дорожки с перилами и заросли фуксии. На карте появились новые названия — Аннандейл и Веллингтон. Номенклатура была цензурирована и англифицирована.

Теперь названия стали народными. Это смутное время и для посетителей Индии, и для тех, кто пишет о ней. Процесс пересмотра еще далек от завершения, шансы найти вариант произношения и названия, понятный и приемлемый для всех, очень невелики. Возможно, рискуя кого-то обидеть, я продолжаю называть Мумбаи Бомбеем, Колкоту Калькуттой, а Ченнай — Мадрасом. Для неиндийцев эти названия более привычны. С другой стороны, я придерживаюсь вариантов названий Пуна, Авадх, Ганг, Пенджаб, которые могут оказаться непривычными для неиндийцев. Они, однако, довольно часто встречаются в разных исторических трудах, посвященных южной Азии.

Для всякого, кто не знаком с санскритом и персидским языком, другой большой проблемой является транслитерация. И снова я не претендую на последовательность. В большинстве слов я сохраняю конечную санскритскую «а» (Рама, а не Рам, «Рамаяна», а не «Рамаян» и т. д.), использую букву «ч» (Чола) и «ш» для многочисленных санскритских вариантов этого звука (Вишну, Шива, Шатавахана и Шака). При внимательном прочтении читатель, несомненно, обнаружит множество недочетов, за которые ответственен почти всегда автор — не редактор. И конечно, он же отвечает за все ошибки, упущения, обобщения и упрощения, которыми изобилуют пять тысяч лет бурной истории.

Глава 1

МИР ХАРАППЫ

3000–1700 гг. до н. э

Прорыв вод

В индуистской, как в иудейской и христианской традициях, начало древней истории часто отсчитывают от Всемирного потопа. Потоп выполняет двоякую задачу: смывая старый мрачный мир с его порядками, он создает новый, более однородный, в котором каждый чувствует себя потомком одного оставшегося в живых праотца. Новое начало предвещает в будущем многочисленные всходы.

Потоп в Библии — кара Господня. Разгневанный неповиновением погрязшего в грехе человечества. Бог решает покончить со своим великим творением, сочтя, что спасения заслуживают только праведный Ной и его близкие. Они должны дать людям еще один шанс. В сравнении с этим индийский потоп выглядит совершенно иначе. Согласно наиболее ранним версиям, потоп, смывший народ Индии, был чисто природным явлением. Ману, индийский вариант Ноя, выжил только благодаря проявленной им доброте. И, что особенно удивительно для общества, поклонявшегося богам ветра и грозы, ни одно божество в истории потопа даже не упоминается.

Однажды, когда Ману совершггл утреннее омовение, ему в руки вместе с водой попала маленькая рыбка.

Рыбка стала молить Ману о защите, сказав: «Вырасти меня, и со временем я спасу тебя». Маленькая рыбка просто боялась быть съеденной своими более крупными собратьями и нуждалась в защите, пока не подрастет. Она попросила держать ее в отдельном сосуде. Ману так и сделал. Потом, когда сосуд стал ей мал, он выпустил ее в пруд и наконец в океан.

И вот однажды рыба предупредила Ману о надвигающемся потопе, посоветовала построить судно и, когда начнется потоп, взойти на борт. В указанный час вода начала подниматься, и Ману сел на построенное судно. Тогда рыба подплыла к нему, и он привязал веревку от судна к ее рогу [возможно, это была меч-рыба], и они быстро поплыли к одной из гор на севере. Там рыба велела Ману, привязав судно к дереву, подняться к вершине, а идти вниз только тогда, когда наводнение пойдет на спад.

И вот он стал постепенно спускаться, поэтому склон получил название Манораватаранам, или «нисхождение Ману». Вода залила все три мира, спасен был один Ману{5}.

Такова самая ранняя версия Всемирного потопа, изложенная в «Шатапатха-брахмане», одном из многих устных приложений к священным гимнам, известным как веды, которые сами по себе являются одними из древнейших религиозных сочинений в мире. Изложенные на санскрите, классическом языке Древней Индии, некоторые веды созданы до начала первого тысячелетия до нашей эры. Вместе с более поздними сочинениями, такими как брахманы, и двумя великими эпическими поэмами, «Махабхаратой» и «Рамаяной», они составляют то блистательное литературное наследие, на котором традиционно базируются все наши знания по истории Индии примерно до 500 года до н. э.

Первоначально история с Ману и Всемирным потопом служила простой цели — представить нового прародителя человечества и заодно объяснить название горы. Но, как обычно бывает, следующим поколениям такое содержание мифа показалось слишком скромным. С высоты прошедших тысячелетий заметно, как миф — этот дым от костра истории — нагружался все более весомой смысловой нагрузкой. Со временем боязнь маленькой рыбки быть съеденной более крупными сородичами стала индийской метафорой общественной анархии (Матсья-ньяя, «обычай рыб»), эквивалентным широко известному понятию «закон джунглей». Потоп и историю Ману, как и в случае с Ноем, стали рассматривать как способ положить конец хаосу. А кто, как не бог Вишну, может организовать все наилучшим образом и спасти человечество? Одно из младших божеств во времена создания вед, постепенно Вишну занимал все более заметное место в индуистском пантеоне, со временем превратившись в великого хранителя мира и заняв второе по значению место в индийской троице. Соответственно, и потоп со временем приобрел символическое значение победы порядка над хаосом в результате божественного вмешательства, а рыба (Матсья) стала считаться первой из девяти главных инкарнаций (аватар) бога Вишну. Миф, сколь бы древним он ни был, служит задачам текущего момента. Впрочем, это справедливо не только для истории Индии.

Некоторые историки очень точно датируют Всемирный потоп, относя его к 3102 году до н. э. Этот год, определенный путем скрупулезных расчетов, они считают началом нашей современной эры — Кали-юги. согласно индийской космогонии. Именно тогда Ману стал праотцом нового народа, а также великим правителем и законодателем. Этот год также — первая правдоподобная дата в истории Индии, заслуживающая уважения хотя бы потому, что определена со столь невероятной точностью.

Другие историки, признавая значимость 3102 года, считают, что в это время произошел не Всемирный потоп, а началась великая война в Бхарате. Конфликт в духе троянского привел к битве, произошедшей неподалеку от современного Дели. В войну оказались вовлечены как люди, так и боги; ее пережившее тысячелетия описание дается в санскритской поэме «Махабхарата». Состоящая примерно из 100 тысяч строф (шлок), «Махабхарата» сама по себе является великим эпическим памятником. Именно война, а вовсе не потоп, по мнению этих историков, должна быть признана событием, ознаменовавшим наступление современной эры в 3102 году до н. э. Считается, что эту дату подтверждают сложные астрономические расчеты, а также вырезанная на камне надпись в храме в Айхоле в южноиндийском штате Карнатака.

Однако автор этой надписи, сделанной почти четыре тысячи лет спустя в храме, отстоящем от Дели на 1600 километров, мог и ошибиться. Согласно генеалогическим спискам в пуранах, более поздних собраниях «древних легенд», между потопом и войной сменилось пятьдесят девять поколений. Более современные исследования также указывают на то, что война произошла гораздо позднее 4-го тысячелетия до н. э. Как сказано в классическом многотомном труде «История и культура индийского народа», опубликованном в 1950-х годах после обретения Индией независимости от иностранной власти и иностранных историков, это величайшее событие в истории страны, вдохновившее создание самой длинной в мире поэмы, «не могло произойти ранее 1400 года до н. э.».

Тем не менее 3102 год до н. э. уже вошел в анналы индийской истории. Печальная неопределенность ранней хронологии Индии такова, что опора на реальную дату — немыслимая роскошь для историка. Косвенное подтверждение того, что этот год все же мог относиться ко времени потопа, пришло из далекого Ирака, с раскопок одной из древнейших цивилизаций Месопотамии. Археологи обнаружили следы страшного наводнения, затопившего шумерский город Шуруппак. С известной долей вероятности наводнение датируется концом 4-го тысячелетия до н. э., так что 3102 год для этого события вполне подходит.

Это шумерское наводнение и рассказ о нем в эпическом «Сказании о Гйльгамеше» считаются наиболее вероятным источником легенды о Всемирном потопе в христианской и иудейской традициях. Однако в индийских легендах «шумерская версия» оказалась отраженной более точно, чем в библейских. Например, как в поздней индуистской традиции рыба, спасшая Ману, ассоциируется с инкарнацией бога Вишну, так и шумерское божество, ответственное за спасение человечества, часто представляется в виде рыбы. «Такое совпадение в деталях поразительно!» — заметила Ромила Тхапар{6}. Для ученых вроде Тхапар. любящих подчеркнуть культурные заимствования, подобное совпадение деталей — серьезный аргумент в пользу того, что у самого популярного мифа из Книги Бытие и индийской легенды был общий шумерский прототип.

Тенденция синхронизировать и связывать события в Индии с событиями и достижениями стран, лежащих к западу, периодически возникает в индийской историографии, вызывая возмущение многих индийских историков. Это возмущение иногда бывает настолько сильно, что некоторые впадают в другую крайность, полностью отрицая привнесение каких-либо творческих элементов, технических изобретений, даже стилистических литературных оборотов в индийскую культуру с запада (о, простите, с Запада). И в случае с потопом у них, возможно, есть существенные аргументы. Народы северной Индии живут по большей части на аллювиальных равнинах, созданных системой часто меняющих свое русло рек и подверженных ежегодным муссонам. Поэтому у них не только несравненно больший опыт переживания наводнений, чем в засушливых землях более западных стран Азии, но и гораздо более серьезные основания их бояться.

Сегодня наводнения, которые ассоциируются в основном с восточным побережьем Индийского субконтинента и с Бангладеш, ежегодно затапливают огромные территории бассейнов Инда и Ганга. И так было всегда. Одно из таких наводнений в бассейне Ганга, примерно датируемое археологами 800 годом до н. э., погубило Хастинапуру город, который после великой войны Бхараты стал столицей царства потомков Арджуны, одного из главных героев этой битвы. Поскольку затопление Хастинапуры нашло отражение в санскритских текстах и поскольку в тех же текстах говорится о том, что в тот момент городом управлял седьмой правитель «со дня великой войны», примерная дата самой войны может быть приблизительно определена как 975 год до н. э.

Итак, для битвы титанов, запечатленной в «Махабхарате», у нас уже есть три даты: 3102, 1400 и примерно 950 годы до н. э. Даже для «предыстории» пара тысячелетий — солидная разница. Так что история Индии, без сомнения, очень древняя, оставляет ученым большой простор для маневра. Пространные, сложные, с утраченными фрагментами тексты вед были записаны много лет спустя после их создания. Достаточно одного неправильно переведенного слова, чтобы внести полную путаницу. С другой стороны, открытие любого нового источника может привести к значительному пересмотру принятого хода событий.

Еще одно наводнение, серьезно претендующее на роль Всемирного потопа, в котором выжил Ману, произошло значительно позже шумерского, но раньше хастинапурского. Оно затопило долины в нижнем течении Инда, находящиеся сейчас на территории Пакистана. Геологи считают, что оно произошло вскоре после 2000 года до н. э. и что это могло быть не одно, а целая серия последовательных наводнений. Явились ли причиной изменения климата тектонические процессы, приведшие к образованию запруд в нижнем течении реки, или это просто был результат заиления русла, остается неясным. Но каковы бы ни были причины, для первых земледельцев, активно осваивавших эти плодородные земли, выращивая на них зерновые культуры, они стали катастрофой. Основой успешного ведения хозяйства было умение использовать ежегодные подъемы уровня воды в реке для орошения и удобрения полей. Богатые урожаи вели к росту благосостояния, способствовали развитию ремесел, ускоряли торговлю. Поселения превращались в города. Так вдоль нижнего течения Инда и его притоков выросла одна из первых городских цивилизаций, современница цивилизаций на Ниле и Евфрате, способная, как и они, претендовать на звание «колыбели цивилизации».

И тогда, вскоре после 2000 года до н. э. по данным археологов, начались наводнения. Возможно, они не сразу уничтожили эту раннюю культуру, но постепенно привели к ее исчезновению. Слой за слоем ил и песок из Инда, принесенные водой и ветром, покрывали улицы, приводили к загниванию деревянных конструкций, огромными кучами скапливались на крышах домов. Уровень земли вырос на десять метров, вслед за ним поднялся и уровень грунтовых вод. Тем временем река продолжала свое течение, прокладывая все новые русла. Над крышами городов, погребенных под тоннами речных наносов и преданных забвению, уже другие люди пасли коз, сеяли семена и слагали мифы. О великой цивилизации больше не вспоминали.

О ее существовании даже и не подозревали почти четыре тысячи следующих лет, если точнее — до начала 1920-х годов. По чистой случайности индийские и британские археологи, исследуя гораздо более поздние развалины Мохенджо-Даро в Синде и Хараппы в Пенджабе, сделали открытие века, обнаружив доисторическую цивилизацию. Они назвали свою находку «цивилизацией долины Инда», указав на ее очевидное сходство с египетской и шумерской. Они даже считали ее их боковой ветвью. В дальнейшем, по мере изучения этой сложной и на удивление однородной культуры, цивилизации долины Инда присваивали разный статус. А когда выяснилось, что в нее входит множество других городов, многие из которых расположены далеко от долины Инда, она была переименована по названию одного из них в цивилизацию Хараппы.

Так неожиданно история Индии получила богатую доисторическую родословную, древность которой доказана археологически. Она стала достойным дополнением к богатейшему санскритскому литературному наследию, порой сводящему с ума своей запутанностью, включающему веды и связанные с ними тексты, брахманы и пураны, а также эпос, такой как «Махабхарата». Эти два очень разных источника, один чисто археологический, второй чисто литературный, теоретически должны дополнять друг друга. И тогда эту древнюю и чрезвычайно изысканную цивилизацию можно будет детально рассмотреть во всей полноте.

Хараппские находки включают здания, инструменты и другие памятники материальной культуры, ювелирные украшения и ряд скульптур. По ним удалось представить детали домашней жизни людей, их пищу и способы обработки отходов. Было доказано существование морской торговли с шумерами, что позволило провести перекрестные датировки. Другие датировки, полученные с помощью радиоуглеродного метода, имеют точность плюс-минус столетие. У жителей Хараппы даже имелось что-то наподобие письменности: сейчас определено около четырехсот знаков, каждый из которых предположительно представлял собой одно слово, читались они справа налево. Санскритологам быстро стало ясно, что к санскриту, языку ведийского наследия, они отношения не имеют. Но это могла быть разновидность протодравидийского языка, прародителя языков южной Индии, а написание символов выявило сходство с брахми — древнейшей из известных сейчас и прочитанных письменностей Индии. Кажется, это вопрос только времени и скрупулезной работы — и хараппский язык будет понят, что даст возможность раскрыть тайны этой цивилизации.

Но пока, несмотря на усилия ученых разных стран и колоссальные возможности компьютеров, язык дешифровать не удается. Так что никакого понятного сообщения, написанного самими хараппцами, у нас нет. Кем они были? Кому поклонялись? Было ли у них государство или государства? Об этом они ничего не говорят. Как они туда пришли? И что случилось с ними в конце? Этого мы не знаем. Их история состоит лишь из приблизительных дат. городов, остатков различных производств и произведений искусства, но ни одного описанного самими жителями события в ней нет. Мы имеем общество с выдающейся, развитой культурой, но, за исключением нескольких малополезных косточек, общество без людей, без единого имени.

С другой стороны, имена и названия — именно то, что в изобилии сохранила для нас ведийская санскритская литература. Цари и герои, боги и демоны, места и народы в немыслимом количестве мелькают в ведах, брахманах, пуранах и эпосе, словно это уже готовый исторический указатель. И хотя ни единое место, ни один глиняный черепок или другой найденный предмет не может быть с уверенностью соотнесен с конкретными людьми, создававшими эти стихи, и хотя их хронология покрыта пеленой неопределенности, мы знаем, что они называли себя арья (отсюда — арии), мы знаем их образ жизни, знаем, как было устроено их общество, знаем их веру и их неисчислимых предков и потомков. Коротко говоря, это был народ, гордящийся своим героическим прошлым, ведший свою родословную, поколение за поколением, от самого Ману, народ, чьи записи могли бы тем самым дать те человеческие детали, которых столь не хватает загадочной цивилизации Хараппы.

Это было бы здорово. Но на деле, как будет показано, хотя две цивилизации — хараппская и арийская — частично совпадали и в пространстве, и, возможно, во времени, никаких связующих нитей между ними нет. Так что история Индии начинается с очевидного парадокса. Только в последние годы появились некоторые данные, условно подтверждающие связь между ними. Но этих данных мало, и выводы по ним сделать невозможно. На сегодняшний день по-прежнему остается впечатление, что история Индии началась с двух не связанных между собой культур.

Однако такое положение вещей может служить своего рода предупреждением. Несмотря на утверждения историков-националистов, Индия в ее географических границах не является и никогда не была единой политико-культурной общностью. Так, сегодняшнее деление на Пакистан, Индию и Бангладеш, само по себе указывающее на отсутствие внутреннего единства, все же остается сильным упрощением присущего стране многообразия. Если проводить аналогии, то Индию нужно сравнивать не с Египтом или Грецией, а с такими близкими по размеру региональными образованиями, как Средний Восток или Европа. И подобно тому, как ранние цивилизации в Египте и Месопотамии на Среднем Востоке расцветали почти независимо друг от друга, или подобно тому, как позднее в Европе Византия и династия Каролингов боролись за превосходство, не обязательно вступая при этом в конфликт друг с другом, — нечто подобное было и в Индии.

К сожалению, это не та ситуация, когда историю легко превратить в плавно текущий рассказ. Для столь масштабного образования, как Южно-азиатский субконтинент, выстроить линейную последовательность смен одной расцветающей культуры другой, одного основателя империи другим, одной династии следующей практически невозможно. Только без всякой опоры на точную хронологию, без доказательств последовательности событий можно считать, что хараппская цивилизация с ее археологическими находками предшествовала арийской с ее литературой.

Настоящая империя

Простому человеку, знакомому с культурой Египта времен фараонов, результаты раскопок в Хараппе могут показаться бледными и скудными. Трудно не посочувствовать первому археологу, побывавшему в Мохенджо-Даро. «Я был сильно разочарован», — написал Д. Р. Бхандаркар в своем отчете. Он посетил пустынную провинцию Синд зимой 1911/12 года в качестве главного археолога Западных провинций Археологической службы Индии. Это он напомнил, что «Мохенджо-Даро» переводится как «холм мертвых». Там был один большой холм и шесть холмов поменьше. Потом он долго корил себя за свои слова о том. что «это место не скрывает остатков какого-либо древнего памятника»:

Согласно представлениям местных жителей, это руины города, построенного каких-то двести лет назад. И это звучит правдоподобно, поскольку найденные кирпичи имеют вполне современный вид. Кроме того, среди развалин не обнаружено ни одной резной терракотовой скульптуры{7}.

В этом утверждении неверно абсолютно все, его можно считать одной из величайших археологических глупостей.

Сегодня обычные посетители, легко прощающие отсутствие «резных терракот», все же жалеют, что в Мохенджо-Даро нет пирамид, нет зиккуратов, украшенных скульптурами башен, нет могучих курганов, возвышающихся над проходящими глубоко в земле пыльными улицами. При первом знакомстве с хараппскими раскопками видны одни фундаменты, и может показаться, что даже самые большие из раскопанных мест никогда настоящими городами не были.

Это, бесспорно, не так. Когда-то в глубине «холма мертвых» кипела жизнь. За сохранившимися гладкими, безо всяких украшений стенами жили люди, трудились ремесленники, продавали товары торговцы. То, что там не было привлекающих внимание памятников, отнюдь не означает слабости власти или недостатка самоуважения. Хотя, конечно, это кое-что говорит о характере управления хараппским государством и об устройстве общества, а также указывает на ограниченность создателей городов в выборе строительных материалов.

Четыре тысячи лет назад в нижней части долины Инда камень был столь же редок, как и ныне. Дерева, хотя его было больше, чем сейчас, видимо, хватало на стропила для крыш, но не на строительство самих домов. Его в основном использовали как топливо в печах для обжига кирпичей. Вообще, хараппцы строили почти исключительно из кирпича, обжигая его как на солнце, так и в печах. О прекрасном качестве этих кирпичей свидетельствует то, что много построек из такого, казалось бы, хрупкого материала сохранилось до наших дней. Подчеркнув, что эти кирпичи «имеют вполне современный вид», Бхандаркар, не подозревая о том, сделал хараппским строителям огромный комплимент.

Однако строительство из кирпича имеет свои ограничения, и хараппцы об этом прекрасно знали. Кирпичные постройки могут иметь большую площадь, их удобно делить на отдельные внутренние помещения. В плане многие дома Мохенджо-Даро сопоставимы по размерам с современными, а некоторые, видимо общественные, здания занимают площадь в половину футбольного поля. Некоторые, скорее всего оборонительные, стены достигают тринадцатиметровой толщины. С другой стороны, в отличие от тесаного камня, кирпич должен быть небольшим, иначе трудно достичь хорошего качества обжига. Он меньше, чем камень, подходит для возведения высоких построек. Солнце, соль и ветер разрушают скрепляющий кирпич известковый раствор, а высота постройки может привести к тому, что стены под тяжестью своего веса начнут трескаться и расходиться. Поэтому почти все (если не все) дома в Мохенджо-Даро имели не более двух этажей. Даже если представить, что хараппцы решились бы возвести что-нибудь столь монументальное, как их египетские современники. ясно, что осуществить этот замысел им бы не удалось.

Нужно отметить, что невыразительные холмы из песка и почвы, скрывшие города и поселения времен Хараппы, произвели впечатление на преемников Бхандаркара из Археологической службы. К счастью, проигнорировав его отчет, Р. Д. Банерджи и сэр Джон Маршалл предприняли собственные исследования Мохенджо-Даро в конце 1920-х годов. Их работу продолжили Эрнест Маккай и сэр Мортимер Уилер, которые также вернулись к холмам Хараппы в Пенджабе, поскольку при постройке там в XIX веке 160-километровой ветки железной дороги из Лахора в Мултан для насыпи были использованы кирпичи, очень напоминавшие кирпичи из Мохенджо-Даро. Исследования этих, а также многих других мест, проведенные после завоевания независимости и раздела субконтинента на Индию и Пакистан в 1947 году Б. Б. Лалом, Дж. П. Джоши, С. Р. Рао, М. Рафиком Мугалом и многими другими, принесли выдающиеся результаты. Что поражало всех ученых и что остается одной из самых специфических черт хараппской культуры — очевидная схожесть друг с другом нескольких сотен известных на сегодня поселений. «Наше главное впечатление заключается в удивительном единообразии хараппской культуры — как во времени, на протяжении нескольких веков ее расцвета, так и в пространстве, по всей огромной территории, которую она занимала», — таково было заключение одной из работ{8}.

Например, повсеместно встречавшиеся кирпичи были одинакового, стандартного размера. Стандартными, выполненными по одной системе были и каменные кубики, использовавшиеся как гирьки при взвешивании. Одной системе подчинялась ширина дорог и улиц: улицы были в два раза шире, чем боковые переулки, а главные проезды либо в два, либо в полтора раза шире улиц. Большинство раскопанных на сегодня улиц — прямые и идут либо с севера на юг, либо с востока на запад. Планы городов вообще подчинялись жесткой схеме, которая сохранялась и при многочисленных перестройках. Как правило, город состоял из двух четко разграниченных поселений: из «нижнего», жилого и торгового, и из расположенной на массивном кирпичном фундаменте «цитадели» с ее более внушительными постройками. «Цитадель» всегда располагалась к западу от «нижнего города». Так что поселения Хараппы были не просто первыми городами Индии, а первыми в мире городами, построенными по строгому плану. В дальнейшем предварительное планирование отнюдь не было свойственно индийскому градостроительству по крайней мере до XVIII века, когда махараджа Джай Сингх решил построить «розовый город» Джайпур в Раджастхане.

Инструменты, посуда, используемые для их изготовления материалы тоже подтверждают тезис о полном единообразии. Незнакомые с железом— впрочем, неизвестном никому в 3-м тысячелетии до н. э., — хараппцы с неистощимым терпением резали, пилили, сверлили с помощью стандартного набора инструментов из кремнистого известняка (разновидности кварца), а также меди и бронзы — единственных, наряду с серебром и золотом, доступных им металлов. Из них же отливались сосуды и статуэтки, изготавливались разнообразные ножи, рыболовные крючки, наконечники для стрел, пилы, зубила, булавки и браслеты. Как и в случае гончарной продукции — тарелок, чаш, кувшинов, флаконов и статуэток, — они были тем, чего и следует ожидать от умелых производителей кирпичей, — хорошо сработанными, скудно украшенными и предсказуемо одинаковыми по форме. Коротко говоря, технологическое единообразие «было столь же сильно выражено, как и при планировании городов. Достаточно нескольких экземпляров, взятых из одного места, чтобы охарактеризовать весь тип данных ремесленных изделий»{9}.

Еще более поразителен размер той территории, на которой удавалось поддерживать это единообразие. Уже по Мохенджо-Даро и Хараппе, отстоящим друг от друга на 600 километров, ясно, что «цивилизация долины Инда» гораздо больше по площади, чем современные ей Древнее царство Египта и Шумерское царство в Месопотамии. Но вскоре выяснилось, что в долине Инда расположено основное ядро цивилизации. После открытия двух главных городов — Мохенджо-Даро в Синде иХараппы в Пенджабе — занимаемая ею площадь постоянно увеличивается примерно на одну провинцию каждые десять лет. Ряд новых поселений был обнаружен в Пакистане, причем не только в Синде и Пенджабе (где на границе с Индией в месте Форт-Деравар находится третий по размеру город), но и в столь удаленных районах, как граница с Ираном в Белуджистане или в Северо-Западной Пограничной провинции. Но и собственно Индия может гордиться важной группой поселений, открытых в Гуджарате, еще одной — в Раджастхане, а также отдельными поселениями в штатах Пенджаб, Харьяна, Уттар-Прадеш, Джамму и Кашмир. Позднее, в сотнях километров к северо-западу в местечке Шортугай на берегу реки Оке (Амударья) в районе российско-афганской границы также было найдено хараппское поселение (или, возможно, «колония»). От Лотхала, небольшого, но важного, видимо, служившего портом поселения в Гуджарате до Шортугая в горах Бадахшана, где хараппцы, возможно, пополняли свои запасы бирюзы, более 1600 километров. С востока на запад, от Аламгипура в верхнем течении Ганга до Суткаген-Дора на Макранском побережье — не намного меньше.

Естественно, что открытие такого количества новых мест не могло не привести к пересмотру ряда сложившихся представлений. Единообразие хараппской культуры, даже с учетом отпечатка местных условий в отдельных областях этой огромной территории — приспособлений к жизни в пустыне, высокогорье, у моря. — уже не воспринимается как абсолютная истина. Пострадали и основанные на этом тезисе теории — о наличии сильной центральной власти, многочисленных чиновников, хорошо управляемого и стратифицированного общества. Простые предположения, родившиеся на основании небольшого числа частично и не всегда аккуратно раскопанных поселений, по мере появления новых поколений исследователей превращались в банальности и требовали пересмотра, перехода от домыслов к бесспорным фактам.

Но по крайней мере одна тайна точно оказалась раскрытой. Первые ученые, скажем, Маршалл, были сильно озадачены вопросом: как такая сложная и развитая культура возникла «из ничего»? Незнакомые с другими культурами бронзового века, существовавшими в регионе, не отдавшие должного чисто индийским особенностям хараппской архитектуры и предметов, ошибочно датируя ее примерно 3500–3000 годами до н. э., они привычно оборачивались к Западу в поисках ответов. Они считали цивилизацию долины Инда колонией или боковым ответвлением шумерской или даже микенской цивилизаций. Сейчас эта идея полностью отвергнута. Во множестве мест, лежащих к западу от Инда, в Белуджистане и Афганистане, как и в самой долине Инда, обнаружено достаточное количество дохараппских и раннехараппских поселений, чтобы проследить всю последовательность перехода от охоты и собирательства к животноводству и земледелию, проследить процесс совершенствования орудий и культуры, приведший к образованию городских поселений. Меньше согласия в вопросах о позднехараппском и послехараппском периодах, но сейчас можно все халколитические поселения (или поселения медно-каменного века) этого региона отнести к одному из названных периодов с соответствующей приблизительной датировкой.

Определенный по найденным поселениям и отличаемый в основном по типу керамики, дохараппский народ уже примерно к 3000 году до н. э. научился обрабатывать землю и строить дома. Он уже умел добывать металл, а благодаря торговым связям имел доступ к другим бесценным для него материалам и предметам. Примерно в 2600 году до н. э. (даты варьируются от поселения к поселению) появление типично хараппской керамики и орудий свидетельствует о наступлении раннехараппского периода. Кирпичные дома приобрели единый план (внутренний двор и комнаты вокруг). В статуэтках того времени угадываются более поздние стили. К концу тысячелетия, скажем, к 2300 году до н. э., раннехараппский период уступает место зрелому с его полным набором того, что мы знаем: одинаковые кирпичи и посуда, прямые улицы с канализационными каналами под ними, типичная терракотовая скульптура, изготовление в заметных количествах бус, украшений из фаянса и раковин, все большее число медных и бронзовых инструментов и, наконец, огромное количество таинственных печатей (и их отпечатков) на загадочном языке.

В ряде мест, чтобы создать поселение по новому четкому плану, старое приходилось сносить и строить все заново. Однако некоторые поселения сохраняют следы сосуществования бок о бок со зрелой хараппской цивилизацией предметов, особенно керамики, нехараппского и дохараппского стилей. Пока остается неясным, какие именно процессы — выплата дани, миграции, завоевания, межплеменные браки или просто культурные заимствования — привели ко все большей стандартизации жизни.

Еще более противоречивы особенности позднехараппской стадии. Около 1900 года до н. э. Мохенджо-Даро оказался покинутым, возможно, из-за наводнений и связанного с ними засоления почвы. Та же участь постигла Калибанган, важный город в Раджастхане, однако в этом случае вероятной причиной было усыхание реки Гкагхара и опустынивание местности. В центральных провинциях повсеместно наблюдалось снижение численности населения, хотя на периферии — в таких областях, как Гуджарат. Харьяна и Пенджаб — снижение было выражено слабее, а кое-где число людей и их активность даже возросли.

Такое рассеивание населения доказывается превалированием керамики нехараппских типов, обеднением письменности и ее все более редким использованием, а также исчезновением других самых удивительных, характерных для хараппской культуры признаков, включая стандартизацию. Однако навыки ремесленников и искусство обработки земли сохранились. Например, прядение и ткачество, которые хараппцы освоили, видимо, вообще первыми в мире, постепенно распространилось по всей Индии и к середине 1-го тысячелетия до н. э. стало обычным занятием. Тонко выделанные ткани сделались и впоследствии оставались одним из главных товаров, привлекавших в Индию римских, арабских, а иногда и европейских купцов.

То же самое можно сказать и о повозке, запряженной быками, которая была одним из символов цивилизации Хараппы, а сегодня повсеместно встречается в Индии. Опять же, возможно, хараппцы были первыми в мире людьми, использовавшими колесный транспорт. Многочисленные терракотовые и бронзовые игрушечные повозки указывают на то, что хараппцы гордились этим изобретением, а большая ширина городских улиц говорит о том, что они были рассчитаны на соответствующий поток транспорта.

Чтобы обеспечить питанием большой город (по расчетам, в Мохенджо-Даро проживали от 30 до 50 тысяч человек), нужен был не только транспорт, как сухопутный, так и речной. Необходимо, чтобы в сельской местности производились излишки зерна, а в городах имелись соответствующие зернохранилища. Существует гипотеза, что самые большие постройки в Мохенджо-Даро, Хараппе, Калибангане и, возможно, в Лотхале служили именно этой цели, хотя внутренняя отделка этих помещений с ровными кирпичными цоколями еще ждет удовлетворительного объяснения.

Единственная общественная постройка, чье предназначение не вызывает сомнений, — «Большая купальня» в Мохенджо-Даро. Размером со средний современный городской бассейн, со щелями, тщательно замазанными битумом, со ступенчатыми спусками на противоположных сторонах, она явно заполнялась водой и предназначалась для купания. Возможно, омовения имели ритуальное значение. Сама купальня расположена во дворе большого здания, однако явных свидетельств того, что она, подобно более поздним индийским храмовым бассейнам, использовалась в религиозных целях, нет. Мы вообще не знаем, какую роль играла религия в жизни народа Хараппы. Ни одно известное здание не может быть с уверенностью определено как храм. Большинство гипотез о богах, культовых предметах, ритуальных кострах и так далее базируются на сомнительных сравнениях с гораздо более поздними ритуалами индуизма. Эти надуманные аналогии можно сравнить с попыткой использовать астрономические знания мусульман для объяснения ориентации египетских пирамид по странам света. Как заметил А. Гкош, «такие теории — чистые фантазии, не заслуживающие внимательного рассмотрения»{10}.

В качестве одного из часто приводимых в литературе примеров можно привести изображенного на некоторых печатях носатого мужчину в рогатом головном уборе, сидящего в позе «лотоса», с поднятым детородным органом, окруженного животными. Это действительно может быть ранним изображением бога Шивы в образе Шивы-Пашупати, «повелителя животных». Но мифы, как уже было отмечено, со временем меняются. Поэтому невелика вероятность, что божество, связанное с определенными силами — в данном случае с плодородием, аскезой и властью над животными, — сохранит одно и то же имя на протяжении двух тысячелетий. Кроме того, сведений о распространенности такого мифа нет. К Рудре, ведийскому божеству, позднее связанному с Шивой, действительно обращались «Пашупати», поскольку оно покровительствовало скоту, однако ни аскеза, ни медитация не относились к присущим ему качествам, да и покровительство распространялось только на коров, а не на животных вообще. Более правдоподобным кажется предположение, что хараппский образ с рогатым головным убором относится к культу быка, к которому также можно отнести и другие многочисленные изображения быков.

Сходные сомнения возникают и в отношении женских терракотовых фигурок, часто описываемых как изображения «богини-матери». Пучеглазые и лопоухие, опоясанные, иногда в мини-юбках, с нелепым выражением лица, они, как правило, изготовлены довольно грубо. Только археолог с совершенно «запыленным» взором мог назвать их «прелестными вещицами»{11}. Большие уши при более внимательном рассмотрении оказались деталями сложной прически. Если считать, что полные, выставленные напоказ груди свидетельствуют, что перед нами богиня плодородия, стоило ли ей хлопотать о прическе и надевать мини-юбку?

Подобные предметы «народного творчества», включая многочисленные игрушки, не выдерживают никакого сравнения с действительно прекрасными образцами хараппской скульптуры. Последние столь лаконичны и выразительны, что, пожалуй, «ничего подобного не было создано человеком до начала великой эпохи мастеров Эллады»{12}. Их, к сожалению, очень мало: сэр Мортимер Уилер насчитал всего одиннадцать более или менее целых каменных скульптур и одну бронзовую. Все они также очень маленькие, всего в несколько сантиметров высотой. Редкость в сочетании с малыми размерами, конечно, вызывает сомнения в их местном происхождении. Два прекрасно изваянных торса — один, видимо, мужской, второй женский — были найдены в Хараппе. У обоих имеются отверстия, которые использовались для крепления ныне отсутствующих рук. На этом основании их можно сравнить с изделиями мастеров современной им культуры Намазги, открытой советскими археологами в районе Ашхабада в Туркменистане. Для известной фигуры бородатого мужчины в расшитой тоге также существуют аналоги из Намазги, есть некоторые аналоги и для самой известной хараппской скульптуры — бронзовой «танцующей девушки».

Вот «танцующую девушку», которая, возможно, совсем и не танцует, действительно можно назвать «прелестной вещицей». Обнаженная, если не считать ожерелья на шее и толстых браслетов на руках, эта миниатюрная статуэтка ничего общего не имеет с обычным индийским секс-символом, полногрудым и широкобедрым. Это худенькая девчонка, выставляющая наготу напоказ с чарующей безмятежностью. Ее поза продуманно обыденна, одна длинная рука покоится на бедре, вторая спокойно свисает, почти касаясь слегка приподнятого колена. Худые, даже тощие ноги чуть расставлены, одна из ступней (сегодня утраченных) слегка приподнята. Возможно, она рассеянно оглядывает свой гардероб, а может быть, чуть откинув голову, думает о смене возлюбленного? Ее волосы собраны в тяжелую пышную прическу. Несомненно, она хочет, чтобы ею восхищались, и, может быть, была бы рада узнать, что сейчас, четыре тысячи лет спустя, ею восхищаются по-прежнему. Если есть хотя бы одно произведение хараппского искусства, которое не хотелось бы отдавать культуре Намазги, то это, безусловно, «танцующая девушка».

По счастью, у нее есть серьезные основания для получения местной прописки. Во-первых, это внешность: полные губы и широкий нос, столь характерные для протоавстралоидов и совершенно несвойственные центральноазиатской культуре Намазги. А найденные скелеты людей, погребенных в долине Инда, свидетельствуя о расовом многообразии населения, указывают, что протоавстралоиды, исконные обитатели Австралии, и сейчас встречающиеся кое-где в Индии, были в их числе. Кроме того, в то время как большинство каменных скульптур найдено собственно в Хараппе, чьи контакты с Намазгой были, возможно, наиболее активны, «танцующая девушка» была обнаружена в Мохенджо-Даро, чья внешняя торговля в основном ориентировалась на Персидский залив и Месопотамию. Так что потребуются серьезные доказательства, чтобы похитить у хараппцев их самую выдающуюся представительницу.

Торговля, как внутри все более расширявшегося мира Хараппы, так и за его пределами, была, безусловно, важнейшим фактором, стимулировавшим развитие культуры. Ни олово, необходимое для изготовления бронзы, ни многие камни, вроде бирюзы или мыльного камня, не встречаются ни в долине Инда, ни где-либо поблизости. Значит, их привозили издалека. Точно так же очевидно, что культуры Месопотамии получали многое из Хараппы: медь, золото, древесина, слоновая кость и, возможно, хлопковые ткани. Хараппские печати и их отпечатки найдены во многих шумерских поселениях, а в шумерских документах часто упоминаются отношения с некими удаленными местами, называвшимися «Дильмун», «Маган» и «Мелухха». Первое, вероятно, находилось в Персидском заливе, возможно, это Бахрейн, служивший перевалочным пунктом. «Маган» обычно ассоциируется с прибрежными районами Ирана и Белуджистана, современным Макранским побережьем. А вот «Мелухха», судяпотем товарам, которые шли оттуда, путем дедукции связывается с цивилизацией Хараппы. Правда, против этой гипотезы имеются возражения. Месопотамцы утверждали, что однажды завоевали «Мелухху», хотя археологических подтверждений этому нет. А позднее «Мелухху» обычно связывали с африканским побережьем. Однако, несмотря на это, шумерские упоминания о «судах из Мелуххи», которые царь Саргон Великий «заставил причаливать у стен Агады», указывают на связь с миром Хараппы.

Значение хараппской (или «мелуххской») торговли, все современные рассуждения о ней основываются в основном на хараппских печатях. Эти печати, сделанные обычно из мыльного камня (стеатита), в большинстве своем прямоугольной формы и примерно одного размера, с почтовую марку. На лицевой стороне вырезаны (в зеркальном изображении, чтобы оттиск на мягкой глине выглядел правильно) в среднем по пять букв (символов слов) на непонятном пока языке плюс один или несколько рисунков. На последних часто изображены животные. Самые знаменитые примеры — изображения горбатых, со свисающим подгрудком быков — свидетельства общепризнанного гения хараппцев, проявившегося в создании ярких миниатюрных изображений окружающей жизни.

Сейчас найдено несколько тысяч таких печатей и их отпечатков. Они были распространены по всему хараппскому миру а не ограничивались крупными поселениями. У каждой печати имелся выступ или отверстие для того, чтобы ее можно было подвесить и носить на шнурке. Их распространение указывает на то, что они могли использоваться для упрощения торговых операций на больших расстояниях. Оттиск печати на партии товара позволял определить владельца, место происхождения или содержимое, то есть выступал в роли своего рода товарной накладной или даже штрих-кода. Если их назначение было действительно таковым, то многочисленные находки на столь обширной территории говорят об активной, кипучей торговой деятельности. Возможно, вместо того, чтобы тратить деньги на возведение памятников и мемориалов, хараппцы все излишки пускали на товарообмен. Было даже высказано предположение, что они столь зависели от этой торговли, что ее заметный спад в начале 2-го тысячелетия до н. э. был причиной, а не результатом разрушения городской жизни.

Хотя надписи на печатях до сих пор не прочитаны, интересные выводы были сделаны на основе анализа обычно сопровождавших текст изображений. Часто это одно животное — горбатый бык, слон, тигр или мощный носорог. Но чаще всего встречается изображение неизвестного зоологии приземистого животного с телом быка и головой зебры с одним изогнутым вверх и вперед рогом. Такой «единорог» изображен на 1156 печатях и отпечатках из 1755 найденных и относящихся к «зрелому» периоду хараппской культуры, что составляет более 60 процентов{13}. Ширин Ратнагар, специалист по хараппской торговле, отмечает, что текст, сопровождающий эти изображения, на разных печатях разнится, что означает, что текст и изображение несут разную информацию. А поскольку изображения часто повторяются и смотрятся как своего рода тотемные символы, можно предположить, что они были символами определенных социальных групп. Предполагая, что эти группы основывались на общности происхождения (как у ведийских ариев), Ратнагар называет их «родами» или «кланами»: «Тогда мы должны сделать вывод, что «единорог» был символом самого процветающего рода, который вырос (или рос) за счет союзов с другими родами и их ассимиляции, и что административное управление и принадлежность к тому или иному роду были тесно связаны. Другими словами, можно интерпретировать «единорога» как религиозное выражение системы политической власти, основанной на межродовых связях»{14}.

Как действовала такая политическая система, была она деспотической или нет, сейчас сказать невозможно. Также невозможно сказать, как уже отмечалось, какова была религиозная жизнь Хараппы. В этом и ряде других исследований проводится мысль, что Хараппа представляла собой государство. Ратнагар предполагает, что оно стало складываться, когда многочисленные этнические и (или) культурные группы начали жить вместе благодаря заключаемым союзам, межплеменным бракам, а также той или иной сельскохозяйственной и ремесленной специализации. В «зрелую» фазу хараппской культуры эти группы образовывали уже не федерацию, а единое государство. «На уровне современных знаний мне кажется, что мы имеем дело с настоящей хараппской «империей».

Если так, то полное, хотя и постепенное исчезновение хараппской цивилизации кажется еще более загадочным. Шумерская цивилизация сменилась Вавилонией, Древнее царство в Египте — Средним и Новым царствами. В Китае династия сменяла династию. И только в Индии первый масштабный эксперимент по созданию городских поселений, политической и торговой систем закончился бесследным исчезновением под слоями песка и ила. На родине идеи реинкарнации не произошло возрождения хараппского мира с его кипучей местной жизнью. Истории было суждено начаться снова, уже с совершенно другими людьми.

Глава 2

ВЕДИЙСКИЕ ЦЕННОСТИ

1700—900 гг. до н. э

Мифические арии

Хараппцы, вынырнувшие из забвения с помощью археологической лопатки, быстро привлекли внимание ученых всех мыслимых профессий и щедрые субсидии на проведение исследований, благодаря чему объем знаний о них рос столь же быстро, как когда-то их империя. Арии же, люди из того богатейшего санскритского литературного наследия, из которого традиционно черпались все представления о Древней Индии, оказались в тени. Сильно дискредитированные борьбой европейских держав за первенство в XIX веке и попыткой использовать их в новой тевтонской идеологии 1930-х годов, могущественные арии утратили благосклонный интерес академической науки. Вопросы, которые среди раннего поколения ученых считались бы совершенно еретическими, снова стали подниматься: а кто были эти арья, откуда они пришли и даже были ли они. собственно, народом?

«Сомнительно, чтобы термин «арья» когда-либо использовался в этническом смысле», — пишет Ромила Тхапар, специалист по истории Древней Индии{15}. То. что она называет «арийской проблемой» или «мифом», сейчас стало «наверное, самым главным вопросом, заставляющим историков Индии идти по ложному следу»{16}. При этом подлинность всех санскритских сочинений сомнению не подвергается. Никто не сомневается и в важнейшей роли ариев в социальном, культурном и религиозном развитии Индии. Вопрос в другом: были ли те, кто создал эти тексты, чем-то большим, чем просто этническим меньшинством, обладающим сильным чувством собственного достоинства и старающимся всеми силами сохранить свои отличия, главным образом языковые, среди окружавших их народов?

Для индусов, конечно, традиции санскритской литературы остаются священными и неприкосновенными. Ведийские молитвы до сих пор читаются жрецами, а санскритский эпос стал сюжетом телевизионных сериалов, заставляющих весь индийский народ надолго замирать перед экраном. Сочинения древних ариев — не просто история, они ближе к божественным откровениям. Однако сами арии в них не упоминаются. Они нигде не выступают как божественные избранники. В этих книгах с большим уважением описано множество жрецов, героев, святых, божеств — но без всяких указаний на их этническую принадлежность. Это не удивительно, так как в санскрите слово «арья» в основном используется как прилагательное. Некий народ или класс когда-то использовал его, чтобы отделить себя от других, что естественно. Но с течением столетий значение слова меняется, и установить, что оно означало исходно, ныне затруднительно. Его переводят и как «чистый», и как «уважаемый», и как «духовный», «благородный», «состоятельный»… Со временем это слово совершило путешествие через всю Индию и достигло земли, которая сегодня называется Индонезией, где превратилось просто в вежливую форму обращения, вроде «сахиб» или «мистер».

С другой стороны, «арии» как самоназвание определенной расы или народа, к которому относилось прилагательное «арья», в санскритской литературе вообще не встречается. Они появились только тогда, когда с этой литературой начали работать европейцы. А европейцев привлекало и вдохновляло не столько содержание этой литературы, сколько сам язык, на котором она написана.

То, что многие санскритские слова удивительно похожи на греческие и латинские, было замечено давно. Еще в 1785 году англичанин сэр Уильям Джонс, «один из самых просвещенных сынов человеческих» (как писал восхищавшийся им доктор Джонсон), начал изучать санскрит. Годом позже он вынес предварительное заключение об этом языке: «У него чудесная структура, он более совершенен, чем греческий, и более богат словами, чем латинский. <…> Хотя с обоими языками он имеет столь большое сходство, как в корнях глаголов, так и в грамматике, какое вряд ли может возникнуть случайно. Ни один филолог не сможет изучать эти языки без убеждения в том, что все они произошли из одного общего источника, ныне, возможно, не существующего»{17}.

Действительно, большинство языков северной Индии, восходящих к санскриту, сопоставимы с европейскими, восходящими к латинскому. Джонс совершенно правильно добавил к той же языковой семье германский и кельтский языки, а также древний персидский (авестийский). Но сам он. больше очарованный содержанием санскритской литературы, чем ее языком, не стал заниматься поисками «общего источника». Джонс предоставил это другим, тем, кто увидел в его провидческих мыслях не только собственно проблему — найти «общий источник» и очертить его распространение, — но и пути ее решения. Джонс показал, что изучение языка, филология, может дать историку не меньше, чем археология. Располагая большим количеством текстов, тщательно изучая синтаксис, разбирая слова по слогам, чтобы понять порядок словоизменения и грамматику, находя общие корни, новые конструкции и отмечая внешние влияния, филолог может выявить правила, по которым язык развивался и распространялся.

Изучая исключительно язык, он способен определить последовательные временные пласты, по которым любой отдельный текст может быть приблизительно датирован.

Используя и развивая новую науку, ученые сначала называли этот ускользающий язык, «общий источник», и семью развившихся из него языков «индогерманскими» или «индоевропейскими». После того как стало понятно, что древние персы действительно использовали слово «арья» в этническом смысле, называя себя «ариана» (откуда происходит современное слово «Иран»), языки стали называть «индоарийскими» или просто «арийскими». Правда, многие ученые продолжали сомневаться в том, что языковая общность обязательно означает общность этническую. Однако идея существования единой расы, сеющей семена цивилизации «от Бенгалии до Донегола», казалась неотразимо привлекательной. Фридрих Макс Мюллер, выдающийся санскритолог, работавший в Оксфорде в середине XIX века, считал, что «миссия ариев заключалась в том, чтобы связать воедино все части мира с помощью цивилизации, торговли и религии», и что они были «властелинами истории»{18}. Мюллер тоже предупреждал об опасности упрощенного заключения о единой «расе», однако арийский «десант» уже тогда стал символом если не высшей расы, то по крайней мере некой этнической общности. Довольные открытием своей богатой исторической родословной, индийские националисты приняли ариев в объятия с такой же радостью, как и европейские.

Из-за широты области распространения индоарийских языков вскоре стали считать, что родина ариев находилась где-то в центре Евразии. Большинство ученых отдавали предпочтение степям юга России и Украины или побережью Каспия. Ариям как кочевникам-скотоводам требовались большие пространства. Мигрируя оттуда в течение многих столетий, они (предположительно) донесли свой язык, богов, лошадей и стада до Ирана и Сирии, Анатолии и Греции, восточной Европы и северной Индии.

Таким образом, индийские арии были иммигрантами, причем, судя по описанным в ведах подвигам, весьма воинственными. Вдохновляемые такими богами, как огнедышащий Агни и громовержец Индра, потоки арийских конкистадоров хлынули на равнины Пенджаба с горных перевалов Афганистана. Сея смерть и разрушения, армии запряженных лошадьми боевых колесниц быстро подчинили местное население и захватили стада. Аборигены — даса или дасью — характеризовались ариями как темнокожие, плосконосые, грубоватые, малопонятные и в целом сильно уступающие им люди. Арии, напротив, обладали тонкими чертами лица, были красивее, выше ростом и как народ превосходили всех остальных, не в последнюю очередь благодаря своим богам, лошадям и владению практической магией.

Появление нового и неожиданного «арийского фактора» в индийской истории пришлось очень на руку английским колонизаторам XIX века. Все, что в классической истории Индии было прекрасного, теперь могло быть объяснено появлением мужественных героев с Запада. Арии, распространяя свою выдающуюся культуру по долине Ганга, а затем и в глубину полуострова, принесли в Индию невиданное ранее культурное единство и невиданный доселе уровень цивилизации. Однако со временем арийская раса все сильнее разбавлялась, ее мужество, творческие способности и энергия стали жертвой непереносимого климата и коварства местного общества. Именно поэтому Индия не смогла оказать серьезного сопротивления ни вторжению ислама, ни росту влияния европейских колониальных сил. Страна катилась к полному упадку. И вот в нужное время с Запада пришли англичане. Не менее красивые, не менее мужественные и уверенные в себе, чем их предшественники, они стали своего рода неоариями, которые разбудили спавшую страну, дав ей импульс к развитию и индустриализации, показав неоспоримые преимущества более развитой культуры и более гуманной религии, одним словом, подведя к порогу нового золотого века. Так или примерно так многим нравилось думать.

Эта иллюзия была вдребезги разбита в 1930-е годы. Борьба Индии за самоуправление заставила англичан пересмотреть значение своей колониальной «миссии». В Европе в это же время «арийский тезис» был сильно дискредитирован нацистской пропагандой. Наконец, картину смешали отчеты археологов из Мохенджо-Даро и других мест в Индии. Изначально, имея еще более неопределенную хронологию, чем ныне, было далеко не очевидно, что хараппцы предшествовали «вторжениям» ариев. До сих пор, несмотря на убедительные свидетельства противоположного, имеются ученые, утверждающие, что арии пришли раньше и, соответственно, цивилизация Хараппы — их достижение. Тогда первые вторжения ариев следует отнести к 4-му или 5-му тысячелетию до н. э., что никак не согласуется с хронологией филологов. Тогда также нужно допустить, что изысканная городская культура была создана пастухами-скотоводами, чему нет никаких подтверждений в обширной литературе.

Несмотря на более общее убеждение, что хараппская цивилизация все же была первой, арийский «миф» не отвергли сразу даже археологи. Так, сэр Мортимер Уилер — сам «мистер Долина Инда» — первым высказал иную теорию: пусть арии и не могли построить хараппские города, зато они вполне могли их разрушить. Это, конечно, означает, что хараппские города подверглись завоеванию. В доказательство Уилер ссылался на то, что и в Хараппе, и в Мохенджо-Даро имели место массовые убийства. Скелеты мужчин, женщин и детей, некоторые неполные, один или два с повреждениями черепа, были найдены разбросанными по улицам — по-видимому, в тех местах, где их настигла смерть. Были и другие свидетельства поспешной эвакуации людей. А в ведах Уилер нашел многочисленные ссылки на города или то, что обозначалось словом «пур» — укрепление, крепость, твердыня. Более того, бог Индра, воинственный и кровожадный Марс арийского пантеона, описывался в них как Пурандара, то есть «разрушитель крепостей», тот, кто «сносит крепости, подобно тому, как время снашивает одежду». «Стали бы, — спрашивает Уилер, — его так описывать, если крепостей не было? А если были, то чем они могли быть, как не хараппскими «цитаделями»?» Таким образом, последних хараппцев теперь следовало причислить к тем, кого арии называли даса — темнокожим и жалким людям, которыми они правили, а тайна о том, какая судьба постигла хараппские города, разгадана. «По всем имеющимся данным обвинение ложится на Индру», — заключил Уилер в 1947 году{19}.

Индра находился под обвинением все 1950-е годы, но в 1964 году заведенное на него дело развалилось. Американец Джордж Ф. Дэйлс предпринял длительное и скрупулезное исследование найденных хараппских человеческих скелетов и смог выявить только два, которые, возможно, действительно находились там, где их настигла смерть. Остальные были случайным образом «перезахоронены» столетия спустя, когда поверхность земли оказалась сильно выше уровня улиц. «Нет никаких признаков разрушения на поздней стадии существования города [Мохенджо-Даро], там не было крупных пожаров, не найдено тел воинов в доспехах, окруженных оружием, свидетельствующим о битвах, а цитадель, единственная укрепленная часть города, не несет следов обороны»{20}. Нет и серьезных доказательств тому, что слово «пур» означало город или крепость. Такие современные названия, как Канпур, Нагпур и многие другие, имеют именно такой смысл, однако в «Ригведе», древнейшем из санскритских сочинений, оно, похоже, обозначало просто огороженную деревню или поселение. К тому же колесницы и катапульты ариев едва ли могли нанести серьезный урон стенам хараппских укреплений, которые, по данным археологов, достигали тринадцати метров толщины и почти такой же высоты.

Конечно, полностью отрицать существование каких-то контактов между ариями и хараппцами нельзя. Датировка позднехараппской фазы постепенно отодвигалась и достигла примерно 1700 года до н. э., так что разрыв между двумя культурами, хараппской и арийской, если он вообще был, не превышал двух столетий. О таком промежутке времени коллективная память вполне могла сохранить воспоминания. В Хараппе и Пенджабе, где изначально обосновались арии, существовали достаточно развитые, судя по керамике, постхараппские культуры. Вполне возможно. что возрождению былых навыков Хараппы способствовали (или покровительствовали) именно арии.

В ведах есть даже упоминание географического названия «Харийюпийа». Возможно, это могло быть названием одного из хараппских поселений, хотя большинство ученых считают его названием реки, протекавшей, видимо, к западу от Инда. Кроме того, есть вероятность, что слово «мелухха», которым шумерцы называли своих хараппских торговых партнеров, перешло в санскрит как «млеччха». Последнее же слово — презрительное название, которым арии называли всех неариев. Оно значило почти то же самое, что предшествовавшее ему слово «даса» (или «дасью»). Филологи утверждают, что слово «млеччха» не может быть санскритским по происхождению. Повтор согласных ясно говорит о том. что слово было заимствовано из какого-то местного языка. Возможно, это просто звукоподражание тому бессмысленному, на слух ариев, набору слов, на котором говорили местные «даса». Но если все же оно происходит от самоназвания людей «даса», то едва ли можно отрицать, что «млеччхи» были хараппцами или «мелуххами».

Вторжения или миграции?

Многое сообщают и другие заимствованные слова в ведийском санскрите. Например, считается, что в санскрите не было названия для плуга. И если у ариев к моменту их прибытия в Индию не было слова для плуга и его пришлось заимствовать из какого-то языка, логично предположить, что плуга они не знали. Ахараппцы знали. Из этого следует, что арии обучались использованию плуга у местных потомков хараппцев. Возможно, ими были «даса» ведийских текстов, хотя сейчас появились основания полагать, что на самом деле «даса» были потомками индоевропейцев из еще более ранней волны расселения, и считать их коренным населением нельзя. И что взаимоотношения ариев с «даса» начались в Афганистане, еще до прибытия ариев в Индию.

Не было у ариев и своих слов для понятий пашни и молотьбы — оба слова по происхождению не санскритские. Видимо, знатоками пахотного земледелия они не были, как и строительного искусства. Неудивительно, что им пришлось позаимствовать название павлина — птицы, мало известной за пределами Индии — и изобрести название слона (они называли его «чудовище с рукой», то есть с хоботом). Более интересно, что им пришлось позаимствовать слово, обозначающее известь и известковый раствор. Археологические исследования это подтверждают — ни одного здания, которое можно было бы с уверенностью приписать ведийским ариям, пока не найдено.

В языке ариев эпохи вед не было слов, обозначающих письмо, текст, надпись, запись — даже заимствованных. Поэтому, с одной стороны, можно быть почти уверенным в том, что письменность оставалась им неведома, а с другой — что навыки хараппского письма к этому времени забылись, по крайней мере в тех местах, где арии осели первоначально. Где и как появилась позднейшая письменность— неизвестно. Первые упоминания о письме содержатся в устных рассказах начиная с 500 года до н. э. Еще два столетия спустя появляются первые надписи. Но они сделаны на двух хорошо развитых языках, что подразумевает длительное, не менее нескольких веков, развитие этих языков. Одна из надписей имеет нечто общее с идеограммами хараппских печатей, вторая напоминает арамейский язык на западе Азии.

В чем, однако, неграмотные и плохо знакомые с растениеводством арии знали толк — это в домашнем скоте. Ха-раппцы пользовались повозками, запряженными буйволами, быки и многие другие животные были их тотемными знаками. Ни к молочному животноводству, ни к скачкам на лошадях хараппцы интереса не проявляли; лошадь, по-видимому, вообще была им неизвестна. Отсутствие местных пород лошадей и тогда, и позднее было слабым местом честолюбивых создателей индийских империй. Арии же были настоящими ковбоями. Их стихи не только рассказывают о кражах скота или управлении повозками с парой лошадей, они полны метафор о ласковых коровах и огненных скакунах. В «Ригведе» грозовые облака «скачут галопом по небесам», а гром уподоблен громкому ржанию жеребца. Реки неслись с гор на равнины подобно тому, как скот спешил на пастбище, а когда в реку Биас впадал приток, река лизала его, как корова теленка. Скот был также валютой, богатство определялось числом коров. Санскритский слог «го» — корень слова «корова» — вошел в слово «война», что говорит о том, что соперничество шло не за земли, а за коров, главный признак благосостояния.

Таким образом, исходно арии были пастухами и, учитывая их миграцию в Индию и то, что пастухи постоянно находятся в поиске новых пастбищ, вели полукочевой образ жизни. Как и все кочевники мира, они жили, постоянно передвигаясь. Живя на природе, сталкиваясь с проявлениями стихии, они видели в этом проявление божественной энергии и старались заключить с божествами союз. Имена их богов возникли до прибытия в Индию, многие из них (например, Индра, Агни, Варуна) были почти синонимами имен «собратьев» из персидской, греческой и латинской мифологий. Но их качества и деяния уже соотносятся с индийской средой. Видимо, основной частью человеческого сообщества была кочевая группа, а не поселение. Слово «грама», которое впоследствии стало обозначать деревню, исходно относилось к группе повозок, возможно, трем-четырем родственным семьям и всему их скоту.

В периоды муссона, когда пастбища становились тучными, а передвижение было затруднено, арии, видимо, стали образовывать первые временные поселения. Они выращивали зерновые, обильно поливаемые дождями и удобряемые навозом из загонов для скота, урожай собирали в зимние месяцы. Основной культурой, вероятно, был ячмень. Рис, который выращивали хараппцы, в ранних ведах не фигурирует, а слово, его обозначающее, — не санскритское. Так что эта культура также, видимо, была позаимствована у коренных жителей. Однако в дальнейшем. когда арии уже приспособились к оседлой жизни, рис начинает упоминаться, а по мере заселения среднего течения Ганга в начале 1-го тысячелетия до н. э. выращивание «пади» на орошаемых полях становится главной чертой поселений.

То, что исходно они поселились в Пенджабе и вдоль современной индо-пакистанской границы, подтверждается ссылками на «Саптасиндхаву» (Семиречье). Все эти реки, в основном притоки Инда, сейчас определены. Поскольку упоминаются они часто, можно заключить, что эти реки были хорошо знакомы ариям (хотя главная из рек, Сарас-вати, впоследствии высохла). Зато могучий Ганг упоминается всего один раз, и то в одном из позднейших текстов «Ригведы». Более поздние брахманы и упанишады (созданные в 900–600 гг. до н. э.) подтверждают постепенный сдвиг на восток, в особенности в Доаб — междуречье Ганга и Джамны (Ямуны) к востоку от современного Дели. В «Махабхарате» Доаб становится «Арьявартой», то есть «землей ариев». Если принять, что великая война в Бхарате произошла около 950 года до н. э., то миграция и заселение Доаба могут быть отнесены к 1100–1000 годам до н. э. Впоследствии арии заселили собственно долину Ганга и только потом, сами уже сильно изменившиеся, стали создавать страны, строить города и вообще переоткрывать те пути развития цивилизации, которыми шли хараппцы двумя тысячелетиями ранее.

Что касается времени начального прихода ариев в Индию, то этот вопрос продолжает вызывать споры. Почти двести лет назад Маунтстюарт Элфинстон. один из самых выдающихся ученых на службе английской Ост-Индской компании, возглавил британскую миссию в Афганистан. Достигнуть Кабула ему не удалось, но из Пешавара, в то время находившегося на афганской территории, он осмотрел перевал Кхибер и вообще составил некоторое представление о тех суровых местах, откуда предположительно пришли арии. Годы спустя, отказавшись от генерал-губернаторства ради своих исследований, он написал оказавшую заметное влияние книгу «История Индии». Основываясь на санскритских традициях, вспоминая резкий контраст между голыми холмами Афганистана и цветущими садами Пешавара, он впервые высказал серьезное сомнение в центральноазиатском происхождении ариев.

Ни в «Законах Ману» [того, кто пережил потоп, а в дальнейшем стал считаться составителем классического свода индийских законов], ни, как мне кажется, в ведах и других более ранних по сравнению с «Законами Ману» книгах нет никаких упоминаний о местах предыдущего пребывания или названий стран за пределами Индии. Даже мифология не выходит за пределы хребтов Гималаев, которые считались обителью богов{21}.

Элфинстону казалось невероятным, чтобы арии спустились с бесплодных горных пустынь в цветущий рай муссонных равнин и никак этот переход не зафиксировали. Он также отметил, что во все времена цивилизация чаще распространялась с востока на запад, чем наоборот. Итак, предположил он, возможно, что родина ариев — Индия.

Эта гипотеза, и без того сильно дискредитированная индийскими националистами, не подтверждается ни прекрасным знакомством ариев с лошадьми (типично центральноазиатскими животными), ни незнанием слонов (животных типично индийских). И все же удивительно, что веды ничего не говорят нам ни о жизни в Центральной Азии, ни о грандиозном переходе через горы, ни о прибытии на столь обильные и непохожие земли индийского субконтинента. Обычно это объясняют тем, что к моменту составления вед перемещение осталось уже в столь отдаленном прошлом, что стерлось из памяти: на этом неустойчивом основании строится вся хронология. Допуская, что и первый провал во времени (между позднехараппской цивилизацией и прибытием ариев в Индию), и второй (между прибытием ариев и началом составления вед) составляли около двухсот лет каждый, можно сделать вывод, что арии появились в Индии где-то между 1500 и 1300 годами до н. э. Большинство современных специалистов считают, что было несколько миграционных волн, а не одна большая. Эти волны, видимо, образовали разные племена. По данным лингвистов, процесс вселения мог растянуться на столетия. Так что, видимо, весь этот период можно считать временем вторжения ариев в Индию.

Были ли все или хотя бы некоторые из этих волн действительно вторжениями или мирными переселениями, суверенностью сказать невозможно. Можно, однако, строить предположения. Исходя из истории более поздних походов на северо-западе Индии — Александра Македонского и многих других завоевателей, в том числе выступавших под знаменем ислама, — приход ариев традиционно рассматривается как настоящее нашествие. Местное население, «естественно, пыталось дать отпор пришельцам, результатом чего стали жестокие и длительные сражения». В обычном учебнике по истории Древней Индии Р. Ч. Маджумдар указывает, что сопротивление исходило от дравидов, основываясь на предположении, что местные «даса» говорили на дравидийском языке в отличие от санскрита пришельцев.

Это было не просто сражение между двумя народами. Дравиды отстаивали само право на свое существование… Но все было напрасно. Дравиды отважно бились на сотнях и тысячах полей сражений, но в конце концов уступили натиску пришельцев. Арии разрушали их замки и города, жгли дома, а многих людей обратили в рабство{22}.

Современные теории многочисленных вторжений позволяют несколько смягчить картину. Возможно, что некоторые кланы ариев были приглашены в Индию в качестве союзников, наемников или торговцев. Местные «даса» могли быть не дравидами, а еще более ранними индоарийскими поселенцами. Нет никаких доказательств того, что они действительно строили «замки и города». Археологические находки (главным образом керамика) не свидетельствуют о какой-то резкой перемене, чего можно было бы ожидать при завоевании и подавлении целого народа.

Есть, однако, и иное объяснение. Если исходить не из вторжений завоевателей более позднего времени на северо-запад Индии, а из дальнейшего распространения влияния самих ариев на остальную часть Индии, картина получается совсем иной. Процесс «арианизации», при котором культура ариев распространялась на неарийские народы, шел на субконтиненте все время, а в определенной мере продолжается и теперь. И сейчас в немногочисленных анклавах центральной и северо-восточной Индии проживают племенные сообщества «адиваси», то есть аборигенов, находящихся на разных переходных стадиях «арианизации» (или «санскритизации»). Сходные процессы наблюдались и в других, более удаленных местах, таких как Фиджи, где местное население подверглось влиянию индийской диаспоры в колониальные времена. В обоих случаях арийские идеи и влияние поначалу несли торговцы и люди, отправлявшиеся на поиски работы, но никак не военные отряды. Еще более важно, что подобные процессы привели к постепенной «арианизации» всего Индийского полуострова плюс значительных территорий в Юго-Восточной Азии.

«Арианизированное» общество можно определить как общество, в котором главенствует определенный язык (санскрит), имеются авторитетные жрецы (брахманы), а также создана иерархическая социальная структура (касты). Чтобы установить эти три «столпа арианизации» где-нибудь в Керале или на острове Ява, не требовалось масштабного переселения. Как будет видно, процесс постепенного перенесения культуры может идти как без массовой миграции населения, так и без насильственного насаждения новых порядков. Небольшая группа искателей приключений, торговцев, проповедников, неся с собой более передовые технологии и более убедительную систему взглядов, может привести к продолжительной и устойчивой «арианизации» общества без всякого антагонизма с местным населением — особенно если пришельцы готовы идти на компромисс с существующими обычаями.

Хорошо известно, что антагонизм между «даса» и ариями-скотоводами, по их собственному признанию, имелся в наличии. Но был и компромисс: арии впитывали технологии «даса», их культы, слова их языка, вводили отдельные кланы и вождей «даса» в свое общество. Несмотря на важность поддержания чистоты санскрита, имеются намеки на существование «ария-дасовского» двуязычия. Со своими лошадьми и колесницами — блестящими символами нового уклада жизни, с детально разработанными ритуалами жертвоприношений — арии могли добиться признания своего превосходства просто в результате создания привлекательного образа в глазах местного населения и культурного осмоса. В этом случае вторжение ариев и завоевание ими Индии оказывается очередным мифом, направляющим исследователей по ложному пути, таким же мифом, как существование арийской расы.

Следует подчеркнуть, что во втором тысячелетии до нашей эры упомянутые «три столпа арианизации» — язык, жрецы и социальная иерархия — только начинали складываться. Они упоминаются в ранних ведах, но в неразвитом виде. Они проявляются лишь в контексте отношений между ариями и различными местными народами. Вполне возможно, что последние внесли свой вклад или даже участвовали в создании этих «столпов». Арийская культура сама по себе могла быть гибридом, и тогда термин «арианизация» просто теряет смысл.

Хвала щедрым дарам

Подобные предположения правомерны, поскольку ведийская литература — неважный источник исторических сведений. «Ригведа» — старейший из текстов, созданный, вероятно, около 1100 года до н. э. — состоит из десяти мандал (или «циклов»), включающих гимны богам и наставления по проведению жертвоприношений. Хотя обычно она считается наиболее содержательным из ведийских текстов, все, что касается образа жизни, организации и устремлений ариев, «скрыто под огромным количеством сухих стереотипных молитвенных обращений, относящихся еще к индо-иранскому времени [то есть ко времени до прихода ариев в Индию] и сохранявшихся многими поколениями жрецов, чьей единственной целью было совершение служб». Далее доктор Б. К. Гкош из Калькуттского университета приводит цитату из первой мандалы. Он называет ее «худшей в «Ригведе»: кажется, что даже ее создатель-брахман предчувствует неудачу. Хотя, что касается содержания, она вполне типична:

Не слабые восхваления я благодарно приношу

(Царю) Бхавье, живущему на Синдху,

(Тому) кто мне назначил тысячу выжиманий (сомы),

(Кто) царь непобедимый, ищущий славы.

Сто слитков золота от царя, взывающего о помощи,

Сто подаренных коней я получил сразу,

Сто коров — я, Кашкивант, от владыки.

До неба протянулась (его) немеркнущая слава.

«Этот унылый гимн, — пишет доктор Гкош, — заканчивается двумя стихами, примечательными исключительно своей непристойностью»{23}.

«(Та,) что трепещет, как самка кашики,

Когда ее прижмут (и) обхватят,

Сладострастная дает мне

Сто упоительных любовных излияний».

«Прижмись ко мне покрепче!

Не думай, что у меня их мало:

Я вся покрыта волосками.

Как овечка у Гандхари!»{24}

Более поздние ведийские сборники («Самаведа», «Яджурведа» и «Атхарваведа») повторяют и дополняют стихотворения «Ригведы», но редко их проясняют. Более поздние брахманы и упанишады, исследуя мистический и метафизический смысл вед, важны для понимания путей развития индийской философии, но мало что дают историку. Веды, «безводная пустыня пустых рассуждений о религиозных церемониях», также не отвечают высоким стандартам доктора Гкоша. Он постоянно называет их «вульгарными», «отталкивающими», «интересными исключительно изучающим анормальную психологию» и «занудными до тошноты».

Однако в ведах, особенно в «Ригведе», есть гимны, потрясающие своим лиризмом. Многие из них посвящены прелестной богине утренней зари Ушас. Каждое утро она показывается людям, стройная, обнаженная, с телом, блестящим после купания. Другие посвящены богине ночи Ратри, чьи глаза — звезды — смотрят, как люди отправляются на покой, подобно птицам, летящим в свои гнезда. Даже в современных литературных переводах эти жемчужины описательной поэзии древнейших времен говорят о том, что арии были способны на большее, чем приземленные песни скотоводов и чванливых возничих боевых колесниц. Еще не существовало первых признаков цивилизации — прибавочного продукта, социальной и функциональной специализации, централизованной власти, урбанизации, — но народ вед уже достиг лингвистического мастерства и начал изучать логику построения этого замечательного языка.

Сейчас это даже более очевидно, чем собственно развитие и усложнение самих жертвенных обрядов, описанию которых посвящены веды. То, что переводы вед тяготеют к буквальности, связано с неясностью как имеющихся в них аллюзий, так и самого языка.

Видимо, они были неясны уже тем, кто начал впервые пытаться записать гимны, — такие попытки предпринимались неоднократно начиная примерно с 500 года до н. э. Другими словами, на протяжении примерно пяти столетий десять тысяч стихов «Ригведы» заучивались наизусть и читались по памяти. Это не означает, что они претерпели значительные изменения, как раз наоборот. Для того чтобы жертвоприношение было успешным, его звуковое сопровождение — слова, их произношение, даже интонации — должны были сохраняться неизменными. И наоборот — испорченный слог или импровизация в коде могли привести к плачевному результату. Подобно волшебнику, забывшему заклинание, молящийся боялся, что при ошибке жертвоприношение может обернуться против него и навлечь все те беды, которые он старался предотвратить.

Так, по крайней мере в теории, считали те, кто взвалил на себя ответственную ношу сохранения заученного знания, чтобы выступать посредниками в общении людей с богами. Вероятно, уже даже они больше не использовали усложненные конструкции ведийского санскрита в ежедневной практике и не были уверены в смысле ряда гимнов. В конце концов, затемнение смысла было в их интересах — как все специалисты в мире, они понимали, что использование непонятных слов при проведении обрядов должно считаться обязательной частью тайной науки и производить сильное впечатление на простого человека. Исходно такими посредниками могли быть певцы, шаманы. мудрецы-предсказатели («риши»), причем не обязательно арийского происхождения. Их значение возрастало по мере того, как люди начинали вести все более оседлый образ жизни, что требовало освоения новых методов ведения хозяйства. Люди стали понимать, насколько они уязвимы перед лицом стихийных бедствий и эпидемий. Требовались все более тщательно разработанные жертвоприношения и, соответственно, все более узкие специалисты для их проведения. Так при всеобщей поддержке барды и шаманы прошлого постепенно превратились в касту жрецов — брахманов.

Отношения с богами могли оказаться для ариев даже более важными, чем отношения с врагами. Жертвоприношения и сопровождавшие их сложные обряды были обязательными и взаимно важными. Боги зависели от силы ариев, а арии — от богов. Без эффективной помощи богов их скот бы умер, враги победили бы их отряды и свергли предводителей. Это не было вопросом могущественного, но отдаленного сверхъестественного воздействия. Боги и люди были одинаково вовлечены в поддержание шаткого космического равновесия. Поэтому и у тех и у других имелся неподдельный, жизненно важный интерес к делам друг друга. Тесный союз между ними был необходим.

Брахманы в «Ригведе», как вышеупомянутый Кашки-вант, одинаково восхваляют как силу и щедрость своих покровителей, так и могущество богов. Исходно, видимо, покровителями были главы кланов, «раджанья», ибо именно они (а не брахманы) составляли тогда элиту общества. Такое положение изначально определялось их главной ролью и в ведении боевых действий, и в определении путей сезонных миграций. Но по мере перехода к оседлой и спокойной жизни значение «раджанья» уменьшалось. Все чаще глава клана для поддержки своего авторитета обращал взор не на поле битвы, а на брахмана. Опасности и издержки, неизбежные в сражении, заменялись риском, присущим жертвоприношению, и связанными с ним расходами. Как сражение, так и жертвоприношение показывали степень благорасположения богов к радже и тем укрепляли его права на власть.

Большие жертвоприношения стали демонстрацией степени щедрости раджи, который не только мог устроить для своих соплеменников оргию с питьем «сомы», галлюциногенного напитка, но и был способен нести огромные расходы, даря целые стада коров и лошадей, сосуды с золотом и множество юных наложниц, только чтобы заручиться благорасположением к себе небес и отблагодарить брахманов за поддержку Игра в кости, часто упоминаемая в санскритской литературе, была не только развлечением, но и частью обряда, символизируя присущий жертвоприношению риск, а также еще одной возможностью для божественных сил проявить свою милость.

Хотя человеческие жертвоприношения у ариев иногда случались, веды упоминают в основном о принесении в жертву скота (символ богатства) и лошадей (символ мужской силы). И те и другие одновременно являлись символом плодородия. В обряде «ашвамедха» (принесение в жертву коня) содержится не совсем ясное указание на совокупление жертвенного коня и невесты раджи, что должно было дать всему роду исключительную силу. Иными словами, конь, символизировавший силу правителя, выступал в этой роли и в ашвамедхе. Но в ашвамедхе нашли свое отражение и важные изменения, произошедшие в обществе ариев и в характере управления. Как будет показано далее, целью обряда все меньше было укрепить власть и получить поддержку соплеменников и все больше — подтвердить легитимность правления и территориальную независимость (идеи, которые в полукочевом клановом обществе были не только новыми, но и прогрессивными).

Позднее в ашвамедхе конь играл роль скорее романтическую, но в те времена это было не так. Коня отпускали на волю и разрешали год бродить там, где ему вздумается. За ним шел отряд слуг, объявлявших все территории, по которым проходил конь, собственностью правителя. И только после совершения такого путешествия и улаживания всех конфликтов, которые оно обычно вызывало, коня действительно приносили в жертву.

В сердце города Варанаси (Бенарес), иначе «города бога Шивы», священного места паломничества в северной Индии, сохранилась память о самой грандиозной «ашвамедхе». Согласно легенде, бог Шива, временно находясь в своем любимом городе, решил восстановить утраченное влияние. Для этого он решил навязать местному правителю проведение совершенно невозможного обряда — принесения в жертву десяти коней одновременно. Шансы, что все десять церемоний пройдут без единой ошибки, казались равными нулю. Тогда правитель, скомпрометированный в глазах богов и людей, вынужден был бы уступить город богу. Шива был уверен в благоприятном исходе, но на всякий случай пригласил Брахму, знатока мельчайших деталей всех церемоний, в качестве судьи. Шива упустил из виду одно — совершенно исключительные благочестие и педантизм в исполнении ритуалов царя Девадасы. Все десять обрядов прошли без сучка и задоринки. В результате царь обрел невиданную мощь и славу, а Брахма так впечатлился увиденным, что решил остаться в городе. Шива в раздражении отбыл восвояси, воскурять благовония и разрабатывать более изощренный способ возвращения своей столицы. И по сей день в Варанаси паломники, а с ними и туристы, бросают первый взгляд на прославленную Гангу и ведущие к ней крутые «гхаты» (спуски), стоя на гхате Дашашвамедха, т. е. «месте жертвоприношения десяти коней». Благочестивый подвиг продолжает и сегодня вдохновлять всех тех, кто совершает омовение в священной реке.

Эта история, хотя она и гораздо более позднего происхождения (Шива не был одним из ведийских богов), хорошо иллюстрирует то значение, которое придавалось точности проведения обряда. Озабоченность составителей вед нюансами ритуала доходила до того, что в них описаны такие детали, как ориентация жертвенного алтаря по сторонам света и хирургические подробности процесса убиения жертвенного животного. Это, конечно, стимулировало науку: важность правильного расположения алтаря заставляла развивать геометрию и астрономию, правильное вскрытие жертвы способствовало изучению анатомии. Точно так же одержимость точностью произнесения каждого слова во время службы помогала унификации языка, изучению его фонетики и созданию той стихотворной формы, которой заслуженно славится Древняя Индия. Беспокойством о безупречности выбора места проведения священнодействия и поведения его участников можно объяснить и ранние представления о чистоте (или нечистоте) присутствующих. Все должны были пройти предварительные обряды очищения, которые были тем серьезнее, чем сомнительнее представлялись происхождение человека или его профессия. В результате формировалась схема деления людей по «обрядовому статусу», что, в свою очередь, привело к возникновению иерархического разделения общества, известного сегодня как касты. Таким образом, описанные в ведах обряды дают возможность проследить происхождение самых примечательных особенностей общества Древней Индии, ее культуры и науки.

Пастушеские народы

Все это, однако, мало что дает для создания убедительной картины устройства ведийского мира, не говоря уже о понимании происходивших в нем исторических процессов. Каким-то образом примитивные пастушеские племена постепенно научились пахотному земледелию, ассимилировали или вытеснили соседей, нашли новые ресурсы, освоили новые технологии, перешли к оседлой жизни, разделились на группы, стали развивать торговлю, укрепили границы, построили города и в конце концов создали ту социальную структуру власти, которая обычно ассоциируется с государством. Все это заняло примерно тысячу лет (1500-500 гг. до н. э.). Что же касается конкретных процессов и их причин, то об этом, за исключением нескольких ярких событий, источники умалчивают. Они дают трудно различимые указания, а не готовые ответы; и первая задача историка — найти правильные вопросы.

Чтобы определить эти вопросы, ученым пришлось обратиться к другим наукам, таким как сравнительная антропология, а также к примерам более современных обществ, стоящих на разных ступенях исторического развития. Так, история племен Полинезии и Южной Америки дала ключи к пониманию того, как идет социальное разделение исходно родоплеменного общества, а также того, как возникает понятие собственности на землю. Изучение пастушеских племен Африки объяснило, как дары и жертвоприношения скота повышают социальный статус человека. Обычаи коренного населения Америки указывают на экономическую сторону жертвоприношений. Так, великие жертвоприношения, описанные в ведах, оказались связаны с обычаем индейцев северо-запада Америки сжигать избытки продовольствия, что повышало социальный статус отдельных родов.

Все эти примеры взяты из родоплеменных обществ, объединенных по этническим признакам. Если же считать, что ведийские арии были объединены больше на основе общего языка, чем этнически, тогда их можно сравнить с жителями гор и островов Шотландии. Ведийское понятие «джана» часто переводят как «клан», вроде кланов шотландских кельтов. Подобно клану шотландских горцев, считается, что каждая джана восходит к одному общему предку. Как все Макдональды считают себя потомками Дональда с Айлы, который был отдаленным потомком Конна Ста Битв, так и бхараты — важнейшая джана «Ригведы» — считают себя потомками Бхараты, отдаленного потомка Пурураваса, внука Ману. Джана, как и шотландский клан, в дальнейшем делилась на более мелкие группы (септы), которые отпочковывались от клана-прародителя и брали имя собственного предка в качестве фамильного. Реальные или мифические, все эти предки не обязательно принадлежали к одному народу. Некоторые кланы шотландских горцев были скандинавского (викинги) или ирландского происхождения; аналогично, среди ведийских джана есть такие, как Ядавы, — считается, что они произошли от даса. К даса по происхождению относятся и такие имена, как Судас — царь бхаратов, одержавший победу над десятью правителями-соперниками, а также Девадаса, принесший в жертву десять коней в Варанаси. Все они — как индийцы, так и шотландцы — говорили на одном языке (санскрите или гэльском), жили в обществе, в котором положение определялось при рождении, и вели образ жизни, когда богатство и уважение определялось количеством скота.

В Шотландии, как и в Индии, кража скота других кланов была и развлечением, и обычаем, а успех таких предприятий укреплял земную власть и указывал на божественное покровительство. Как и ведийские «раджанья», каждый глава клана шотландских горцев имел своего барда, подобного Кашкиванту. Его задачей было восхвалять мо1ущество и щедрость своего патрона и направлять магические силы в нужную сторону. В его обязанности также входило увековечивание генеалогии клана и его деяний в стихах, которые передавались из поколения в поколение. В ведийском обществе исходно роль поэта выполнял царский возничий. Эти функции не обязательно передавались по наследству или были закреплены за определенной общественной группой. Автор XI мандалы «Ригведы» открыто признает свое простое происхождение — что в более позднем кастовом обществе было бы немыслимым:

Я — поэт, папа — лекарь.

Мама — мельничиха.

С разными мыслями,

но (одинаково) стремясь к богатству.

Идем мы следом (за заработком),

как за коровами{25}.

На северо-западе Шотландии, как и на северо-западе Индии, скот служил валютой, в то время как земля была общей для всего клана и его скота, не являясь чьей-то частной собственностью. В Шотландии такое положение вещей изменилось только под давлением роста населения и обнаружения того, что наилучший результат дает другой тип фермерского хозяйства, а именно производство шерсти. До этого ежегодные миграции на традиционные пастбища делали понятие границы территории расплывчатым, а зачастую и бессмысленным. Политическая преданность не была связана ни с определенным географическим местом, ни с институтами власти — она относилась только к членам наследственного клана во главе с вождем. При новом укладе и это изменилось, вождям пришлось искать себе иную роль. Возможно, такое же давление оказывалось и на ведийскую джану, и сходное приспособление к другому типу хозяйства — выращиванию зерна — потребовало более уважительного отношения к земле и праву собственности на нее.

Конечно, подобные аналогии могут быть ошибочны. У ариев во втором тысячелетии до нашей эры не было ни методик, ни рынков, подобных тем, что обеспечивали спрос на шотландскую говядину во 2-м тысячелетии н. э. Поэтому ни сжигание излишков продукции в религиозном экстазе, ни грандиозный обмен дарами, ни раблезианские пиры не были свойственны шотландцам. Однако географические и климатические особенности, из-за которых разведение скота было единственно выгодным в горных местностях Шотландии, сделали его наименее подходящим занятием в жарких поймах рек северной Индии. Хотя пастушеское скотоводство сохранилось в некоторых областях, таких как западный берег Джамны и в предгорьях Гималаев, долина Ганга требовала более интенсивного хозяйства и более оседлой жизни. Сравнения с другими человеческими обществами просто помогают определить тот характер отношений, который мог быть свойствен ведийскому обществу, и, возможно, представить его себе более вразумительно, чем просто на основании огромного количества ведийских гимнов.

Глава 3

ЛЕГЕНДАРНАЯ ЭПОХА

900–520 гг. до н. э

Трудясь на лоскутном одеяле долины Ганга, крестьяне нередко откапывают клады из медных предметов, а иногда целые медные слитки. Иногда в месте с кладами находят плохо обожженную и «несказанно сырую»{26} охряную расписную керамику (ОРК). Ее фрагменты готовы рассыпаться от любого неосторожного прикосновения. Вряд ли эти медные клады относятся к позднехараппской культуре. Слишком далеко на восток простирается область их распространения, чтобы отнести их к культуре ведических ариев. Происхождение кладов пока остается загадкой. Считается, что они принадлежали странствующим кузнецам и торговцам, которые по непонятным для нас причинам в период до 1000 года до н. э. не забрали из тайников свое имущество.

Медным, да и железным изделиям, появившимся вскоре за медными, свойственна одна неприятная особенность. Никогда нет уверенности в том, что они первоначально были изготовлены в той форме, в которой их обнаружили археологи. Остроги и топоры «культуры медных кладов» могут оказаться переплавленными иглами и наконечниками стрел более ранних культур. Наличие в кладах медных слитков позволяет уверенно заявлять о том, что в эту эпоху уже велась активная торговля металлом.

Подобно металлам, мифы тоже шли в переработку. Переделанные и приукрашенные почти до неузнаваемости истории о реальных событиях использовались новыми поколениями в совершенно другом контексте и с совершенно другими целями. Это не касается разве что пласта ведической литературы. Как уже было замечено, ее форма и содержание играли слишком важную сакральную роль, чтобы допускать в них изменения. Иное дело другие, менее священные тексты, в том числе два великих эпоса.

И «Махабхарата», и «Рамаяна» сохранились в нескольких версиях, самые ранние из которых по крайней мере на пятьсот лет моложе ведических писаний. Сами ключевые их события взяты из периода, когда ничто, кроме «Ригведы», еще не было записано. Подобно тому как греческие мифы ассоциируются с именем Гомера, в этих историях традиционно делается акцент на чрезвычайную давность событий. Очень сильно различаются датировки войны в «Махабхарате» — точно так же, как и Троянской войны, — и едва ли эти даты теперь можно уточнить. Оба сюжета, к сожалению, в разное время ради пропаганды столь сурово были переделаны и дополнены таким количеством нравоучений и прочих довесков, что теперь под их слоем не разобрать первоначальных событий, как не узнать и датировки.

Теоретически проблемы индийских историков могли разрешить пураны — еще одна группа санскритских текстов. Самое крупное собрание пуран (древних легенд) датируется после 500 года н. э. Зато оно содержит мифы и описания генеалогии, относящиеся ко временам Ману (и ранее). В них фигурируют имена ведических героев, вождей арийских племен и их предшественников. Эти мифы, несомненно, формировались в устной народной традиции, которая восходит к арийским бардам. Однако, подобно эпосам, пураны несут следы переработки. Когда их начали записывать, это делалось не ради научного интереса, а ради прославления династии и повышения репутации брахманов.

В своей нынешней форме пураны представляют собой лишь религиозные притчи и песнопения. Каким бы ни было изначально историческое их содержание, оно теперь богато украшено мифами, разбавлено полурелигиозными легендами и до неузнаваемости искажено многочисленными беспечными переписчиками. Таким образом, теперь из них трудно извлечь что-то помимо списка правителей{27}.

Это не значит, что они бесполезны. Несмотря на то что Д. Д. Косамби, сам являясь брахманом, назвал «прискорбной брахманской привычкой»{28} связывать в одну систему самостоятельные традиции, большую часть пуранической генеалогии можно признать подлинной, как и реальность главных персонажей и событий. К тому же, проводя снова параллель между мифами и медными кладами, можно сказать, что эти клады, скрывая первоначальную форму предметов, дают нам сведения о развитии технологии ковки и литья металла на севере Индии. Периодом между событиями, о которых повествуют пураны, и временем, когда они были записаны, стало почти все первое тысячелетие новой эры, само по себе насыщенное важными событиями. Это «период истинного образования индийской цивилизации… С этого времени мы можем отслеживать ее развитие»{29}. Такие ученые, как Косамби и Ромила Тхапар, стремятся понять, каким образом племенная структура общества переросла в государственную. В своих исследованиях они делают упор не столько на события, описанные в эпических произведениях, сколько на их контекст — социальный, географический, экологический и экономический.

Такой жесткий подход позволяет историкам игнорировать многих доблестных героев и целые главы батальных сцен, зато помогает сконцентрировать внимание на решении больного для истории Индии вопроса — неточности датировок.

Из-за того, что в источниках трудно установить точную хронологию, невозможно с уверенностью сказать, когда имела место конкретная перемена событий… Следовательно, основное значение этих источников в том, чтобы, не указывая на точные даты изменений, выражать общую тенденцию{30}.

Героичность персонажа требует определенности времени и места, но ни одна фигура не украшает индийскую историю до 500 года до н. э., пока на сцене не появляется Будда. С этого момента «общие тенденции» на протяжении целых веков наблюдаются по всей долине великой реки.

Проводя исследования, можно выделить много тенденций, важных, но редко достаточно явных. Например, центральным для обоих эпосов является вопрос наследования. Герои-Пандавы из «Махабхараты» (Юдхиштхира, Бхима, Арджуна, Драупади и т. д.), как и их «коллеги» из «Рамаяны» (Рама, Сита и Лакшмана), в начале сюжета лишаются трона, законными наследниками которого являлись, и отправляются в изгнание. Право наследования определялось первородством, недаром сделаны акценты на святости личности правителя. Обе эти идеи станут основополагающими в монархиях более поздних времен. Однако уже пуранические идеи о царях и их власти выглядят довольно сомнительно, кроме одной, выраженной в часто повторяемой пословице: «Маслобойня равна десяти скотобойням, кабак — десяти маслобойням, дом терпимости — десяти кабакам, царь равен десяти домам терпимости»{31}.

Также ясно, что в это время народ, хоть и жил оседло и сельским хозяйством занимался, все еще почитал законы клановой системы. Институт царства подчинялся институту родства. Вероятно, царь был всего лишь первым среди равных. В такой системе право первородства часто играло не главную роль — имели значение моральные и физические качества кандидата, доверие к нему «пэров», а также удачливость, возможность преодолевать превратности судьбы. Очевидно, в идее права на трон по рождению и священного статуса царя были заинтересованы те, кто перерабатывал изначальные сказания на нормы, которые в середине тысячелетия еще только входили в обиход.

Помимо ухода в изгнание другой ключевой темой обоих эпосов стало то, как клановое общество улаживало свои конфликты, в то же время все глубже вторгаясь на субконтинент. Экологическое давление человека на землю и прочие ресурсы вызвало к жизни социальную специализацию и централизованную власть — две предпосылки образования государства. Но за первые века 1-го тысячелетия то же самое давление привело к традиционному решению вопроса. В кланах начался раскол, и часть из них отправилась осваивать новые земли.

Изгнание означало уход от привычной жизни не в пустыню (которой даже изгои остерегались), но в «аранья», в лес. Здесь, чтобы выжить, требовались все силы. Идиллия царила только для почтенных отшельников и нагих нимф. Сразу бросается в глаза противопоставление безопасной, оседлой жизни кастового общества в поселении и исполненной опасностей жизни скитальцев по лесам. Всякий порядочный человек знал, что в лесу за каждым деревом прячутся кровожадные демоны и прочие враждебные существа. В этих тварях можно угадать людей, не имеющих постоянного дома, ведущих жизнь охотников-собирателей. Для изгнанников, гордившихся своим происхождением из общества оседлых земледельцев, кочевая жизнь и грубые обычаи представлялись проклятием. Чудовищ следовало истреблять, хотя некоторые лесные жители, как, например, змееобразные наги, становились героям союзниками или подданными. Обычно это происходило посредством брака, либо внезапно открывались подходящие генеалогические связи. Таким образом в отношениях между эпическими героями и их лесными врагами отражались события арийской «колонизации».

«Люди шли с запада на восток и покоряли землю», — гласит «Шатапатха-брахмана». Ко времени событий «Махабхараты» они, вероятно, уже достигли верховий Ганга, поскольку там стоял Хастинапур, столица, за которую шел спор. В географическом контексте изгнание в леса может означать только то, что в своем стремлении на восток пионеры арианизации вошли в долину Ганга. Несомненно, в древности она отличалась от той нынешней пыльной «шахматной доски», где группы деревьев сохранились только как источник тени в лепящихся один к другому поселках. В те времена Уттар-Прадеш и Бихар были влажными зелеными дебрями лесов и болот, этакой тропической тайгой, протянувшейся до самой Сибири. Здесь, в отличие от засушливого Пенджаба, расчистка земли представляла большую трудность. Земля была вязкой, джунгли густыми. Даже огненное дыхание Агни захлебывалось в этих лесах, оставляя копоть на листьях. С другой стороны, лес был богат. За время вынужденного пребывания в лесах изгнанники обогатили свой арсенал новым оружием. Хотя всем этим непреломимым мечам, лукам с бьющими без промаха стрелами и смертоносным метательным орудиям и приписывалось божественное происхождение, скорее всего, они были изготовлены из экзотического дерева и минеральных пород, найденных в этой terra incognita, за пределами поселений того времени.

Хотя хараппцы использовали медь из Раджастхана, месторождения лучшего качества залегали дальше на востоке, в южной части современного Бихара. Здесь же нашлось и железо. Неизвестно, сами ли кузнецы Индостана изучили его свойства от большой нехватки материала или узнали секрет от торговцев западной Азии, только этот материал произвел настоящую революцию. Появившиеся после 500 года до н. э. железные топоры и, вероятно, плуги облегчили расчистку и распашку земли. До этого срока «черный металл» применялся почти исключительно для изготовления оружия и ножей. Неизвестно, облегчили ли жизнь поселенцев успехи металлургии, но они дали в руки Пандавов боевой клинок. Клан, взявший на вооружение железо, получал перед врагами значительное преимущество, сравнимое с боевыми колесницами их арийских предков, а в условиях диких земель, пожалуй, даже более полезное.

К сожалению, описание продвижения к востоку уже санскритоязычных, но все еще племен не в ходило в задачи тех, кто приспосабливал эпос для будущих поколений. В самом деле, сохранившиеся версии «Махабхараты» оставляют впечатление, что Пандавы и их соперники Кауравы хоть и недалеко ушли от первобытного уровня, но уже присвоили все ресурсы страны. Когда герои не бродят по лесам, они живут в шатрах с колоннами и мраморных залах, интерьеры затейливо украшены, а полы блестят так, что посетители подбирают одежды, думая, что зал придется переходить вброд. Царство Куру со столицей в Хастинапуре описывается бесконечно огромным и невероятно богатым, его армии наводят страх по всей земле, а потенциальные союзники живут повсюду, от моря до моря.

Подобные описания служат одной цели — оправдать грандиозные амбиции создателей империи в последующих поколениях. (А если судить по телесериалам 80-х годов, то еще одной цели — поддержать миф о древней всеиндийской мудрости.) Однако в реальности география событий «Махабхараты» ограничивается небольшой территорией междуречья Ганга и Джамны, дальше которого владения царства Куру не распространялись. Это очевидно из первых сюжетов истории. Когда владения делили, Пандавы отправились к границам царства, чтобы основать новую столицу. Их выбор пал на Индрапраштру, расположенную всего в шестидесяти километрах и укрепленную в соответствии со своим названием. Ее растресканные стены, хотя и более позднего периода, послужили для британских архитекторов прототипом тех, которыми огорожена перспектива на мраморные покои вице-короля в Нью-Дели (теперь Раштрапати Бхаван).

Дальнейшие детали индоарийского «натиска на восток» можно проследить по археологическим находкам, относящимся к первой половине 1-го тысячелетия до н. э. В Хастинапуре и других местах, где находят «несказанно сырую» охряную расписную керамику вместе с медными кладами, эти культуры сменяются серой расписной керамикой (СРК). Серая керамика несомненно лепилась на гончарном круге, ее украшали геометрическими и цветочными узорами. Ее образцы находят главным образом в междуречьи Ганга — Джамны и прилегающих к нему территориях Пенджаба, Раджастхана и западной части долины Ганга, что очень хорошо согласуется с событиями «Махабхараты». Часто СРК находят в количествах, свидетельствующих о том, что плотность населения выросла по сравнению с эпохой предыдущей культуры. «Это говорит о том, что жители стали сильнее и богаче, чем их непосредственные предшественники»{32}. К тому же, судя по находкам, общество обрабатывало землю и разводило скот и лошадей. И, наконец, датировка СРК хорошо укладывается в период после 950 года до н. э., когда началась великая война. И если ведические вожди не из такой керамики пили пьянящую сому, то, вероятно, с этих блюд вкушал пишу Бхима, непревзойденный едок среди Пандавов. Короче говоря, СРК считается характерным стилем царства Куру и эпохи объединения племен в долине Ганга.

Еще одна культура — черной и красной керамики (ЧКК) — кажется более современной, но распространялась она больше в западной и центральной Индии. Ее связывают с кланом Ядавов, часть которого, вероятно, мигрировала на юг, от основных своих владений возле города Матхура (Матра, между Дели и Агрой). В процессе миграции образовался важный коридор арианизации к местности, которую позже назовут Малва, где вскоре вырастет город Удджайн, далее в Гуджарат и, вероятно, до самого западного побережья. Масштабы владений клана Ядавов определяются по отрывочным упоминаниям в пуранах, поскольку в «Махабхарате» отсутствуют подробности о размерах царства Куру. Тем не менее в более поздней эпической литературе учителем и защитником Пандавов назван Кришна, герой и потомок рода Ядавов. Хотя Кришна и сотворил своей дудочкой священную, но более позднюю «Бхагават-гиту» (и хотя позже он превратился в веселого парня-пастушка, столь милого индийскому сердцу), здесь он — фигура посторонняя и устрашающая, которая показывает всю непрочность человеческого бытия и подчеркивает незыблемость традиций клана. Клан Ядавов выступает консервативной силой. В Гуджарате, как и в Матхуре, пастбища и пахотные земли были основой выживания, основным источником дохода. Века спустя западные кланы будут придерживаться той же системы ценностей, какую сформировали их восточные кузены.

Изобилие ЧКК указывает на миграцию племен на юго-восток от Матхуры до подножий гор области Виндхья. Они окаймляют долину Ганга с юга, затем, в Бихаре, ЧКК снова встречается на равнине. Там она соседствует с расписной серой керамикой, область нахождения которой тянется параллельно, на восток, вдоль подножий Гималаев. Создается впечатление, что две эти культуры словно клещами охватывали область лесов. Возможно, это происходило из-за трудности освоения заросшей лесом земли и осушения заболоченных берегов Ганга. Вместо девятого вала заселения и распашки земель получилась волна, плавно огибавшая препятствие по краям. Большей своей частью джанапада (земля кланов) лежала к северу от великой реки, на берегах притоков, текущих со стороны современного Непала. «Шатапатха-брахмана» даже приводит подробное описание того, как Агни прокладывал пылающий путь на восток и перескочил то, что принято считать рекой Гандак, поджег лес за нею и освободил землю для того, чтобы клан Видеха мог построить на ней свои поселки.

Этот коридор между востоком и западом, от Пенджаба и верховий Инда до Бихара и низовий Ганга, стал главной осью арианизации, по которой впоследствии будет распространяться буддистское учение и даже магадханский империализм. Его назвали Уттарапатха (Северный путь), в отличие от Южного пути (Дакшинапатха, откуда пошло название Декан). Южный путь, проложенный кланом Ядавов из долины Ганга в Малву и Гуджарат, также стал натоптанной дорогой, поскольку давал выход к портам западного побережья и богатствам пока еще неарианизированного полуострова. Но именно на землях Северного пути начали проявляться первые признаки государственного устройства. Самые первые из них возникли в Пенджабе и междуречье и распространились по восточной границе Бихара и Бенгалии. Последняя считалась «млеччха» — варварской, оставленной божественной благодатью. К середине 1-го тысячелетия до н. э. она стала еще одним обходным путем. Восточные поселения превратились в сеть преуспевающих протогосударств. Многие из них претендовали на божественное происхождение, а своих пенджабских родичей называли «вратья», то есть отщепенцами.

«Махабхарата» против «Рамаяны»

«Рамаяна», второй из великих эпосов санскрита, посвящен тем же переменам, что и «Махабхарата». Но пытаться воссоздать прошлое Индии на основе этого сомнительного материала — все равно что изучать историю Древней Греции по басням Эзопа или историю Багдадского халифата по сказкам «Тысячи и одной ночи». Однако сюжет «Рамаяны» проще, чем «Махабхараты», мотивы этого произведения понятнее. Под властью повелителя Рамы никто не уподобит царя десяти домам терпимости или даже тысяче скотобоен. Ибо в той форме, которая она дошла до нас, «Рамаяна» видится «эпической легитимизацией монархического государства»{33}.

Трудно сказать точно, когда она обрела такую форму. В «Махабхарате» эта история пересказана вкратце, в качестве вставки. Нельзя с точностью утверждать, что персонажи «Рамаяны» предшествовали персонажам «Махабхараты». Скорее наоборот, поскольку столица повелителя Рамы — Айодхья — лежит на самом Северном пути, а от Хастинапура — столицы Куру, государства Пандавов — на расстоянии пятисот километров к востоку. А последняя редакция «Рамаяны» определенно появилась позже, потому что там считаются общеизвестными такие области, о которых персонажи «Махабхараты» еще не слыхали. В самом деле, если область скитаний Пандавов ограничивается ближайшими окрестностями междуречья, то пути повелителя Рамы и его спутников тянутся в глубь центральной и южной Индии. Конечно, многое из этого — лишь глянец, наведенный поздними переработками, но эпос сохраняет неоспоримое свидетельство арианизации 1-го тысячелетия до н. э. И если в «Махабхарате» упор делается на заселение севера и запада, то «Рамаяна» продолжает историю восточнее.

Таким образом, действие «Махабхараты» относится к междуречью Ганга — Джамны, а события «Рамаяны» определенно происходят в районе среднего течения Ганга. Айодхья Рамы была столицей крупной джанапады под названием Кошала (северо-восток современного штата Уттар-Прадеш), присоединившей в середине тысячелетия земли южного соседа — Каши (старое название Варана-си-Бенареса). В известной буддистской версии эпоса скорее Варанаси, чем Айодхья, становится ареной событий. Гораздо позже в городе господа Шивы, в тихом домике с белеными стенами и видом на Ганг, вдали от шумной и многолюдной Дашашвамедха-гхата, поэт XVII века Тулси Дас, к радости будущих поколений, напишет версию «Рамаяны» на хинди. Город Варанаси будет считать этот эпос своим. По сей день в парке у дворца, где некогда жил городской махараджа, ежегодно проходит одно из самых ярких зрелищ Индии — неделя представлений Рам Лила, посвященных событиям эпоса.

Все это делает «Рамаяну» в народном представлении похожей на клад из драгоценных, но разрозненных осколков, как распавшийся окаменелый скелет динозавра. Но «Рамаяна» жива и даже воинственна, как можно судить по событиям начала 90-х годов. Пресловутые выступления индийских фундаменталистов против мечети были обязаны именно святости Айодхьи. Громко взывая к Раме, активисты в шафрановых одеждах совершили нападение на городскую мечеть, погрузив Индию, гордящуюся своей толерантностью, приобретенной вслед за независимостью, в глубокий идеологический кризис.

Если счет на священные очки в единоборстве Айодхья — Варанаси показывает выигрыш первого города, то паре Хастинапур — Индрапраштра тоже есть о чем поспорить в контексте разных космических перспектив обоих эпосов. Загвоздка кроется в пуранах, в генеалогиях которых возникли неожиданные изменения времен. Глагол вместо одного из бесчисленных прошедших времен санскрита внезапно переходит в будущее. В результате следующие за этим пунктом поколения родословной получают статус предсказанных пророчеством. Если принять, что эти списки столетиями передавались устно, прежде чем были записаны, оказывается, что будущие наследники — такая же реальность, как и предки, тем более что имена предшественников можно проверить по другим источникам. Однако настоящая причина состоит в том, что авторы этих списков стремились отметить великую войну как переломный момент истории. Это был в прямом смысле конец эпохи. Двапара-юга, третья эпоха в индийском летоисчислении, наступила, едва Пандавы перебили Кауравов в великой битве на поле Куру. За ней подступала мрачная Кали-юга, «железный век», который продолжается и поныне.

Хотя эпос битвой не кончается, от «Махабхараты» остается ощущение ретроспективы. Она прославляет утраченное прошлое и может быть истолкована как лебединая песнь по старому порядку, где главную роль играли родственные отношения в клане, а связанная с клановыми законами воинская этика распространялась на все остальные отношения. В восемнадцатидневной битве погибли почти все Кауравы и целое поколение Пандавов. Юдхишт-хира, видимо, главный победитель, проходит эту бойню и достигает победы, терзаясь сомнениями. Забыты все внутриклановые раздоры и конфликты. Намереваясь вернуться в лес, Юдхиштхира просит своих последователей принять его отречение. Кришна ему не позволяет — правитель должен править и, как воин, должен воевать. Освобождение зависит только от дхармы, а не от жалоб на тяготы жизни. Юдхиштхира неохотно соглашается, выполняя жертвоприношения «раджасуйя» (посвящение на царство) и «ашвамедха». Но сомнения его не покидают, и, когда умирает сам Кришна, это выглядит, как если бы рухнула последняя опора, поддерживавшая старый мир. Все пятеро Пандавов вместе с их общей женой Драупади теперь могут с почетом покинуть общество и удалиться в Гималаи.

«Рамаяну», напротив, можно рассматривать как взгляд, решительно устремленный вперед. Она открывает новые горизонты, формирует новые идеалы. Хотя там ничего не говорится о новой эпохе и о приспособленной для нее системе правления, подтекст ясен. Когда Рама возвращает власть над своей столицей, он не сомневается, утверждая ведические ценности. Он воплощает сияющую утопию порядка, справедливости и процветания под собственным правлением. В результате быстро установилось Рама-раджа (царство Рамы) — индийский политический идеал, к которому взывали бесчисленные династии, политики, националисты и спекулянты национальной идеей. Подобным же образом Айодхья стала моделью имперской столицы, которую впоследствии пытались обыграть многие арианизированные государственные системы. Отзвуки применения этой модели слышались далеко. Бывшая прежде Бангкока тайской столицей Аютия воспроизводила город Рамы. Даже в центре Явы, где сейчас расположен мощный султанат, стоит Джакарта, или Нгаджодья-карта. Первая часть этого названия — яванский вариант произношения Айодхьи.

Монархии и республики

Прямая функция «Рамаяны» состояла в том, чтобы узаконить в Индии и в Юго-Восточной Азии монархическое правление. Но в обоих регионах польза этой власти оспаривалась приверженцами старых порядков, поэтому в северной Индии середины 1-го тысячелетия уже назревали попытки создать иное государство. Оказалось, что для существования государства не обязательна власть монарха, как не нужен и абсолютизм, поддерживаемый брахманами. Разные источники свидетельствуют о многочисленных разногласиях и попытках создать совершенно другие государственные системы.

Все тексты, упоминающие об этом, относятся к буддистским или джайнским. Натапутта по прозванию Махавира (Великий Герой) в VI–V веках до н. э. сформулировал джайнский кодекс поведения, как раз в то время, когда Сиддхартха Гаутама по прозванию Будда (Просветленный) искал Срединный путь. Это совпадение не случайно. Этот момент в истории долины Ганга сделался предметом пристального изучения ученых всего мира. Благодаря этому нам многое известно об индийском обществе того времени. Жизнеописание и учение великих отцов-основателей буддизма и джайнизма породили множество притч и легенд, дополняющих такие канонические источники, как пураны, а порой даже им противоречащих. Более того, основатели родились в разных кланах, не принадлежавших к царствам, созданным по модели Айодхьи, города Рамы. Они относились к одной из альтернативных, немонархических структур. Таким образом, в джайнской и буддистской версиях «Рамаяны» или некоторых ее эпизодов акценты расставлены иначе. Эти версии включают важные сведения не только об Айодхье, но и о других местах и о других способах управления государством.

Альтернативные государственные системы можно отнести к олигархическим, республиканским и даже демократическим. Сейчас к ним применяют термин «ганасангха», устоявшийся после жестоких споров начала XX века о значении слова «гана»{34}. Как вариант слова «джана», он означает клан или род. Слову «сангха» придается значение организации или управления, а некоторые настаивают на смысле совещательного управления. Такая «республика» могла, конечно, принимать различные формы. Неясно, до какой степени должность правителя была выборной. Эти вопросы обсуждаются и поныне, для них находятся параллели в более поздней истории — современные республики, демократия Древней Греции. Демократическое управление современной Индии тоже частично опирается на модели, взятые из собственного прошлого.

Тот строй, который избирало клановое общество, был более эгалитарным и менее самодержавным, чем, по идее, могла предложить монархия. В глубь ведических времен уходили корни обычая совета клановых старейшин. Эти советы проходили в форме ассамблей, которые варьировались от открытых самити до особых, для узкого круга, сабха и парисад. В последнем случае совещались группами, которые позже переродились в подобие министерств при самодержавном государе, а первый вариант существовал в государствах с республиканскими системами управления.

Большая часть республик середины 1-го тысячелетия до н. э. находилась на территории современных Уттар-Прадеша и Бихара (государство личчхавов, Шакья, государство колианов, Видеха). Они появились в результате того, что племена отпочковывались от родительского клана. Постепенно у них появлялась собственная джанапада, свои владения. Их власти, хотя и пренебрегали принципом личной бедности, тем не менее пропагандировали ведическое учение и наделяли большим влиянием брахманов. Теперь награбленное и заработанное добро больше не требовалось сжигать во время обрядов, чтобы умилостивить богов. Теперь доходы можно было тратить на управление, строительство городов, развитие производства и торговли.

Конечно, это упрощенное объяснение и оно никак не описывает образование самодержавных государств. Согласно учению брахманов первый царь появился среди богов. Потерпев поражение от противников-демонов, боги подумали и решили выбрать главного. Эту роль взял на себя Индра. Другими словами, раджа избирался своими вельможами и выполнял главным образом функции военного вождя под знаменем богоизбранности. В других мифах эта идея подается иначе. Уже упоминавшийся в этой связи Индра получил власть, чтобы справиться с хаосом анархии. В жестокие времена Кали-юги люди спорят между собой за богатства, женщин и славу. В обществе царит матсья-ньяя («закон рыб», то есть закон джунглей), поэтому, чтобы сохранить какой-то порядок, приходится придумывать законы. Боги, или конкретно Вишну в образе рыбы, предложили выбрать раджу, и люди выбрали на эту роль Ману. Он согласился, но поставил четыре мудрых условия: десятину с урожая подданных, по одной корове с пятидесяти, четверть всего добытого добра и лучших дев на выбор. Иными словами, теперь в ведении раджи были власть и законодательство. Власть его была скорее от богов, чем от людей, и, по всеобщему согласию, он имел право накладывать на имущество подданных существенные контрибуции.

Вот тут под институт царской власти подводится идеологическая основа. Но в этом мифе о Ману буддистские источники делают акцент на элемент договора, в то время как брахманы больше говорят о божественной санкции. В любом случае монарх теоретически — лицо, действующее по принуждению богов или людей и не рассматривается как самовластный деспот. Напротив, все теории царской власти предусматривают мудрое управление административными и силовыми структурами, которые составляют государственную систему.

Но, самопроизвольно развиваясь, ганасангхи (республики) становились государственными образованиями не просто чьей-то волей или силой отдельного решения. Интересы различных политических течений сталкивались и пересекались, в результате рождались новые технологии управления, новые социальные и экономические условия. По находкам археологов хорошо видно, что в середине тысячелетия плотность населения в регионе возросла, а миграция замедлилась, поскольку вдоль главных дорог уже поселились люди. Рост населения был вызван объединением или арианизацией местного населения и повышением рождаемости среди иммигрантов. Оба процесса повышали общественное сознание и способствовали разделению общества на касты.

С другой стороны, дальнейшему росту населения способствовало развитие сельского хозяйства. На полях начали использовать тяжелый плуг, который тащили восемь, а порой и больше быков, выращивать рис, появились орошаемые поля. «Буддистские тексты упоминают рис и его разновидности подобно тому, как гимны «Ригведы»— коров»{35}. Считается, что влажные почвы северного Бихара плохо подходили для ячменя, и нормально заселить эти места смогли, только научившись выращивать рис. Предпринимались попытки расчистить эти места и построить дамбы, чтобы защитить поля от воды, но большого успеха они не имели. К VI–V столетию до н. э. государство личчхавов и другие к северу от Ганга вместе представляли собой существенную силу, способную дать отпор монархическим соседям, особенно царству Кошала-Каши на юго-западе и новой воинственной династии Магадха на юго-востоке.

Интенсивное возделывание земли вызвало новое к ней отношение. Сезонный труд скотоводов сменила работа пахаря на поле определенных размеров. Грама, чье процветание зависело от количества воды и вложенного труда, превращалась в деревню с домами из глиняных кирпичей, в которых жили и семейства правящего клана, и быстро растущее число всевозможных слуг и социально зависимых от клана людей. Теперь деревню окружало лоскутное одеяло участков, тщательно разгороженных сетью канав. Типичные для крестьянского общества права на владение землей основывались на местной инициативе и использовании труда зависимых работников. На спорные участки накладывали руку грихпати — старейшины рода, набирая себе побольше земли, воды и работников. Чтобы лучше исполнять свои обязанности, они должны были приносить обильные жертвы богам скотом и зерном, а значит, иметь больше скота и зерна. Постепенно такое слово, как «бали», первоначально означавшее обряд жертвоприношения, который проводил глава клана, стало означать оброк — регулярные обязательные поборы с подданных. Подобным же образом «бхага» — первоначально часть военных трофеев, полагавшаяся вождю — превратилась в налог на урожай, как правило, шестую часть.

Возделанная земля рассматривалась как фамильная собственность, так что обширная, но не вполне четко определенная джанапада — наследственные земли клана — обретала фиксированные границы. Русла рек долины Ганга стали удобными рубежами новой, восточной джанапады. В буддистских текстах перечислены 16 маха-джанапад (то есть больших), существовавших в VI веке до н. э. Они простирались от Ганхары и Камбоджи на северо-западе нынешнего Пакистана до Аванти и Чеди в центральной Индии и Калинги в Бенгалии и Ориссе. Эти царства или, как их стали называть, раштра получили имена тех племен, которые в них жили. Куру назвали свое царство Куру, малла — Малла. Но теперь соотечественников меньше связывали родственные узы — горизонтальные связи и больше — вертикальные связи экономической и социальной зависимости. Акцентировались не столько принадлежность к племени или клану, сколько к территории, подданство человеку, который этой территорией правит, и зависимость от города, где сосредоточена власть.

Город и касты

Вторую урбанизацию Индии (первая произошла в давно позабытые хараппские времена) можно отчасти связать с процессом формирования государств и сопутствующих им институтов, а отчасти с излишком продуктов сельского хозяйства, получаемых переселенцами в восточных областях. Конечно, тексты послеведического периода создают впечатление, что эти города усеивали страну многие века. Но археологически такая картина подтверждается только с 600 года до н. э. Этим временем датируются земляные валы, раскопанные в Удджайне (Малва), Варанаси и Каушамби (столица Куру послехастинапурского периода, к западу от Аллахабада). Размеры этих насыпей говорят о том, что за ними скрывались гражданские поселения, они могли вмещать целые города{36}. Вскоре появились укрепления в таких местах, как Сравасти (столица Кошалы после Айодхьи) и Раджгир (столица Магадхи). На востоке города Таксила и Чарсадда, возможно, появились раньше, но под воздействием иных сил, если не сказать — иной воли. На северо-западе, где камень был в изобилии, встречались еще и монументальные сооружения.

Ничего подобного не найдено в городищах долины Ганга. Даже обожженный кирпич, характерный для хараппцев. не появился там вновь до самого преддверия новой эры. Дома, включая общественные здания и царские дворцы, строились в основном из дерева и глины. Первые буддистские ступы (мемориальные сооружения, часто воздвигавшиеся над буддистскими святынями) строились тоже из недолговечных материалов, хотя эти священные постройки были в точности такими же, какие позже искусно повторялись в камне. Из образцов архитектуры и скульптуры, сыгравших столь важную роль для всей последующей истории Индии, не сохранилось вообще ничего.

Хотя кирпичи не изготавливали, технология обжига глины была распространена настолько, что этот период урбанизации характеризуется новой волной производства керамических изделий. Культура северной черной лощеной керамики (СЧЛК) возникла после 500 года до н. э., быстро вытеснила предыдущие (СРК и ЧКК) в Бихаре и Уттар-Прадеше, распространилась к западу от междуречья, проникла в Пенджаб, добралась на востоке до Бенгалии, а на юге до Махараштры. Массовые находки этой высококачественной керамики наводили на предположения о городской жизни там, где не осталось никаких других свидетельств урбанизации. Подобным же образом, по одному лишь ареалу распространения, можно сделать вывод о наступлении некоторого единообразия быта в многочисленных царствах и ганасангхах северной Индии в оставшуюся половину первого тысячелетия до н. э. Это можно считать явным признаком интеграции. За два века существования СЧЛК весь север Индии (и многие соседние территории) оказался объединен первой и наиболее крупной из индийских империй.

Конечно, свою роль в этом сыграла торговля. Первые монеты датируются серединой тысячелетия, найдены они в культурном слое городищ. Серебряные или медные, они скорее выгравированы, чем отчеканены. На них изображены символы, которые считаются обозначениями профессиональных сообществ, рынков и городов. Они, следовательно, служили чем-то промежуточным между средством для обозначения расчетов между купцами и государственным платежным средством{37}. Очевидно, возникла экономика наличных денег, и в буддистской литературе появляются упоминания о денежных займах, банковской деятельности, спекуляции товарами. Из этих упоминаний ясно, что началось обращение капитала. Торговали металлами, тонкими тканями, солью, лошадями, керамикой. Основные города соединяли дороги, хотя товары предпочитали перевозить по реке, потому что водой можно транспортировать больше груза.

Все это предполагает существование отдельных профессий — мастеровых, хлеборобов, лодочников, купцов и торговцев. Такое общественное устройство совершенно отличалось от клановых отношений ведической эпохи. Север Индии подвергался переменам, радикально сказавшимся и на сельском хозяйстве, и на политическом устройстве. Обычно об этих переменах говорят как о зарождении кастовой системы. С некоторыми допущениями признаки этого можно выделить из множества текстов, и становится ясно, что процесс был постепенным, неслучайным и сложным.

В основном веды и эпические произведения повествуют об интересах и помыслах почти исключительно благородной клановой знати. Эти семейства воителей, называемые кшатриями или раджанья, подчинялись вождю, с которым находились в родстве по линии общих предков. Их вождь именовался раджой. Это слово, обозначая лицо богатое и могущественное, впоследствии получило иной смысл. Так стали называть царя в монархических государствах и члена избранного правительства в республиках. Так, Вайшали, столицу личчхавов, на севере Бихара, как говорят, населяли 7707 раджей, а по другим источникам — «дважды по 84 000 раджей». Помимо лидерства радж кшатрии признавали священную власть невоенного духовенства— брахманов. Занятие священников было наследственным, они вели свой род от пророков древности (риши). Вскоре брахманы образовали отдельную касту со своими правами и запретами, получившую монополию на священные знания или, выражаясь академическим языком, религиозную ортодоксию.

К двум этим кастам добавилась третья, возможно, чтобы отделить представителей кланов от менее прославленных семейств, которые позабыли боевое прошлое ради сельского хозяйства и других занятий, связанных с производством полезных продуктов. Для этой касты используют название «вайшья», от слова «виш», первоначально «население, народ». Считается, что они тоже потомки ариев, а значит, наряду с брахманами и кшатриями считаются двиджа, дважды рожденными (один раз физически, другой — ритуально). В новых государственных структуpax кшатрии (наделенные силой) занимали военную, политическую и административную власть. Остальные посты — грамини и грихпати (сельские старосты и управляющие имениями) — занимали «ненаделенные силой» вайшьи. Их роль заключалась в том, чтобы наживать богатство, от которого зависели брахманы и кшатрии или, как пишется в текстах, на котором они могли «пастись». В погоне за этим идеалом многие вайшьи приобретали обширные земельные наделы, другие вкладывали средства в производство и торговлю. Гораздо позднее, когда воинственных кшатриев стали ассоциировать с народом раджпутов, вайшьи в сознании людей прочно связались с тороватыми банья.

Помимо ариев эти места населяло еще множество народов, упомянутых в ведах как даса. Все они в какой-то степени подверглись арианизации. Представители некоторых, наиболее многочисленных в своем регионе, пронизанном местными кланами, активно взаимодействовали с дважды рожденными, их божества и ритуалы пополняли растущий пантеон того, что мы зовем индуизмом. Другие же племена остались верны привычному укладу жизни, взаимодействия с ними не происходило. После завоевания их территории они считались рабами и носителями скверны. Даса превратились в домашних рабов или в невольников-крестьян. Трудно сказать, можно ли считать такое положение рабским по сравнению, скажем, с долей древнегреческих или римских рабов, но практически все представители местных народов получили статус шудр. Этим же словом называли людей неясного происхождения и потомков от смешанных браков. Однако положение этих людей было вполне определенным. Если от вайшья ожидали богатства, то от шудры — труда.

Таковы были четыре первые касты. Часто приводимые цитаты из последней (X) мандалы «Ригведы» ясно показывают отношение между ними. Жестокий миф повествует, как боги, вырезая священный образ человечества, раскололи его на четыре части, каждая из которых соответствовала определенной касте.

Его рот стал брахманом,

(Его) руки сделались раджанья,

(То,) что бедра его, — это вайшья,

Из ног родился шудра{38}.

Так возникла иерархия общественных слоев. Касты исключали смешение, их чистота поддерживалась священными ритуалами и запретами. Правила запрещали физические контакты между ними, традиции кланов исключали смешанные браки.

Веды используют слово «варна» — цвет. В контексте арийского самоопределения можно предположить, что речь идет о «черных» даса и высших кастах, представители которых имели более светлую кожу. Такое предположение спорно. «Махабхарата» называет следующие цвета для каст: белый, красный, желтый и черный. Это скорее похоже на символические обозначения, чем на окраску кожи. Недаром кастовая система отличалась крайней жесткостью. В то время, как и ныне, кастовая принадлежность служила не только индикатором материального благополучия. Даже иерархия четырех слоев общества была неоднозначной. В государствах с республиканской системой управления главенствовали скорее кшатрии, чем брахманы. Несомненным признаком прогресса служило то, что в эту систему всегда можно было войти. Ценность заключалась в возможности приспособить к системе новые племена, культы и профессии — система оставалась надежной. «Варна служила механизмом ассимиляции»{39}. При этом она несомненно была еще и средством регулярного притеснения, гениальным способом держать в узде самые развитые и многочисленные племена. Подобно распространению СЧЛК, она охватила от края до края весь север Индии, связав множество государств общей социальной, культурной и языковой средой. Такое объединение могло привести к возвышению этого края — впоследствии привело.

В буддистских текстах, а порой до сих пор и в повседневном употреблении для обозначения касты пользуются словом «джати». Это слово происходит от глагола со значением «рождаться». Здесь акцент делается не столько на степень ритуальной чистоты, как при рассмотрении четырех варн, сколько на принадлежность к определенной группе по рождению. Если варна накладывает теоретические рамки, то джати проявляет их на практике. По сравнению с ведическими временами структура общества неимоверно усложнилась, формирование каст стало происходить не столько по ритуальным признакам, сколько по месту жительства и ремеслам. Джати определяла географическая, племенная, религиозная и — прежде всего — экономическая и профессиональная специализация.

Появление специализации превратило пропасть между социальными слоями в бездну. Представители низшего слоя — чандалы, неприкасаемые — потеряли из-за рода своей деятельности всякую возможность контакта с остальным обществом. Лишь вершина пирамиды оставалась расколотой, поскольку некоторые группы брахманов добились привилегии сажать на трон царей и утверждать династии, а прочие довольствовались исполнением обрядов в деревнях и домах.

В монархических государствах родственники государей исполняли функции бюрократии. История должностей носителей сокровищ — ратнинов — восходит еще к ведическим временам. В числе таких должностей колесничий, ловчий, сказитель. Вне этого ранга стояли сенапати, или сенани (воевода) и пурохита (первосвященник). Колесничий, возможно, позже превратился в хранителя сокровищницы, а гонец — в «чиновника, в ведении которого находились государственные кони и который следил за соблюдением династической преемственности»{40}. Подобные процессы появления чиновников позже пройдут и в Европе. При нормандском королевском дворе главный конюший (лат. comes stabuli) превратился в констебля, а смотритель королевских лошадей (mareschal) — в маршала.

Но особенно сильно проявлялась специализация в производстве и торговле. Плотник, искусный в изготовлении колесниц и тоже принадлежавший к числу ратнинов, теперь стал главой мастеровых — кузнецов, ювелиров, гончаров, ткачей, травников и резчиков по кости. Некоторые ремесленники были привязаны к своей деревне или к определенному месту, поскольку там находились источники сырья, нужного для работы. Другие старались селиться в городах, столицах, поближе к покровительствующему двору. Ремесло требовало работы многих людей, его навыки передавались от учителя к ученику, и вскоре оно стало наследственным. Новые группы ремесленников с готовностью принимали статус джати по роду занятий, становясь чем-то вроде гильдии. Джати увеличивались и множились, но все они имели в своей основе экономическое сообщество. Отчасти они поддерживали друг друга, как яствует из бурного развития экономики в новых государствах.

Похожие перемены начались и на полуострове. Поскольку ни Махавира, ни Будда на юг не ходили, их последователи имели в этих землях мало влияния, в текстах не встречается упоминаний о них вплоть до 1-го тысячелетия. Но ясно, что на юге образовались зародыши государств, которые занимались морской торговлей. Неизвестно, какова роль арианизации в их возникновении. Из четырех варн там прижились только две, хотя эпосы на юге были известны, брахманы почитались, и разделение общества происходило во многом по-арийски, с соблюдением отдельных правил для каждой группы. Фактически на полуострове до сих пор нет вайшьев и кшатриев.

Глава 4

ДЫМКА МИФОВ РАССЕИВАЕТСЯ

520–320 гг. до н. э

Инд и Индия

Некоторые карты, напечатанные после 1947 года, помечают территорию Республики Индия названием «Бхарат». Это слово происходит от «Бхаратаварша»— земля бхаратов, одного из самых могущественных и славных кланов ранневедического периода. Принимая это название для новой республики, правительство Дели заявляло страну наследницей государства древних ариев. В таком заявлении было достаточно географической неопределенности, чтобы ни с кем не ссориться за территории, и достаточно идеологической неопределенности, чтобы объявить государство светским.

На волне восторга от только что обретенной независимости название «Бхарат» казалось самым подходящим, потому что «Индия» слишком напоминало о прошлом статусе колонии. Местное население тоже не любило это слово. Несмотря на горячие возражения британцев, утверждавших, что это они воспитали «индийское национальное самосознание», нельзя отрицать тот факт, что слово «Индия» не встречается ни в огромном объеме санскритской литературы, ни в буддистских и джайнских текстах, ни в одном из многочисленных языков южной Азии. Более того, это слово происходит вовсе не из пределов республики, которую в Дели провозгласил Джавахарлал Неру, а от ее соперника — Пакистана, который возглавлял Мухаммед Али Джинна.

Разделение субконтинента было, скорее, дележом добычи, истории уделялось не слишком много внимания. Пакистану досталась большая часть территорий, связанных с хараппской культурой, что оскорбляло Индию, гордившуюся доказательством своей древности. Индии же, напротив, досталась большая часть памятников мусульманской архитектуры, что оскорбляло Пакистан. Только из-за названия «Индия» не было ссор, потому что Джинна предпочел акроним «Пакистан», звучавший совершенно по-мусульмански. Вдобавок он считал, что воспользоваться британским названием «Индия» не захочет никто. Свою ошибку он осознал только после того, как последний вице-король Индии лорд Маунтбеттен одобрил просьбу Неру оставить за новой республикой прежнее название. По словам Маунтбеттена, Джинна был в ярости, когда узнал, что Неру и Конгресс постановили называть страну Индией. Это название давало стране право первородства, чего не досталось Пакистану. Исторически оно не слишком подходило, поскольку образовано от названия реки Инд, большая часть которой протекает по территории Пакистана{41}.

Замечания пакистанского лидера о том, что ни одна из сторон не назовется Индией, объяснялись желанием избавиться от влияния чужеземцев, в особенности от имевших виды на эту землю. Нечто подобное происходило, пожалуй, с такими названиями, как «Британия», «Германия» или «Америка». Эти названия были даны завоеванным землям. Но в случае с Индией это унизительное значение дожило до современности. Индостан, Индия или даже Индии — все имена вошли в обиход для обозначения скорее владений, чем территории. Географически неопределенное и даже странствующее по свету, если вспомнить, что так называли Америку, название «Индия» было исполнено вполне ясного смысла. Это богатый, полный диковин край, который легко захватить. Для Александра Македонского, Махмуда Газневи, Тамерлана и его потомков-моголов, Надир-шаха и Роберта Клайва Индия была местом, где добываются богатства.

Впервые название было употреблено с тем же смыслом. Первое его упоминание обнаружено в записях, найденных в Персеполе, который был столицей Ирана при Дарии I из династии Ахеменидов, того самого, что потерпел поражение в битве с греками при Марафоне в 490 году до н. э. Перед этой битвой Дарий добился больших успехов на восточном фронте, как гласят записи, датированные 518 годом. Среди завоеванных владений, перечисленных в них, упоминается Хи(н)ду.

На санскрите слово «синдху» означает «река». Значит, «саптасиндху» значит «семиречье». Так арии называли Пенджаб. Главная из семи рек — Инд, остальные — его притоки. В древнеперсидском языке, находившемся с санскритом в некотором родстве, начальный «с» редуцировался в придыхательный «х». Таким образом, таинственная хмельная сома, которую пили древние арии, соответствует напитку хома, илихаома, древних персов, а синдху превратилось в Хинд(х)у. Затем это название попало из Персии в Грецию, лишилось придыхания и обрело корень «инд» (как в словах «Индия», «Инд» и пр.). В этом виде оно попало в латынь и большинство европейских языков. Однако арабский и близкие к нему языки сохранили начальный звук «х», образовав название «Хиндустан», как называли эту землю моголы и турки. Это слово тоже попало в Европу. И мусульмане, и христиане стали называть местных иноверцев индусами.

Поскольку в иранских записях чуть более раннего времени никакой Хинду не упоминается, можно сделать вывод, что этот регион был присоединен к империи Дария Ахеменида в 520 году до н. э. или вскоре после этой даты. Однако в более ранних документах упоминается Гадара, название, похожее на Гандхару — маха-джанападу, которая описана в санскритских и в буддистских текстах. Она располагалась дугой, от западного Пенджаба, до Кабула на северо-западе и до юга Афганистана. (Название Кандагар того же происхождения.) Согласно Ксенофонту и Геродоту Гандхару покорил Кир, один из предков Дария. Значит, первое вторжение персов-Ахеменидов состоялось не позже середины VI века до н. э. Причем это, скорее всего, было именно вторжение, а не миграция, принимая во внимание то, что Кир скончался от раны, нанесенной врагом. Врагами были дербики — народ, охотно помогавший индийцам, которые поставляли им боевых слонов. В сознании персов и греков Индия была связана со слонами, как и с могучим Индом. Для Александра Македонского, который через два столетия последовал дорогой Ахеменидов, река была географической диковинкой, а слоны — уже привычной военной силой.

Если Гандхара находилась под властью Ахеменидов, значит, страна Хинду, которую завоевал Дарий, находилась еще дальше на юг или на восток. В более поздних иранских записях упоминается Синдху, предположительно санскритское слово, от которого образовано название современной провинции Синд на юге Пакистана. Не похоже, однако, что этот Синд назывался Синдху в конце VI века до н. э., потому что Дарий впоследствии счел нужным отправить корабли для исследования Инда. Река течет посреди Синда. Владей им Дарий, она была бы ему знакома. Скорее всего, Хинду находилась к востоку от Гандхары, возможно, между ее «крыльями». В таком случае это джанапады восточного Пенджаба и пески Раджастхана, то есть большая часть современной пакистанской провинции Пенджаб.

Когда пришел к власти Ксеркс, наследник Дария, военные отряды из объединенной сатрапии Гандхары и Хинду неоднократно служили в составе армии Ахеменидов. Эти индийцы были главным образом лучниками, хотя встречаются упоминания и о колесницах, и о коннице. Они сражались даже в Европе. Они принимали участие в кровавой победе над Леонидом и его спартанцами при Фермопилах, затем в битве, проигранной грекам при Платее. Благодаря этим и другим, менее драматичным столкновениям между греками и персами, такие авторы, как Геродот, смогли получить представление об «Индии». По сравнению с Анатолией и Ираном этот край казался настоящим райским садом. Геродот писал о громадном населении и о земле столь богатой, что муравьи там поменьше собаки, но больше лисицы и строят свои муравейники из чистейшего золотого песка. Возможно, эти муравьи и вызвали любопытство энтомологов, но золотом заинтересовались политические круги. Судя по рекам, достойным Нила с его бегемотами, это — настоящий край мечты и богатства.

Геродоту, конечно же, была известна только долина Инда, да и то понаслышке. Поэтому он не мог сообщить, насколько велик этот край. Не мог он и опровергнуть слухов, будто за ним простирается пустыня, которая на самом деле была долиной Ганга, а далее раскинулись просторы великого Океана, который опоясывает землю. Следовательно, Хинду или Индия (а фактически Пакистан) считалась краем земли. Верхом мечтаний любого императора было прибавить ее к своим владениям. «История» Геродота в сокращенном виде получила широкое хождение. Спустя сто лет после его смерти книга была излюбленным чтением в северной греческой провинции Македония. Юный Александр «знал ее столь хорошо, что мог пересказывать»{42}.

Во время вторжения Ахеменидов в Индию происходило и обратное движение. Мы можем судить об этом по стычкам врагов Ахеменидов и индийских войск и по тому, что в санскрите появилось слово, обозначающее греков. Задолго до того, как на сцену вышел Александр, в Индии их называли «Йона» или «явана». Название образовано от персидского варианта произношения слова «ионический». Вскоре этим словом стали называть почти всех пришельцев в Индию с Запада. Такие люди попадали под определение «млеччха» (чужеземцы, которые не могут нормально разговаривать), а значит, не относились ни к одной касте. Но поскольку в касту можно было войти, как и выпасть из нее, чужеземцы-повелители могли надеяться получить статус «вратья-кшатрия» (воины-вырожденцы). В разные времена яванами называли македонцев, бактрийцев, кушанов, скифов и арабов, многие из них были удостоены статуса вратья.

Там, где Запад встречается с Востоком

Граница индийской сатрапии Ахеменидов проходила у города Таксила (Такашила). Город располагался в каких-нибудь тридцати километрах от современного Исламабада — довольно удачное положение, хотя здесь и не было такой хорошей системы орошения полей, как в Пенджабе, поэтому пшеница и сахарный тростник росли только вдоль каналов, как и по сей день. Вероятно, своим ранним развитием Таксила обязана экономически выгодному расположению. Здесь проходил караванный путь, которым из Афганистана через Хайберский перевал везли товары — коней, золото, драгоценные камни и богатые ткани — в империю Ахеменидов из молодых государств долины Ганга. Сатрапия благоденствовала, и город процветал. Если верить Геродоту, то сатрапия приносила «муравьиным» золотом дохода в пять раз больше, чем Вавилон, и в семь раз больше, чем Египет.

Высокие заработки влекли в Таксилу ученых, художников и купцов. Сэр Джон Маршалл, проводивший в 40-х годах XX века в этих местах раскопки, отыскал три города. Самый старый из них залегал под холмом Бхир. Сложенные из камня стены имеют несколько уровней, самый древний из которых относится еще к каменному веку, возможно, к VI веку до н. э.

Выходит, самое раннее, еще до вторжения Дария I, поселение на холме Бхир было маленьким. Правдоподобно даже предположение, что Таксила обязана своим возникновением персидским завоевателям, хотя у этого предположения нет ни одного твердого доказательства{43}.

Среди прочего товара в Таксилу с запада попала арамейская рукопись. Возможно, это была первая рукопись в Индии с хараппских времен. Во всяком случае с тех пор, как этот город обнаружили Ахемениды, его бурное развитие во многом определялось влиянием западных и даже средиземноморских предметов искусства и идеалов.

При этом в восточных джанападах Таксила почиталась как оплот благочестия. «Рамаяна» утверждает, что Таксилу основал один из племянников повелителя Рамы. В «Махабхарате» сказано, что именно в Таксиле впервые поведана история о великой войне Бхараты. Естественно, это место почиталось по всей северной Индии. Сюда приезжали, чтобы учиться самому чистому санскриту. Считается, что Каутилья, который написал «Артхашастру» — трактат, посвященный государственному управлению и ставший в Индии классическим, — родился в III веке до н. э. именно здесь. За сотню лет до этого в Таксиле Панини составил такую высоконаучную, но при этом удобную для понимания грамматику, какая и не снилась грекам. «Одно из величайших интеллектуальных достижений всех цивилизаций древности»{44} позволило зафиксировать языковые нормы и создать то, что и стало называться «санскрит» — «усовершенствованный». И если в самосознании ариев большую роль играли язык, соблюдение обрядов и кастовая структура общества, то нельзя забывать и о роли работы Панини и влиянии Таксилы.

Из примеров, приведенных Панини для иллюстрации различных грамматических форм, историк может почерпнуть немало интересной информации. К примеру, выражение «восточные бхараты» служит образцом тавтологии и ненужного многословия. Слово «восточный», по его мнению, считается излишним, поскольку всем известно, что бхараты живут на востоке. Следовательно, в IV веке до н. э. кланы, называвшие себя бхаратами, проживали далеко к востоку от Таксилы, в таких районах, как Куру и Междуречье. В этой же связи Панини упоминает название Бхаратаварша. Этот термин, как и Бхарат, в XX веке активно использовался националистами в Индии, уже без Пакистана.

В конце 1-го тысячелетия до н. э., чтобы избежать появления династий сомнительного происхождения, к ведению родословной от бхаратов стали относиться еще более внимательно. Тщательно следили за генеалогией, пересматривались эпосы, подправлялись пураны. Таксила, помимо выгодного для торговли места, еще и располагалась в самом сердце изначального арийского Семиречья.

Вопросы законности наследования чаще всего возникали в новых, боровшихся между собой городах и государствах далеко на востоке, в Бихаре и Уттар-Прадеше. Эти города по Северному пути, вдоль подножий Гималаев, поддерживали с Таксилой тесный контакт, судя по гравированным монетам, найденным под холмом Бхир. И тоже, наряду с Ахеменидами, послужили развитию города. Какое-то время Гандхара и «Индия» оставались под властью Ахеменидов, затем, в IV веке до н. э., новая империя, самая претенциозная в Индии, начала поигрывать мускулами на дальних равнинах южного Бихара.

Здесь, в царстве Магадха, между южным берегом широкого Ганга и лесами Чота-Нагпура, в краю, который сегодня известен ужасающей бедностью жителей, историков поджидает настоящий клад. Дым жертвенников, курившийся еще с доисторических времен, к которым обращаются лишь мифы, наконец приподнял свою завесу и позволил бросить взгляд на скудную деталями, зато подлинную картину древности.

Царство Магадха находилось на восточном краю Северного пути, занимая пространство между непривлекательными сегодня городами Патна и Гайя, его столицей была Раджагриха (современный Раджгир). В этих краях пролагали свои священные тропы Будда и Махавира. Последователи взялись в точности описать жизнь учителей и их наставления. В результате на свет явились свидетельства жизни исторических личностей и некоторых событий, и история смогла выбраться из дымки мифов.

Возвышение Магадхи

С определением некоторых дат все же остаются трудности. Буддистские источники много внимания уделяют хронологии и обычно пренебрежительно относятся к математическим и астрономическим расчетам ведических и джайнских текстов. Как и в христианском мире, летоисчисление производится относительно главного события в жизни Будды. Так, если христиане считают начало новой эры от рождения Христа, то буддисты — с момента смерти Будды, точнее, с момента, когда он достиг нирваны (паринирвана). Впрочем, ни одну из этих великих вех нельзя установить абсолютно точно. Но поскольку христианское летосчисление стало уже международным, никто не принимает во внимание, что фактически Христос мог родиться не в первый год, а несколькими годами позже. С другой стороны, в зависимости от того, с какой традицией считаться, Будда мог умереть в период с 350 до 400, 483, 486 и даже 544 года до н. э.

Очевидно, если бы с датой паринирваны определились до того, как буддистская хронология стала известна в мире, она могла бы получить международное признание, и тогда с неопределенностью рассматривалась бы дата рождения Христа. К евроцентрическим взглядам на календарь стоит относиться с осторожностью. Они грешат искажениями, словно географические карты Европы или Америк.

Тем не менее разница в определении даты паринирваны продолжает вызывать серьезные проблемы. 544 год, принятый в более поздней цейлонской традиции, обычно в расчет не берется. Между 486 годом в индийской традиции и 483 годом, согласно китайским записям, разница тоже невелика. Близость этих двух вариантов заставила большинство историков принять их за основную версию, но время от времени то один, то другой исследователь выводит цифры 566–563, объявляя их «точкой отсчета в истории Индии». Однако недавно появилась версия гораздо более поздней датировки паринирваны — 80-130 лет после коронации Ашоки (268 г. до н. э.). Выходит, это случилось незадолго до индийской кампании Александра Македонского (327–325), то есть между 400 и 350 годами{45}. Такой пересмотр очевидных фактов (главным образом немецкими учеными) переносит жизнь Будды вперед почти на столетие. Помимо пересмотра более-менее определенной даты завоевания Хинду Ахеменидами в 520 году он ломает всю хронологию 1-го тысячелетия до н. э. Ведический период тогда можно смело продлить до VI века до н. э., урбанизацию и образование государств отнести к V веку, а историю Магадхи до появления Ашоки сжать до сотни лет.

Можно, наоборот, предположить, что между ведической Индией, о которой пишут упанишады, и веком первых буддистских и джайнских текстов прошел гораздо больший промежуток времени. Даже беглое знакомство с этими текстами заставляет читателя усомниться, что речь в них идет об одном и том же обществе. В санскритских текстах описана жизнь аграрного общества, государство играет минимальную роль, социальный статус передается по наследству и с помощью обрядов. Буддистские и джайнские тексты описывают сеть действующих государств, каждое из которых имеет городское ядро, где сосредоточены производство и торговля. Здесь положение определяется происхождением и богатством. В самом деле, в буддистской концепции понятие заслуги подразумевает обретение, накопление, случайную трансформацию и трату. Все это напоминает о денежной экономике. Рассматривая такую прослойку между древним и будущим обществом, легко представить себе его эволюцию, не прибегая чрезмерно к археологическим доказательствам.

При этом становятся понятны эволюция религии и раскол. В частности, буддистские тексты описывают общество, которое ко времени рождения Будды уже раздирали религиозные противоречия. Жрецы-конкуренты оспаривали друг у друга паству, толпились в каждом селе, соревнуясь в подвижничестве, устраивая диспуты. Это не просто сборище фанатиков, изображенное разуверившимся Каутильей, трактат о государственном управлении которого «Артхашастра» доказывает, что государству разуверившиеся тоже нужны. Все эти жрецы находились под защитой государства, им позволено было свободно ходить всюду, им выделялись в лесах особые места для медитации, а в городах— специальные дома-приюты. Шарлатаны и святые, они служили отражением общества, проникнутого метафизикой, паранормальным, сверхъестественным. Многие из них ходили нагими, немытыми, демонстративно насмехаясь над кастовыми запретами. Они пользовались вседозволенностью, презирали общественные нормы. Самоотречение было обычным образом их жизни, и аскетизм считался мерой просветления.

Эти армии реформаторов-оборванцев исповедовали самые различные учения, от бередящего умы мистицизма до отчаянного нигилизма и слепого агностицизма, от совершенного материализма учения локаята до тяжкого детерминизма адживики, от рационализма Будды до эзотерики Махавиры. Большинство, однако, склонялось к святости вед, чтило ведический пантеон и игнорировало власть брахманов. Более того, многие, включая буддистов, джайнов и адживиков, почитали учителей прошлого, чей опыт и наставления нередко противоречили их собственным. Иными словами, Махавира, Будда и Гошала (духовный лидер адживиков) вполне признавали сложившиеся традиции разноверия. И, как нетрудно понять, царившая в обществе атмосфера жажды духовного руководства и терпеливая доверчивость помогли им заполучить массу последователей. Новые источники богатства и власти, появившиеся с урбанизацией и развитием государств, вызвали в обществе кризис, к которому варнашрама-дхарма (закон, делящий общество на варны) была не приспособлена, а ведические обряды в этих условиях казались невыполнимыми и дикими.

Принимая за паринирвану не общепринятый рубеж 486–483, а просто некий год между 400 и 350-м, можно считать, что Сиддхартха Гкутама (Будда) родился в середине V века до н. э. Он, как и его современник Махавира Натапутта, был кшатрием, сыном Суддходаны, раджи из рода Шакья. Его государство представляло собой одну из ганасангх республиканского типа, и раджей в нем было много. Поскольку их глава избирался, титул принца, который приписывают Сиддхартхе легенды, следует считать выдумкой. Более того, Капилавасту — столица Шакья — не была главным политическим центром, являлась всего лишь одним из городов на Северном пути. Она лежит на юге современного Непала. Для Будды торговля и ремесла были гораздо привычнее придворных церемоний. Богатство, от которого он внезапно отказался, оставив жену и детей, вполне могло существовать в действительности. Подобная роскошь встречалась в процветающих городах, таких как Вайшали (столица личчхавов), Кошалан (Сарасвати) или Раджагриха (Магадха).

Во время своей миссии Сиддхартха посетил все эти города и слушал там многих очень разных, но одинаково неубедительных учителей. Однажды, проходя через Магадху, он встретил ее царя. Того звали Бимбисара, и случилось это (по хронологии буддистов) около 400 года до н. э. Происхождение Бимбисары остается неясным, известно лишь, что он прожил свыше пятидесяти лет. На тот момент он находился в зените власти, успев прибавить к своим владениям крупное царство Анга.

Анга лежала на востоке, в Западной Бенгалии, столицей ее была Чампа. Следовательно, владения Магадан простирались до самого Бенгальского залива, где город Там-ралипти (современный Тамлук, недалеко от Калькутты) служил портом, удобным для торговли со всем полуостровом, с Бирмой и Шри-Ланкой. Получив доступ к богатым месторождениям железа и меди в южном Бихаре, Бимбисара приложил немало усилий, чтобы Магадха обрела в регионе превосходство. Будучи правителем практического склада, он женился многократно, но не всегда удачно. Его отношения с Кошалой, Аванти, Таксилой и личчхавами, как записано в исторических источниках, были дружественными, за исключением, может быть, личчхавов. Рудиментарная административная система и наличие слонов и металлов позволяют предположить, что военные чиновники Магадхи были хорошо вооружены и отлично подготовлены. Нет никаких сведений о том, что Бимбисару покидали верные люди в связи с религиозным расколом. Но все же он посоветовал Сиддхартхе вернуться к подобающему кшатрию образу жизни и даже предложил ему должность.

Предложение было отвергнуто. Еще несколько лет Сиддхартха оставался в Магадхе, постоянно при этом путешествуя. Подобно эпическим изгнанникам, он презрел безопасность цивилизации ради жизни бездомного бродяги. Тяготы скитаний, неизбежные или принятые умышленно, снижали потребности, проясняли разум и возвышали дух. После длительной медитации под деревом в местечке, которое с тех пор стало называться Бодх-Гая, тридцатипятилетний Сиддхартха Гаутама наконец определил природу страдания и суетности, понял, как преодолеть их, и достиг просветления. Под именем Будды, Просветленного, он поспешил в Варанаси. Там, в Оленьем парке, возле города Сарнатх, находилось одно из тех мест, что правители отводили для аскетов. Там поведал он о том, что постиг, первым пятерым встреченным, что в источниках названо Первой проповедью.

Опыт странствующего учителя ясно отразился в таких понятиях буддизма, как Срединный путь (между крайностями вседозволенности и аскетизма), Благородная истина Восьмеричного пути, Колесо Дхармы и Триратна (три драгоценности буддистской доктрины). Буддизм возник как указатель пути, набор разумных правил, которые помогают направить слабого на путь, лишенный страданий. За пределами этого пути человека поджидают страдания, вызванные желаниями и вседозволенностью. Управляя желаниями, ограничивая вседозволенность и даже ударяясь в аскетизм, человек облегчает свою жизнь и накапливает заслуги до тех пор, пока не достигнет освобождения (нирваны). Стремление к освобождению из бесконечного круга перерождений согласовалось с традиционным учением упанишад. Буддизм не был отдельной верой, он не конкурировал с послеведическими культами, во главе которых стояли брахманы, а, скорее, их дополнял. Будда не привнес каких-то особых знаний о богах, ритуалах, приношениях, священниках и молитвах. Он предлагал возвышение духа, а не божественное откровение. Уже гораздо позже последователи произвели его и боддхисатв в ранг божеств, придав буддизму черты религии.

На протяжении остальных 44 лет своей долгой жизни Будда продолжал существование странствующего аскета, бродя по государствам срединного течения Ганга. Разрабатывая свои идеи и рассказывая их все возрастающей толпе последователей (главным образом торговцев и ремесленников), он получал поддержку у царей. Это обеспечивало ему поклонников в среде чиновников и образование монашеских структур, которые продолжили проповедовать учение после паринирваны Будды.

Среди царей, покровительствовавших Будде, были Прасенаджит, царь Кошалы, и Бимбисара, царь Магадхи. В Сравасти, столице Кошалы, Будда проводил диспуты, потом Шакья — его родная республика — была побеждена Кошалой и попала под ее власть, и Будда стал в некотором смысле подданным Прасенаджита. Но покровительство Бимбисары оказалось важнее. Когда Будда умер (в Кушинаре, в республике Малла), именно в Магадае Бимбисары особенно бережно обошлись с большей частью его останков и именно в столице Раджагрихе собрался первый буддистский собор. Экономическая экспансия Магадхи обеспечила буддизму поддержку в свете. Уже на заре политической экспансии Магадхи буддизм опередил все традиционные секты (только влияние брахманов оставалось сильнее) и распространился по всему субконтиненту.

Между тем Бимбисара скончался прежде Будды. Его долгое правление закончилось, когда Аджаташатру — один из сыновей — захватил трон и принялся морить отца голодом, требуя назвать себя преемником. Такая практика была делом обычным, но Аджаташатру она с рук не сошла. Вскоре ему пришлось воевать с царем Кошалы и с мощной коалицией республик, во главе которой стояло государство личчхавов. Так Магадха получила новый мощный импульс на пути к гегемонии над всем регионом среднего течения Ганга.

Неприятности Кошалы, похоже, возникли на небольшом клочке земли близ Варанаси. К Бимбисаре он отошел в качестве приданого за невестой из Кошалы. Когда она после смерти Бимбисары сама умерла от тоски, ее отец, царь Кошалы Прасенаджит, вернул свой дар обратно, восстановив власть над этой землей. Аджаташатру попытался отобрать ее, но, похоже, сразу потерпел поражение. Зато его претензии были услышаны, когда престарелый Прасенаджит сам явился к нему жаловаться на сына, захватившего трон. Старик в сопровождении одного лишь верного слуги добрался до стен Раджагрихи и, ожидая утра, когда откроют ворота, умер от истощения. Аджаташатру, несмотря на былые обиды, должным образом почтил память индийского короля Лира и поклялся отомстить жителям Кошалы за оскорбление. Однако решил выждать и занялся другими делами. Потом ему повезло — армия Кошалы, вставшая лагерем в сухом русле реки Рапти, была уничтожена внезапным наводнением. Что было дальше, источники умалчивают, но из них явно следует, что Аджаташатру победил Кошалу.

Это важное завоевание стало возможным после победы в затяжной войне с главным соседом Магадхи — республикой личчхавов. Эта страна, столицу которой, Вайшали, населяли бесчисленные раджи, возглавляла конфедерацию республик на севере от Магадхи. Их поражение, как и поражения рода Шакья, выглядело последней битвой воинов-раджей республиканских ганасангх востока против профессиональных армий централизованных монархий долины Ганга. Но, однако, вернемся в Магадху времен царствования Бимбисары, где появились новые проблемы, усугубленные делами сердечными.

Неудивительно, что, живя в республике, прекрасная Амрапали (или Амбапали) принцессой не была. Она фактически была куртизанкой, и телесная красота и богатые способности возвели ее в статус государственного сокровища. Во многих странах проходили состязания в красоте, и победительница становилась главной куртизанкой, так же было и в Вайшали. Но Амрапали, ставшая одной из самых верных последовательниц Будды, была не только красива, но еще воспитанна и умна. По общему мнению, ей покровительствовали 7707 (или дважды по 84 000) воинов-раджей личчхавов, поэтому она имела большое политическое влияние и была, по сути дела, «первой леди». Следовательно, самоуважению личчхавов был нанесен жестокий удар, когда выяснилось, что в разгар войны с Магадхой переодетый царь последней неузнанным проник в Вайшали и целую неделю наслаждался в обществе Амрапали. Бимбисара должен был поплатиться за такое оскорбление, и нападения на территорию Магадхи усилились.

Интересно, что подробности этой истории сохранились только в поздних тибетских записях. Гораздо лучше они известны по сатирическим стихам и операм. Но из других буддистских текстов ясно, что Бимбисара действительно навлек на себя ярость жителей личчхавов, и что этот «поистине оскорбительный и вредоносный поступок»{46} заставил его сына Аджаташатру искать мести. Последовала война, которая затянулась на 12 лет. Поначалу она заключалась в том, что Аджаташатру и один из его братьев охотились друг на друга. Этот брат, живший в Анге (предположительно в качестве правителя), отказался уступить бесценное ожерелье. К тому же он присвоил еще более бесценного слона, обученного обрызгивать благовониями купающихся дам. Естественно, и ожерелье, и слон рассматривались как регалии, и то, что Аджаташатру решил их отнять, было заявлением прав на власть. Но брата такое положение дел не устроило, и, опасаясь нападения, он бежал в Вайшали, где нашел защиту у ненавистных личчхавов.

В другой раз предметом спора стета гора, на которой добывали ценную своим ароматом мазь. Уже возникали споры из-за какого-нибудь острова или порта на реке Ганг, по которой проходила граница между Магадхой и государством личчхавов. Такие подробности нам известны, потому что Аджаташатру считал нужным спрашивать у Будды совета о том, как отвечать на действия врагов, а буддистские комментаторы сочли нужным все это записать, хотя и по-разному. Продолжили дело буддистские скульпторы. На рельефной плите ступы II века до н. э. в Бхархуте (теперь в Калькуттском музее) изображен скромный и совершенно невоинственный Аджаташатру, сидящий вместе с женами на слоне и выражающий почтение трону Будды. Эта красноречивая сцена, хорошо сохранившаяся на красно-коричневом песчанике Бхархута, может считаться самым ранним изображением реального исторического лица в индийском искусстве. Еще буддистские тексты упоминают, что в своем последнем путешествии на север Будда, перед тем как пересечь Пхнг, встретил царя и прошел по тому месту, где должна быть построена новая твердыня Магадхи. Это место называется Паталиграма. Туда переехал двор Магадхи при наследнике Аджаташатру, город на Ганге ширился и процветал. Там, где сейчас находится Патна, появилась Паталипутра, столица империи Магадха при династии Маурьев.

Поначалу новорожденная Паталипутра не могла устрашить личчхавов. Казалось, война складывается для Аджаташатру неудачно, он даже вынужден был начать переговоры. В дальнейшем, согласно джайнским источникам, вражда вылилась в две великие битвы, прогремевшие эхом великой войны Бхаратов, с той разницей, что в обеих победу одержал Аджаташатру — благодаря некоторой примитивной механизации войска. Его армия задействовала новую катапульту, которая могла бросать на врага весьма массивные камни, затем был придуман робот, махающий дубинами, и, наконец, войско усилили некие невидимые транспортные средства. «Это сравнимо с применением танков в двух мировых войнах»{47}. Прежде чем блицкриг начался, армия личчхавов успела отойти к столице и приготовилась держать осаду. Очевидно, укреплениям Вайшали были нипочем даже танки. Осада затянулась, и Аджаташатру пришлось прибегнуть к психологическому оружию. Провозглашая на городском совете устами лукавых брахманов коварные речи, соблазняя с помощью неотразимых блудниц аскетов — хранителей города, он внес в стан врага раздоры и обманом принудил сдаться. Армия Магадхи без боя взяла Вайшали, республика личчхавов пала, 7707 раджей были рассеяны, хотя и не убиты. Когда во второй половине IV столетия до н. э. в Вайшали состоялся второй буддистский собор, город полностью находился под властью Магадхи.

Так, за время двух царствований, которые выпали на долгую жизнь Будды, Магадха неожиданно обрела господство над территорией нижнего течения Ганга, от Бенгальского залива до Непальских Гималаев. Выше по течению Ганга царство Ватсья, возможно, более удачливое, чем Куру со своим Хастинапуром, еще процветало. Его столицей был город Каушамби (вблизи Аллахабада). То же можно сказать и о царстве Аванти со столицей Удджайн (вблизи Индаура), которое расположилось на юге, на берегах реки Нармада. Каушамби и Удджайн были заняты взаимными препирательствами. Магадхе оставалось лишь извлечь выгоду из этих распрей. Остается только неясным, когда именно в этих регионах ощутили ее превосходство.

Фактически вся история Магадхи с момента смерти Аджаташатру вновь теряется в тумане неопределенности. Непонятно даже, кто именно ему наследовал. Промежуток с 380 или с 330 года (согласно «краткой буддистской хронологии») между смертью Аджаташатру и воцарением Чандрагупты Маурьи в 320 году многие источники считают порой придворных интриг и убийств. Владыки на троне сменялись часто, и нередко многие претендовали на власть одновременно. Наконец на защиту трона встал Махападма Нанда, сын цирюльника и, следовательно, узурпатор-шудра. Он не скрывал своего происхождения, объявив войну всем кшатриям. А поскольку большинство царей в то время были кшатриями или провозглашали себя таковыми, это было объявление войны всему политическому режиму. В результате последовали завоевания земель. К 326 году династия Нанда уже правила большим царством, которое включало всю долину Ганга, Ориссу и некоторые части центральной Индии.

Столь крупными завоеваниями царство было обязано самому Махападме Нанде. Его первого упоминают как «повелителя одного зонта». Эта концепция согласуется с буддистской идеей всеиндийского чакравартина — правителя мира — и вызывает ассоциации с великоимперскими режимами. Индийские историки патриотического толка радостно хватаются за это раннее свидетельство национальной интеграции и превозносят Махападму Нанду как «первого в истории императора Северной Индии». Богатства династии Нанда тоже вошли в легенды. Говорят, они схоронены на дне Ганга. Но запомнились и жестокие поборы, вызывавшие в народе недовольство, хотя, возможно, это был всего лишь результат отсутствия агитации со стороны как брахманов, так и буддистов, не прославлявших царскую щедрость.

В подчинении династии Нанда длительное время находилась самая значительная постоянная армия, когда-либо существовавшая за всю историю Индии. Военная статистика с готовностью дает завышенные данные, особенно для времени всеобщей неразберихи. Но численность войска в 200 000 человек пехоты, 20 000 конницы, 2000 четырехлошадных колесниц и от трех до шести тысяч боевых слонов представляет внушительную силу, даже если она преувеличена вдесятеро. Этого войска хватило, чтобы посеять смятение в стойких сердцах греков, заставить их с тоской вспомнить о фракийском вине, оливковых рощах северного побережья Эгейского моря и бить челом другому претенденту на титул «повелителя одного зонта».

Македонское вторжение

Индийский поход Александра Македонского — любимая тема многих поколений европейских историков классического толка. Но индийские историки эту тему не очень жалуют. Они справедливо замечают, что «большого исторического или политического влияния на Индию этот поход не оказал» и что «в древних индийских текстах не найти даже упоминаний об Александре»{48}. «Ничем в индийской истории этот поход не отпечатался [кроме «коварных убийств» и «разгула жестокости»]. Его даже трудно причислить к большим военным успехам, поскольку целью ставилось всего лишь покорение очередной кучки жалких племен и государств»{49}.

Великим достижением Александра было не вторжение в Индию, а то, что он туда добрался. Военный поход против Ахеменидов, задуманный еще его отцом, стал своего рода географической экспедицией. Македонцы смогли исследовать земли, которые им до тех пор и не снились. Анатолию (современная Турция) они прошли в 334–333 годах. Защищая южный фланг от персов, Александр достиг Финикии (Сирия и Палестина), заявил права на Египет и Сирию. Это было в 333–332 годах. В 331-330-х последний правитель рода Ахеменидов бежал из своих владений от македонской армии, и Персеполь пал. Двадцатипятилетний Александр стал господином всего, что считалось величайшей в мире империей. Всего, кроме восточных ее частей — Гандхары и «Индии».

Хотя в армии Ахеменидов служили отряды из Гандхары, скорее всего, в середине IV века до н. э. Гандхара и «Индия» уже вышли из-под прямого подчинения персов. Для Александра же было достаточно того, что эти провинции некогда были персидскими. Чтобы превзойти Ксеркса и Дария, он должен был их покорить. Хотя для этого требовался еще один масштабный обходной маневр, на сей раз по северному флангу. В 329–328 годах Александр выступил на северо-восток, в Арахосию (Афганистан), затем пересек снега Гиндукуша, бурную реку Оке (Амударья) и поросшую сухим кустарником Согдиану (Узбекистан). Здесь он пересек границу среднеазиатских владений Ахеменидов и заявил права на далекий город Яксарт на реке Яксарт (Сырдарья), недалеко от Самарканда. И только в конце 327 года, взяв Кабул, подошел к северо-западным границам Индии.

Теперь Александр в своих подвигах превзошел не только Дария и Ксеркса, но и мифологических Геракла и Диониса, однако, казалось, ставил перед собой все более недостижимую задачу, словно искатель Грааля. Теперь он искал Океан — последний предел земной тверди. Помышляя об этом «прекрасном далеко», он достиг своего рода просветления, которое хотя и отличалось от того, что посетило Будду, зато стало своеобразным штампом для западных исследователей. Гфубо говоря, он стремился к бессмертию во плоти. «Чтобы понять его мотивы, потребуется воображение, — пишет один из лучших биографов, цитируя одного из его товарищей. — Причина в том, что Александр всегда стремился к большему»{50}.

А большее как раз могла предложить Индия. Перед Александром, как волна, катилась молва о его военной доблести, сминая сопротивление, как авангард войска. Индийские перебежчики из армии Ахеменидов разжигали интерес, указывали ему путь. Местные мятежники обещали поддержку и предоставляли слонов. Благоразумные наместники искали его дружбы. Главный из них известен у греков как Омфис, или Таксил. Второе имя позволяет думать, что он был правителем Такс илы, крупнейшего города между Индом и Иерусалимом. Случайное упоминание в приложении к грамматике Панини позволяет идентифицировать его как Амбхи — еще одного загадочного персонажа индийской истории.

Первый зафиксированный историей случай, когда царя признали изменником собственной страны, связан с именем этого Амбхи Таксильского. Александр так разделил свои силы, что половина беспрепятственно перешла реку Кабул и Хайберский перевал, в то время как сам он повел остальное войско северным путем, через унылые холмы, в Сват. Там, среди сосновых лесов, он одержал одну из самых славных побед над местными горцами, взяв горную твердыню Аорн (в горной цепи Пир-Сар). К весне 326 года, спустившись обратно в долины, он пересек Инд и воссоединил силы. Слава македонцев гремела повсюду.

Приюту науки и торговли, городу, не имевшему естественной защиты, не оставалось ни малейшего шанса выстоять против этой силы. Таксила, пережившая Ахеменидов, оставалась их владением. Следовательно, греки считали ее своей. Когда Александр вышел к Инду, он увидел, что его ждут дары — тысячи голов скота, слоны, серебро. Амбхи понимал, что сопротивлением не добьется ничего, кроме того, что его прекрасный город будет уничтожен. Заботясь о будущем, он решил не рисковать. Александр утвердил его в качестве сатрапа и вернул ему автономию.

В это время, по самым скромным подсчетам, владения Таксилы простирались от Инда до реки Гидасп (современный Джелум). Дальше, занимая узкую полоску Пенджаба между Гйдаспом и Акесиной (современная река Чинаб), лежало царство Пора, как раз на пути македонской армии. Пор заключал в себе все качества, которыми не обладал Амбхи. Человек громадного роста, гордый, величественный и бесстрашный, он, вероятно, происходил из рода Паувара. А паувары были не менее доблестным кланом, чем бхараты в былые времена. Александр вызвал его, как всегда поступал с местными вождями, на встречу, чтобы тот мог явиться и принести знаки покорности. Пор согласился на встречу, добавив, что самым подходящим местом для нее будет поле битвы.

Ответ был хорош, и, несмотря на уже начавшийся сезон дождей, Пор вывел свои силы на берега Джелума. Обычно с наступлением сезона дождей все войны в Индии прекращались. Индийские войска были плохо приспособлены для сражения под тропическим ливнем, и Пор надеялся на разлившийся Инд, который остановит врага. Но Александр, на счету которого было уже немало переправ через реки, построил корабли, сбил с толку противника, изображая переправу в нескольких местах, и перебрался через бурную реку на противоположный берег. Последовавшая за этим битва была, скорее, формальностью. Колесницы Пора вязли в грязи, лучники не могли целиться из огромных луков, нижний конец которых втыкался в землю. Индийское войско, хотя и превосходило числом македонцев, билось безуспешно. Ощетинившиеся копьями слоны двигались по полю, как ходячие бастионы, круша все на своем пути, но греки осыпали их дротиками, и животные бежали назад, топча своих. Александр имел достаточно военного опыта, чтобы тратить время на слонов. Его искусство полководца не имело себе равных, и македонская конница легко опрокинула маневры противника. Индийцы оказались в кольце, которое все сильнее сжималось. Бешеные от ран слоны уже не отличали хозяев от врагов. Они «устали, обессилели и начали, посапывая, отходить назад, повернувшись к врагу, словно корабли, которые идут вспять». Македонская фаланга напирала сомкнутыми щитами, неся смерть. «Когда конница Александра раздвинулась, образовав проход, все обратились в бегство».

Пор получил рану, но продолжал сражаться, сидя на самом большом из слонов, до тех пор, пока его не схватили. «Как мне обойтись с тобой?» — спросил Александр. «По-царски», — гордо ответил Пор. В подобных обстоятельствах для греков это прозвучало как просьба, исполненная бесстрашия и благородства. Александр проявил великодушие, вернув ему царский титул и владения. Но слова Пора прозвучали подобно тому, что советовал повелитель

Кришна Арджуне в «Махабхарате». Каждый должен жить в соответствии со своей дхармой. Дхарма кшатрия — сражаться и принимать последствия своих действий. Похоже, Пор не взывал к милосердию Александра или к сочувствию одного правителя другому — он просто следовал дхарме.

После всех положенных по случаю победы празднеств македонское войско двинулось дальше, на юго-восток, пересекая реки Пенджаба. Дожди кончились, природа расцветала. Они перешли Чинаб, затем Рави. Бесчисленные «города» сдавались без боя, а некоторые, скорее всего республиканские ганасангхи, оказывали долгое сопротивление. Даже Александру становилось ясно, что пока на пути будут встречаться противники, конца войне не предвидится. В войско начали просачиваться слухи о несметных силах Магадхи под управлением династии Нанда (греки называли эти народы празийцами и гангаридами). Арриан пишет, что эти слухи только подстегивали Александра, побуждая скорее двигаться дальше. Ганг, еще более моту-чий, чем Инд, должен был наверняка привести к Океану, к пределам мира. Считалось, что край там чрезвычайно плодороден, живут в нем умелые землепашцы и храбрые воины, а правят этим краем мудро и справедливо. Александру чудилась грандиозная перспектива.

Вот только его людей этим было уже не привлечь. Они миновали место, где сейчас находится граница между Индией и Пакистаном, где-то недалеко от Лахора. Затем, возле города Амритсар, добрались до Биаса, четвертой реки Пятиречья — Пенджаба. В том странном бесконечном краю, где чернолицые люди ходили в белых одеждах, место годилось для объяснения с полководцем не хуже любого другого.

Александр чувствовал, что дело идет к мятежу. Он долго взывал к своим командирам, напоминал им о прошлых заслугах, объяснял всю гибельность отступления. Но переубедить оказалось тяжело. Девятый вал завоеваний сменился отливом и уносил назад, в море, песчинки из-под ног. Новые друзья пересматривали границы своей преданности, а старые враги искали новые возможности для удара. Зов трубы остался без ответа, и греки двинулись назад, словно измученные слоны Пора под шквалом дротиков.

Как убедить людей, уже восемь лет живущих в непрерывном походе? Их ноги омывали Тигр и Инд, Нил и Евфрат, Амударья и Сырдарья. Через пустыни, горы, поля и степи они прошагали 25 000 километров. Победами, славой, добычей и диковинками они пресытились. Своего вождя они слушали почтительно, но оставались непреклонными.

Александр удалился в шатер, словно его любимый герой Ахилл. Три дня он не показывался воинам, но и это на них не подействовало. Жертвы богам с просьбой о благополучной переправе дали неблагоприятные знамения. Наконец Александру ничего не оставалось, как только объявить отступление. Берега Биаса огласились радостными криками. Как заметил Арриан, Александр был побежден лишь однажды — и то собственными солдатами{51}.

Чтобы умножить свои завоевания, завершить путешествие и скрасить неудачу, Александр решил возвращаться на кораблях по Джелуму и Инду, а дгшыие морем. В конце 326 года до н. э. корабли были достроены, и отплытие состоялось. Вниз по рекам шли шесть месяцев. Прибрежные племена, даже названия которых не всегда удавалось узнать, оказывали яростное сопротивление, равно как и многочисленные крупные поселения, в которых большое влияние имели брахманы. Многие из таких поселений были, несомненно, основаны на местах древних хараппских городов, скрытых за полторы тысячи лет землей.

Сам Александр в бою за город маллов был ранен стрелой в грудь. Возможно, стрела пробила ему легкое, поскольку выздоровление затянулось. Зато он проявил мудрость и не стал вступать в борьбу с бесчисленными когортами Нанды. В сентябре 325 года флот наконец вышел из устья Инда в Арабское море, и Александр повел остатки своих людей вдоль сухих и бесплодных берегов Гедросии. Для многих этот путь оказался гибельным. Теперь в войске заговорили о возвращении в Индию, чтобы набрать свежих сил. Но Александра подвел аппетит другого рода. Через два года он умер в Вавилоне от гепатомы, после обильного застолья.

Из Индии он вывез много драгоценностей, что и создало в Европе образ далекой страны несметных сокровищ. Александр оставил за собой открытое окно на Восток. Через него проникали посланцы, заманчиво сверкали идеи, в него с надеждой заглядывали любопытные взоры. Благодаря ему возникли все эти названия на греческий лад: Омфис, Аорн, Пор, маллы и многие другие, которых никогда не слышали в Индии. Это «вторжение» для индийцев выглядело, как краткий набег, будто кто-то прошаркал по краешку ковра, не заходя в его центр и не тревожа политическую обстановку.

Вместе с Александром ушел Калан — фигура, знаменитая тем, что он был первым индийским экспатриантом, имя и время жизни которого точно известны. Он был одним из аскетов, обитавших возле Таксилы. Калан принял приглашение Александра и стал его спутником, а затем сопровождал царя в пути на запад. В Персии, незадолго перед смертью господина, он добровольно взошел на костер.

У Калана были необычные способы излагать свое учение. Один из его товарищей в Таксиле сказал, что пытаться понять его философию через переводчиков — все равно что искать чистой воды, пробираясь через грязь. Калан и его друзья ходили обнаженными, поэтому ни один из греков не смог к ним примкнуть. Возможно, они были джайнами, последователями Нигрантхи. Джайны ходили обнаженными из-за особенно трепетного отношения к жизни во всех ее формах. Одежда отвергалась, поскольку могла убить насекомых, запутавшихся в ней. Смерть же должна доставаться только тому, кто умирает естественным образом. Все же Калан, хотя и в преклонном возрасте. решил принести себя в жертву. Хотя в глазах греков все выглядело очень героично, этот поступок не очень понятен на фоне опасения случайно раздавить букашку. Скорее всего, персидская зима довела его до простуды, а то и до воспаления легких, и Калан предпочел смерть беспомощности. Никто не мог его отговорить, даже Александр. На собственное сожжение он пришел во главе большой процессии и забрался прямо в костер. Даже когда его лизали языки пламени, он не утратил привычную невозмутимость.

Греки, потрясенные таким зрелищем, устроили празднество в его честь. Соболезнования плавно перешли в вакханалию. Учеников у Калана не было, зато он обрел множество друзей. Он сыграл роль первого культурного посланца Индии. С тех пор неотъемлемой частью представления европейцев об Индии стали гимнософисты, «нагие философы». Как и греческие пифагорейцы, они проповедовали воздержание, учили о возрождении и переселении души. О Калане и его голых подвижниках писали Лукиан, Цицерон и Амвросий Медиоланский. Гораздо позже идеи гимнософистов вернулись в Европу уже в виде аскетического пуританства, в первую очередь среди фундаменталистов Кромвеля. А еще позже под этим флагом нашли свою клиентуру среди духовно бедного западного населения бесчисленные мистики, гуру и махариши.

Глава 5

СЛАВА ДИНАСТИИ МАУРЬЕВ

320–200 гг. до н. э

Вспышка озарения

Хотя некоторые спутники Александра Македонского описали свои путешествия, хотя некоторые их современники составляли биографии Александра и описания открытых им земель, ничто из этих материалов до наших дней не сохранилось. Однако во времена Древнего Рима эти труды были хорошо известны. Их использовали в своих работах такие историки, как Плутарх в I столетии н. э. и Арриан, военный историк II века н. э. Их труды до нас дошли. Не во всем они согласуются между собой. Кое-где встречаются вкрапления сведений более позднего происхождения. Описания Индии часто основаны на фантазиях и предрассудках. В этой галерее вымыслов золотоносные муравьи Геродота соседствуют с людьми, которые на ночь укутываются в собственные огромные уши, людьми с такой огромной ногой, что она служит им зонтиком, а также одноглазыми, безротыми и проч.

Если опустить все эти, а также многие менее очевидные выдумки, то сочинения латинян доказывают: после ухода Александра на севере Индии возникла новая династия, управлявшая могучей империей. Такую империю легко можно назвать классической. Этот эпитет, которым мы привыкли пользоваться применительно к Древней Греции и Риму, здесь не случаен — он делает Индию примером политической интеграции и духовного подъема.

В 326 году, когда Александр находился в Пенджабе, в долине Ганга, согласно греко-римским источникам, правил «Агграм» или «Ксандрам». Его войска были бесчисленны, что и напугало соратников Александра. Отец этого правителя был простолюдином, рожденным от цирюльника и куртизанки, однако основал царскую династию и сделал своей столицей Паталипутру. Следовательно, этот «Андрам» был Нанда, вероятно, младший из сыновей Махападмы Нанды. Значит, греко-римские записи согласуются с пуранами в том, что правление династии Нанда длилось всего два поколения и он был в роду последним. Записи гласят, что второго Нанду крайне не любили и у власти он едва держался.

Согласно Плутарху, Александр повстречал человека, которому предстояло занять трон Магадхи. Его звали Сандракот, и в 326 году он жил в Таксиле. возможно, обучаясь или приобщаясь к местной святости и готовясь к мятежу против Нанды. Но в индийской традиции такого персонажа нет. Среди длинных списков правителей в пуранах нет никакого Сандракота. Однако греческие источники, особенно отчеты Мегасфена, который посетил Индию около 300 года до н. э. в качестве посла, дают понять, что кого-то в то время действительно называли Сандракотом и правил он в долине Ганга. Неясно, правда, какому индийскому имени это соответствует, правил ли он в Паталипутре и был ли тем самым Сандракотом, о котором упоминает Плутарх. Подобно Пору и Омфису, он казался одним из тех персонажей, чье санскритское имя так искажено греческой транслитерацией, что оригинала за ней не узнать.

Только сэр Уильям Джонс, этот обаятельный отец научного изучения Востока, пионер индоарийской лингвистики, спас репутацию Сандракота. «Открытию, которое выпало мне случайно, я не могу противиться», — сказал он в 1793 году в ежегодном обращении к Бенгальскому Азиатскому сообществу{52}. В ходе изучения санскритской литературы он обнаружил, что столицей, где правил Сан-дракот, действительно была Паталипутра. Из сюжета драмы первой половины 1-го тысячелетия н. э. «Мудраракшаса», повествующей об интригах при дворе царя Чандрагупты, стало известно, что он захватил трон и принимал у себя чужеземных послов. Вспышка озарения навела ученого на «случайное открытие» — «Сандракот» может быть греческим произношением имени «Чандрагупта». Позже эта догадка подтвердилась благодаря другому греческому варианту «Сандракоптос». Сандракот Плутарха и Мегасфена и Чандрагупта в этой пьесе и списках правителей из пуран — одно и то же лицо. Впервые фигуру, хорошо известную по греко-римским источникам, однозначно отождествили с персонажем индийской традиции.

В то время (конец XVIII века) вдохновленные открытием ученые принялись проверять индийскую хронологию. О Чандрагупте и основанной им империи известно было все же очень мало. Но вскоре, в XIX веке, последовали еще более поразительные открытия. Джонсом восхищались только потому, что наконец появилась возможность сопоставить даты событий со списком царей и датами их правления, указанными в пуранах. Так, выяснилось, что Чандрагупта готовил мятеж, когда Александр находился в Пенджабе. Согласно индийским источникам, он правил 24 года, а Мегасфен в качестве греческого посла был у него не позже 305 года. Восстание началось ненамного позже 326 года, продолжалось от трех до четырех лет, так что правил он в своем многоколонном дворце в Паталипутре с 320 по 297 год. А это означает, что его наследник, Биндусара, правил с 297 по 272 год, а наследник Биндусары — загадочная личность, которую еще предстоит установить (не считать же достаточной универсальную формулу «величайший из правителей, каких только видел мир»{53}) — пришел к власти в 268 году, после четырех лет междуцарствия.

Эти даты устанавливаются путем сопоставления более поздних буддистских источников. В буддистских и джайнских текстах немало сказано о династии Маурьев. Об этом периоде истории Индии мы узнаем в основном из них, из сохранившихся выдержек из отчета посла Мегасфена, да из некоторых уцелевших надписей. Но этот период правления Маурьев мог бы стать самым подробно запечатленным в документах за всю домусульманскую эпоху благодаря «Артхашастре» — очень трудному для понимания тексту, в котором содержится подробный анализ искусства управления государством. Потому что брахман Каутилья, которому приписывается этот труд, оказался не кем иным, как ловким идеологом, провокатором и главным советником пресловутого Чандрагупты. Фактически ортодоксальная традиция признает, что Каутилья посадил на трон Чандрагупту в качестве своего ставленника. А труд, что он написал, представляет собой подробнейший список бесчисленных чиновников государственной службы. Кто какими достоинствами должен обладать, кто за что отвечает, как они взаимодействуют между собой, как следует проводить внешнюю политику и вести войну. Тут перечислены финансовые и военные ресурсы государства, проекты строгих законов, способы выявления несогласных и пропаганда государственного вмешательства во все сферы жизни. Варианты политических волевых решений предусмотрены почти для всех случаев. Такой труд должен был обеспечить династии Маурьев отличную теоретическую подготовку для правления.

Правда, для опасений тоже есть основания. Полный текст «Артхашастры» по объему и детальности сравним с «Камасутрой». Хотя в древних произведениях на него ссылаются где с восторгом, а где и с иронией{54}, этот текст был обнаружен только в 1904 году. Доктор Р. Шамашастри, работавший тогда в библиотеке города Майсур, сделал это великое открытие тоже случайно. Неизвестный пандит (санскр. мудрец, ученый) просто протянул ему кипу пальмовых листьев с рукописью и исчез. К счастью, Шамашастри очень быстро осознал, сколь бесценное сокровище попало ему в руки. Его познаний хватило на то, чтобы перевести ее на английский язык и написать комментарии. Этот перевод был издан в 1909 году. С тех пор появились другие издания, и разгорелись жестокие споры.

Сейчас нам кажется вполне естественным, что рукопись в ее имеющемся виде датируется II веком н. э., то есть на полтысячелетия позже времени правления Чандрагупты. Более того, выполненный на компьютере статистический анализ языка доказал, что книга написана не одним автором, а составлена из более ранних текстов. Возможно, компилировал ее и один человек, но единого создателя, как пишет американский ученый Томас Траутманн, у книги нет.

Я полагаю, вернее всего было бы назвать «автором» «Артхашастры» книги-предшественницы. Но черты этого автора смотрятся довольно сложно — нос от одного, волосы от другого, глаза от третьего{55}.

Кто написал эти книги-предшественницы, когда жили их авторы — неизвестно. Но хотя, как показывает анализ, Каутилья не был единоличным автором всей книги, он вполне мог быть одним из ее составителей. Образ искусного мастера ядов и интриг очень живо смотрит на нас с древних страниц. Вероятно, многое из описанного в «Артхашастре» применялось династией Маурьев в жизни.

Есть и еще одно затруднение. Ни один из таких древнеиндийских сборников, как «Камасутра», «Манусмрити» или «Артхашастра», в его сохранившемся виде не был написан раньше первых столетий новой эры. К тому же эти произведения могут и не быть надежными практическими пособиями. Просто они составлены на основе наблюдений, но трудно представить себе, чтобы каждый пастух выполнял все положения и соблюдал все технические требования искусства любви, описанные в «Камасутре». Так же сомнительно, чтобы какое-нибудь государство было столь изящно устроено, так откровенно агрессивно и так неусыпно бдительно, как требует «Артхашастра». Этот трактат написан, скорее, в расчете на государство будущего. Подобно десяти заповедям Будды, это путь к совершенству. Такие тексты должны служить упражнениями для ума, вычленяя и доводя главные стремления человека до абсолюта. При этом их указания нередко неприменимы на практике либо применение приводит не к тем результатам, которые ожидались. Таким образом, если к государству Маурьев относилась только часть уложений «Артхашастры», то лишь часть от этой части говорит о том, как на самом деле правил Чандрагупта Маурья.

Индийский Юлий Цезарь

Родословной Чандрагупта Маурья не блистал. Буддистские тексты утверждают, что он происходил из клана Шакья, откуда был и сам Будда. Другие относят его к династии Нанда. Оба варианта выглядят очевидными попытками приукрасить тот факт, что основатель династии был низкороден, предположительно вайшья. Если он и не родился в Пенджабе, то по крайней мере провел там значительное время. В этом сходятся Плутарх и древняя легенда, которую можно отыскать и в индийских, и в греко-римских источниках и которая ассоциирует Чандрагупту со львом. Тигры встречались по всей Индии, а вот индийский лев, ныне сохранившийся только кое-где в Гуджарате, похоже, никогда не обитал восточнее Раджастхана и Дели.

В какой-то момент молодого самостоятельного Чандрагупту заприметил Каутилья (по другим источникам. Чанакья) — ворчливый странствующий брахман, отвергнутый при дворе Нанды. Свою месть Каутилья построил на том, что Нанду не любили. Сам он не мог стать царем по причине телесного несовершенства (кажется, он лишился зубов) и все свои амбиции решил воплотить в жизнь при помощи Чандрагупты. Первая попытка свергнуть Нанду в Магадхе не увенчалась успехом. Каутилья думал решить дело обычным государственным переворотом, но не получил достаточной поддержки. Интриган решил попробовать еще раз, но теперь ему для этих целей подвернулся мальчишка, которого он особо выделил среди окружения царя. На сей раз вместо того, чтобы ударить в самое сердце могущества Нанды, он принялся «подтачивать по краям», сея раскол и заручаясь поддержкой подчиненных Нанде царей.

Хорошим местом для начала деятельности оказался Пенджаб, где после ухода Александра Македонского образовался вакуум власти. Поселения, основанные македонцами, пришли в запустение, гарнизоны разъехались по домам или были переведены в более крупные центры, такие как Таксила. Пока на Ближнем Востоке преемники Александра боролись за наследство, индийские сатрапии оказались предоставлены самим себе. Ставленники Александра — Амбхи и Пор — не жаловали династию Нанда, а потому чувствовали необходимость поддержать амбиции семьи Маурьев. Войска из ганасангх, все еще стоявшие на северо-западе, на фоне местных беспорядков тоже поддерживали Чандрагупту. Во всяком случае некий могущественный вождь горцев, с которым Каутилья вел переговоры, заключил с ним оборонительный союз.

Набеги союзных государств на царство Нанда внезапно сосредоточились на Магадхе. Вероятно, Паталипутра подверглась осаде, и союзники, прибегнув, вне всякого сомнения, к помощи перебежчиков, одержали верх. Нанду буквально заставили паковать вещи— ему обещали сохранить жизнь и столько из его несметных богатств, сколько он сможет унести на себе. Затем вождя горцев, с которым так успешно договорился Каутилья, отравили (скорее всего, по наущению самого Каутильи), и Чандрагупта Маурья получил трон Магадхи. Это событие датируется 320 годом до н. э.

О периоде его правления мало достоверных сведений. Кропотливо выявлялись и уничтожались приверженцы Нанды. В «Артхашастре» немало внимания уделено тому, как это нужно делать — вероятно, так и поступали. На такой политике, на таких методах и было основано господство династии Маурьев. Большинство сведений об этом господстве получено из более поздних источников. Но поскольку немногие из длинного списка своих завоеваний Чандрагупта смог передать по наследству похоже, что он. соединив громадную армию Нанды с собственной, нашел для нее немало работы. Его со всей справедливостью можно назвать создателем империи. Историки-соотечественники называют его «индийским Юлием Цезарем», хотя если соблюдать последовательность событий, то скорее уж Юлия Цезаря следует называть «римским Чандрагуптой».

Существует предположение, что саму идею создания империи Чандрагупта почерпнул, наблюдая амбициозность Александра Македонского. Но в отличие от Александра, шедшего от одной победы к другой, ему нельзя приписать с определенностью ни одной выигранной битвы. Империя Маурьев достигла размаха, невиданного для индийских династий — даже Великие Моголы довольствовались меньшим. Но нам точно известно лишь об одной кампании правителя Маурьев, и то лишь в связи с публичными сожалениями по ее поводу. Такое отсутствие сведений можно приписать давности лет или ненадежности источников, но информации об империи Маурьев это не добавит.

В оценке завоеваний Чандрагупты может помочь знание размеров империи, захваченной у Нанды. Можно предположить, что в нее входили Магадха и Анга, а также большинство старых государств долины Ганга (Кошала, Ватсья, государство личчхавов и проч.). Ее пределы тянулись на юг, через горы Видхья, центральную Индию к реке Нербудда. За этой рекой, в Декане, следы правления Нанды довольно сомнительны.

В поздних записях, обнаруженных в Калинге, в современной Ориссе, ясно указывается, что этот район был некогда частью империи Нанды. Возможно, Чандрагупта ее удержал, но позднее она выскользнула из рук семьи Маурьев, поскольку внуку Чандрагупты пришлось отвоевывать ее заново. А за тысячу миль от нее, на другой стороне Индии, на горе Гирнар, в городе Джунагарх (Гуджарат) сохранились иные записи. Они рассказывают о починке плотины, которая проводилась по указанию «губернатора» правительства Чандрагупты. На западе власть Нанды могла доходить до Аванти (Малва), но вряд ли простиралась до самого Гуджарата. Следовательно, Чандрагупта провел успешную кампанию в западной Индии и, вероятно, достиг района Бомбея. Таким образом, империя Маурьев стала первой, протянувшейся от моря до моря — от Бенгальского залива до Аравийского моря. Целью ее создания, конечно, было не «объединить Индию». В те времена, когда понятия о географии, равно как и о национальности, были расплывчаты, такими идеями вряд ли можно было оперировать. Скорее, цели были иными — возобновить прибыльную морскую торговлю, которую открыли еще хараппцы (лес, ткани, пряности, ювелирные изделия и дорогие камни), с побережьем Персидского залива.

Владения Чандрагупты в Пенджабе и на северо-западе Индии были не менее протяженны, как скромно замечают греко-римские источники. Из них нам известно, что после продолжительной борьбы Селевк Никатор — один из полководцев Александра Македонского — унаследовал восточную половину его империи. За большую ее часть пришлось сражаться, и на Индию Селевк обратил внимание только в 305 году. Оказалось, что к тому времени Чандрагупта уже успел «освободить» Пенджаб (в римских источниках использовалось именно это слово). Тем не менее Селевк перешел Инд, а возможно и Джелум, затем согласился на условия Чандрагупты и отступил. Возможно, Селевк прокладывал себе путь, подобно Александру, и также вскоре понял, что пора уходить. А может, его попросту разбили. Условия, которые он принял, позволяют такое предположить. Чандрагупта даровал ему 500 боевых слонов, которых Селевк затем успешно использовал против врагов на западе. Вряд ли такой подарок сильно разорил Чандрагупту. В ответ Селевк уступил не только Пенджаб, но и Вгндхару и всю территорию современного Афганистана, кроме Бактрии (северный район между Гиндукушем и Амударьей). Договор скрепили помолвкой между Чандрагуптой или его сыном и дочерью Селевка.

Для дальнейшего укрепления дружеских отношений Селевк назначил в Паталипутру ко двору Маурьи, посла. Им стал Мегасфен, чей отчет о «Сандракоте» и его империи, как та виделась из столицы, некоторыми фрагментами сохранился в произведениях других авторов. Тем не менее эти фрагменты очень важны как живое свидетельство очевидца, побывавшего в Пенджабе в IV–III веках до н. э. В самом деле, Мегафсен, упоминая о бюрократии и абсолютизме в государстве Маурьев и о структуре постоянной армии, подтверждает, что материал «Артхашастры» мог применяться на деле. Дома, в Греции, его отчет послужил важным свидетельством в пользу тех, кто считал все россказни об этой стране кипой лживых бумажек. Все эти уродцы с ушами-лопухами и ногами-зонтиками выглядели ничем не хуже тростника, из которого делают сироп, и деревьев, на которых растет шерсть. В веселой Аттике первые сведения о сахарном тростнике и хлопчатнике сочли забавной выдумкой на восточную тему.

Хотя Чандрагупта, несомненно, оставил своим наследникам империю протяженностью от Бенгалии до Афганистана и Гуджарата, нет точных сведений о том, как далеко она простиралась на юг. Джайнская традиция утверждает, что Чандрагупта отрекся от трона в пользу сына, уступив джайнам Карнатаки. В живописном городке под названием Шравана-Белгола, угнездившемся в теснине между двумя отвесными горными склонами, в западной части Бангалора, император, как принято считать, окончил свои дни в умеренности и молитвах. На вершине одной из здешних гор высится огромная скульптура обнаженного Гаматешвары — одного из джайнских учителей. Эта двадцатиметровая статуя, стоящая без опоры, числится среди важнейших достопримечательностей южной Индии. «Ничего более величественного и впечатляющего не отыскать за пределами Египта, да и там тоже неизвестно статуи выше»{56}. Но вот вторая гора, Чандрагири — не такая головокружительная. Считается, что Чандрагупта здесь жил. Надписи и рельефные изображения, сделанные в разное время вплоть до V века н. э., рассказывают о его жизни. Считается, что здесь, в глубокой гранитной пещере. в порыве джайнского самоотречения император заморил себя голодом.

У ученых, конечно, имеются в этом сомнения, особенно если учитывать тот образ жизни, который император вел, согласно Мегасфену. Паталипутра купалась в роскоши, очень мало похожей на джайнский аскетизм. Но самопожертвования во времена Маурьев были довольно обычны. Власть Маурьев на юге была, несомненно, сильна, и «эту историю можно считать доказательством того, что он этой частью полуострова овладел»{57}.

То, что это место находилось на границе империи, очевидно из пролога к истории. Император решил отречься (297 год), получив от почтенного Бхадрабаху известия о надвигающемся голоде. Бхадрабаху оставался последним из монахов, кто слышал наставления Махавиры Натапутты. (Как раз о таком голоде упоминают две древние надписи на медных пластинах, найденных в Бенгалии и Уттар-Прадеше. Надписи датируются временем правления Чандрагупты. Если жизнь Бхадрабаху была не сверхдолгой, то его личное знакомство с Махавирой, современником Будды, может служить аргументом в пользу «краткой хронологии».) В результате этого пророчества не только сам Чандрагупта, но целая джайнская община ушла на юг. Судя по упоминаниям в «Артхашастре», там происходило заселение свежезавоеванных земель, вдоль границ империи. Джайны шли на юг пока не добрались до Карнатаки. Они остановились там, где между двух гор Шравана-Белгола струится поток. С помощью паломников и меценатов они принялись за работу и возвели 12 изящных храмов, выкопали прекрасный пруд и украсили гранитные скалы вокруг абстрактными изображениями. Джайны живут там до сих пор и по сей день рассказывают все ту же историю о Чандрагупте.

Такие сюжеты для Индии не редкость. Сэр Уильям Джонс сравнивает свою первую встречу с брахманом с открытием изолированного сообщества греков, которые, как и 2000 лет назад, ходят в гиматиях и сандалиях, почитают Зевса, цитируют Гомера и хранят письменный архив, восходящий к каменному веку. Индийские историки до сих пор внимательно выпутывают из пряжи повседневной жизни нити прошлого. Д. Д. Косамби, автор захватывающих исторических книг, вооруженный записной книжкой и крепкой палкой (с острым наконечником, чтобы выковыривать из земли находки, а заодно отгонять наглых деревенских собак), словно ведет своего читателя на прогулку по склонам Пуны. Удачные находки, встречи с прохожими из различных слоев общества, наблюдение за их обычаями, терпеливые расспросы о местах, где расположены поселки с трехтысячелетней историей, торговые сделки, изучение санскритской культуры. «Для восстановления истории эпохи, когда письменности еще не было, нет ничего важнее полевой работы», — пишет Косамби{58}. Большую часть истории Индии доисламского периода можно отнести к этой эпохе. Но ни в одной стране прошлое не живо в народе так, как в Индии. Легенды и устные предания здесь по надежности и достоверности сравнимы с летописями.

Величайший из царей

В 1837 году, после многолетних исследований и догадок множества ориенталистов, Джеймс Принсеп, пробирщик Калькуттского монетного двора, совершил открытие, которое до сих пор играет важнейшую роль при разгадке тайн Древней Индии. В надписи на каменном ограждении знаменитой буддистской ступы в Санчи, выполненной неизвестным шрифтом, он сумел распознать две буквы. Одна была «д», вторая «н». Добавив их к уже известным буквам, он смог разобрать слова и понял, что надпись сделана на языке пали. Пали относится к пракритам — многочисленным производным санскрита. Он был распространен в Магадхе во времена Будды, а сейчас используется для записей некоторых священных буддистских текстов. Вдохновленный удачной находкой, зная, с каким языком имеет дело, и большую часть алфавита, Принсеп стал первым европейцем, попытавшимся сделать перевод этих «пляшущих человечков» — шрифта, ныне известного как брахми. Он перевел несколько коротких надписей в Санчи. Те гласили о дарении для ступы отдельных камней и перечисляли имена дарителей. Затем исследователь принялся за более длинные надписи.

Копии этих надписей ему привозили антиквары из Ориссы, Гуджарата, Аллахабада и Дели. В 1822 году Джеймс Тоуд писал по этому поводу об очень ровном темном гранитном полушарии, которое выпирало из земли, как бородавка, и которое при помощи железного стила было обращено в книгу{59}. Некоторые из надписей находили на каменных утесах, другие на огромных колоннах. Странным казалось, что надписи, собранные по всему субконтиненту, содержали одни и те же фразы, а часто просто повторялись. Можно себе представить, что было бы. если бы в Европе рунные надписи длиной с добрую главу, похожие одна на другую с точностью до черточки, нашли бы на каррарском мраморе, шотландском граните, колоннах долины Рейна и скалах Гибралтара. Учитывая древность самих надписей и мест, где их отыскали, интерес к ним был огромен. О хараппской цивилизации тогда еще и не подозревали. Считалось очень важным расшифровать послание древних индусов: одни сравнивали их с египетскими иероглифами, другие — с десятью заповедями, которые Моисей обрел на горе Синай.

Рассказывая о своих переводах в 1837 году, больной и умирающий Принсеп тоже проводил параллель с Моисеем: «Мы с легкостью можем привести в пример еще более древние и важные законы, выбитые на каменных табличках»{60}. Против всех ожиданий это оказались не темные заклинания вед, подобные бездонным колодцам, но четкие политические уложения. Такие исторические документы в Индии до того известны не были. Скорее эдикты, нежели заповеди, надписи представляли собой ясные приказы правителя. Большинство из них начиналось словами: «Так говорит Дэванампия Пиядаси». По форме эти надписи перекликаются с персидскими, которые потом прославил Ницше («Так говорил Заратустра»). Возможно, они и сделаны под влиянием Ахеменидов. На многих колоннах с этими надписями видны глифы, их колоколовидные капители увенчаны изображениями животных. Обе эти черты свойственны монументальной архитектуре древнего Персеполя.

Однако самобытные образы животных, сопутствующие детали, такие как буддистское колесо Сансары, и зеркальная гладкость, до которой отполирован песчаник, не имеют аналогов в других землях. Более того, в высшей степени характерными для Индии можно считать и умеренное использование титулов в этих эдиктах, и необычное проявление человеческих чувств. Дэванампия Пиядаси, несомненно, принадлежал к земле Будды и Махавиры. Приверженцы Гс1нди черпали в его указах идеи ненасилия и морального возрождения. Для Неру было очевидно, что одна из таких колонн с надписями должна служить национальным символом Индии. Как водится, вышло не по задуманному, и большинство колонн, увенчанных четырехглавым скорее львом, чем тигром, обращенным в разные части света, находится на территории Пакистана.

Но кем же он был, этот Дэванампия Пиядаси? К несчастью, Принсеп в пуранах, в списках царей, не нашел никого с таким именем. Но один из современников Принсепа, работавший с буддистскими летописями на Шри-Ланке, сообщил, что на этом некогда буддистском острове жил царь по имени Пиядаси и в те времена это имя принадлежало могущественному индийскому государю. В самом деле, во многих буддистских легендах этот царь упоминается как очень почитаемый. Он был проводником буддизма в Индии, а своего сына отправил на Шри-Ланку, чтобы он распространял учение там. Сын нам известен под именем Ашока.

«Дэванампия» означает «любимец богов». В те времена, вероятно, это был почетный титул, наподобие «ваше величество». «Пиядаси» значит что-то вроде «благородные манеры». Это имя могло быть добавлено после 268 года, когда Ашока взошел на трон. Этот царь был третьим Маурья, внуком Чандрагупты. Он правил около сорока лет и в пураны попал под именем Ашоки.

Сведения о ранних годах Ашоки известны не из пуран и не из надписей, а только благодаря буддистским летописям со Шри-Ланки. О Биндусаре, его отце и сыне Чандрагупты. известно очень мало. Греческие источники называют его «Амитрохат», от санскритского титула Амитрагхата, то есть «убивающий врагов». Из этого можно заключить, что он продолжил завоевания отца. К тому же считается, что он покровительствовал секте адживиков. как поступал в свое время его отец с джайнами, а сын с буддистами. Возможно, поддержка новых сект была осознанной политикой Маурьев — они собирали последователей в кругах купцов и промышленников, и государство всегда было обеспечено налоговыми поступлениями. (Не нужно забывать, что «Артхашастра» буквально означает «учение о выгоде», сиречь экономика.)

Биндусара правил 25 лет и умер, вероятно, в возрасте за пятьдесят. Ашока был одним из нескольких его сыновей, следовательно, с согласия отца учился у него разбираться в государственных делах. Проверка в деле, видимо, состоялась в Таксиле, где он успешно подавил мятеж против Маурьев. Возможно, благодаря этому успеху его поставили правителем Удджайна. Там он оставался до самой смерти отца. Удджайн расположен у реки Сирпа, притока Чамбала, посреди заросших лесом возвышенностей западной части центральной Индии. Сейчас это одно из главных мест паломничества буддистов, а тогда он был столицей одного из пяти регионов империи Маурьев. Подобно центру Аванти или Малвы, город контролировал торговые пути — от Бхаруча (важного порта западного побережья) и Паталипутры (путь в долину Нармады) до долины Ганга (путь по Чамбалу, древний Дакшинапатха).

Однако в летописях буддистов упоминается о любви Ашоки к дочери местного торговца. Эту барышню звали Деви, или Видиша-махадеви, «Богиня Видиши». Ей не суждено было выйти за Ашоку, сопровождать его в Паталипут-ру и стать одной из его цариц, зато она родила ему сына и дочь. Сын Махинда возглавил буддистскую миссию на Шри-Ланку. Возможно, его мать уже была буддисткой, в таком случае Ашока мог приобщиться к буддистскому учению еще в Аванти. Местность Видиша находится в 120 километрах от Удджайна. где стоят знаменитые памятники Санчи, в том числе и ступа, прославившая Принсепа. Во времена Маурьев здесь находилась крупная буддистская община. Но самые первые вихары (залы для медитации) и ступы здесь строились, вероятно, с 275 года до н. э. Вполне возможно, что не Ашока обратился к вере в Видите, но сам обратил жителей Видиши. Возможно, уже став императором, он сохранил романтические воспоминания юности об этом мирном лесном краю на пологих берегах Ветви, где совершаются религиозные омовения.

Как и в рассказе о таких покровителях буддизма, как Аджаташатру, царь Магадхи, буддистские тексты стремились дать представление о жизни Ашоки до обращения — будто бы он был человеком жестоким и темным. Затем он преобразился — верный взгляд на вещи способен из самого страшного чудовища сделать образец для подражания. Такой подход допускает, что прежде о буддизме царь понятия не имел, и позволяет объяснить, почему после смерти Биндусары его правление отличалось жестокостью. Говорят, он не только убивал соперников, претендовавших на трон (99 братьев), но и заплатил за экскурсию в преисподнюю, чтобы построить что-то подобное на земле, оснастить ее всем необходимым для мучений по «последнему слову техники» и отправлять туда всех, кто ему не понравится. Этот «ад на земле», вероятно, был местной достопримечательностью. Пять веков спустя китайский путешественник, осматривая в этих местах древние святыни буддизма, упомянул о колонне, которая стояла в память об этом заведении.

Понятно, что Ашока не был избран отцом, что ему за наследство пришлось сражаться. Об этом говорит четырехлетний перерыв между смертью Биндусары и воцарением Ашоки, а также тот факт, что в дальнейших летописях упоминается только один брат из многих (хотя их, конечно, была не сотня, а гораздо меньше). Согласно одному из источников, брата звали Виташока, он стал буддистским монахом, вероятно, не столько ради самоотречения, сколько из самосохранения. Может, Ашоку чудовищем называть и не стоит, но, пробиваясь к трону, он проявил жестокость и хитрость, достойные Каутильи.

Через 8 лет после воцарения, то есть в 260 году, совершилась единственная военная кампания, которую с уверенностью можно приписать династии Маурьев. Она стала важным событием в жизни страны и поворотной точкой в жизни императора. Ашока покорил Калингу (проще говоря. Ориссу). Это завоевание отражено в самых важных из его эдиктов — в 13 из 14 Больших Наскальных эдиктов (они так названы в отличие от восьми Малых Наскальных эдиктов и надписей и семи Больших Колонных эдиктов). Хотя в эдиктах ничего не сказано о военной сфере, они подробно говорят о пострадавших: 100 000 человек убиты, «многажды по столько» погибли (предположительно, от голода и ран) и 150 000 лишены крова. Еще более удивительно, что император заявляет о своих чувствах.

Тогда, завоевывая Калингу Угодный Богам раскаялся, когда увидел, как независимая страна жестоко подавлялась. Людей там резали, убивали и изгоняли, Угодный Богам созерцал это с мукой и жалостью. Но с еще большим мучением Угодный Богам созерцал, как с мудрыми брахманами и нищенствующими аскетами, последователями других духовных учений и домохозяевами, которые обладали следующими достоинствами — служили старшим и родителям, правильно вели себя с друзьями, помощниками, сподвижниками, родственниками, слугами, иждивенцами и держащими благочестивые посты, — с ними обошлись так жестоко, их резали и убивали, а оставшиеся в живых были ранены и разлучены с теми, кого они любили.

…Даже если бы пострадала сотая или тысячная часть от числа тех людей, кто был ранен, убит или лишен крова в Калинге, это воспринял бы Угодный Богам со скорбью.

Ради нижеследующей цели это поучение было записано как наказ сыновьям и внукам, которые могут родиться у меня.

Не должно думать о новых победах, если победы им будут приятны, то они должны найти удовольствие в милосердии и смягчении наказаний и должны видеть Победу Дхармы как единственную истинную победу. Лишь она приносит блага как в этом, так и в том мире. Пусть у них пробудится удовольствие в отбрасывании всех других целей, чтобы они наслаждались только Дхармой, ради блага, как в этом, так и в том мире{61}.

«В этих строках проявляется все величие Ашоки, — пишет Р. К. Мукерджи. — Даже сердце сжимается. Ни один великий победоносный монарх в мире не позволял себе таких чувств»{62}. Г. Уэллс в своей «Краткой истории мира» пишет: «Он принял мирное учение Будды и объявил, что впредь его завоевания будут завоеваниями религии»{63}.

Отвергая насилие, отказываясь от войны, защищая призрачную, но такую манящую идею Дхармы, Ашока перевернул с ног на голову всю государственную систему. В частности, идеи Каутильи оказались отвергнуты, потому что «Артхашастра» полагала завоевание соседних земель священным долгом царя. Там перечислялись различные способы ведения войны, давались советы по организации и перемещению армий и приводились четыре руководства по завоеванию мира. И в условиях общества, проникнутого цинизмом, «сердечная измена» Ашоки выглядела настоящей революцией.

Можно, конечно, спорить, так ли уж он был добр, как кажется. К примеру, будучи императором, если он так жалел потерявших кров, то почему не вернул их в свои дома? Или почему приведенный выше эдикт совершенно отсутствует в наскальной надписи в самой Калинге, хотя он есть на других надписях по всей стране? Вместо него в Калинге выбиты два других эдикта, в которых царским представителям предписывается вести себя с местным населением с исключительной вежливостью, чтобы даже всякий заблудший думал об Ашоке как о своем отце. Такой подход был разумен и практичен. Какой бы урок Ашока ни пытался преподать новым подданным, он поступал в точности по предписаниям «Артхашастры»: «Обретя новые владения, завоеватель пусть заместит пороки врага своими добродетелями, а чем враг был хорош, в том пусть будет царь хорошим вдвое. Пусть он ведет дела милостиво, в согласии со своей Дхармой, даруя блага и послабления, раздавая подарки и осыпая почестями»{64}.

Еще можно призадуматься по поводу астрономического числа жертв. Мегасфен пишет, что основу войска Маурьев составляла постоянная профессиональная армия, отлично выученная и находившаяся на содержании государства. Грабежом крестьян она не занималась. «Если между индийцами начинается междоусобная война, то воинам не разрешается касаться земли трудящихся или опустошать ее; но в то время как они воюют между собой и убивают друг друга, как придется, земледельцы рядом с ними спокойно пашут, выжимают виноград, снимают плоды или жнут»{65}. Но в таком случае почему во время войны за Калингу пострадало столько гражданских? Во времена Чандрагупты армия Калинги насчитывала 60 000 человек. Войско Маурьев было многочисленнее, но если оно не пострадало гораздо сильнее, чем проигравшая сторона, как можно объяснить стотысячные потери?

Конечно, преувеличивать потери противника — практика обычная. Может быть, Ашока так и поступил, чтобы его победа казалась более внушительной? Он мог, как большинство победителей, постараться возвеличить себя и свою победу, чтобы у побежденных и в мыслях не возникало оспаривать его авторитет. Несмотря на устоявшееся мнение, он никогда полностью от войны не отказывался. Нет сведений и о том, чтобы он распустил армию. И это вовсе не значит, что сожаления, которые он высказал, были неискренними. Война с Калингой действительно его потрясла. После этого, в соответствии с «Артхашастрой», царь начал объединять государство и постарался охватить все недуги общества в целом. Однако для их лечения потребовался не разрушительный бальзам пацифизма, а укрепляющий тоник под названием «Дхарма».

Доколе пребудут на небе солнце и луна

Немногие правители могли выразить труд всей своей жизни единым словом, но Ашоке это удалось. Он запомнился в истории не завоеваниями, не величием и богатством, а только лишь словом «Дхарма». Чтобы понять это слово, достаточно прочитать одиннадцатый из Больших Наскальных эдиктов. В нем делается попытка дать определение тому, что произносится часто и многими:

Царь Угодный Богам Радующий Взор молвил так:

Нет такого дара, который сравним с даром Дхармы, будь то знакомство в Дхарме, или распространение Дхармы, или родство в Дхарме.

Это выражается в нижеследующем: Достойное обхождение с рабами и слугами. Служение родителям. Щедрость к друзьям, попутчикам, родным, брахманам, нищенствующим аскетам, отказ от убийства животных ради жертвоприношений.

Об этом проповедуйте отцу, сыну, брату, учителю, другу, сподвижнику, соседу и воспринимайте это как долг.

Такие деяния рождают блага в этом мире и обеспечивают бесчисленные добродетели в том мире{66}.

Здесь Дхарма приравнивается к щедрости, милосердию, правдивости и чистоте, хотя чаще это слово переводят как долг, благочестие, благопристойность и приличие. Ашока превратил это понятие в болеутоляющее средство, выращивал его, прописывал страждущим, вводил в тексты законов. Эта была панацея не для одной лишь Индии, но для всего мира — того времени и будущего. Очищающая волна перекатывалась через границы, на запад, к соседним правителям. Подтверждение тому — их имена, упомянутые в эдиктах: Птолемей Египетский и Александр Эпирский.

А на индийской земле было устроено что-то вроде параллельного администрирования для мониторинга рассеивания Дхармы. Эдикты оглашались непрестанно, их выбили на самом основании Индии. «Я сделал так, — объявил Ашока, издав на двадцать восьмом году правления последний эдикт, — чтобы мои сыновья и внуки могли следовать Дхарме, доколе пребудут на небе солнце и луна» (Седьмой Колонный эдикт).

Тон этого утверждения и его содержание внушают благоговейный трепет. Ашока не просто первый персонаж индийской истории, сведения о котором удалось определить — несмотря на прошедшие века, он выглядит личностью. Вполне вероятно, что Угодный Богам именно так и разговаривал. Язык яркий, выражающий личное отношение, он не стилизован, не формализован, как в большинстве указов, не сжат для краткости записи и не содержит художественных приемов, облегчающих запоминание. В текстах содержатся случайные повторения, речь переходит от третьего лица к первому, от прямой к косвенной, будто это расшифровка стенограммы или запись под диктовку.

Почти наверняка эдикты сперва ходили в виде записей на пальмовых листьях и только потом были выбиты в камне. В III веке до н. э. читать умел далеко не каждый, поэтому эдикты громко зачитывали перед народом. В Шахбазгархи, возле Пешавара, у самого края пустыни и в Мансехре, в гималайских предгорьях, к северу от Таксилы, они были написаны кхароштхи — местным алфавитом, который развился из арамейского письма во времена Ахеменидов. Даже на западе, за Хайберским перевалом, и в Кандагаре, в песках южного Афганистана, найдены эдикты в сокращенном виде, написанные по-арамейски с переводом на греческий язык. Если бы их нашли пораньше, они, словно Розеттский камень, послужили бы прекрасным материалом для Принсепа. Хотя многие записи, найденные в глубине Декана, не удавалось прочитать из-за незнания тамильского языка, сопоставление повсеместно находимых надписей на местных языках, сделанных местным письмом, подтвердило, что Ашока издавал эдикты не только для подданных, но и для населения стран далеко за границами своих владений и на многие поколения вперед. Даже сейчас, спустя тысячелетия, справедливость этих указов приводит в трепет

Но если тон указов завораживает, об их содержании сказать этого нельзя. Зачем понадобилось вкладывать столько любви, труда и власти на издание гуманитарных предписаний? Отвергая политическую подоплеку, многие историки считают Ашоку скорее религиозным реформатором, наподобие Христа или Будды, чем создателем империи. В религиозном отношении, как показывает целый ряд малых надписей, он был близок буддистской общине. Буддисты, культивируя легенды, которые возникли вокруг имени Ашоки, часто приравнивают Дхарму собственно к буддизму. Связь между этими представлениями видна в принципах ненасилия, сохранении жизни во всех ее формах и стремлении к истинному взгляду на вещи. Третий буддистский собор в Паталипутре предложил принять покровительство Ашоки. Сын царя, Махинда, стал посланцем Дхармы, скорее миссионером, нежели эмиссаром. А Ашока, вместо того чтобы перемежать поездки по своим владениям с традиционной царской забавой — охотой, вместо деловых разъездов путешествовал только по святым местам. В память об одном из таких путешествий на родину Будды и к месту его паринирваны он приказал поставить несколько колонн, которые тут же и воздвигли и отметили на них, что произошло это на двенадцатый год правления, то есть в 248 году до н. э.

Однако с трудом верится в предание, согласно которому Ашока совершенно превратился в буддиста-монаха. В надписях ни разу не упоминается имя Будды, нет указаний на «Благородный Восьмеричный путь» или другие атрибуты буддизма. Даже если «обращение» состоялось, буддистские и джайнские кодексы, похоже, не занимали в сознании царя исключительного положения. В Индии до прихода ислама религия не обязательно была убеждением, учение — догмой, а вера — истиной. Большинство верило в неумолимый круг перерождений и в то, что существуют различные способы из него выйти. Этому могло помочь обращение к какому-то отдельному божеству но чаще всего требовалось отринуть страдания и недуги. Даже ортодоксальные брахманы не ограничивали себя в вере, что увеличивало выгоды и власть их касты. За паству и за право покровительствовать среди брахманов и особенно среди ортодоксальных сект велась жестокая конкуренция. Разгорались такие споры, что иногда в них приходилось вмешиваться самому Ашоке, по крайней мере один такой случай известен. Но спор на предмет выбора того или иного учения смысла не имел.

В отличие от Мегасфена, который выделял среди населения Индии «мудрецов», различая их не по сектам, а только разделяя на брахманов и шраманов, Ашока говорит о шраманах и брахманах, а в другом месте о шраманах и домохозяевах. «Шраманы» — значит «отшельники». Это понятие включает всех, кто вел странствующий или монашеский образ жизни, принадлежали ли они к ортодоксальным сектам, следовали заимствованным культам или почитали местных богов. Иными словами, принципиальная разница возникала не между разными культами, но между разным образом жизни. Человека принимали не по вере, но по взаимоотношениям с остальным обществом. Ценилось не учение, но поведение.

Так было и с Ашокой. Он не подводил идеологическую базу под понятие Дхармы, не пытался его улучшить. Это было не верование, не идеология, просто норма поведения. Но поскольку именно поведение и являлось определяющим в этом обществе, попытка Ашоки поменять его выглядит революционно. Для того чтобы устроить пропаганду Дхармы, Ашоке требовалась серьезная причина. Вероятно, он хотел объединить и унифицировать общество.

Для невиданно огромной империи требовались невиданные решения. Вдобавок к владениям, вкратце перечисленным в наскальных надписях (от Ориссы до Мисора, Бомбей, Джунагадха, Кандагар, Пешавар и Дехрадун), в пределы империи наверняка входили долины Кашмира и, скорее всего, Непала. На территории встречались джунгли и горы, пустыни и пойменные долины, жили кочевые охотники-собиратели, племена подсечно-огневого земледелия, пастухи-скотоводы, рыболовы, хлеборобы и содержатели дойного скота, жители укрепленных поселков, городские ремесленники, работавшие в гильдиях, жители крупных городов. Сама Паталипутра, согласно Мегасфе-ну, представляла собой обнесенный стенами и хорошо укрепленный параллелограмм со сторонами 2,5 х 15 км. Ее дворец по роскоши не уступал дворцам Ахеменидов. Даже находясь в запустении, он произвел на китайского императора такое впечатление, что тот посчитал его работой духов.

Чтобы сохранить столь огромную империю, правительство Маурьев, судя по словам Мегасфена и сведениям «Артхашастры», пускалось на невиданные ухищрения. Его основные функции сводились к сбору налогов и вершению правосудия. Каждую из этих областей возглавлял император и его главный советник, затем следовали чиновники вплоть до местного сборщика податей, рыночного надзирателя и чиновника-землемера. Весь этот аппарат регулярно проверялся целым штатом инспекторов, которые докладывали о результатах прямо царю. Дальнейшей проверкой занималась тайная сеть доносчиков. Император назначал их напрямую или косвенно и имел на них прямой выход.

Вся система держалась на четырех региональных управлениях, расположенных в Суварнагири (возле Курнула, современный Андхра-Прадеш), Удджайне (Аванти, Малва), Таксиле (Пенджаб) иТосали (вероятно, возле Бхубанешвара, Орисса). Каждое из управлений возглавлял губернатор, на эту должность обычно назначались сыновья или братья императора, поэтому неизвестно, в какой степени они могли позволить себе автономию. Мегасфен рисует картину сильно централизованной власти, но она может относиться только к самой Магадхе. Конечно, централизация была целью. Восторги Мегасфена по поводу индийских дорог согласуются с эдиктами Ашоки, где он предписывает обсаживать дороги рядами деревьев, снабжать четкими указателями, колодцами, садами и приютами. Для торговли необходимы коммуникации, они же нужны для сильной центральной власти.

Еще одним приоритетным направлением объявлялась стандартизация. В указе Ашоки о введении единых процедур суда и наказания слышен отзвук «Артхашастры», призывающей привести к единому стандарту налоги, повинности и денежные единицы. Проще говоря, большое государство увязывается общей системой управления с помощью стандартных объявлений и предписаний. В эдиктах почти не упоминаются касты, будь то четыре основные варны или профессии-джати, зато имперский ум уже занимают различия по сектам. Согласно Двенадцатому Большому Наскальному эдикту, «Царь Угодный Богам Радующий Взор почитает последователей всех духовных учений, как вышедших из дома, так и пребывающих дома, оказывает дары различных видов». Но эти дары — ничто по сравнению со «взращиванием изначальной сути всех духовных течений». В этом контексте провозглашается терпимость сект по отношению друг к другу. Не следует пренебрегать учением другого, разве только слегка, в особых случаях. Идеал — согласие, и достичь его нужно, рассматривая все учения.

Хотя Ашока и не определяет значение дхармы, в ней заключается его великая идея. Это слово с трудом поддается переводу, но во всей ведической литературе, во всех текстах буддистов, джайнов и адживиков оно насыщено позитивной окраской. Оно апеллирует к естественному порядку вещей, миротворению, месту и роли, какие положены в этом мире каждому, будь то брахман или буддист, император или раб.

Тем не менее слово «дхарма» для разных сект несло различный смысл, следовательно, в понимании Ашоки оно должно объединить их все. Идеи уважения ко всему живому и лечения животных происходят из учения джайнов. Император запрещает принесение животных в жертву, даже убийство ради пропитания не приветствуется. В качестве примера император говорит, что на его кухне теперь ежедневно убивают только двух павлинов и оленя, а в будущем и этих трех животных убивать не будут. Подобные ограничения часто вводились для противодействия экстремистским культам. Эти меры наносят превентивный удар по тем, кто может иметь с этих культов барыш, а именно— по брахманам. Но, приводя отдельно список животных, запрещенных к истреблению, он вносит туда лишь диких животных. Домашнего скота запрет не касается. Овцы, козы, крупный рогатый скот чаще всего задействованы и в культах, и в кулинарии, их нельзя убивать только во время выкармливания потомства. Подобным же образом, хотя «ни один алмаз не стоит жизни человеческой», Ашока сохранил смертную казнь, как сохранил и армию. Дхарма преподносилась аккуратно, чтобы интересы государства не пострадали, а претензии сектантов по-умерились.

Из надписи на стене пещеры нам известно, что, успокоив джайнов, Ашока продолжил дело своего отца, покровительствуя адживикам. Что до его симпатии к буддистам, о ней уже говорилось. Они тоже усмотрели свою дхарму в Дхарме Ашоки, особенно в том, что касалось отношения к друзьям, родственникам, знакомым и попутчикам. Однако он сделал существенное дополнение, добавив к списку почитаемых людей брахманов — Ашока не покушался на ортодоксальную часть населения и на богов. Угодный Богам отдал богам должное, хотя ему больше по душе была буддистская сангха (монастырская община).

Оказывается, Ашока добивался создания особого морального настроя среди своих подданных, для которых очень много значило социальное поведение. В этом контексте можно сказать, что за весь период правления династии Маурьев ему удалось собрать разнообразие идей и мнений в один фокус{67}.

«Хотя, — продолжает Ромила Тхапар, — идеология Дхармы умерла со смертью императора (231 г. до н. э.)». Некоторые возражают, что Дхарма помогла развалить империю, посеяв семена неповиновения. За последние десять лет правления Ашоки новых эдиктов не издавалось, возможно, империя уже рушилась. Маурьи еще полвека продолжали править в Паталипутре, но их власть редко распространялась дальше Магадхи. Провинции с центрами в Удджайне, Таксиле, Суварнагири и Тосали вскоре отложились, поскольку наследники Ашоки оказались недостойны предшественника и не смогли продолжить его дело. Если главной задачей Дхармы было удержать от распада государство, то она потерпела полный провал.

Но даже провальная политика несет в себе ценное назидание. Право Ашоки повелевать огромной империей, которая раскинулась от моря до моря, от гор по всему полуострову, затерялось и пролежало потерянным пару тысяч лет. Как и история самого Ашоки. Но память о нем жила в преданиях. Индийские историки считают, что идея все-индийской империи никогда не забывалась. Тем более дух гуманизма, которым проникнуты эдикты Ашоки. Он стал первопроходцем, преодолевшим барьеры секты, касты и рода. По его стопам шли другие реформаторы, в том числе гуру Нанак, основатель сикхизма, и Махатма Ганди.

Глава 6

ЭПОХА ПАРАДОКСОВ

200 г. до н. э. — 300 г. н. э

Распад империи, прилив идей

В период между смертью Ашоки (231 г. до н. э.) и приходом к власти Гупты (320 г. н. э.) Индия вновь погружается во тьму. «Мало достоверных сведений», — жалуется специалист по этой эпохе{68}. Наш взгляд в прошлое, сфокусированный на династии Маурьев, теряет четкость среди множества книг с противоречивыми данными и нечеткой датировкой. Материалы весьма разнообразны— и монеты с именами каких-то всеми позабытых царей, и археологические находки, и надписи, дающие сведения о различных гильдиях и религиозных течениях, и тексты — индийские, греко-римские и китайские — самого разного содержания, свидетельствующие об оживленной торговле. Но даже всей суммы этих источников недостаточно. А если говорить о землях бывшей империи Маурьев, то сведений о них в самом деле мало. Какие соблюдались в них законы, кто были их правители и когда они правили — все остается предметом споров. Пураны в этом вопросе оказались поразительно ненадежны, а великое разнообразие источников только вносит путаницу. Период политических смут затянулся, источники отражают эти смуты, поставляя сведения отрывочные и путаные. Фактически все 500 лет между династиями Маурьев и Гуптов — это темные века Индии{69}.

По мере того как Рим распространял свою цивилизацию на три континента, прилежно документируя этот процесс, Паталипутра для него становилась все более незначительной, все более терялась в тени. Во всей Индии не было царя или династии такого калибра, как Ашока с его амбициями править целым субконтинентом. Записи, утверждающие иное, обычно — лишь громкие фразы, к которым нужно относиться критически. Идеалы повелителя и империи оставались все те же — утопический Рамрадж (закон повелителя Рамы) продолжал выдерживать испытания на прочность, как и идея о «господине одного зонтика», провозглашенная династией Нанда, и о повелителе мира чакравартине (буквально «вращающем колесо»), о котором говорит буддистское учение. Но в действительности по всей стране толклась целая толпа зонтиков, а согласия ни по праву наследования, ни по вопросам всемирной власти не было.

По мнению националистов более поздних эпох, хуже всего в этой путанице было то, что изрядный вклад в нее вносили династии неиндийского происхождения. В некоторых трудах по истории этого периода темные века названы также Эпохой вторжений. Индийские границы переходили орды из Бактрии, Парфии и диких туркменских степей. Они заполонили территорию нынешнего Пакистана и глубоко проникли в долину Ганга и центральную Индию. Для людей правоверных даже это не могло быть хуже, чем ожидавшаяся Кали-юга. Власть брахманов и ведические моральные ценности все больше оттеснялись учением буддистов и их соперников. Древний дух метафизических исканий способствовал неестественному и популистскому эгалитаризму. Предпочтения царского двора часто менялись. Из-за пренебрежения ритуалами политическая легитимность тоже была весьма условной. Наступал бесславный век в истории Индии.

Даже политика утратила славный патриотический лоск на целую половину тысячелетия» которое началось с рождением Христа. Если посмотреть более внимательно» то оказывается, что «темные века» непрерывно освещались неярким» но ровным светом культурной интеграции, особенно на территории Индостана. Там, да и в других краях» этот лоск с успехом затмевали нововведения в искусстве, науке и торговле. В самом деле, если судить об этой эпохе с точки зрения искусства и литературы» то определение «классический» скорее подходит ко всеми отвергаемым столетиям правления невыдающихся» часто даже неиндийских царей» чем к хорошо изученным десятилетиям правления великих Маурьев.

Маурьи, к примеру, немного сделали для художественного наследия Индии. Даже вспомнив колонны и капители в стиле Ахеменидов» приходится признать, что многочисленные ступы и вихары, построенные во времена Ашоки, представляли собой довольно скромные сооружения из дерева и кирпичей. Гораздо позже на их месте выросли другие, где в качестве выразительного средства использовался камень. Последние два столетия до н. э. и первые два н. э. представляют величественные скульптурные рельефы на ступах Бхаруча, Санчи и Амаравати. Судя по многочисленным сценам публичных богослужений и по надписям» они были построены на средства купцов и других частных лиц и не воплощали ни величия царской власти, ни великолепия двора. Приписать их ко времени правления какой-то конкретной династии невозможно. Скорее они напоминали обо всем торговом сословии, гордом своими доходами и заботящемся о том, чтобы в беспокойное время религиозные центры оставались зоной безопасности и не теряли покровительства властей.

Для этих же целей храмы вырубались в скалах. Иногда их называют просто «пещерными храмами». Первые из них появились в I веке до н. э. Большинство расположено в западной Индии, в глубь страны от Бомбея, где складки и разломы по краю Деканского плоскогорья образуют длинные извилистые скальные стены. Несомненно, здесь уже были естественные пещеры, которые, с готовностью подставляя свои причудливые формы резцу скульптора, вдохновляли на создание подземелий еще более сложных очертаний. Здесь располагались целые монастыри с помещениями для молитв, обширные залы с колоннами, ступы с изящными навершиями, украшенные сложной резьбой фасады, просторные камеры для медитаций. Все эти помещения соединяли галереи и лестницы, и все вырезалось в толще камня.

Искусство создавать такие чудеса возникло из традиции трудиться в тяжелых условиях Индии. Похожее искусство появилось на севере страны, где под покровительством буддизма образовались две скульптурные школы более скромного масштаба. Одна из них, позаимствовавшая эстетические принципы греко-римского мира, изображает традиционных индийских персонажей, украшенных классическими, как Аполлон Бельведерский, херувимами и листьями аканфа. Эти фигуры и мотивы, вылепленные из алебастра или вырезанные из аспидного сланца, отчасти связаны с Таксилой и районом северо-западного пограничья, поэтому школа получила название гандхарской. Вторая школа совершенно не похожа. Она воплощает чувственную красоту тела, главным образом женских чар. и использует телесного цвета розовый песчаник с белыми вкраплениями. Творения этой школы сосредоточены вокруг города Матхура, что находится на любимом туристами пути из Дели в Агру. В городском музее хранится прекрасная коллекция работ как гандхарской, так и матхурской школы, но немногие туда заглядывают, чтобы посмотреть на нее.

Что касается литературы, во II веке до н. э. Патанджали — санскритский грамматик, написавший комментарии к работе Панини — собрал воедино основные тексты, касавшиеся йоги. Следом появились другие ценнейшие сборники текстов о разных областях человеческой жизни: «Манусмрити» («Законы Ману») по вопросам права. «Камасутра» Ватсьяны, «Артхашастра» Каутильи. Все они приняли окончательный вид ко II веку н. э. В то же время буддистского писателя по имени Ашвагхоша из Магадхи можно по праву назвать первым индийским драматургом. Он был современником и протеже царя Канишки, который считается в некоторой степени эквивалентом Ашоки для того времени. Впоследствии великое искусство санскритской драмы более уверенно поднял Бхаса, множество пьес которого датируется III веком. Его работы дошли до нас благодаря Калидасе — санскритскому Шекспиру — который был почти современником Бхасы, хотя его и относят к периоду культурного расцвета правления династии Гуптов, то есть к периоду после 320 года. «Темные» века на рубеже тысячелетия вдруг оказались «золотым веком правления Гуптов».

Это время оказалось одним из периодов торжества просвещения, и, как ни странно, Эпоха вторжений стала для Индии периодом экспансии. На каждое пришествие неиндийцев из Средней Азии имеются свидетельства вторжения индийцев в Юго-Восточную Азию и даже в Среднюю Азию. Эллинизированным царствам верхнего Инда можно противопоставить индианизированные царства нижнего Меконга. Римским торговым базам на побережье Индийского океана — индийские торговые базы на Малайском полуострове. Как археологические раскопки в северной Индии явно указывают на вторжение греческих воинов и искателей приключений, так и в Суматре и Синьцзяне появились умиротворенные Будды и строгие ступы. Первая индийская драма, написанная Ашвагхошей, была обнаружена не где-нибудь в архивах Магадхи, но в груде рукописей в городе Турфан, расположенном в оазисе между пустыней Гоби и Такла-Маканом, на Великом шелковом пути. На каждую греческую или согдийскую надпись, нанесенную на индийские скалы, найдется другая, на брахми или кхароштхи, сделанная на утесах Афганистана или стелах вьетнамского побережья.

Иначе говоря, семена индийской культуры рассеивались по мере вторжения пришельцев. Оба процесса с некоторыми перерывами продолжались следующие два тысячелетия. Одной из характерных черт индийской истории можно считать парадоксальную политическую уязвимость на фоне культурной и торговой активности. Период между славной династией Маурьев и золотой династией Гуптов, который многие выпускают из вида, заслуживает нашего внимания хотя бы затем, чтобы мы могли исследовать этот парадокс.

В династической путанице

О наследниках Ашоки в III–II веках до н. э. неизвестно практически ничего, кроме того, что большую часть своего наследства они растеряли. Их было по меньшей мере шестеро, и последующие полвека они правили в основном в Паталипутре. Один из них, Дасаратха, был, вероятно, внуком Ашоки и прямым наследником. В единственной записи, наверняка относящейся к последним Маурьям, он отдавал адживикам несколько пещер. Другой — Брихадратха — был, по общему мнению, последним в роду. По косвенным сведениям, его убил собственный главнокомандующий. Трудно представить, чтобы кто-нибудь из этих царей пытался укрепить власть в Декане или Ориссе, и есть все основания предположить, что очень скоро от их государства отложились и другие провинции в Афганистане, Гандхаре, Кашмире, Пенджабе и, возможно, Малве. Причиной скорого распада послужил экономический кризис, вызванный обесцениванием денег, нежеланием следовать законам Дхармы и уязвимостью порядка, установленного Ашокой, перед ошибками его преемников.

О природе империи можно судить по тому, насколько быстро она готова развалиться. К примеру, изобилие надписей, сделанных Ашокой в Майсуре (Карнатака) и Хайдарабаде (Андхра-Прадеш), может говорить вовсе не о силе царской власти в Декане. Скорее, империю можно рассматривать как систему коридоров власти, соединяющих хлебные закрома, рудники (многие из надписей в южных районах находятся в зоне золотодобычи), области коммерческого и военного значения. За всей этой тщательно спланированной сетью узлов и каналов лежат дикие земли: горы, леса и пустыни, где население не получает избыточного дохода, который можно было бы обложить налогами. Здесь Маурьи проводили политику сдерживания, если население возмущалось, или не обращали внимания, если оно вело себя мирно. Тут, вероятно, появились и первые жертвы политики сдерживания. Интересно, что при той обстоятельности, с которой прописана финансовая и юридическая система Маурьев, нам почти ничего неизвестно о санкциях, которые в ней применялись. Читая о дорогах, домах для отдыха и тенистых деревьях, так и ждешь упоминания о гарнизонах, крепостях и дозорах, но их нет. Власть Маурьев, теоретически такая прочная, на практике могла ограничиваться пределами Магадхи, быть невеликой и непрочной.

Последний Маурья был сжит со света своим военачальником около 180 года до н. э. Убийцу звали Пушьямитра, он был брахманом родом из Удджайна, где его семейство служило в чиновниках. Летописи уверяют, что он дважды приносил в жертву коня, буддистские тексты описывают его как врага и гонителя монахов. Так, спустя целое столетие, когда цари покровительствовали сектам, Пушьямитра снова обратился к ортодоксальному брахманизму. Он основал династию, которая известна как Шунга, его наследники 110 лет удерживали власть в царстве, которое продолжало распадаться. Последний Шунга, «чрезмерно увлекавшийся обществом женщин»{70}, был убит дочерью одной из своих компаньонок. Считается, что зачинщиком этого преступления был Васудева, министр-брахман. Он же основал новую династию. Династия получила название Канва, правила целых 50 лет, и о ней мало что известно. Затем государство Магадха на три столетия почти совершенно исчезло из летописей.

Династиям Шунга и Канва, как и Маурьям, пришлось воевать на множество фронтов. В Ориссе найдена надпись о том, что Кхаравела, великий царь Калинги, благочестивый джайн, повел войско в глубь Декана, вторгся в Магад-ху и взял Паталипутру. Кхаравела захватил богатые трофеи, поил в Ганге коней и слонов и вообще был вылитый чакравартин, правитель мира. Возможно, так Калинга отомстила за триумф Ашоки 260 года. Но годы правления Кхаравелы остались неизвестны, а в записях о нем царит сплошной пафос, пересыпанный панегириками царю{71}. Точно известно лишь, что Калинга с тех пор освободилась от власти Магадхи и держала своего соседа в страхе.

Помимо Кхаравелы, среди других врагов Магадхи, которым удалось добиться успеха, летописи упоминают царей Декана из династии Шатавахана и конфедерацию тамильских правителей на юге. да еще явана, то есть греков. Декан и южане начали играть значительную роль в истории Индии с I столетия до н. э. Чуть раньше с северо-запада в Индию вторгались явана. Они шли из Бактрии, с севера Афганистана, где Ахемениды основали греческую колонию. Александр Македонский ее обновил, затем некоторое время ее держал под своей властью Селевк. Потом, во время правления Ашоки, некто Эвфидем объявил колонию независимым государством. Его преемники (не обязательно потомки) расширили бактрианское правление на весь Афганистан. Во время краха империи Маурьев некоторые из них переходили реку Кабул, спускались к Инду и Пенджабу.

Почти все сведения о бактрийских греках взяты нами с монет. Отлитые, подобно греческим, они, как правило, имеют круглую форму, крупного размера, изготовлены из серебра. Все это давало большое преимущество перед поцарапанными кусками металла, которые выпускали Маурьи. Находки встречаются повсюду— отдельные монеты и крупные клады. Вид монет необычайно долго оставался неизменным, они содержали ту же информацию, что и современные монеты. Благодаря монетам нам известны имена царей, основные титулы, а нередко и греческое божество, с которым им хотелось бы себя ассоциировать. По аверсу мы можем получить представление о том, как выглядел тот или иной царь и какой головной убор он носил. Такой индивидуальный подход — редкий случай. К примеру, мы ничего не знаем о том, каков был из себя Ашока (кроме того, что он был «любезен»), зато можем говорить о чертах характера Эвкратида с бычьей шеей или носатого Гелиокла. Кто-то из них носил забавный головной убор, выполненный в виде черепа слона с навершием в виде хобота, другому больше нравилась каузия — кожаная шапка, похожая на неглубокую перевернутую чашку. Аминта со скошенным подбородком и длинным носом глядит из-под шлема, который не отличить от топи (британского тропического шлема) — у него наверняка должны быть узловатые колени и белые чулки до колен. По этим портретам можно судить о возрасте, в котором монарху доставался трон, о фамильных чертах. Выражение лиц и вид головных уборов тоже говорят о многом. При таком недостатке источников ученые исследуют каждую точечку на этих монетах. Порой это приводит к неожиданным интересным результатам.

Фундаментальная проблема заключается в том, что за 130 лет на престолах Индии побывало слишком много царей. И всех этих Платонов и Стратонов, Деметриев и Диодотов посещала мысль обессмертить себя, начеканив собственную монету. Ученые напоминают, что в одно и то же время существовало несколько царств и несколько царей. О явана говорили, что они вечно между собой ссорились, а потому их земли вечно делились и дробились. Помимо царей-соперников, похоже, страна изобиловала недоцарями, царями-соправителями, вице-царями, а также бессчетными сатрапами и губернаторами, каждый из которых чеканил свою монету. Теперь уже неясно, в каких пределах имела хождение та или иная монета.

Многие виды монет никогда не пересекали северо-западной границы с Афганистаном, а если и делали это, то лишь в кошельках захватчиков. Возможно, какие-нибудь греки везли их в дар. Бактрия к тому же исправно служила торговым коридором между Востоком и Западом. Индийцы очень интересовались конями (хотя и не тем, что был подарен Трое) и охотно их закупали. Правда, через три столетия в скульптуре гандхарской школы, среди греческих мотивов, сюжет о троянском коне стал одним из самых любимых.

Первым из этих индо-греческих царей был Деметрий, вероятно, Деметрий II — он преуспел в Пенджабе и покорил Таксилу. Он даже прошел вдоль Инда до самого устья. Вероятно, это случилось вскоре после 180 года до н. э. Надписи на его монетах сделаны на пракрите, на кхароштхи и на греческом, из чего следует, что среди его подданных было достаточно индийцев. Его преемник Менандр расширил владения, прибавив новые земли на севере Свата и, возможно, в Кашмире. Как далеко они простирались на восток, неизвестно. Вероятно, его владения достигали реки Рави, но маршруты его походов простирались гораздо дальше. По индийским источникам, яваны, которыми, видимо, и были войска Менандра, соединились с силами царей Панчалы и Матхуры (в междуречье Ганг — Джамна) для набега вниз по течению Ганга. Похоже, это и была та армия греков и индийцев, с которой столкнулся завоеватель Кхаравела из Калинги. Если это так, то он не смог их остановить, когда они, воплощая несбывшиеся мечты Александра Македонского, взяли штурмом Паталипутру и освободили трон для династии Шунга. Затем они, как обычно, перессорились. Возможно. Менандру, как и Александру, пришлось столкнуться с бунтом. Один из его биографов{72} писал: «Пришли, увидели, но победила Индия».

Менандр на монетах завоевателем не выглядит. Похожий на топи шлем как будто велик. Выбивающиеся из-под него завитые локоны и изящные черты лица смотрятся несколько женственно. Он величался басилеем (царем) и сотером (спасителем), но не патриотом, не завоевателем. И такие титулы весьма гармонируют с его образом. В буддистской традиции он известен как великий царь Милинда, который вел философский диспут с монахом Нагасеной. Трактат «Вопросы Милинды» превратился в пособие по изучению буддизма. Эти беседы проходили в столице Менандра, городе Сагала (совр. Сиялкот, Пакистан). Если легенда верна, то именно благодаря Менандру изящные террасы у реки Сват стали центром распространения буддизма на северо-западе.

О преемниках Менандра известно мало. Один из них, Антиалкид, как говорят, примерно в 110 году до н. э. заново объединил все греческие земли по обе стороны Гиндукуша. О нем упоминается в надписи на колонне, которую некий Гелиодор воздвиг в деревне посреди центральной Индии, за сотни миль к юго-востоку от Видиши и ступ Санчи. Гелиодор был посланцем Антиалкида к царю Бхагабхадре, который нам больше ничем не известен; возможно, он принадлежал к династии Шунга. Наверное, Антиалкид пытался заключить какой-нибудь союз против вечных соперников. Больше всего сведений сохранилось о Гелиодоре, который, хотя и был греком и сыном Диона из Таксилы, называл себя жрецом бога Васудевы. По этой причине колонна, возведенная в его честь, увенчана крылатым Гарудой — «транспортным средством» бога. Героический Васудева, которого уже связывали и с греческим Гераклом, и с Кришной, повелителем ядавов, считался одной из ипостасей повелителя Вишну. Таким образом, Гелиодор являет собой ранний пример того, как неиндиец принимает не учение Будды, открытое для всех, а ортодоксальный культ так называемой «великой традиции», которую мы привыкли называть индуизмом.

Такое межкультурное скрещивание, для которого слово «обращение» было бы чересчур категоричным, стало вскоре общепринятым среди народа, который в I веке до н. э. звался бактрийскими греками. Судя по монетам, которые чеканил этот народ, греческие боги представлялись им в виде искаженных индийских. Среди них, к примеру, отыскались повелитель Шива и его супруга Ума. Встречаются и слоны, а цари часто изображаются верхом на коне. Пришельцы носили необычные имена: Мауэс, Аз, Спалирис. Но эти типичные «цари царей» не слишком гордились своим профилем и избегали подробных портретов, столь любимых греками.

До сих пор не утихают споры о том, кем были эти люди, когда и где они правили. Одни считают, что Мауэс был сакским царем, другие — что пахлавским. Возможно, пахлавы — всего лишь другое название парфян северного Ирана, а саки могли быть кавказскими скифами. Но если Мауэс и его ближайшие наследники в I веке до н. э. были саками, то их преемники в I веке н. э. были, скорее всего, парфянами.

Об одном из этих парфян мы знаем не только по монетам и случайным упоминаниям в надписях. Его звали Гондофар, и, как отметил в 1860-х годах французский ученый Рено, это имя не случайно созвучно имени, упомянутому в христианских апокрифах. Имеются в виду «Деяния апостола Фомы», где сказано, что апостол прибыл ко двору царя Гундофара. До Пенджаба Фома добрался, совершенно этого не желая. Когда после смерти Христа апостолы стали решать, кто в какие земли пойдет проповедовать, Фоме выпала Индия, хотя Неверующий туда идти не хотел. «Куда ты ни захочешь, Господь наш, пошли меня, только в Индию не пойду я». Только напрасной была его молитва. Фома, который был искусным плотником, обнаружил, что его продали заезжему купцу для работы над новым дворцом Гундофара. В Пенджабе он заслужил почет и уважение. Затем, уже во второе свое путешествие по индийской земле, он попал в немилость царя Маздая и был убит его солдатами.

Был ли этот Фома настоящим апостолом Фомой, действительно ли он добирался до Пенджаба, до сих пор несколько сомнительно, как сомнительны и «обращения» людей, с которыми он встречался. Но по крайней мере это предание позволяет нам узнать, что Гондофар правил после смерти Христа. Не бог весть какая точность, зато это может послужить нам хоть какой-то опорной точкой в путанице династий и сроков.

И саки, и парфяне пришли от подножий Гиндукуша. Там, по дорогам, ведущим из Китая, через пустыни, по степям Туркестана, проходили основные пути миграции народов. Китайские летописи рассказывают о постройке Великой китайской стены в III веке до н. э. и о нападении множества кровожадных племен. Теснимые на запад и отчасти на юг, эти племена, в свою очередь, теснили других, создавая эффект этнического домино, который длился многие десятилетия и охватил всю Среднюю Азию. Иранские парфяне и бактрийские греки были согнаны с мест саками, которые шли откуда-то от Аральского моря. Но саков, в свою очередь, теснили юэчжи (тохары), которых прогнали на запад от Синьцзяна племена хунну. Последние, также известные под названием гуннов, к счастью, долго не могли добраться до Индии. Но юэчжи продолжали давить на саков и вытеснили тех из Бактрии. Во второй половине I столетия н. э. тохарские кланы двинулись в Индию.

Опять нужно с осторожностью относиться к распространенному мнению о том, что юэчжи или, как их называют в индийской истории, кушаны, вторглись в Индию. О подробностях продвижения известно очень мало, как и о том, как их в Индии встретили. Возможно, они пришли как союзники или наемники, приглашенные неудачливыми индийскими правителями вроде Амбхи, вставшего на пути Александра Македонского. А может быть, они хлынули в Индию как беженцы подобно жителям Тибета, Афганистана и Бангладеш в XX веке. История Древней Индии нам известна главным образом благодаря изысканиям британских ученых XIX века, а они рассматривали вторжение ариев, македонцев и мусульман по одному шаблону. Им так было удобно — этот шаблон делал простительным британское вторжение.

Монеты и надписи, датированные периодом на рубеже новой эры, вполне определенно говорят о том, что у власти находились чужаки. Но нам ничего не известно о сражениях этого времени. Брачные союзы, экономические кризисы, убийства и перевороты служили причиной смены династий чаще, чем успешные вторжения. Если принимать во внимание кризис законного наследования, сомнительное происхождение местных правящих фамилий и отсутствие в то время национального самосознания, то почему было не признать этих пришедших издалека царей со странными именами и необычными шапками?

Пахлавы-парфяне с индийской сцены исчезли быстро. Снова они объявились лишь однажды, гораздо позже, в качестве сомнительных предков династии Паллавов, обосновавшихся в Канчипураме. Это знаменитая династия, но от парфян ее отделяют три столетия и почти весь субконтинент. Саки-скифы, разделившиеся на несколько новых царств, или сатрапий, и охотно перенимавшие индийские обычаи, оставили более долгий след. Однажды они даже дошли до Матхуры и Удджайна, но вскоре были изгнаны в Саураштру (Гуджарат), а затем в I–II веках н. э. были известны как «Западные кшатрапы». И только юэчжи-кушаны, особенно их великий царь Канишка, смогли создать что-то вроде империи.

О первых претензиях кушанов свидетельствуют монеты да надпись, обнаруженная в Таксиле. Махараджа, Царь Царей, Сын Божий, Спаситель, Великий, Властитель Всех Земель, Цезарь и тому подобные титулы ясно указывают на стремление присвоить всю возможную власть. Титул «Сын Божий» — пережиток китайской традиции, когда император приравнивается к небожителям. Звание «Царя Царей» саки позаимствовали из Ирана, у Ахеменидов. «Спаситель» пришел от греков, «Цезарь» — от римлян. Монеты были высочайшего качества и соответствовали римским весовым стандартам. Возможно, они просто подражали римским золотым. Но расписывая пышные титулы на ограниченной плоскости монеты, саки нередко опускали имя царя, так как оно не помещалось. Поэтому проследить линию наследования кушанских царей очень трудно. Известно, что среди них был Куджула Кадфиз, потом Вима Кадфиз, поклонявшийся Шиве и присоединивший к своим афганским владениям Гандхару, Пенджаб и междуречье Ранга — Джамны по меньшей мере до самой Матхуры на юге.

За Кадфизами следовал, вероятно, Канишка. Надписи, сделанные во время его правления (предположительно), найдены на огромной территории, от Амударьи и границ Афганистана до Варанаси и Санчи. В преданиях говорится, что он завоевал Магадху и обладал огромной властью в районе западных Гималаев, в том числе в Кашмире и Хотане, в области Синьцзян. Буддистские тексты, из которых мы черпаем большую часть информации, превозносят его как второго Менандра или Ашоку. Он покровительствовал сангхам (монашеским общинам), председательствовал на Четвертом буддистском соборе, благодаря ему началась новая волна миссионерской деятельности. В его столице Пурушапуре (современный Пешавар) до сих пор сохранился фундамент колоссальной ступы. Около ста метров в диаметре, она, предположительно, достигала двухсот метров в высоту — ее можно было считать одним из чудес света.

Матхура на Джамне, вероятно, служила второй столицей, возле нее были воздвигнуты огромные статуи Вимы Кадфиза и самого Канишки. К сожалению, обе статуи утратили головы. Если благодаря монетам мы можем полюбоваться на портреты греческих царей, но редко можем увидеть их туловища, то от кушанских царей сохранились лишь туловища, но не головы. Канишка стоит в вызывающей позе. Его огромные ноги в стеганой обуви вывернуты наружу. Спереди видна подпоясанная туника под плотным, вероятно, кожаным платьем до лодыжек. Одна рука покоится на рукояти упертого в землю меча шлемодробительного вида, другая сжимает замысловатое изделие, которое иногда называют булавой, но с тем же успехом его можно принять за разновидность самострела. Избыточно, по индийским меркам, одетый и стоящий в такой неиндийской — угловатой и бескомпромиссной — позе, царь наводит на мысли о суровом климате тех краев, откуда пришли кушаны и где, воюя за Синьцзян, Канишка нашел, как считается, свою смерть. Пусть эта статуя и не является «одной из прекраснейших работ, созданных на индийской земле», она «уникальна, как единственное индийское произведение искусства, изображающее чужеземный стиль, при этом не иранский, не греческий и не римский»{73}.

Наследники Канишки, имена которых часто тоже оканчивались на «-ишка», правили Кушанским царством еще около столетия. Как и в других подобных случаях, по мере того, как сокращались владения этой августейшей династии, упоминания о ней становились все скуднее и реже. Со временем империя кушанов выродилась в одно из множества крохотных царств на северо-западе. К сожалению, снабдить его историю точной датировкой невозможно, поскольку датировка всех записей считается от воцарения самого Канишки, а об этой дате историки так и не смогли договориться. Современная Республика Индия, которая имеет два названия (Индия и Бхарат), пользуется и двумя системами датировки: обычным григорианским календарем и другим, созданным в эпоху саков, счисление которого начинается в 78 году н. э. Хотя этот период и называется сакским, а не кушанским, многие считают, что кушаны правили именно тогда. Другие относят правление Канишки к другому периоду — эпохе Викрама, которая началась в 58 году дон. э. Намой взгляд, это слишком рано. С другой стороны, современные исследования, основанные на сопоставлении кушанских и римских монет, относят воцарение Канишки к 128 году н. э.

Это очень значительная разница. Если точно определить время правления Канишки, можно гораздо лучше судить о его достижениях, хотя о непонятных наследниках этого уже не сказать. Но если уж по всему хронологическому шоссе истории северной Индии царит ограниченная видимость, то участок II–III века н. э. ничем не лучше других. Однако разногласия нужно как-то решать, а для этого требуется переоценить предыдущие века. Ремонтные работы даже на хронологическом шоссе могут привести к плачевным результатам.

Через крышу мира

Когда в конце 70-х годов XX века китайские и пакистанские инженеры принялись за постройку дороги между этими двумя странами, в Дели, да и во многих других местах, воцарилось изумление. Каракорумская трасса свидетельствовала об угрожающем сближении Мао Цзедуна и Зульфикара Али Бхутто, Китая и Пакистана. При всей политической опасности такого сближения, оно выглядело неестественным, потому что если и существует мощный естественный географический барьер, это Гималайские горы. Для Индии они играли роль Великой стены. За ними народы субконтинента укрывались от миграционных бурь и завоевательных походов, опустошавших целые страны. Более того, нигде эта стена не была так прочна, как на севере Пакистана, где к Гималаям примыкают вершины Гиндукуша и Каракорума. Жестокие температурные перепады, мощнейшая эрозия пород, повышенная сейсмическая активность и рост ледников превратили этот регион в самый нестабильный на Земле. Строительство всепогодной двухполосной трассы с виадуками, тоннелями, плавными подъемами и спусками в этих горах выглядело откровенной и не слишком умной авантюрой.

Тем не менее ценой неимоверных затрат дорога была построена. Появление «восьмого чуда света» должным образом отпраздновали, и по дороге потянулись караваны грузовиков и автобусов, пересекавших «крышу мира». Выгод от дороги оказалось немного. Торговый путь на высоте 5000 метров над уровнем моря, через пакистано-китайскую границу, по Хунджерабскому перевалу оказался не самым удобным. Настоящим спасением стала дорога только для маленьких поселений в «северных областях» Пакистана. И богатейшие открытия принесла она историкам и археологам.

Хорошо известно, что учение Будды из Индии проникло в Китай и распространилось до самой Средней Азии. Династия Хань во II веке до н. э. открыла торговлю с Западом через знаменитый Шелковый путь. Путь проходил с севера от Тибета, через Синьцзян, затем по Амударье через Бактрию к Бухаре, Ирану и Средиземноморью. Династия Хань поддерживала дипломатические контакты и с народом юэчжи задолго до того, как кушаны пришли в Индию. Позже, когда государство кушанов растянулось по огромной дуге от Синьцзяна, через Афганистан, через Инд, в Индию, естественным образом возникло сообщение Индия — Китай. К тому же Канишка возобновил политику Ашоки — начал оказывать покровительство буддистским сангхам и поддерживать распространение буддизма. Из китайских источников известно даже, что первые буддистские миссионеры прибыли в Китай из Индии в 65 году н. э. Вероятно, именно при парфянах-кушанах монахи Дхармаракша и Кашьяпаматанга пришли в Китай, чтобы основать там первый монастырь и начать великую работу, вознося молитвы и переводя священные сутры. Вскоре по их следам проследовала вереница учителей и художников, множество ликов, текстов и реликвий. Триста лет в Китае и его окрестностях выращивалась новая вера, распространялись новые формы искусства.

Традиционно путь проходил от Пешавара, вдоль по долине реки Кабул, через Джелалабад, к Бамианской долине, затем пересекал Гиндукуш и выходил в Бактрию{74}. В узкой Бамианской долине среди гор афганского Гиндукуша, во всю высоту скальных стен были высечены гигантские статуи Будды. Поблизости от них, словно пчелиные соты в улье, теснились в скалах многочисленные пещеры и кельи, в которых монахи молились и предавались медитации. Из Бактрии буддистские реликвии распространялись дальше на север и восток; через Памир, вокруг пустыни Такла-Макан, мимо озер Лоб-Нор цепочкой священных для буддистов мест тянется след в Китай. «Дорога длинна», — пишет китайский путешественник, которому довелось странствовать в обратном направлении, в Индию. Чтобы обогнуть индийскую «Великую стену», требуется проделать путь длиной в 3000 километров. Несомненно, это была очень важная дорога, но инженеры 70-х годов XX века обнаружили, что удобнее и быстрее пользоваться путем, который проложили реки Инд и Хунза в верхнем своем течении, вдоль их русла и проложена Каракорумская трасса.

По реконструкции ведущего пакистанского археолога, доктора Ахмада Хасана Дани, исторический путь начинался к северу от Таксилы, где современное шоссе проходит через горы. Первой из важных вех можно считать Большие Наскальные эдикты Ашоки, написанные на языке кхароштхи на двух каменных глыбах возле города Мансехра. Надписи пострадали от времени. Дорога проходит между ними, и это позволяет предположить, что путь вдоль Инда использовался еще в III веке и в него вливались дороги от Таксилы, из Пешавара и Свата. Отсюда дорога идет бесконечными горками Кохистана, где многочисленные скалы и пещеры хранят сюжеты буддистской тематики. Одна из надписей, которые удалось прочитать, гласит, что здесь находился «монастырь махараджи Канишки». Затем дорога уходит круто вверх, потом бежит по жуткой теснине Инда, и на скалах появляются другие надписи: «У туннеля», «Над заправочной станцией». Они указывают на места обитания отдельных монахов и расположение ступ и вихар.

К западу от города Чилас, у подножья снеговых гор массива Нангапарбат, долина Инда внезапно выходит на открытую, выжженную, лунного вида пустыню, где нет ни травинки, зато скалы блестят всеми цветами радуги. Здесь находится одна из многочисленных надписей кушанск-го царя Бимы Кадфиза. Возле продуваемого ветром городка, над рекой, стоит камень с изображением сакского царя Мауэса. «Это первое доказательство того, что эта область была завоевана скифским правителем»{75}, который именно этой дорогой привел свои войска в Пенджаб. По другую сторону города Чилас расположено множество рисунков на камнях, известных как скала Гундофара. Надписи на них восхваляют этого парфянского царя, «покровителя Фомы Неверующего».

Далее скульптуры Будды и ступы находятся в долинах вокруг города Гилгит. Отсюда и шоссе, и буддистская дорога вливаются в долину Хунзы, чтобы вскарабкаться на внушительного вида ледники. К востоку остаются вершина К-2 и соседние с ней, между которыми расположен Хунджерабский перевал. Впереди граница с Китаем. Шоссе заканчивается в городе Ташкурган, древнем перевалочном пункте Великого шелкового пути. И последним напоминанием о том, насколько важна была эта трасса и вся территория, по которой она проходила, для Кушанской империи, служит выбитый на так называемой Священной скале Хунзы внушительный список древних царей, культов и проходящих странников, включая надписи, сделанные обоими Кадфизами и снова кушаном Девапутрой (божьим сыном) махараджей Канишкой.

Новое Каракорумское шоссе, которое проходит вдоль южной стороны, послужило причиной того, что об этом памятнике узнал мир, хотя до того надписи веками пребывали в безвестности. Священная скала стойко выдержала натиск времени, сохранив для. нас древние надписи, повествующие о давно забытой истории этих мест и о дороге, по которой люди добирались из Гандхары в Китай{76}.

Таким образом, хотя Каракорумское шоссе и нарушает законы географии, нельзя сказать, чтобы оно противоречило законам истории. Фактически оно проложено вдоль пути, который избрали буддистские проповедники, следуя со своим учением из Синьцзяна в Китай.

Естественно, это учение было буддизмом махаяны. Четвертый буддистский собор, проведенный Канишкой, в результате долгих споров между сангхами привел к расколу. Те пуристы, которые придерживались в основном этической составляющей учения Будды, образовали гималайскую школу. Те же, кто возвысил Будду и других просветленных до положения божеств, требующих поклонения, превратили свое учение, названное махаяной, в религию. Первые упорно не признавали изображение Будды в виде человека. В искусстве хинаяны его присутствие традиционно изображается следом ноги, троном, деревом, зонтиком. Но махаяна представляет Будду иконой, изображая Просветленного и других боддхисаттв, в том числе и женщин, в человеческом облике. Такая идея может иметь в своих корнях изображение греко-римских божеств, которым поклонялись бактрийские греки, а также римские статуи, что в тех местах находили и продавали. Конечно, такое совпадение средиземноморского предложения и буддистского спроса определило особенности искусства Гандхары.

Кушаны, контролируя как в Бактрии, так и на огромной части Индии торговлю между Западом и Востоком, извлекали выгоду из новой веры и нового искусства. Они могли даже выписывать для себя западных мастеров, как Гундофар святого Фому. Новый стиль быстро развивался, меняя архитектуру и живопись. В искусстве появлялось повествовательное направление на основе буддистских преданий, инструментами стали греко-римская композиция и манера. Причем фигура самого Будды наименее всего подверглась «форумному» декору. Она, хотя и обрамленная классическими мотивами и наделенная спокойным греческим выражением позы, жеста и лица, все-таки четко приспособлена к канонам индо-буддистской иконографии. Такова традиция Ганхары — любопытное сочетание кушанского покровительства, греко-римских форм и индийского духа. Именно это сочетание в скульптуре, фресках, резьбе и живописи шествовало по Каракорумской дороге или вокруг, через Бамианскую долину и Бактрию, чтобы заполнить монастыри по всему Шелковому пути и вдохновить буддистов Китая и других краев.

С IV столетия Каракорумский путь использовался мало. В это время свет буддизма на северо-западе Индии затмили пришельцы из Средней Азии. Это было время гуннов. Несмотря на время и стихию, каракорумские надписи сохранились почти полностью. Интересно, что в них мало упоминаний о том, чтобы эта дорога использовалась для торговли. В частности, по ней могли везти китайские шелка, которые закупала Индия, чтобы затем перепродать в Египет или Рим. Если такие караваны избегали Каракорумской дороги, значит, они считали плавные подъемы и луга Бактрийской дороги более удобными, чем каменные уступы Хунзы и скользкие склоны теснины Инда. Не имея коммерческой ценности. Каракорумская дорога вскоре оказалась совсем заброшенной.

Взгляд на море

Где бы ни случался обмен идеями, это происходило постепенно, шаг за шагом. На полуострове Индостан, к югу от реки Нармада, в том числе в Декане и на крайнем юге, на рубеже новой эры были заметны процессы урбанизации и образования государств. Раньше эти процессы шли только в долине Ганга. Но теперь активно развивалась торговля, появились торговые пути, особенно в западном Декане (Махараштра и окрестные территории) и на крайнем юге (Тамилнад и Керала). В медленных переменах прослеживался переход от пастбищного и натурального хозяйства к возделыванию риса и появлению избыточного продукта. Ко II веку на юге велись строительные и ирригационные работы, население стало перемещаться из горных селений в плодородные низины, в поймы и дельты рек. «В стране Чола, омываемой рекой Кавери, говорят, на месте, где мог лечь один слон, вырастало столько риса, что хватало на прокорм семерым» (скорее людям, чем слонам){77}. Но избыток продуктов отчасти уходил в обмен за добытое в море и лесах (например, жемчуг и перец) и на предметы роскоши, которые перепродавались дальше. Такие возможности, недоступные в долине Ганга, в рекордное время подняли население полуострова из каменного века до уровня образования государств.

До I века южные территории мало фигурировали в истории Индии. Сегодня южные штаты — Карнатака, Андхра-Прадеш, Тамилнад и Керала — разговаривают на языках, соответственно: каннада, телугу, тамильском и малаялам. Все они принадлежат к дравидийской языковой семье, сильно отличаясь от индоиранских языков, таких как санскрит и современные его производные.

Считается, что на субконтиненте до индоиранских народов жили дравидийские. Существуют доказательства того, что хараппский язык принадлежал к дравидийским, но остатки протодравидийских народов в Белуджистане, провинции Пакистана, граничащей с Ираном, наводят на мысль, что этот язык происходит откуда-то с запада от Инда. Есть мнение, что протодравиды широко заселяли Гуджарат и Махараштру, откуда потом переселились на юг. Это могло случиться еще до середины I тысячелетия до н. э., и они могли прижиться на юге, как и арийцы в долине Ганга, поскольку разводили лошадей и пользовались железным оружием. Это был высокий уровень для племен Карнатаки и других районов полуострова, живших в каменном веке.

Четыре дравидийских языка, вероятно, развились из протодравидийского очень давно, поскольку отличались один от другого еще в доисторическое время. Каждый из них уже относился к тому региону, на котором сегодня расположен соответствующий штат. Такое геолингвистическое постоянство — отличительная черта истории южной Индии. Здесь удивительным образом языки разделяют соседние штаты вместо того, чтобы давно смешаться.

Около 300 года до н. э. Мегасфен уже знал о государстве Пандья (Пандея). Позже оно заняло часть Индии к югу, до самого моря. Насчитывало оно 365 поселений. Число это не случайно — каждое из них один день в году поставляло провизию для царского двора. Ашока был лучше осведомлен об этой стране. Большие Наскальные эдикты среди южных соседей перечисляют царства Чола и Пандья (соответственно, северная и южная ветви тамильского языка), Шатьяпутра (об этом названии до сих пор ведутся споры), Кералапутра (жители Керала, говорящие на языке малаялам) и народ острова Шри-Ланка. Хотя ни одно из этих царств не входило в империю Маурьев, все они, согласно Угодному Богам, приняли закон Дхармы и начали сажать вдоль дорог деревья и лечить людей и животных.

Позднее завоеватель Кхаравела, царь Калинги (Орисса), тоже упомянул о южных царствах. В одной из надписей он заявлял, что победил союз тамильских государств и захватил много жемчуга из царства Пандья. Раковины и жемчуг упоминаются и в «Артхашастре», как и тонкий хлопок из Мадурая — столицы Пандьи. Рассуждая, как можно увеличить государственный доход, учитель Каутильи обсуждает поспешное предположение, что северной Индии выгоднее всего торговать со Средней Азией. Пресловутый брахман предлагает довольно очевидные вещи: торговля через Южный путь (Дакшинапатха) более выгодна, а кроме того, эта дорога гораздо безопаснее. Торговля с югом, хотя бы предметами роскоши, была основана в период империи Маурьев. По безопасной и хорошо накатанному Южному пути вместе с товарами на полуостров двинулись модные идеи.

Об этих и многих других событиях истории юга мы знаем из тамильской поэзии и из древних тамильских грамматик. Стихи, старейший из которых датируется примерно временем жизни Христа, слагались и читались на празднествах и собраниях (сангах) при дворе династии Пандья. Составлялись целые сборники санг, которые были записаны гораздо позже. Возможно, они, как и санскритская классика, содержат множество исправлений и дополнений. С другой стороны, в отличие от санскритской классики, они не принадлежат отдельной касте и не служат для определенных ритуалов. Более того, они содержат множество достоверных сведений об условиях жизни. «Трудно переоценить этот факт, — пишет американский знаток тамильской поэзии. — Тамильская литература не только рисует перед нами точную картину, описывающую различные классы, но и рассказывает, как жили в Тамилнаде до того, как на юг пришли арии»{78}.

Такой вердикт говорит, что о будущей массовой миграции ариев древним тамилам известно было немного. Кроме того, тамильская литература уже имеет налет арийских и санскритских идеалов. Поэты и поэтессы тамилов хорошо знали эпические произведения и сравнивали своих покровителей с героями «Махабхараты». Топонимы наподобие Мадурай (вариант Матхуры) отражают почтительное отношение к географии эпоса. Как Айодхья перебралась в Таиланд и на Яву, так и Матхура получила новое место жительства на острове восточнее Явы. Поэтам было известно и о сказочных богатствах царей Нанда, и о том, как Маурьи однажды пришли в Карнатаку. Брахманы уже утвердили свое влияние на юге, им дарили земли. Буддизм и джайнизм там тоже встречались — тамильские надписи на могилах сделаны на северном варианте брахми.

Кастовые различия на юге тоже отмечались, хотя они, возможно, были лишь отголосками того, что творилось на севере. Общественные отношения не сложились в четырехварновую систему. Урожденных кшатриев и вайшьев на юге Индии практически нет по сей день. Что касается кастовых отношений, почитания мертвых героев и строгих правил межполовых отношений, южане точно не были ариями. Зато тамильской поэзии свойствен дух веселого праздника, который пронизывает как бесконечные войны между чера (жителями Керала), народами Пандья и Чола, так и сцены мирного благополучия и царской щедрости. От этих стихов возникает впечатление, будто общество хорошо оценило строгие догмы неизбежной арианизации, но взяло себе только ту их часть, которую хотело.

Примеры арианизации встречаются и здесь, где появились не в том обязательном порядке, как в долине Ганга. Кажется, что южные царства гораздо больше заимствовали от тех соседей, с которыми общались через море, нежели с сухопутными. К примеру, письменность, «с которой начинается сама цивилизация»{79}, здесь появилась не с севера, из долины Ганга, а с юга, с острова Шри-Ланка. Благодаря посланнику Ашоки Шри-Ланка опередила материк. Ее буддистские летописи послужили материалом для сверки событий, отраженных в стихах, с датами правления царей. С этого острова алфавит брахми перебрался в страну Пандья, а затем в Кералу и Нолу. Но арианизация все же добралась до них, хоть и окольным путем.

Решающую роль сыграл фактор моря. Фактически именно подробное описание морской торговли сильно выделяет тамильскую поэзию. Они постоянно упоминают оживленные рынки, полные товаров склады, корабли, пришедшие из многих стран, искусный торг и яванов (не только бактрийских греков, но чужеземцев вообще), «чьи богатства не иссякнут» — все это согласуется с тем, что мы знаем о жизни в южной Индии в I веке до н. э. из других источников, главным образом из археологических находок и многих упоминаний в римской литературе.

На юге и по всему западному побережью найдено множество образцов римской керамики, в том числе амфоры для вина. Римские монеты находят в Тамилнаде, Керале и других местах. На восточном побережье, в районе Пудучерри (к югу от Мадраса), у поселка Арикамеду, откопана одна из баз индо-романской торговли. «Вдруг в Арикамеду из немыслимо далеких земель пришли странные вина, посуда, какой не делали здешние мастера, лампы необычного вида, стекло, резные камеи»{80}.

Примерно в то же время в другой порт прибыл Фома Неверующий. Согласно преданию, в свою вторую индийскую миссию Фома обратил в христианство гораздо больше людей, но заплатил за это мученической смертью. Его убили в Милапуре, теперь это пригород Мадраса. Пещера, в которой он жил, находится в горе, на которой апостол был убит. Там же и могила, где он похоронен. Гора носит его имя, а могила до сих пор почитаема.

Фома сошел на сушу в одном из заросших кокосовыми пальмами портов Кералы. Местная община сирийских христиан считает себя потомками тех, кого Фома обратил на индийской земле первыми. Отсюда апостол направился к восточному побережью. Предметы римского происхождения находят по всему полуострову, от Кранганора, который римляне называли «порт Музирис» (возле Кочина), до Арикамеду и устья реки Кавери. При этом очевидно, что римские корабли обычно не огибали мыс Коморин. Римляне закупали в Керале перец и листья малабарского коричника, которые называли «малабатр». Рисковать кораблями, огибая мыс против ветра, им было незачем. Просто амфоры с тосканским вином, стекло и посуда грузились торговцами-яванами на повозки, и быки тащили их через Коимбаторский перевал (в Западных Гхатах), чтобы доставить груз вниз по Кавери. В Арикамеду и других портах восточного побережья их меняли на не менее ценный груз — гвоздику и мускатный орех с Молуккских островов, драгоценные камни и благовония из Малайи, Бирмы и с восточных Гималаев.

Поселения и миграции

Так складывалась торговля между Востоком и Западом. Этот индийский порт служил одним из перевалочных пунктов, к которым шли корабли через Аравийское море, одним из терминалов обширной торговой сети. Более подробные сведения об этой первой в мире межконтинентальной торговле и о роли индийского судоходства и индийских купцов можно почерпнуть из двух источников: из надписей в огромных скальных храмах в западном Декане и из археологических раскопок в Юго-Восточной Азии.

К сожалению, полная ясность относительно Каракорумской и Бактрийской дорог в Китай имеется только в смысле их географического расположения. Археологические раскопки в Юго-Восточной Азии для этого периода времени результатов почти не дают. В центральной Бирме обнаружен город, датированный первыми веками новой эры. Дворец и ступы его построены по буддистскому образцу. В Таиланде и Вьетнаме находят римские монеты, а также бусы, бижутерию, керамику, геммы и металлические изделия, привезенные из Индии. Осколки индороманской керамики, похожей на ту, что найдена в Арикамеду, встречаются также и в японских захоронениях. ГЬраздо сильнее впечатляют бронзовые сосуды и карнелиановый лев, найденные в западной части центрального Таиланда, возле местечка Дон Та Пхет. «Считается, что здесь еще до начала новой эры очень активно действовали буддистские проповедники. Если принимать во внимание индийские источники, в которых говорится о кораблях, уходящих в море, о проповедниках и приключениях купцов в «Суварнабхуми», а также греческие упоминания о «Хризе» и «Херсонесе» (все эти три слова означают «золотая земля» и относятся к Бирме, Суматре или Малайскому полуострову), то вполне хватает фактов, чтобы доказать важную роль Юго-Восточной Азии в мировой торговле, которая связывала Средиземноморье и ханьский Китай»{81}.

Благодаря этой торговле и деятельности проповедников в Юго-Восточной Азии и появились первые следы индийской культуры. Древнекитайские тексты упоминают о «крохотных индийских государствах, существовавших на Малайском полуострове со II века»{82}. Одно из них, по-китайски Тунь-Сунь, насчитывало 5000 индийских семей да еще тысячу брахманов, за которых туземцы сосватали своих дочерей. «Из-за этого многие брахманы не стали уезжать. Они ничего не делают, только твердят священные тексты, купаются в цветах и благовониях, денно и нощно храня благочестие»{83}.

Похоже, что торговцы, вместо того чтобы ходить Малаккским проливом, нашли короткий путь через Малайский полуостров, как до этого поступили с Индостаном. Индийские поселения в Малайе, вероятно, возникли по этому торговому пути, по нему же брахман Каундинья проследовал на восток, за Сиамский залив, к устью Меконга.

Там его встретили враждебно, если верить китайским источникам. Местная царица по имени Лю-Йе (Ивовый Лист) пыталась захватить его корабль. Но когда Каундинья с помощью стрелы поджег ее собственный корабль, Ивовый Лист передумала.

Устрашенная, она сдалась на его милость, и Каундинья взял ее в жены. Но видеть ее нагой ему не пристало, и он взял ткани, чтобы сделать из них одеяние, и заставил царицу надеть его. Затем он правил страной и передал власть своим наследникам{84}.

Так, согласно китайским летописям, около 100 года было основано индийское царство Фунань. Оно существовало пять столетий, и благодаря ему на вьетнамском побережье появились другие индо-буддистские торговые государства (Чампа, Линьи). Затем они объединились в «индианизированное» Кхмерское царство со столицей в Ангкоре.

От Фунаня до 300 года мало что осталось. Город-порт, который удалось откопать в Окэо, в провинции Анзянг, располагался в дельте Меконга во II веке. В нем нашли статуэтки Вишну и другие предметы индуистских культов. Вероятно, там стоял храм. Дальше по берегу, у городка Вокань, в районе города Нячанг, стоит стела, предположительно III века, с надписью на санскрите. Она рассказывает о правителе, установить имя которого не удалось. Но, что гораздо важнее, она подтверждает догадку, что письменность в эти края пришла из Индии. Однако это лишь отголоски процесса арианизации, дошедшие до первых веков новой эры. Они приобщали образованную диаспору к индийской культуре «Золотого века» династии Гуптов.

Что до сведений, почерпнутых из скальных храмов западного Декана, они не только подтверждают торговлю с яванами (в основном римлянами), но еще и говорят о важных связях между религиозными образованиями и коммерческими предприятиями. Скульптуры и сделанные там находки датируются 100–170 годами. Число самых древних пещер Декана приближается к тысяче. Это комплексы Бхаджа, Карле, Нашик, а также пещеры Аджанты и Эллоры. Многие комплексы включают колонны, ступы, сводчатые чатья, величественные фасады, придающие храмам вид пещер. Большинство из них вытесаны буддистами.

Из многочисленных надписей и монет мы знаем о первой династии Махараштры. В пуранах приводится примерный список ее царей. Они были из Шатаваханы (андхры). Считается, что они лишили династию Канва и Магадан последних остатков власти и утвердили свое превосходство по всей центральной Индии и в Декане. Об их успехах можно судить не только по скальным храмам, но и по прекрасной ступе города Амаравати, самой изящной во всей Индии с точки зрения скульптуры и архитектуры. Построенная в основном на средства купцов, она изначально находилась на территории штата Андхра-Прадеш, но в XIX веке была разобрана и распродана по музеям. Часть ее находится в Британском музее, привлекая посетителей наряду с Розеттским камнем и мраморами Элгина.

Рельефы ступы из Амаравати, как и на ступах в Санчи и Бхархуте, рассказывают о мифологических сюжетах из жизни Будды. И все они позволяют увидеть повседневную жизнь того времени. Сцены наполнены жизнью, на каждом изображении толпятся люди. Музыканты трудятся над своими инструментами, стройные танцовщицы покачивают бедрами. Беседующие женщины в ожерельях и браслетах рядком занимают балкон первого этажа под замысловатым цилиндрическим сводом крыши. По улице вышагивают кони, быки терпеливо тянут разукрашенную повозку, а слон выглядит, как берсерк. Картины до того живые, что можно услышать гомон толпы, почувствовать запахи, вкус пыли. Быки, тянущие тяжелые повозки, и корабли с парусами и веслами говорят о роли торговли. Каменщики и рабочие строят ступу, на которой и находится изображение. И вездесущие опахала, которые держит свита Будды — вероятно, частные торговцы и главы гильдий. Из литературных источников мы знаем о том, каким социальным, финансовым и даже политическим влиянием пользовались эти организации. Известно также, что у каждой из них было свое знамя и что именно гильдии являлись главными покровителями буддистских общин.

Подобные организации действовали по всему царству Шатавахана, и не случайно его расцвет совпал с расцветом торговли с Юго-Восточной Азией и Римской империей. Перипл неизвестного автора упоминает о каких-то царях Шатаваханы и называет их порт — это современный Бхаруч (в древности Бхарукаччха, в греческом варианте Баригаза). Автор рассказывает, как морское судно встречают лоцманские лодки, чтобы провести мимо мелей в устье Нармады, «где уже ни на что нельзя смотреть без удивления». Сопара и Кальян, расположенные возле Бомбея, тоже были крупными портами, хотя позже их разграбили конкуренты Шатаваханы, сакские сатрапы Гуджарата. После этого торговля «сильно пострадала». С 170 года, с упадком Рима, сильно пострадала торговля по всему Индийскому океану. Это отразилось и на западном Декане — скальные храмы строить перестали и не возобновляли строительство еще 200 лет, пока Шатаваханы не отступили на восток.

Конечно, связь между торговлей и могуществом не случайна. «Процветание достигалось торговлей, для контроля над торговыми дорогами на тех их участках, которые выбирали правители, оставлялись надписи»{85}. Сухопутные дороги вели из морских портов в Удджайн и долину Ганга, а также в столичный Пайтхан. В любом случае идти предстояло по крутым склонам Западных Гхатов. Самые ранние из шатаваханских надписей сделаны в пещере и напрямую касаются этих проходов и перевалов. Именно поэтому один из первых шатаваханских царей подписывался титулом Дакшинапатхапати (Повелитель Южного Пути).

Перипл рассказывает, как из Удджайна едет вместительная повозка с редкими товарами из кушанских владений. Среди них нард, шафран и костус (лечебный корень) с Гималаев, слоновая кость и бделий (пахучая пальмовая камедь), шелка, агат и карнелиан, черное и тиковое дерево. Такую торговлю могли вести еще во времена Маурьев, поскольку в Наскальных эдиктах Ашоки Сопара упоминается. Но развить ее смогли лишь цари Шатаваханы. Они не только держали под контролем все дороги, но и смогли добиться от сухопутного населения, чтобы порты и перевалочные базы снабжались всем необходимым. Программа поддержки торговли зашла столь далеко, что цари Шатаваханы, почитая ведические каноны и богов, покровительствовали буддистам и дарили брахманам земельные наделы.

Буддизм уже ассоциировался с коммерцией и производством. Учение Будды не только вдохновляло вкладывать деньги в уход за святынями. Оно позволяло отвергнуть кастовые запреты на еду и передвижение, которые мешали торговать. Возле крупных храмов выросли базары, трактиры. конюшни, конторы писарей и лавки плотников. Все, разумеется, строилось из дешевой тогда древесины. Монастыри играли роль караван-сараев. Поначалу они принимали царские подарки, но теперь их заменили частные пожертвования и доходы от сделок. В списке жертвователей на стене скального храма перечислены гильдии и частные мастера: ткачи, торговцы зерном, плетельщики корзин, кожевенники, мореходы, резчики по слоновой кости, кузнецы, торговцы солью и многие другие. Многие прибыли из дальних районов Индии, некоторые называли себя яванами. Всех привлекала обильная торговля, для которой религиозные институты делали все возможное.

Природа арианизации на субконтиненте обсуждается до сих пор, но Индия имела огромное влияние и за его пределами. Фунань и другие царства Юго-Восточной Азии, созданные по индийскому образцу, появились в результате торговли, или деятельности проповедников, или завоеваний? Можно ли называть их колониями? Или индийское влияние затронуло только культурную элиту, приближенную к трону? Столь масштабных завоеваний, какие Рим проводил в Паллии и Британии, тут явно не было. Гораздо вероятнее — главную роль сыграла диаспора, на которую оказали влияние индийские идеи. Они же нашли отражение в западном Декане, где торговля, религиозные учреждения и царская власть способствовали появлению аграрных поселений и образованию государства.

Глава 7

ЗОЛОТО ГУПТОВ

примерно 300–500 г. н. э

Создано Рудрадаманом

В штате Гуджарат на полуострове Катхиавар неподалеку от городка Джунагадх над окружающими полями и пастбищами возвышается внушительный горный массив. Это Гирнар, или «Шри-нагар», «город-на-холме», одна из самых примечательных гор Индии{86}. Некоторые из ее вершин превышают тысячу метров, а склоны украшены гирляндой прелестно расположенных джайнских храмов. Круглый год к ним тянется цепочка джайнов-паломников со всего Гуджарата и Раджастхана. Они карабкаются вверх, совершая «парикраму» — священный обход горных святынь.

Поначалу легкий путь ведет от западных ворот Джунагадха к мосту. Оттуда короткий переход может привести заинтересованного путника к самому редко посещаемому памятнику Гуджарата. Это похожая на горб гранитная скала размером примерно семь на десять метров, на которой высечен один из Больших Наскальных эдиктов Ашоки. Она не может соперничать по красоте с поднимающимися впереди утесами и открывающимися с них видами. Поэтому джайны-паломники обычно ее пропускают. Опираясь на посох или покачиваясь в паланкине, который несут два носильщика, они устремляются прямо к священным высотам местного Олимпа.

Скала Ашоки, которая, по меткому выражению Джеймса Тоуда, «с помощью железного пера была превращена в книгу», одиноко стоит в этом далеком и затерянном уголке Индийского субконтинента. Однако она все еще может заставить учащенно биться сердце любого индолога. Ее удаленное расположение многое говорит о размерах древних империй Индии. Она производит гораздо большее впечатление, чем ее сильно уменьшенная копия, установленная у главного входа в Национальный музей в Нью-Дели, которая, кстати, тоже обычно мало привлекает внимание посетителей. Кроме того, оказывается, что при внимательном изучении настоящая скала в Гуджарате может рассказать гораздо больше. На ее потемневшей от дождей поверхности, помимо аккуратно выбитой надписи на брахми времен Ашоки, можно обнаружить две более поздние надписи. Обе рассказывают о ремонтах давно уже не существующей оросительной системы в окрестностях Джунагадха. Одна относится ко времени правления Скандагупты, последнего из великих правителей империи Гуптов, то есть к середине V столетия н. э. — к этому важному и красочному стиху мы еще вернемся. Вторая надпись древнее (сделана в 150 г. н. э.) и еще интереснее. Она рассказывает о строительстве плотины, сооруженной правителем во времена Чандрагупты Маурья (что является единственным указанием на первое завоевание Гуджарата Маурьями), и о том, как затем наместник этой области во времена Ашоки, судя по всему, явана, добавил к оросительной системе новые каналы. Благодаря таким усовершенствованиям посевные площади увеличились, что привлекло в Джунагадх толпы новых поселенцев. Усилия инженеров и строителей были вознаграждены богатыми урожаями.

К сожалению, как следует из этой надписи, впоследствии оросительная система сильно пострадала от бури. Казалось, починить ее уже невозможно. Но махакшатрапа (Великий кшатрап) по имени Рудрадаман решил иначе. Под руководством его министра Сувисакхи были проведены необходимые восстановительные работы, и к 150 году система исправно заработала. Согласно надписи, Великий кшатрап Рудрадаман сделал все это «без притеснения жителей города и провинции — путем вымогания налогов или пожертвований, принудительного труда людей и тому подобного». Вся стройка была целиком оплачена из его собственной казны. Кшатрап не без оснований претендовал на звание самого «нетребовательного» правителя.

Этот случай не только служит свидетельством присущего Рудрадаману упорства, но и представляет типичный пример его деяний как царя-спасителя — и то и другое качество описаны с красочными подробностями. Рудрадаман унаследовал царство, в котором буквально все нуждалось в срочном ремонте, как джунагадхская плотина. Сам он был, видимо, одним из Западных кшатрапов скифского происхождения, ответвления государства Саков (Шаков), основанного Мауэсом, Азом и Спарилисом в Гандхаре и Пенджабе и восходившего к греко-бактрийскому царству. Из Пенджаба саки были впоследствии вытеснены кушанами, но в Гуджарате продолжали править Западные кшатрапы. Они правили весь конец I века, сначала как «кшатрапы» (сатрапы) кушанских царей, таких как Канишка, а позднее — как все более независимые от его менее прославленных наследников махакшатрапы (Великие кшатрапы). К их владениям в Гуджарате добавилась часть территорий современного Раджастхана; сатрапия-сателлит была образована к северу от Нармады, в Малве (ныне территория Мадхья-Прадеш). Оттуда, из древней столицы Малвы, города Удджайн, кшатрапы вели разнообразную торговлю со своими богатыми соседями из Западного Декана, Шатаваханами. «Перипл Эритрейского моря» упоминает, что во времена правления Нахапаны кшатрапы занимали Брадж и блокировали порт Кальяна. Надписи в пещерных храмах в Насике и Джуннаре говорят о присутствии саков (шаков) на земле Шатаваханов.

Однако Шатаваханы, видимо, недолго терпели такое унижение. Под руководством великого ГЬутамипутры Шатакарни они успешно вытеснили кшатрапов и подорвали их власть в Малве. Эту победу подтверждает и найденный неподалеку от Насика огромный клад монет, который показал, что Гаутамипутра перечеканил большинство монет кшатрапа Нахапаны. Кшатрапов оттеснили обратно в Гуджарат, где сразу стали разрабатывать планы возмездия. Некто Чаштана, судя по лицу на монетах — хитрый стратег. был выбран на роль полководца, возглавившего силы саков. Впоследствии он основал собственную кшатрапскую династию. За дело укрепления власти Западные кшатрапы взялись серьезно, и в 150 году, согласно джунагадхской надписи, она была полностью восстановлена внуком Чаштаны, Великим кшатрапом Рудрадаманом.

На самом деле Рудрадаман сделал больше. Он не только дважды отражал атаки Шатаваханов и полностью отвоевал Малву, но и присоединил обширные земли Раджастхана и Синда, а также разгромил яудхеев. Последние были кшатриями, которые до сегодняшнего дня считают себя наследственными профессиональными воинами, создавшими на земле к западу от Дели государство-республику. Возможно, Рудрадаман повстречал их где-то южнее, например в Раджастхане, по крайней мере их основные земли он не захватывал. Если завоевания некоторых правителей, скажем, Кхаравелы из Калинги, вызывают серьезные подозрения, то завоевания Рудрадамана выглядят вполне правдоподобно. Он избегал провозглашать обычные лозунги об империи «от океана до Гималаев», ни один его слон не ступал в воды Ганга. Монеты, преимущественно серебряные, величают его просто «махакшатрапом». Если признать, что изображение на монетах имеет портретное сходство, то мы видим на них человека «с живым и энергичным характером»{87}.

Надпись в Джунагадхе, хотя и не описывает живости его характера, добавляет ряд других характеристик. Рудрадаман ревностно поддерживал «Дхарму», возможно, подражая Ашоке, с эдиктом которого ему повезло разделить место на скале. Он был прекрасным фехтовальщиком и борцом, искусным наездником, колесничим и погонщиком слонов. Ему возносили хвалу за великодушие и щедрость, прославляли за знания грамматики, музыки, логики и «других великих наук». Совершенно ясно, что он стремился к тому, что считалось идеалом индийского правителя, и был в этом стремлении настолько успешен, что впоследствии его имя (которое в отличие от таких имен, как Мауэс или Аз, бесспорно чисто индийское) «повторялось с почтением, как если бы оно было новой ведой, каковую надлежит прилежно заучивать и благочестиво произносить»{88}.

Как утверждает надпись, он также писал прозу и стихи. которые были «светлыми, приятными, благозвучными, чарующими, прекрасными, отличающимися точным использованием слов и изысканно оформленными». Кроме того, будто в доказательство последнего тезиса, он принял оригинальное и, возможно, несколько самонадеянное решение: память о нем должна быть запечатлена на классическом санскрите. Поэтому надпись Рудрадамана в Джунагадхе — «самая ранняя из всех известных надписей на классическом санскрите»{89}.

Надписи Ашоки, Кхаравелы, Канишки, пещерные надписи времен Шатаваханов — все были сделаны на одном из вариантов пракрита, обычно магадхи или пали. Это языки, которыми пользовались в быту, и с тех пор как ранние буддийские и джайнские комментаторы взяли их на вооружение, они стали обычным способом записи текстов. Пракритские языки — сильно упрощенные производные классического санскрита, своего рода «пиджин санскрит», лингва-франка того времени. В результате дальнейших изменений они превратились в местные индоарийские языки современности — хинди, маратхи, гуджарати, пенджаби и другие. Санскрит же, наделенный сакральной силой, оставался ревниво охранявшимся языком избранных, использовался почти исключительно в религиозных или литературных целях и понимался только брахманами. Его неожиданное появление во II веке н. э. как языка записей и принятие в дальнейшем как «благородного» языка интеллектуального общения по всей Индии — безусловный знак «ренессанса» брахманизма.

И это действительно стало реальностью во времена правления Гуптов. Все, что считалось классикой индийской литературы, искусства и науки, находилось тогда на пороге расцвета. Начинался бурный рост образования и других форм творческой деятельности, а также политических достижений Гуптов (в разной степени подтвержденных документально), всего того, что сделало их век «золотым». Это было время все более широкого распространения санскрита и вызванного этим изучения изумительных особенностей языка.

В развитии языка фаза расцвета обычно предшествует его распаду на местные упрощенные варианты. Так, латынь Цицерона, Вергилия и Горация предшествовала вульгаризации и возникновению на этой упрощенной основе всех языков романской группы. В санскрите же все получилось наоборот: казалось, уже отмиравший, он вернулся к жизни. Почему это произошло, остается загадкой. «Ответ не может быть найден, если исходить только из реалий культуры», — писал Д. Д. Косамби. Будучи одновременно брахманом и марксистом, Косамби видел причину «в развитии производительных сил Индии» и «в занятии кастой брахманов особого положения»{90}. Скрытые за блестящим фасадом культуры эпохи Гуптов, в обществе назревали серьезные изменения, приведшие к возникновению индийского варианта феодализма. Процессы постепенной перестройки общества стали стимулом к росту превосходства как брахманов, так и их языка.

Однако остается еще один лингвистический вопрос. Как случилось, что Рудрадаман и его министр смогли предугадать тенденцию, которая через пару столетий привела к триумфу санскрита? Да еще в надписи, расположенной столь далеко, что ее могла прочесть буквально горстка образованных людей? Было высказано предположение, что использование санскрита кшатрапами — способ «примирить правителей иностранного происхождения с местным правящим классом». В случае Рудрадамана (сака) и его представителя Сувисакхи (парфянина) выбор санскрита и покровительство тем, кому он был дорог, свидетельствовали о попытке улучшить мнение брахманов о правителе-иностранце или, как заметил Косамби, «смягчить горечь прискорбного выбора своих опекунов — кшатрапа и его местного представителя»{91}. Это выглядит правдоподобным, учитывая, что надписи на санскрите вскоре стали делать проиндийски настроенные правители Суматры, Явы, Индокитая и других индианизированных частей Юго-Восточной Азии. Использование престижного языка прибавляло авторитета даже неиндийским династиям. Непонятно только, почему, если санскрит так укреплял власть, саки и их современники Кушаны не воспользовались им раньше?

Однако остается вероятность, что представители династий правителей малоизвестных удаленных районов субконтинента (хотя и иностранного происхождения, но давным-давно «обиндусившиеся») были пионерами в использовании и популяризации такой важной черты классической индийской традиции. Это, правда, ущемляет гордость жителя северной Индии. Вообще арианизация, как мы увидим, была двусторонним процессом. Многие достижения культуры, которые обычно ассоциируются с эрой Гуптов, на самом деле не могут быть прямо приписаны их правлению. Для зарождающейся «великой традиции» индуизма заимствования из богатейшей кладовой местных обычаев были настолько же естественны, как опора на индо-арийскую ортодоксию родной долины Ганга.

Но история индийских регионов (Гуджарата, Бенгалии, Тамилнада и так далее) и сегодня находится на начальной стадии своего развития. Региональная история, обычно пренебрежительно рассматриваемая как вносящая путаницу, удостоилась не слишком большого внимания светил науки. Ученые, настаивающие на том, что Рудрадаман из Гуджарата самостоятельно писал на «благозвучном, чарующем, прекрасном, отличающемся точным использованием слов и изысканно оформленном» санскрите, смелы, но немногочисленны. То же можно сказать о тех, кто считает. что поддержка кшатрапами классического санскрита способствовала его утверждению (как в дальнейшем следует из использования санскрита в надписи о пожертвовании одной царицы Шатаваханов, которая по своему рождению была из кшатрапов) или что «саки показали пример использования санскрита в своих надписях, а Гупты, придя к власти, эту традицию узаконили»{92}.

Считается, что история любит повторять себя. Однако редко она делает это с такой точностью, как в случае с основателями двух величайших династий Древней Индии. Чандрагупта основал империю Маурьев около 320 года до н. э., другой Чандрагупта основал династию Гупт около 320 года н. э. Это может путать, хотя первая дата, конечно, до Рождества Христова, а вторая — после. Фонетически имя Чандрагупты из Гуптов также произносится раздельно, как «Чандра-Гупта» или «Чандра Гупта». Поскольку, к сожалению, среди Гуптов был еще один Чандрагупта, основателя династии принято называть Чандрагуптой I, что, естественно, снова заставляет вспомнить маурийского Чандрагупту (далее мы будем называть основателя династии Гуптов Чандрагуптой I, а его маурийского предшественника — Чандрагуптой Маурья). Но совпадения на этом не кончаются. Помимо имени основатель Гуптов разделил со своим маурийским предшественником достаточно темную биографию и репутацию человека, совершившего много важных, но сомнительных завоеваний. Кроме того, обоих сменили гораздо более прославленные правители — Ашока в случае Чандрагупты Маурья и Самудрагупта в случае Чандрагупты I.

Из предшественников Чандрагупты I в надписях упоминаются просто Гупта (или Шри Гупта) и Гхатоткача Гупта. О первом известно только, что он создал место богослужений для китайских паломников в Бихаре. К III столетию н. э. первые китайские монахи стали совершать путешествия через Каракорум в Индию, чтобы посетить места, связанные с жизнью Будды. Вот для этих-то паломников на «святую землю» буддизма Гупта построил храм. К V веку, когда он впервые упоминается, храм уже лежал в развалинах. Сам Гупта, скорее всего, буддистом не был, а был раджой небольшого государства рядом или в границах Магадхи. Ему наследовал сын Гхатоткача. Их происхождение неизвестно, предполагают, что они могли быть вайшьями.

Чандрагупта I был сыном ГХатоткачи. Он считается основателем династии отчасти потому, что присвоил себе новый титул, отчасти потому, что вся хронология Гуптов строилась на дате его восхождения на престол (320 или 321 г.), а отчасти благодаря тому, что с помощью женитьбы и завоеваний он увеличил свои владения и укрепил власть по сравнению с тем. что досталось ему в наследство. Новый титул — «махараджадхираджа» — означал «великий царь царей» и был индийским переводом соответствующего персидского титула, получившего распространение в кушанскую эпоху. Это звание кажется несколько преждевременным, но пышные титулы и эпитеты были во времена Гуптов очень важны. Впоследствии его сменит титул «парамахараджадхираджа» и даже «раджараджадхираджа», то есть «царь царя царей».

Чандрагупта I был первым в династии, кто появился на монетах. Согласно пуранам, его земли простирались от Магадхи (южный Бихар) до Праяга (впоследствии Аллахабад в Уттар-Прадеше). Неизвестно, завоевал ли он всю эту ленту плодородных земель вдоль Ганга, и если да, то у кого. Магадха, например, могла достаться ему в приданое. Ку-марадеви, его главная царица, принадлежала к племени личчхавов и, соответственно, была потомком одного из тех 7707 раджей-воинов личчхавов, которые в тяжелой борьбе были побеждены царем Аджаташатру семью веками ранее. Личчхавы обладали длинной родословной, о которой незнатным чужакам вроде Гуптов оставалось лишь мечтать. Значение, которое Гупты придавали этому союзу, было очень велико. Наследник Чандрагупты I мог называть себя уже не «сыном отца-Гупты», а «сыном дочери личчхавов». Известны даже монеты, на которых царь и царица изображены вместе и которые несут, помимо имени царя, имя «Кумарадеви из личчхавов» — случай, до этого беспрецедентный. Личчхавам принадлежали земли в Непале, и, возможно, они владели Паталипутрой, «городом, который был построен и укреплен за много столетий до этого как воплощение их неукротимой силы духа»{93}. Вполне возможно, что личчхавы и Гупты управляли соседними территориями, и благодаря женитьбе Чандрагупты I на Кумарадеви два царства объединились{94}.

Только при их сыне Самудрагупте династия выходит из глубокой тени. Опять это происходит в значительной степени благодаря единственной сохранившейся надписи. Подобно надписи Кхаравелы, она прославляет притязания правителя, но, подобно случаю с Рудрадаманом, эти притязания подтверждаются другими эпиграфическими и нумизматическими данными. Возможно, это самая известная из всех древних надписей Индии. Она состоит из стихов и прозы на классическом санскрите, написанных шрифтом, известным как брахми Гуптов (более совершенным по сравнению с брахми Ашоки). Перевод этой надписи обычно связывают с именем Джеймса Принсепа, хотя она была известна и частично переведена учеными и ранее. Стиль и язык надписи похожи на надпись Рудрадамана. То же относится и к выбору места: словно стремясь превзойти величие Маурьев, надпись сделана как дополнение к эдикту Ашоки на одной из прекрасно отполированных колонн. Эта колонна стоит в Аллахабаде — городе, где вскоре поле смерти Джеймса Принсепа нашлась еще одна колонна Ашоки (или ее часть). Эта вторая колонна была обнаружена у подрядчика, использовавшего ее как дорожный каток; британские любители древностей были в шоке. Сходная судьба чуть было не постигла и колонну с надписью Самудрагупты. В XVIII веке она рухнула и была найдена коллегами Принсепа наполовину погрузившейся в землю. Они установили ее на новый пьедестал и сделали взамен утраченной новую капитель в ахеменидском стиле. Предположительно изображавшая льва, эта капитель, по выражению отца индийской археологии XIX века Александра Каннингема, «больше всего напоминала тряпичного пуделя, стоящего на перевернутом цветочном горшке».

Каннингем также пришел к выводу, что аллахабадскую колонну один раз уже переносили. Судя по всему, кто-то из поздних мусульманских правителей решил, что импозантные каменные монолиты бросают вызов как их власти, так и их техническим возможностям. Тогда их решили использовать в качестве дворцовых украшений. Усеченная колонна, которая теперь венчает дворец Фирозшаха в Дели, когда-то стояла около Хизрабада, выше по течению Джамны. В хронике XIII века описывается, как ее повалили на большую подставку, втащили на 42-колесную повозку и с помощью восьми тысяч четырехсот человек перевезли к реке, откуда на флотилии речных судов доставили в Дели, где и установили с триумфом.

Точно так же переместили и аллахабадскую колонну, ранее стоявшую в Каушамби. Она должна была стать символом мощи аллахабадского форта, перестроенного в конце XVI века могольским императором Акбаром. Сын Акбара Джахангир добавил к надписям Ашоки и Самудрагупты свою, так что колонна стала памятником трем величайшим династиям северной Индии — Маурьям, Гуптам и Моголам. Она стоит в центре Аллахабада, города, которому судьбой было предназначено стать родиной четвертой великой династии, Неру-Ганди.

Удивительно, но все манипуляции с колонной почти не повредили тексты. Надпись Самудрагупты сделана если не после смерти, то в самом конце его долгого правления. Считается, что он унаследовал титул «махараджадхираджа» около 335 года, а умер около 380-го. Если надпись сделана, скажем, в 375 году, то в ней описываются 40 лет правления, а за это время произошло многое, о чем можно рассказать. Один из важных разделов надписи — длинный список царств и их правителей, которые «в боях подчинились его доблестной руке», «могучей руке, простершейся поверх всех границ». Сама колонна выглядит как «повелительно простертая рука земли»{95}. Ряд историков считает. что завоевания перечислены в хронологическом порядке, и на этом основании выделяет ряд военных кампаний. Если это так, то первый поход Самудрагупты был на запад, где под его «могучей рукой» пали и были присоединены к царству Гуптов княжества в районах Барели и Матхуры на территории современных штатов Уттар-Прадеш и соседнего с ним Раджастхана.

Затем он отправился на юг, к восточному побережью, и в результате ряда кампаний подчинил себе еще дюжину соперников. И вернулся только после того, как пленил Вишнугопу, царя династии Паллавов из Канчипурама (около Мадраса). Следующие походы на север позволили занять большую часть Бенгалии, ликвидировав независимые республики вроде Яудхеев к западу от Дели и распространив власть Гуптов на всей территории древней Арья-ваварты (т. е. «земли ариев», примерно соответствующей современным штатам Западная Бенгалия, Бихар, Уттар-Прадеш, Мадхья-Прадеш и восточной части Раджастхана и Пенджаба). Эти земли, на которых обитало множество подчинившихся Гуптам племен, стали сердцем империи. Там же найдено большинство надписей, относящихся к раннему периоду их правления. За ними последовали Кушаны в Гандхаре, потомки Великого кшатрапа Рудрадамана в Гуджарате и Малве, правители Ассама, Непала, Шри-Ланки и других «островов», под которыми понимались индианизированные государства Юго-Восточной Азии. Все они признали господство Самудрагупты и искали его расположения, присылая делегации, щедрые дары и прекрасных девушек.

Несомненно, Самудрагупта, «непобедимый победитель непобедимых царей», стоял на пороге создания паниндийской империи. Панегирики прославляют его и как «завоевателя четырех четвертей Земли», и как «бога, рожденного Землей». Он совершил жертвоприношение коня и роздал в подарок — видимо, поддерживавшим его брахманам — сто тысяч коров. Отчеканенные им монеты свидетельствуют о симпатии к вишнуизму, но сам он, будучи «завоевателем мира», предстает не как простой поклонник Вишну, а как воплощение или инкарнация этого божества. Помимо Fh-руды — символа Вишну, на некоторых монетах изображен зонт «самрата» («всеправителя»). Его тень должна была все сильнее накрывать окружающие страны по мере того, как чакравартин Самудрагупта «вращал колесо праведного могущества».

Но какого же типа была эта империя? По-видимому, правление Самудрагупты не было слишком назойливым. Риторика того времени, возможно, обгоняла действительность, а ее иносказательные выражения могли быть неверно истолкованы. При внимательном рассмотрении мало что свидетельствует об активном бюрократическом вмешательстве Самудрагупты в дела соседей — подобном тому что было в империи Маурьев. Несмотря на все усилия индийских ученых-патриотов, претензии националистов, называющих его «объединителем Индии», находят слабое подтверждение. Возможно, он и вправду был «человеком, чей гений позволяет считать его индийским Наполеоном»{96}, —Аллахабадская надпись опровергает тезис о том, что Индию завоевывали только иностранцы. Но все это были завоевания, преследовавшие скорее сиюминутные политические цели, чем династические амбиции. О славном прошлом Гуптов стало известно только в XIX веке, когда была переведена Аллахабадская надпись. Точно так же внутреннее устройство их империи было изучено только в XX веке. «Это был не воскресший национализм Гуптов, наоборот, национализм воскресил Гуптов», — пишет Косамби{97}. Подобное положение позволяет понять как особенности индийского национализма вообще, так и национализма Гуптов в частности. Мы узнаем, что «Самудрагуптой двигала не страсть к завоеваниям как таковым. Он трудился над созданием международного братства мира и согласия, против окружающих насилия, войн и агрессии»{98}. Менее подходящего кандидата на мантию Ганди, символа ненасилия — «сатьяграхи», трудно себе представить. Не может это служить и убедительным объяснением неспособности Самудрагупты объединить завоеванные земли. Он не делал попыток присоединить какие-либо земли, находящиеся в Декане и вообще лежащие вне пределов «Арьяварты» на Ганге. Армия Гуптов уходила, свергнутые цари возвращались на трон, их власть восстанавливалась. Разовая дань была источником растущего благосостояния двора Гуптов, позволяла покровительствовать искусствам и чеканить все больше прекрасных золотых монет, которым Гупты в значительной мере обязаны своей «золотой» репутацией. Но, в отличие от империи Маурьев с ее централизованной властью, страна оставалась связанной лишь паутиной феодальных договоров, а суверенитет отдельных княжеств при отсутствии соответствующей административной системы был практически полным.

В IV столетии до н. э. Маурьи распространили свою власть на политически девственные территории, где государственность, если она вообще была, находилась в зачаточном состоянии. В надписях Ашока упоминал имена нескольких иностранных царей, но в пределах Индии ему не встретился ни один монарх, действительно заслуживающий этого титула. Чолы и Кералапутры были семьями, династическими кланами, даже Калинга — просто местность с населяющими ее людьми. В подобном вакууме империя Маурьев играла передовую роль в создании сельских хозяйств, в управлении и сборе налогов.

Шесть столетий спустя Гупты столкнулись с подобной ситуацией в Бенгалии, где и проводили сходную политику. Однако в других местах они встретились с гораздо более продвинутыми противниками, создавшими собственную администрацию и самостоятельно собиравшими налоги. Подчинение этих ранее никем не покоренных царей — главное, конечно, деяние. «Возлюбленные богов» были просто раджами (царями), а Гупты — «махараджадхираджами», «великими царями царей». Однако они быстро поняли, как трудно полностью поглотить и удержать далекие и вполне уверенные в своих силах царства. Гораздо более выгодным для победителя было собрать богатую дань и оставить в уверенности, что, как только те поднакопят богатства, подобный сбор может повториться.

Видимо, статус «чакравартина» не подразумевал прямого, непосредственного управления. В случае далеких земель, судя по всему, подчинение было достаточно номинальным, а те земли, что под рукой, чакравартин посещал регулярно. Как выяснилось, «правителю мира» не нужно действительно управлять миром, достаточно, чтобы мир считал его таковым. Кстати говоря, титул «махараджадхираджи» подразумевал существование достаточно могущественных раджей как в границах Арьяварты, так и вне ее. «Дело заключалось не в том, чтобы разделаться с другими царями и создать во всей Индии единое централизованное государство, благословляемое единым богом». Подчиненные раджи были необходимы как фактор, подчеркивающий власть и силу. Точно так же местные культы и младшие божества использовались как ипостаси богов Вишну и Шивы, что усиливало связь подчиненных правителей с «правителем мира». Все дело было в высоком положении, главенстве, а не в управлении или интеграции. «Политически отличала двор императора, претендовавшего на титул единого царя Индии, его главенствующая роль в сообществе остальных царей»{99}.

Ближайшие преемники Самудрагупты поддерживали высокий статус и продолжали политику предшественника. Хотя ни об одном из них не осталось столь подробного рассказа, как в аллахабадской надписи, но по небольшим надписям, монетам и литературным источникам ясно, что «империя» Гуптов восходила к зениту славы. Однако при этом случались и отступления, и компромиссы. Драма VI века повествует о том, как наследовавший Самудрагупте Рамагупта попытался «искоренить» Западных кшатрапов в Малве{100}. Попытка оказалась неудачной. Рамагупту разбили наголову, а выдвинутым условием мира была выдача победителю его царицы-жены. Как рассказывается в одной из значительно более поздних биографий, сакский кшатрап уже давно и страстно домогался царицы Дхрувадеви. Несомненно, она казалась ему воплощением всех качеств желанной женщины, которые детально описывались в литературе того времени и остались запечатленными в скульптурах соблазнительных якшини в Матхуре и Санчи. Птаза, как лотосы, бедра, как побеги бамбука… Охваченный страстью «похотливый сакский царь» был непреклонен. Рамагупте пришлось признать поражение и, чувствуя себя безнадежно недостойным столь желанной спутницы жизни, согласиться отдать жену.

Но младший брат Рамагупты не мог вынести подобного бесчестья. Переодевшись в одежду Дхрувадеви, он вместе с несколькими переодетыми воинами был беспрепятственно пропущен в стан врага, где сразу напал на кшатрапа. Ему и его воинам удалось благополучно вернуться. Эта история покрыла Рамагупту несмываемым позором. Теперь уже его добродетельный брат по имени Чандрагупта II взял в свои руки бразды правления империей. Возможно, в процессе он убил Рамагупту, более достоверны сведения о том, что он женился на Дхрувадеви.

Неудивительно, что продолжение борьбы с сакскими кшатрапами стало главной задачей Чандрагупты II. Судя по надписям в Санчи и окрестностях, он находился в Малве несколько лет, по-видимому, вел военные кампании. Его настойчивость была вознаграждена. К 409 году Чандрагупта II уже чеканил серебряные монеты, которые должны были заменить монеты кшатрапов. Территории саков в западной Индии отныне принадлежали Гуптам, и о Западных кшатрапах больше не слышали.

Так Гупты укрепили западные границы и впитали то, что оставалось от культурных традиций, заложенных любителем санскрита Рудрадаманом и его преемниками.

В Девнимори (северный Гуджарат) сохранились памятники буддистского искусства, которые могут датироваться 375 годом. Скульптурные и архитектурные мотивы этих памятников характерны для западной Индии. Похоже, культурные достижения, которыми знаменита эпоха Гуптов, в IV веке были еще незначительными. Их время началось только после того, как Чандрагупта II одолел кшатрапов.

Успешные действия против кшатрапов позволили Чандрагупте выйти к портам Гуджарата и приобщиться к прибыльной международной морской торговле. Там и по всей центральной Индии, где кшатрапы имели дела с Шатаваханами, соседями по торговле, Гупты оказались вовлечены в дела Вакатаков — династии, сменившей Шатаваханов в качестве доминирующей силы в Декане.

На сей раз войны не случилось, возможно, потому, что еще сказывались последствия войны с кшатрапами. Вместо этого Гупты заключили династический альянс, и дочь Чандрагупты II вышла замуж за Рудрасену II, царя из династии Вакатака. Царь вскоре умер, и в 390–410 годах именно Прабхавати, царица из династии Гуптов, в качестве регентши правила в интересах Гуптов государством Вакатаков. Впоследствии Вакатаки остались союзниками и партнерами Гуптов.

Другие династические партнерства наводят на мысль о том, что Гупты нередко поддерживали свой престиж посредством спальни махараджадхираджи. Прабхавати была дочерью Чандрагупты II не от ненаглядной Дхрувадеви, а от княжны династии Нага. Эта древняя династия вновь воцарилась в Матхуре и других областях к югу и западу от Джамны с распадом Кушанской империи. Поскольку ранее Самудрагупта «жестоко истребил» царя Нагов, этот брак, вероятно, должен был закрепить завоевание и оградить династию от внешних соперников.

Чандрагупта II, как и его предшественник Самудрагупта, и преемник Кумарагупта, правил примерно сорок лет. Столь продолжительное правление три поколения подряд необычно. Оно должно было послужить еще одной важной причиной стабильности правления Гуптов. О дальнейших подвигах Гуптов известно мало, разве что о масштабных походах Чандрагупты II и важной оборонительной роли, которую сыграло государство во время правления Кумарагупты.

Эти походы, иногда приписываемые Чандрагупте II, упомянуты в короткой надписи, выбитой на столбе в Мехраули, деревне, которая стала пригородом Дели. Этот столб, в отличие от каменных столбов Ашоки (латов), сделан из железа, а деревня больше известна как место, где султаны Делийские в XII веке построили знаменитый Кутб-Минар и мечеть. Это та самая нержавеющая Железная колонна, которая стоит в главном дворе мечети и привлекает толпы туристов. Многие из них считают, что у кого хватит рук обхватить эту колонну, желание того исполнится. К счастью, к ней не подойти, иначе от такой активности надписи, напоминающие о возведении этой колонны как «высокого образца служения Вишну», давно бы стерлись. Меценатом постройки был некий Чандра, великий покоритель мира, «чья боевая слава написана мечом на полях сражений в землях Ванга» и который «с боем перешел семь притоков реки Синдху и победил вахликов». А еще он «напитал ветры южного океана ароматом своей доблести». К сожалению, не указано никакой даты и, что еще хуже, нигде нет и намека на слово «Гупта». Таким образом, «Чандра» может означать Чандрасену или Чандравармана. Оба правили в тот же период. А если и Чандра-Гупта, то который? Ученым, даже длинноруким эпиграфистам, остается мучаться догадками. Кто же был этот благоухающий Чандра, загадка, равно как и технология, которая позволила его кузнецам изготовить столб, настолько устойчивый к коррозии, что за шестнадцать столетий тропические ливни не смогли ни испортить поверхность, ни стереть надпись.

По поводу означенных завоеваний Чандры тоже есть сомнения. Ванга или Анга — древняя джанапада в западной Бенгалии. Словом «Синдху» обычно называют Инд, а вахликами должны зваться бактрийцы. Но военные успехи на противоположных концах субконтинента выглядят подозрительно. На западе не нашлось никаких свидетельств, подтверждающих вторжение Гупты и форсирование Инда, не говоря уже о переходе через Гиндукуш. Но большая часть Бенгалии определенно находилась в пределах досягаемости Гуптов. Фактически Гупты стали первой североиндийской династией, распространившей свою власть на дебри болотистых лесов и ручьев, которыми является дельта Ганга — Брахмапутры. Здесь, за исключением побережья, арийское влияние не ощущалось, а Гупта заявил права почти на всю Бенгалию. Логично предположить, что начались осушение болот, вырубка леса и заселение земель. На развалинах империи Гуптов возникнут первые в истории государства Бенгалии, и среди них видное место займет Ванга.

Кумаратупта (415–455) столкнулся с несколькими трудностями. Во время его правления произошло крупное восстание в Малве, под предводительством Пушьямитры. Коротко выражаясь словами одной из надписей, упоминающих об этом, оно «разрушило судьбы семьи Гупты». Вскоре на индийской сцене впервые возникли гунны, о которых говорится как об очередном племени млеччха (чужеземцев с непонятной речью). Эти пришельцы были ветвью нашествия хунну в истории Китая и гуннов в истории Европы. Эфталиты, или «белые гунны», во время очередного переселения племен по Средней Азии обосновались в конце IV века в Бактрии (что делает маловероятными победы Гупты в этом районе). В середине V века они проследовали за своими предшественниками юэчи и кушанами через Гиндукуш, в Гандхару. Затем двинулись на восток и столкнулись с Гуптами.

По счастью, Гупты воспользовались случаем. В одной из надписей Скандагупта, сын Кумарагупты, описывается «кормящимся подобно пчеле на раскрытых цветах водяной лилии, которыми были стопы его отца». У пчелы, однако, имелось жало. Именно Скандагупта сумел расправиться с Пушьямитрой. Этим он сделал свои прежде слабые претензии на наследство весомыми. И, наконец, пусть временно, он отбросил гуннов.

Именно Скандагупта «подчинил своей власти всю землю, связанную водами четырех океанов и полную по краям процветающими странами», о чем была сделана надпись на огромной скале возле Джунагадха, на полуострове Саураштра. Вслед за надписями Ашоки и Рудрадамана она рассказывает об управляющем Скандагупты в Гуджарате и его сыне. Будучи образцами добродетели, они построили мощную дамбу на водохранилище Рудрадамана, чтобы то не переполнялось в половодье, и прибавили к ней храм.

Но если храм должен был обеспечить сохранность дамбы, это не удалось. Сейчас не осталось и следа оросительной системы, о которой рассказывает ряд уникальных надписей, высеченных на скалах Гирнара. Правители Саураштры вскоре забросили Джунагадх (возможно, после очередного разрушительного наводнения) и к 500 году основали новую столицу в Валлабхи, на востоке полуострова. Только горбатая скала, превращенная в книгу при помощи «железного пера», по-прежнему говорит о величии благодетелей Джунагадха.

Похожая судьба, только с поправкой на разницу в традициях, постигла империю Гуптов. После смерти Скандагупты в 467 году его племянник Будхагупта, другой племянник, сын, а затем еще и внук весь VI век претендовали на мировое господство. Но их правление было коротким, а к 510 году стало ясно, что другие Гупты, родственники или нет, независимо правят в самом сердце империи. В том году снова пришли гунны под предводительством вождя по имени Тораман. Они овладели Кашмиром и Пенджабом и разбили армию Гуптов под Гвалиором, распространив свою власть на Малву. При таком разгроме мысли о мировом господстве Гуптов уже не возникало. Их золотая репутация на страницах истории поблекла, как и знаменитые золотые монеты, которые обесценились при Скандагупте, стали отливаться все более грубо, все чаще подделывались, все реже появлялись, а затем вовсе исчезли.

Утопия Гуптов

«Совершенство достигнуто, — утверждает последняя из трех надписей в Джунагадхе. — За то время, пока он (Скандагупта) правил, поистине ни один из его подданных не отпал от своей Дхармы, ни один не бедствовал, не пребывал в нищете, в бедности, в жадности. Никто из подвергнутых наказанию не претерпел мук сверх меры». Столь блестящего описания общества времен Гупты вполне можно ожидать от панегирика царю. Оно, однако, согласуется со свидетельством иноземца, которое по определению непредвзято:

Люди живут хорошо, не облагаются податью, не страдают от суровости властей… Цари правят, не прибегая к телесным наказаниям. Преступников осуждают по обстоятельствам, легко или тяжело. Но даже за многократный разбой отрубают только правую руку. Справа и слева царя сопровождают телохранители, которые получают твердое жалование. Во всей стране люди (кроме чандалов) не убивают ни одного живого существа, не пьют вина, не едят ни чеснока, ни яиц{101}.

Для Фа Сяня, буддистского паломника из Китая, побывавшего в Индии в 400–410 годах, царство Чандрагупты II действительно выглядело как утопия. Пробравшись в Индию по Каракорумскому тракту, Фа Сянь прошел через всю долину Ганга в целости и сохранности. Всюду на своем пути он встречал напоминание о жизни Будды. Единственное, что он считал невыносимым, — огромное количество чандалов. Они стояли за пределами кастового общества, выполняя такую работу, как уборка мертвых тел. Все их сторонились, о своем приближении они должны были предупреждать, чтобы представители высших каст могли поберечься. Но, кроме них, никакая часть населения не была обделена. Никакие другие кастовые различия не привлекли внимания китайского паломника, и кастовая система не заслужила его критики. Повсюду царили мир и порядок. И если мир этот был миром после завоеваний, а порядок — строгой социальной иерархией варн и профессиональных джати, то никто на него не жаловался.

Из других источников нам видно индустриальное (на ту эпоху) общество, столь же счастливое. Чрезвычайно влиятельные гильдии (шрени) регулировали производство и контролировали качество, цены, распространение продукции и обучение всякому ремеслу. Они же действовали как банки даже по отношению к царскому двору. Их старейшины (шрештхины) регулярно собирались на совет, напоминавший министерство торговли. Торговля процветала не только внутри Индии, но и с заморскими странами. Когда Фа Сянь возвращался в Китай, он не стал повторять долгий путь, а сел на один из индийских кораблей, шедших из Тамралипти в Бенгалии. Едва не потерпев крушение у берегов Бирмы, он добрался до «Йе-по-ти», который мог быть Явой, Суматрой или Малайей. Там, в Индокитае, он писал: «Брахманы здравствуют, хотя закон Будды знаком немногим». После многих трудностей плавания он достиг Китая, снова в компании брахманов, поэтому, вероятно, на борту индийского корабля.

В рассказе Фа Сяня об Индии особенно впечатляет Магадха. Ее города были самыми большими, люди самыми богатыми, самыми счастливыми и, вероятно, самыми добродетельными. Хотя некоторые из этих буддистских святынь уже отошли в область археологии. Капилавасту, древняя столица Шакья, где родился Просветленный, выглядела, «как великая пустыня, без царя и без людей». От дворца Ашоки в Паталипутре остались одни развалины. Но у буддиста по-прежнему было много поводов порадоваться. Ступы стояли тысячами, некоторые из них были многоэтажными и достигали огромных размеров. Некоторые сохранились до сих пор за пределами Индии, например в Пагане, в Бирме. Но, в отличие от современности, буддизм пользовался поддержкой большинства индийского населения. Монастыри стояли твердо, некоторые из них насчитывали тысячи монахов. Через восемь веков после Будды только Шри-Ланка была более буддистской. Для Самудрагупты было особенной честью принимать ланкийское посольство. Подарки и просьбу разрешить построить монастырь в святом месте Бодх-Гайя он воспринял как некую разновидность дани.

Не сильно касаясь политических вопросов, Фа Сянь ничего не говорит ни о дворе Гуптов, ни о Чандра1упте II, который тогда именовался махараджадхираджей. Возможно, как было тогда принято в сезоны засухи, двор находился в состоянии переезда, получая продукты и почести от подданных царей или ведя военные действия против кшатрапов. В Паталипутре, которая вместе с Удджайном служила Гуптам столицей, китайский путешественник больше любовался на ежегодный праздник. Его поразило торжественное шествие, в котором участвовали около двадцати ступ на колесах, высокие башни были украшены золотыми и серебряными ликами богов, а также сидящим Буддой в окружении стоящих боддхисатв. Когда процессия добралась до города, Фа Сянь увидел, как «появились брахмачари, чтобы пригласить войти, и Будды, один за другим, вошли в город»{102}.

Несмотря на обилие сект, экуменизм еще был нормой. Хотя Гупты считались приверженцами повелителя Вишну и исполняли ведические обряды, и к буддистам, и к брахманам отношение было равно почтительным. Правда, физическая разобщенность этих двух течений, как отмечал Фа Сянь, уже бросалась в глаза. Буддистские монастыри обычно располагались далеко от крупных населенных центров, на расстоянии, достаточном лишь для сбора подаяний и чтения проповедей, но далеко не достаточном для уединения и покоя. А брахмачари (вообще, ученики священников, но Фа Сянь называет так все духовенство) жили в городе, вблизи придворной суеты.

Индуизм еще не выделялся как отдельная религия с особым учением и ритуалами. По большому счету, не выделяется и сейчас. Критерии праведности заключались (и заключаются) не столько в вере, сколько в поведении. Почитание брахманов, принадлежность к касте, публичное участие в традиционных ритуалах, праздниках и паломничествах, подношения семейным божествам — вот что важно. Как уже замечалось, понятия о карме, дхарме, переселении душ, хотя и происходили из упанишад и до сих пор считаются характерно индусскими, прекрасно были переняты буддистами. В буддистской практике возведения и почитания ступ из тесаного ка^мня тоже прослеживается ранний опыт каменной архитектуры и скульптурной иконографии. Традиционные каменные изображения «индусских» божеств на стенах стали появляться не раньше, чем мастера добились некоторой портретности в изображении Будды и человеческих (в основном женских) фигур и животных.

Как эти божества, в особенности Шива, Вишну и различные варианты богини-матери, распространились (или, наоборот, сошлись, как некоторые из сложносоставных богов) и как вытеснили большинство древних ведических богов, точных сведений нет. Ведические священнодейства, такие как ашвамедха, оставались важными для царей еще долгое время после эпохи Гуптов. но примерно с этого времени «нам не встречается упоминаний о том, чтобы удача или величие царя приписывалось конкретному ведическому божеству»{103}. Личные печати, найденные в Бихаре и Уттар-Прадеше, обычно содержат знаки Шивы и Вишну, а надписи утверждают происхождение почти каждой династии от одного из этих двух богов. В самом деле, сближение различных шиваитских и вишнуитских персонажей и рост их популярности помогали таким могучим династиям, как Гупты, заимствовать у покоренных вассалов традиции божественного покровительства и святости, наряду с особенностями политического и экономического устройства.

Неудивительно, что при этом возникло такое количество легенд, инкарнаций, жен и родственников, связанных с Вишну, в том числе идентификация его с Кришной (божеством ядавов), Васудевой и Нараяной, все культы которых ведут свое происхождение из Матхуры и западной Индии. В Малве и центральной Индии того периода более популярен культ Вишну в инкарнации Вараха (огромный вепрь, который, словно Кинг-Конг, бросается спасать маленькую обнаженную нимфу, олицетворяющую Землю). Знаменитые скульптурные изображения на тему этого мифа в Эране, Удайягири и по всей восточной Малве хорошо показывают, как местный культ вепря превратился в культ Вишну за долгое время пребывания там Чандрагупты II, пока он воевал с кшатрапами.

Откуда бы ни взялись эти культы, их освящение пуранами и эпикой в том виде, в котором они распространились, произошло в эпоху Гуптов и позже. Брахманы постепенно примирялись с новыми, составными божествами, а скульпторы облекали их в конкретные формы. Жуткие персонажи легенд, темные местные боги и различные духи плодородия и духи-хранители должным образом приняли облик почитаемых богов. Идентификация с этими богами и богинями позволила им сохранить престиж. В то же время местные культы были подчинены тем нормам брахманов, которые зовутся «великой традицией» или индуизмом.

Оставалось только определить природу человеческих отношений в новом поколении богов и разработать подходящие формы служения. На этот процесс тоже повлиял прецедент буддизма, где новые отношения подразумевали степень божественности, неочевидную с точки зрения вед, зато подходящую для легенд о боддхисатвах. Спрос на более выраженную персонификацию личности скорее посвященной, чем смиренной, нашел предложение в виде знаменитой «Бхагаватгиты», интерполяция которой в «Махабхарату» датируется примерно III–IV веками. Но только гораздо более позднее движение бхакти ввело в обиход в южной Индии и Бенгалии головокружительные практики снискания святости, тот публичный религиозный пыл и глубоко личный контакт с божеством, которыми знаменит индуизм. Несмотря на опасности, которые таят в себе индуистские ритуалы, и головоломные тонкости метафизики упанишад, именно эти черты отличают то, что мы привыкли называть индуизмом.

Иногда ученые вместо термина «индуизм» используют слово «брахманизм», чтобы отличать послеведические верования до периода бхакти от учений таких сект, как буддисты или джайны. Бессмысленно называть брахманистами просто приверженцев индуизма, этот термин означает разновидность ортодоксальных учений, признающих власть касты брахманов, бесчисленные культы, допускающие почитание брахманов, и сложное философское понятие о Брахмане как о монотеистической, обезличенной сущности (как, например, христианский мир), относящейся ко всем богам, человеческой душе (как священной сущности) и вообще всем созданиям.

В ведах Брахма(н) означает гимн, молитву, священное слово, изречение истины, основу, идеи, развитые до символа. На практическом уровне званием брахмана наделяется человек, который обладает качествами, соотносимыми с такими идеями, а на уровне сознания — абстрактным их выражением в качестве вечного вселенского закона{104}.

Таким образом нас учат, что «Брахману дана сила Брахмы, предназначенная для брахманов». Утверждение неоспоримое, способное запутать человека, не искушенного в санскрите (к этой категории сейчас относится большинство индийцев и почти все неиндийцы). Уже было показано, что абстрактные термины, как, например, «Брахман», представляют собой неразрешимую проблему для переводчиков. Их значение меняется в зависимости от века и контекста, они прорастают через все литературное наследие, как лианы, заставляя лексикографов искать соответствия в других языках. Дхарма (религия, долг, порядок), артха (выгода, политика, мотив), данда (власть, принуждение, управление). Множество других понятий, которые имеют ключевое значение, оказались ничуть не более понятны. И наоборот, такие наши слова, как «святость», «суверенитет», «энергия», не имеют точных эквивалентов в санскрите. Блуждая в темноте, исследователь культуры чувствует, что его путь лежит через неосвещенную пещеру, где изваяния покрыты следами рук, в которых нет ничего необычного, но прочитать эти следы не удается.

ТЕОРИИ И МЕЧТЫ

— Вот прекрасное лицо — лицо Мадонны. Что за глаза!.. Хотел бы я создать этот рассказ. Ведь это определенно рассказ, чем это еще может быть?

Несколько теорий, которые ты составил, несколько ошибок и мечтаний, которые тебе предстоят.

Но мы должны составлять теории, мы не можем бодрствовать и не делать этого{105}.

В 1836 году двое английских охотников — восторженный капитан Гфесли и осторожный Ральф — встали лагерем в галерее пещер над рекой, которая называется Вагха, притоком Гадавари, в Бераре, древней Видарбе (северный Декан). Скульптурные фасады, залы-чайтья и вихары с колоннами знаменитых сегодня пещерных храмов Аджанты оставили англичан равнодушными. Такие чудеса были привычными для европейцев, побывавших в местах вроде Карли и Канхери, возле Бомбея. Что заставило Гресли разразиться восторженными речами (которые он позже дословно воспроизвел) и что заставило даже Ральфа позабыть о критике? Это были фрески.

Уже сильно попорченные, они покрывали огромную площадь на стенах и потолке. Они блистали непередаваемыми красками и формами, изображая сцены изобилия и просвещения, о каких не упоминали ни специалисты по санскриту, ни отчеты о раскопках. В Аджанте, как нигде в другом месте, золотой век Гуптов явился во всем великолепии. Теории и мечты, подобно эпиграфическим редкостям и семантическим изыскам, проявлялись из-под пыльного запустения, как свидетельство века, когда торжествовало искусство. Уверенные чертежи и портреты, живость и сложность композиции, умелый подбор цветов в батальных сценах и возвышенность духа — характерные признаки этого замечательного века.

Аджанта расположена на территории Вакатаки и, насколько известно, ничем не обязана покровительству гуптов. Тематика картин исключительно буддистская, ее источником служат джатаки, как для рельефов ранних ступ в Санчи и Амаравати или поздних — в Боробудуре на Яве. Даже фрески, похожие на найденные в Аджанте, широко распространены в общественных местах и домах. Из литературных источников мы знаем, что в обществе времен Гуптов почиталось ремесло художников. Аджанта не исключение. Ее яркость цветов и классицизм не уникальны. В глине и камне, равно как и в языке и литературе, творцы искусства времен Гупты смогли передать образ, приближенный к совершенству, — образ, которого достиг империализм Гупты, как заявляла Аллахабадская надпись. Общество достигло таких высот развития, что балансировало на грани идеальной абстракции.

Скульптуры времен Гуптов считаются высокохудожественными и «нарочно созданными как эстетические объекты»{106}. Знаменитое мягкое спокойствие в выражении лица Будды подчеркивается обрамлением из рельефных завитков волос и замысловато изогнутым нимбом. Изящество позы выделяется эфемерным одеянием и симметрией складок. Контуры тела позволяют видеть стройность талии и металлические детали. Изящество умеренности, предпочтение сдержанности. Скульптор эпохи Гупты оделил свое мастерство удивительной зрелостью видения, создав «одну из величайших в мире скульптур»{107}. Выйдя из мастерских Матхуры, вдохновленное великой школой Сарнатха, сформировавшись под влиянием других школ из менее крупных центров Арьяварты Гуптов, эта эстетика превратилась в высший стандарт, иконографический канон, который, подобно древнегреческому, преодолел века и расстояния. Проще говоря, его можно с полным правом назвать классическим.

Это относится и к резьбе Матхуры и Сарнатха в индийской скульптуре, и к фрескам Аджанты в индийской живописи, и к сочинениям Калидасы в санскритской литературе. В эпоху Гуптов большим почетом пользовались и многие другие драматурги, из которых самым значительным является Шудрака, чью насыщенную приключениями комедию «Птиняная повозка» играют на сцене до сих пор. Другие поэты писали придворные стихи (кавья), порой на даже еще более чистом и отточенном санскрите. Аллахабадская надпись Самудрагупты, составленная Харишеной, одним из главных министров, содержит изящные драматические пассажи. Сам император, подобно Рудрадаману, как утверждается, тоже был мастером пера. Но только Калидаса писал и стихи, и пьесы и делал это превосходно, за что неизвестный поклонник сравнил его с Шекспиром. Именно английская версия знаменитой пьесы «Шакунтала», написанная Уильямом Джонсом, позволила Европе оценить достоинства санскритской драмы, а пересказанная тем же Джонсом поэма «Мегхадута» («Облако-вестник») вошла в антологии XIX века и завоевала для санскритских стихов репутацию прекрасного гимна природе.

К сожалению, санскритская литература столь богата метафорами, синонимами, аллюзиями, двойным смыслом, всевозможной грамматической и фонетической пиротехникой, что в переводах невозможно отразить это богатство. Для человека непосвященного игра слов, размера и смысла представляются туманной таинственностью и загадочным кроссвордом. Но этот недостаток можно возместить с помощью наших собственных традиций. Как писал А. Л. Бэшем, перевод тускнеет по сравнению с оригиналом. Как это ни грустно, его норовят избавить от эротики и откровенных сцен. Такое переложение «Кумарасамбхавы» — длинной поэмы Калидасы, в которой отношения повелителя Шивы и его супруги зачастую «претят европейским вкусам». Кульминационная песнь поэмы посвящена божественному союзу— предмету восхищения, вдохновившему позднее на создание скульптур строителей храма в Каджурахо, которым, как считается, восхищался Калидаса. В самом деле, древний индийский язык не оскудевает на выражения наслаждений в строках Калидасы. «Немногие из тех, кто способен читать (Калидасу) в оригинале, усомнятся в том, что Калидаса — самый великий поэт и драматург на земле»{108}.

Где и когда жил Калидаса, остается загадкой. В своих посвящениях он не упоминает Гуптов. Возможно, он даже не совпал с ними по времени. Знакомство с Удцжайном и описания долины Нармады наводят на мысль, что он жил скорее в Малве, чем в Магадхе. Предания гласят, что он блистал при дворе некоего царя Викрамадитьи, которого хронологии помещают в I век до н. э. При внимательном изучении материала, однако, появляется сомнение в том, что поэт мог жить раньше Гуптов. Возможно, Викрамадитья — всего лишь один из множества эпитетов Самудрагупты. В другой своей поэме «Рагхуванша» Калидаса прослеживает родословную царя Айодхьи Рамы, делая упор на особую роль Рагху, деда Рамы, в образовании империи. Рагху водил войска на север, юг, запад и восток. Он покорил Бенгалию, воздвиг триумфальные колонны вдоль Ганга, победил Калингу, пересек Кавери и взыскал с династии Пандья дань жемчугом. Облака пыли, поднятые его отрядами, покрыли пеплом волосы женщин Кералы. Его кони катались по песчаным отмелям Инда. Горцы трепетали при мысли о битве с ним. Гималайские ветры, шурша тростниками, пели о его победах. В этой поэме Калидаса, воспевая необъятность Индии, будто бы нарочно дополнил надпись в Аллахабаде. «В этом энергичном, воинственном повествовании можно увидеть, как завоевания Самудрагупты отразились в сознании поэта»{109}.

Не сами завоевания, но знания поэта о субконтиненте явно доказывают причастность Калидасы эпохе Гуптов. Хотя политически империя Гуптов оставалась фрагментированной, ее культура оказалась всепроникающей. Калидаса мог быть великим путешественником, но, вероятнее всего, он пользовался помощью купцов и торговцев, которые в эпоху Гуптов могли, подобно Фа Сяню. без вреда для себя пройти путь от одного края Индии до другого. По крайней мере так он исследовал юг. Художественные идеалы времени Гуптов пересекали границы и переплывали моря. Будды в стиле Гуптов найдены в Малайе, на Яве и даже на Борнео. Там и в Индокитае санскритские надписи появляются в III–IV веке, отмечая возникновение письменности. Почти все доисламские алфавиты Юго-Восточной Азии образованы от брахми эпохи Гуптов. На всей этой территории, как и в самой Индии, санскрит утвердился как язык науки, летописей и придворных диспутов. Более того, переработка и переписывание пуран — одно из главных достижений эпохи Гуптов — и переделка эпосов на расхожие литературные сюжеты обеспечили развитие процесса санскритизации, который стал всеобъемлющим не столько для языка, сколько для влияния и передачи идеалов касты брахманов, насаждавшей этот процесс.

В санскриторожденных религиозных, культурных, социальных и политических идеалах закладывалось понятие национальной целостности Индии в доисламский период. Многие возразят, что эти идеалы годились лишь для тонкой элитной прослойки. Санскритом пользовался незначительный процент населения. Изощренный вкус и богатая жизнь этого общества и изображалась на фресках в Аджанте столь ярко. Именно для этого изнеженного аристократического общества писал Калидаса. В его пьесах слуги, представители низших каст и все женские персонажи понимают исключительно пракрит и говорят только на нем. Санскрит оставлен для «дважды рожденных».

В этом же куртуазном обществе упражнения в языковых тонкостях считались приятным развлечением. Отчасти в этом виноват сам язык. Как заметил Патанджали, писатель II века, можно заказать у гончара горшок определенного вида, но нельзя прийти к грамматику и сказать: «Изготовь мне такое-то и такое-то слово». Словарный запас постоянен, грамматика утверждена. «Отшлифованный до совершенства» Панини, всеми превозносимый, немногими используемый, санскрит пал жертвой собственного престижа. Процесс заимствования слов, когда-то игравший важную роль, почти прекратился. Обновление сменилось традиционностью, по мере того как авторы стремились добиться емкости и сжатости, добавить новый смысл путем повторения и сопоставления. Предложения становились все длиннее и длиннее, порой занимая целые страницы, а сложные слова могли занимать несколько строк. В Аллахабадской надписи для описания природы феодальной власти Самудрагупты использовано слово из 20 компонентов и 54 слогов. Вне всякого сомнения, это изящное построение, однако историки охотно променяли бы его на простое и понятное политическое постановление.

«Там использовались поразительные мнемонические ухищрения, но они сами по себе очень сложны из-за обилия специальных терминов, создавая, по сути, отдельный жаргон для каждой дисциплины. Были шастри, которые цитировали целую веду в каком-либо порядке (то есть в прямом или обратном, буквально), не ошибившись ни в букве, ни в знаке. Другие знали без запинки всю грамматику Панини и словарь «Амаракоша». Но все равно не было человека, который ведал санскрит целиком»{110}.

Важные труды по астрономии и в меньшей степени по медицине показывают, что о науке при Гуптах не забывали. Длина годичного солнечного цикла была рассчитана с точностью, которой не могли добиться даже греки, а индийские математики были, пожалуй, самыми умудренными в мире. «Базовым достижением было введение десятичной системы, а среди высших — решение неопределенных уравнений». Число «пи» вычислили до четвертого знака и где-то в это время начали применять символ нуля, обычно в виде точки.

Но даже работы, в которых описывались эти находки, были облечены такими языковыми изяществами санскрита, что прочитать их могли только посвященные. Ремесленнику они оставались недоступными, да и математик мог лишь мечтать о понимании. Более поздние работы по иконографии, архитектуре и живописи часто цитируются как примеры вклада санскритской литературы в науку. Говоря словами Косамби, который сам ученый и историк, «они в своих сентенциях не опускаются до расчетов реальных статуй или домов или химического анализа красящих пигментов». Понятно, что «художники и каменщики шли своим путем». Поэтому Железная колонна в Мехраули, несомненно, шедевр металлургии, но трактата по металлургии нет.

Таким образом, монополия санскрита на науку не сказалась пагубно на развитии ремесел. Вскоре появились невиданные достижения, особенно в сфере архитектуры, которыми славилась эпоха Гуптов. В пропаганде мифологии и представлений санскрит не упускал из виду и средства устрашения. В эпоху Гуптов и после нее боги и герои санскритской литературы, бесконечные каноны и кодексы, невообразимые концепции и идеи продолжали насаждаться в обществе. Они проникли даже в горы и леса, племена которых продолжали входить в кастовую иерархию, а их вожди были «сообществом царей».

Целостности общества удалось в большой степени достичь, хотя скорее методом умолчания и изъятия, чем внимательности и приспособления. И это касалось не только тонкой кастовой прослойки. Очевидно, что Индия обрела некоторую территориальную целостность и сформировала религиозно-культурное наследие. Конечно, до такого понятия, как национальное самосознание, было еще далеко. Можно привести в сравнение Европу того времени, в которой образовалась некая целостность под названием христианство. Карл Великий, как и Самудрагупта, сумел добиться политического объединения. И два этих великих культурных мира подвергались нападкам соперников— многочисленных царей и князей, боровшихся за гегемонию. Династии поднимались и падали с безумной скоростью.

Глава 8

ВЛАСТИТЕЛИ ВСЕЛЕННОЙ

500–700 гг. н. э

Выдающийся писатель и историк Д. Ч. Сирчар, проливая свет на политическую ситуацию VI века в своей монументальной «Истории и культуре индийского народа», подробно описывает все семнадцать главных династий. Неисчислимое множество мелких династий он также не обходит вниманием; а в данной главе будет рассмотрен только Декан. Если прибавить западную Индию, Пенджаб, северо-запад, Кашмир, Бенгалию, юг и обширную Арьяварту на Ганге, то количество династий VI века легко можно удвоить. Все это обеспечивает «профессиональным историкам добрую охоту»{111}. Перспектива одновременно отслеживать три десятка царских династий может, однако, смутить неспециалиста, а тот факт, что за следующие пять столетий ситуация только усугубится, вряд ли утешит. Династии умножаются, территории (насколько это можно определить) сокращаются, власть ослабевает. Хемачандра Рай в своей «Династической истории северной Индии» составил таблицы взлета и падения более 30 династий между 900 и 1100 годами — и это исключая династии Декана, южной и западной Индии. В истории так называемой «Средневековой Индии» ключевыми понятиями являются фрагментация и регионализация.

Можно спорить о деталях, но появляется все больше доказательств, что в целом было именно так. Раньше реконструкция прошлого Индии зависела от весьма неудовлетворительных материалов: какой-то загадочной археологии, длинных, в большинстве своем религиозных текстов неясного происхождения, обрывков дошедших до нас традиций, фрагментов воспоминаний путешественников из Европы или Китая, монет и нескольких надписей, в основном вырезанных в камне. Теперь сюда следует прибавить обширный свод официальных документов, или указов, плюс редкие отрывки биографических сочинений.

Указы более информативны. Их находили по всей Индии, и наряду с королевскими панегириками, наподобие Аллахабадской надписи, они в значительной мере ответственны за династический паводок. На самом деле, многие царские роды, как и страны, где они правили, известны только по одному или нескольким указам, дошедшим до наших дней. В этих документах (сасанах) обычно содержатся дарственные на землю. Изначально их писали на пальмовых листьях, но поскольку они подтверждали правовой статус владельца, их ценность была достаточно высока, чтобы выгравировать написанное, иногда на стене пещеры или храма, но обычно на медной дощечке, которую хранили в безопасном месте или прятали где-нибудь. «Найдено множество медных дощечек, вмурованных в стены или фундаменты домов, принадлежащих семьям, которым они были пожалованы, или спрятанных в небольших ящиках из кирпича или камня на полях, которые были переданы в дар»{112}. Некоторые из табличек использовали не единожды, старые надписи перебивались новыми: на всех дощечках изначально стояла царская печать, обычно латунная. Подделки тоже не были редкостью. Многие указы не вмещались на одну дощечку, тогда их соединяли, как связку ключей, прочным медным кольцом.

Весьма вероятно, что такие записи имели хождение с начала нашей эры. Самые ранние из сохранившихся подлинников обнаружены в северной Индии и исходят от царей династии Паллавов, правивших в Канчипураме в VI веке. Некоторые из этих дарственных, возможно, появились до того, как Самудрагупта изгнал своего современника Паллаву, и написаны на пракрите. После этого их стали писать на санскрите. Они информируют не менее чем о первых царях династии Паллавов между 350 и 375 годами. Паллавы, происхождение которых неясно, обосновались в местности, известной как Тондамандала, на западе от возникшего позже Мадраса. Они превратили Канчипурам в важный религиозный и интеллектуальный центр, но, по свидетельству этих дощечек, возникли определенные трудности с сохранением территории. Лишь после 375 года Паллавы стали первой великой династией южной Индии и не ранее VII–VIII веков украсили Канчи и Мамаллапурам (Махабалипурам) рельефами и храмами, свидетельствующими об их величии.

Похожим образом, хотя и не всегда достаточно подробно, знакомят редкие медные дощечки с династической деятельностью северной Индии периода династии Гуптов. Позже таких дощечек стало больше, и они оставались главным источником сведений для последующих поколений. Их не обошли вниманием мусульманские хронисты, и еще в XVIII столетии чужестранцы, например европейские торговые компании, ссылались на них как на дарственные на береговые поселения. Тогда же наиболее дальновидные сотрудники торговых компаний начали собирать их для научных штудий.

Хотя правовые документы не славятся оригинальностью или новаторской фразеологией, эти указы написаны на различных местных языках, а также на санскрите и обладают весьма схожей структурой. После обращения в тексте называется венценосный даритель, последовательностью составных титулов на санскрите, восхваляются его предки, деяния и личные качества. Затем следуют подробности о самом даре, получателе, поводе дарения и строгий приказ потомкам уважать дар. Тяжкие наказания указывались для нарушителя этого условия: непризнание сасаны обычно приравнивалось к убийству десяти тысяч коров Варанаси — немыслимое кощунство в городе неуязвимой праведности, за которое полагалось наказание — возрождение в виде навозного червя сроком на 84 тысячи лет.

Из всех стандартных компонентов указа наиболее полезны для историка те, которые относятся к дарителю и его родословной. Как было сказано выше, целые династии и их история реконструировались по одной такой чудом сохранившейся дощечке. Тем не менее необычный язык указов содержит подвох. Надписи, сделанные в камне или в меди, могут обманывать.

Судя по строгому указу на двух дощечках 571 года в Валлабхи, ставшему столицей Саураштры вместо Джунагадха, тогдашний царь был сыном магараджи поистине примечательного. Магараджа Гухасена «расколол храмы возбужденных слонов своих врагов», ногти его левой ноги извергали ослепительные лучи, подобные самоцветам головных уборов распростертых перед ним врагов, в красоте он превзошел бога любви, в блеске — луну, в стойкости — повелителя гор, в глубине ума — океан, в мудрости — защитника богов, а в достатке — повелителя богатств. Беспечно одаривая союзников, «он был олицетворением счастья всех окружающих земель»{113}.

Правители Валлабхи действительно обладали некоторыми выдающимися чертами, а их столица, неправильно называемая «Балхара», в числе первых замечена мусульманскими хронистами. Но правителем всей Индии, которого те же хронисты называли «Балхара», был не царь Майтрака из Валлабхи, а «Валлабха-раджа», титул, который использовала более поздняя и значительная династия Раштракута. Более того, в 571 году Майтраки еще не укрепились в Валлабхе; они, потомки одного из полководцев Гупты, едва избавились от вассальной зависимости. И, как многие династии, получившие самоуправление, только что начали заниматься загадочным «расколом храмов возбужденных слонов» и не оказывали существенного влияния на политику Индии в целом.

Данный год больше запомнился одним событием за пределами Индии. В 571 году на той стороне Аравийского моря при таинственных обстоятельствах жена обнищавшего купца из племени курайшитов родила сына. Ему, известному через 40 лет под именем Мухаммад, откроется слово Божье; при нем мир бесповоротно и очень быстро изменится. Но до первых вторжений последователей Пророка в Индию оставалось еще больше века. А к тому времени большинство из династий VI века (не Майтрака) уже давно перестали затмевать луну и воплощать земное счастье.

Поэтому непростительно игнорировать большинство династий, ставших преемниками Гуптов, тем более что они, как известно из грамот, могли даже превосходить Гуптов. Некоторые из них будут упомянуты позже. Здесь достаточно сказать, что многие из них похвалялись, будто повернули вспять поток вторжения гуннов. Нужно помнить, что из Гандхары гунны прокатились по Пенджабу и дошли до Малвы около 500 года. На северо-востоке крупные буддийские центры в Таксиле. Пешаваре и Свате жестоко пострадали от них. Там, где Фа Сянь в V веке видел населенные вихары и возвышающиеся ступы. Сюаньцзан. другой китайский паломник, уже середины VII века, нашел запустение. Монастыри Таксилы были «превращены в руины и покинуты, и там очень мало жрецов; королевский род пресекся, аристократы сражаются за власть». В Свате около 1400 буддийских учреждений «совершенно разграблены и заброшены», от восемнадцати тысяч монахов осталась небольшая горстка. Буддизм в бассейне Инда никогда не оправится от такого удара. И до прихода ислама регион не торговал более по суше с Китаем и Западом. Хотя Сюаньцзан обнаружил в Кабуле торговую деятельность, он умалчивает о рынках или торговле в связи с Таксилой и Пешаваром, что является важным признаком. Жизненная сила в регионе иссякла, а с ней и самое главное — поставки лошадей из Азии в Индию. Впредь лошадей привозили в Индию по морю из арабских стран, и эта отрасль торговли быстро стала монополией мусульман. Другие пограничные тропы, например путь паломников, ставший Каракорумским трактом, были заброшены, когда основной путь сдвинулся восточнее, кТибетскому плоскогорью.

Остальная Индия была спасена от гуннов, вероятно, благодаря некому Ясодхарману из Малвы. Несомненно весьма успешный путешественник, если не выдающийся представитель династии, Ясодхарман утверждал, что победил гуннов в 530 году. Под руководством Михиракулы, сына Торамана, гунны вернулись в Кашмир, бывший тогда землей печальной, но несравнимой красоты, чтобы закрепить за собой репутацию гонителей веры, варваров и кровожадных чудовищ.

Победами над гуннами также хвастается Баладитья, поздний Гупта, а еще Маухарии и Вардханы. Маухарии, вобрав в себя одну или более династий, осели в центральном Уттар-Прадеше со столицей в Каннодже в верховьях Ганга (рядом с Канпуром). Таком образом они подчинили себе большую часть Арьяварты, принадлежавшей династии Гуптов, и обеспечили легитимную преемственность для следующего и, возможно, последнего чакравартина на севере Индии. Им был великий Харша из рода Вардхана из Тканесара, близ Дели. Вардхана и Маухарии уже были близкими союзниками и могли сообща отбить атаку гуннов. Их земли лежали по соседству. Объединившись, они вскоре сформировали ядро великой империи Харши{114}.

Но прежде чем вернуться к династическим ссорам и не дать указам VI века исчезнуть в потоке времени, как красноперым рыбам в ручье, стоит обдумать, какие сведения они сообщают не только о царственных дарителях, но и об одариваемых людях, и о природе самих даров. Для экономической истории, в отличие от династической, эти сведения весьма важны, поскольку предвещают распыление ресурсов гораздо более точно, нежели, по выражению Косамби, «милая, но бессмысленная литания династий».

Необыкновенная щедрость пристала правителям. Она была существенным атрибутом царской власти; наиболее великодушных государей описывали как людей, которые раздавали добро вплоть до последнего медяка. Распределение земель — это способ вознаградить сторонников и получить поддержку. Оно имеет также важный экономический подтекст. В уже цитировавшейся грамоте Валлахби 571 года дар адресован брахману по имени Рудрабхути. Почти все указы этого периода были в пользу брахманов или религиозных учреждений — известных храмов, джайнских общин и, реже, буддийских монастырей. В этом случае Рудрабхути пожаловали доход и другие права на определенные земли, что давало возможность оплачивать важные жертвенные ритуалы. Если раньше поддержка и услуги брахманов вознаграждались несколькими сотнями голов скота, теперь делали «полную предоплату».

И права, и земли, дарованные таким образом, подробно описываются, пусть значение некоторых технических терминов спорно{115}. Огромные земли были выгонами, принадлежавшими нескольким людям. Рудрабхути получал с них прибыль в виде различных налогов и пошлин, а еще имел права на добычу полезных ископаемых и прочее. Он не обременял земледельцев царскими налогами (как, например, налог на содержание военных чиновников), и, наконец, ему было даровано право принуждать к работе. Сами земли не меняли владельцев; с другой стороны, весь урожай могли изъять, если того требовали царские казначеи.

В число других даров часто входило право на сбор штрафов за разные правонарушения и право не проходить военную и правоохранительную службу. Даже полномочия судебных органов могли быть переданы в дар. Рудрабхути и ему подобные по сути становились феодалами. Хотя дары по большей части получали брахманы в религиозных целях и хотя на данный момент они не были обязаны снаряжать военные отряды, как феодалы Европы, основа феодальных отношений уже была заложена. Вскоре чиновников, которые, согласно Фа Сяню, получали жалование даже при Гуптах, стали вознаграждать подобными дарами в виде земель, деревень и целых провинций. Мы приведем свидетельства рекомендательных писем, с помощью которых сами жители деревень просили защиты и покровительства у назначенных царем надзирателей, и наблюдалась субфеодализация (надзиратели передавали часть своих феодов посредникам или вассалам).

Такой «феодализм снизу» иногда контрастирует с «феодализмом сверху», характерным для царской иерархии махараджахираджи, окруженного своими вассалами или махасаманта (буквально «великими соседями», фактически зависимыми династиями и ленниками). Оба вида феодализма содействовали раздроблению земель. «Феодализм сверху» — при помощи районирования власти, даже если цари настойчиво провозглашали себя вселенскими владыками. «Феодализм снизу» — коварным размыванием лояльности и ресурсов, на которых держалась вся власть.

Харша-Вардхана

Будто бы в противоречие теории, новый «царь царей», несмотря ни на что, решил сверкнуть мимолетной звездой. Была торжественно введена новая хронологическая эра, а это очень важный признак. Подданные отпраздновали «победоносное замыкание в круг четырех частей земли» (дигвиджайя). В начале VII века соперничество династий, которое, как грозовые облака, собиралось над Арьявартой еще со времен Гупты, начало рассеиваться. Сезон дождей, по всей видимости, откладывался. Северная Индия готовилась пережить последний расцвет доисламской империи.

Из несомненно большого числа сасан, созданных Харша-Вар дханой из Тханесара (и Канноджа впоследствии), сохранилось немногое. Одна надпись, которая когда-то, вероятно, была оттиснута на медной табличке, перечисляет прямых предков Харши. Его отец первым взял титул махараджахираджи, а брат первым назвал себя последователем Будды. Харша, видимо, унаследовал оба «звания», хотя буддийские симпатии не мешали ни его агрессивным планам, ни поклонению старым богам. К сожалению, данная надпись не может дать больше информации, и будь она и несколько монет единственными свидетельствами о Харше, он остался бы в истории очередным малоизвестным представителем династии.

К счастью, довольно сухое свидетельство сасаны дополнено двумя гораздо более информативными источниками. Один из них — Сюаньцзан, китайский монах и ученый, который с 630 по 644 год гостил в Индии, вдохновленный паломничеством Фа Сяня в священную землю буддистов, совершенным двести лет назад. Он вернулся в Китай, нагрузив двадцать лошадей буддийскими реликвиями, статуэтками и книгами, и составил впоследствии пространное описание Индии, которое сделал, скорее всего, по личным впечатлениям, кроме описаний крайнего юга.

Другим, более откровенным свидетелем был Бана, выдающийся писатель и, между прочим, беспутный брахман, чья загубленная юность и различные круги, в которых он вращался, «показывают, сколь мало значили правила касты для образованного человека»{116}. Из двух сохранившихся трудов Баны наиболее важным является «Харшачарита», прозаическое сообщение о том, как Харша пришел к власти. Несмотря на то. что по характеру оно больше описывает, нежели объясняет, и несмотря на перегруженность языковыми украшательствами и сложносоставными прилагательными необыкновенной длины, это сочинение считается первой исторической биографией на санскрите, а также шедевром литературы. В нем лихорадочное возбуждение биваков и дворцов переплетено с красочными событиями, словно на миниатюре эпохи Моголов. Изображения леса и дороги соседствуют с картинками из повседневной жизни. Бана подробно рассматривает каждую деталь сельского труда и распознает каждого представителя природного мира. Ни Киплинг, ни Рушди не могли лучше отразить «разбухающую жизненную силу Индии» и повседневный труд ее жителей.

Несомненно, и Сюаньцзан, и Бана были заинтересованными лицами. Первый зависел от протекции Харши, второй — от его покровительства. В обоих трудах нет и намека на критическую оценку. Сюаньцзан был ослеплен приверженностью страны буддизму и ставил это в заслугу Харше, а Бана видел в истории Харши удачный материал для романа. Несмотря на это, авторы дополняют друг друга. Китайский монах очерчивает сюжет, а индийский писатель выписывает детали, буддист пишет либретто, а брахман — музыку.

Они дополняют друг друга и хронологически. Сюаньцзан попал в Индию в период взлета карьеры Харши, тогда как Бана описывает его первые шаги, от рождения в 590 году до восшествия на престол в 606-м и последовавшей вскоре первой кампании. Этот период особенно интересен, поскольку Харша, второй сын. не был очевидным престолонаследником. Его отец, махараджадхираджа Прабхакара-Вардхана, умер, когда Харша и его старший брат были в отъезде, брат сражался с гуннами, а подросток Харша наслаждался радостями охоты. Харша прибыл домой первым и один присутствовал при смерти царя, после чего, как пишет Бана, провозгласил себя наследником. Потом вернулся победоносный брат с войском. Харша ничего не сказал о последней воле отца, и брат остался наследником брата.

В этом месте Бана предложил еще одну причину восшествия Харши на престол. Очевидно, Раджа-Вардхана, его брат, так скорбел по отцу, что отказался от трона и предпочел уйти в отшельники. Более того, он сам настаивал, чтобы Харша наследовал трон. Однако же из других источников, включая Сюаньцзана, известно, что на самом деле именно Раджа-Вардхана взошел на престол вслед за отцом. Бана, коротко говоря, слишком о многом умалчивает. Возможно, он просто хотел поддержать права Харши на трон. Или же у него менее похвальные мотивы. Как деликатно выразился один современный биограф, «трудно избежать вывода, что столь необычный вывих в истории… возник из-за того, что некоторые эпизоды не соответствовали, по мысли автора, образу героя»{117}. Не исключено, что Бана пытался отвести подозрения, все еще бытовавшие во время написания сочинения, в том, что Харше было выгодно устранить Раджа-Вардхану.

Вот что произошло в результате «необычного вывиха». Раджья-Шри, сестра и царевна, вышла замуж за соседа и союзника, маухарийского царя из Канноджа. В разгар кризиса наследования в Тканесаре на этого маухарийского царя внезапно напал царь из «Малавы» (предположительно, из Малвы). Махаурийский царь погиб в битве. Раджью-Шри взяли в плен, а победоносный «Малава» двинулся на Тканесар вновь. В отчаянном положении не Харша, а его брат взял на себя инициативу. Внезапно отбросив намерение жить тихой жизнью и оплакивать отца, он настоял на праве мести. Просьба Харши сопровождать брата была отклонена, и, взяв десять тысяч конницы, праведный Раджа-Вардхана отправился в бой.

Раджа-Вардхана был выдающимся полководцем и быстро разгромил армию Малвы. Но тут появился настоящий злодей этой истории. Шашанка, царь Гауды в Бенгалии, помог силам Малвы. Победитель Раджа-Вардхана встретился с Шашанкой, получив гарантии неприкосновенности, скорее всего, в условиях перемирия, и был предательски убит. Наконец сцена очистилась, и все-таки что-то удерживало Харшу от активных действий.

Едва услыхал он об убийстве своего брата, его пламенный дух воспылал в буре печали, усиленной всполохами яростного гнева. Вид его стал невероятно ужасен. Когда он в гневе тряс головой, драгоценности из короны рассыпались вокруг, словно яростное пламя. Дрожа беспрестанно, его исполненные гнева губы будто пили жизни всех царей. Его покрасневшие глаза вращались и вспыхивали, возжигая небесные дали. Само пламя гнева, будто сгорев дотла от палящего жара его врожденной доблести, окутывало его ливнем пота. Сами члены его тряслись, будто в страхе от такой беспримерной ярости…

Он воплощал собой первое откровение доблести, бешенство презрения, прилив гордости, живую ярость, высшее усилие надменности, новый век зрелого огня, царское рукоположение боевой страсти, очистительный день расплаты{118}.

Разумеется, сторонники подивились и восхитились. Умело и, конечно, многословно ободренный своим главнокомандующим и затем военачальником боевых слонов, Харша собрал армию «для всемирного завоевания». Между тем его врагов окружали всевозможные дурные предзнаменования: шакалы, пчелы и стервятники нападали на города, солдаты ссорились со своими любовницами, а некоторые видели свое обезглавленное отражение в зеркале, нагая женщина ходила по паркам, «тряся указательным пальцем, будто считала мертвецов».

Шашанка, «подлейший из Гоудов», был главной целью Харши, но Гауда находилась в тысячах километров к востоку от Тханесара, и сперва требовалось покорить многих других царей. Один, очевидно потомственный соперник царей Гауды, быстро заключил соглашение о дружбе и союзе с Харшей. Это был Бхаскараварман, царь Кумарарупа (Ассам) на северной границе Гауды. Теперь Шашанке пришлось сражаться на два фронта. Вдобавок Харша мог рассчитывать на силы Маухариев и на побежденную армию Малвы, которая усилиями его покойного брата перешла под его командование.

Тут пришла новость о бегстве Раджьи-Шри (сестры Харши и царицы Маухариев) из заключения в Каннодже. К несчастью, она отправилась в свое убежище в горах Виндхья, где собиралась совершить обряд сати, поскольку стала вдовой. У Харши были другие планы. Он видел добродетель и, хоть Бана о том умалчивает, пользу в том, чтобы спасти сестру. Погасив свой гнев, он повел поисковый отряд по диким тропам центральной Индии. Община первопроходцев, занятая заготовкой леса и прокладкой просек, ничего нс знала о местопребывании Раджьи-Шри. Но в другом поселении, на сей раз буддистов, брахманов и других отшельников, обративших свой взор к восторженному духу экуменизма, Харша услышал рассказ о группе убитых горем женщин, прячущихся поблизости. Раджья-Шри, исцарапанная в кровь и истрепавшая одежды в путешествиях по лесам, была среди них. В последний момент ее сняли с погребального костра и вернули брату.

Единственным желанием Раджьи-Шри было стать буддийской монахиней. Харша и слышать об этом не желал. Он настоял на том, чтобы сестра сопровождала его в походе. Будучи царицей Маухариев, она была жизненно необходима для осуществления планов, поскольку он собирался с ее помощью контролировать Маухариев. Уговорив сестру, он впоследствии перенес столицу из Тханесара в Каннодж, расположенный ближе к центру и более крупный город. Каннодж стал соперником Паталипутры в качестве имперской столицы северной Индии и, пройдя через многие превратности и смену хозяев, оставался таковым до XII века.

Тем временем кампанию можно было продолжать. Сопровождаемый Раджьей-Шри и буддийским мудрецом, ее наставником, Харша поспешил обратно к армии, стоявшей лагерем у Ганга. Там тени расступились и солнце своим сиянием явило добрые знаки, каждый из которых предсказывал неминуемую победу. Вечер, пишет Бана, наступил, «будто испугав тучи», которые заходящее солнце окрасило в цвета океанского заката. Потом, когда спустилась тьма, Дух Ночи почтительно одарил Харшу луной, будто «луна была чашей, из которой он мог утолить свою безграничную жажду славы», или даже словно «серебряная сасана самого царя Ману давала Харше полномочия завоевать семь небес и вернуть золотой век». На этом, среди сумбура эпитетов длиной в страницу и в начале завоеваний, отмеченных добрыми приметами, протянувшимися в далекое будущее, повесть Баны внезапно оканчивается.

Если и было написано продолжение, оно не сохранилось. Однако у нас есть странная надпись на камне и свидетельство Сюаньцзана, во время визита которого юный Галахад Харша превратился в зрелого Артура, а его маленькое царство на Джамне стало единовластным сувереном «Пяти Индий». Что означает на самом деле этот термин — не вполне ясно. «Он прошел с востока на запад, — пишет Сюаньцзан, — подчиняя всех непокорных; слоны не распрягались, солдаты не снимали доспехов. Спустя шесть лет он покорил Пять Индий»{119}. Разделение Индии на пять частей — северную (Уттарапатха), южную (Дакшинапатха), восточную, западную и центральную (Мадхьядеша, или Арьяварта) — было вполне обычным; но если именно это имел в виду Сюаньцзан, он чудовищно преувеличивал. Харша действительно подчинил себе большую часть северной Индии, но его победы зачастую были незначительными и недолговременными. На них потребовалось гораздо больше шести лет, и уж точно в число покоренных земель не входили Декан и юг.

Из лагеря на Ганге, где Бана оставил Харшу наслаждаться предвкушением кровавых побед, царь, вероятно, отправился дальше на восток. Праяга (Аллахабад), Айодхья, Сравасти, Магадха и кучка мелких царств на территории Уттар-Прадеша и Бихара, многие из которых находились под властью Шашанки, склонили колени до того, как охотник увидел добычу. Согласно гораздо более позднему источнику, великая встреча с Шашанкой из Рауды произошла близ Пундры в северной Бенгалии. Очевидно, Шашанка был побежден, но не настолько окончательно, чтобы лишиться царства, ибо он продолжал править Грудой и даже присоединил к ней части Ориссы и Магадхи. Только после смерти Шашанки примерно в 620–630 годах Харша успешно аннексировал эти царства и, вероятнее всего, разделил их со своим союзником из Ассама.

Другие его «кампании» и «завоевания» не менее туманны. То, что он действительно вторгался в северную Индию, от Кашмира до Аравийского моря и Бенгальского залива, подтверждается. Майтраки из Валлабхи в дальнем Гуджарате были вынуждены бежать из своей столицы, Кашмиру пришлось расстаться с ценной буддистской реликвией, Синдх и Орисса были оккупированы. Чтобы добраться до этих мест, нужно подчинить и те царства, которые стояли на пути или находились вблизи предполагаемой линии марша. То же и с царствами, которые подчинялись новым вассалам Харши, включая большинство горных государств Пенджаба. Если все так и было (Сюаньцзан не говорит, что эти страны имели независимость), можно предположить, что бессчетные царства и племена, протянувшиеся от восточного Пенджаба до Раджастхана и Мадхья-Прадеша, стали частью империи Харши. Но могли он удержать их, как долго и на каких условиях — неясно. Майтраки из Саураштры, например, вскоре вернулись в свою столицу в Валлахбе и, несмотря на союз с семьей Харши через брак, преследовали, по всей видимости, собственные политические цели.

Возможно, самый убедительный аргумент эфемерности империи Харши заключается в ее внезапном и полном исчезновении. Намеки на грядущие проблемы есть у Сюаньцзаня, который стал свидетелем покушения на жизнь Харши. Покушавшихся он называет «еретиками», так буддисты именовали недовольных брахманов. Очевидно, к VII веку не все религиозные трения решались в дружеских дебатах. «Подлость» Шашанки имела, скорее всего, много общего с его гонениями на буддистов и тем, что он срубил священное дерево Боддхи, под которым Будда обрел просветление. Кое-где в Арьяварте все было наоборот, ортодоксальный взгляд противоречил растущей приверженности и щедрости Харши по отношению к сангхам.

На пышной церемонии, организованной Харшей по поводу встречи с царем Камарупы, недовольные попытались поджечь башню, в которой размещалось изображение Будды. Харша, согласно Сюаньцзану, погасил огонь «не силой своих легких», а — что не менее чудесно — ринувшись прямо в пламя. Расстроенные фанатики-«еретики» заставили одного из своих совершить покушение на жизнь Харши. Убийца прорвался к Харше с ножом в руке, но тот, несмотря на возраст, ловко увернулся от удара, схватил и обезоружил нападавшего. Сюаньцзан высоко оценил мягкость, с которой обошлись с преступником. Только глава «еретиков» был «наказан», что, скорее всего, означает казнь. Остальные получили прощение. Тем не менее пятьсот брахманов были отправлены в изгнание. Очевидно, имел место если не мятеж, то по крайней мере тайный сговор.

О смерти Харши ничего не известно. Но когда в 647 году его правление закончилось, вместе с ним умерла и империя. Она просто распалась. Никакой Чандрагупта II не занял его место и не продолжил завоевания, ни один Ашока не пришел ему на смену, чтобы сохранить земли. Союзные царства попросту забыли об альянсе. Подчиненные династии продолжили старинную вражду.

Сам трон узурпировал один из министров-брахманов Харши, который позже был дискредитирован неподобающим отношением к посольству Китая. Харша поддерживал добрые отношения с новой империей Тан благодаря пробуддийским симпатиям, великодушному отношению к приезжим вроде Сюаньцзана и нескольким дипломатическим миссиям. Но, согласно китайским источникам, посольство Тан, прибывшее вскоре после его смерти, застало Индию в смятении. Китайцев ограбили и пленили, а посланник Небесного Императора едва спасся, сбежав в Тибет. Все это больше походило на соперничество религиозное, а не политическое. Из Тибета посол организовал поход возмездия, который, очевидно, завершился уверенной победой Китая, «вследствие чего Индия исполнилась почтения».

Хотя в индийских источниках нет указаний на это первое трансгималайское вторжение, хотя, скорее всего, это был только набег на северную Бенгалию, показательно, какой вакуум оставил после себя Харша. Благодаря Бане его личная слава осталась в веках, он также покровительствовал наукам, религиозному диалогу, писал пьесы, его часто сравнивали с Акбаром, величайшим из Моголов. Но будущие поколения индийцев не охраняет «Дом Харши», никакой «Век Вадханы» не хранит память о последнем чакравартине северной Индии и никакая «Канноджская школа» не продолжает опекать буддийские «университеты» наподобие Наланды (Бихар) или ученых вроде Баны. Раскаленные угли, столь щедро изрыгаемые Харшей, исчезли с шипением пара, когда над сердцем Арьяварты в северной Индии наконец разразился политический муссон.

Вокруг мандалы

Так было не везде. Имеется достаточно свидетельств, что идеал всемирного — или все-индийского — владычества просто сместился в другое место. Со смертью Харши продолжительная гегемония северной Индии окончилась. Через 16 лет после Харши арабы установили в Синде врата ислама, их задачу облегчило его вторжение в этот регион. Северо-запад или, другими словами, большая часть земель, ныне относящихся к Пакистану, был бесповоротно растоптан гуннами и не имел политического влияния. В самом сердце страны, в долине Ганга, активные династии из Кашмира, Бенгалии и Декана беззаконно вторгались на земли противников и захватывали их на короткое время. Атам, где Харше, со всей очевидностью, не удалось превратить гуптскую традицию верховенства в союз, пусть хрупкий и скоротечный, другие великие династии, особенно Декан и юг, усовершенствовали и воплотили эту идею.

Путешествуя по Индии, Сюаньцзан пересек область западного Декана, которую он назвал «Мо-хо-ла-ча». Перевод имен собственных с китайского обратно на санскрит часто допускает вольности толкования, но в данном случае сомнений нет: под «Мо-хо-ла-ча» Сюаньцзан подразумевал Махараштру. Это земля по обе стороны Западных Гхатов, некогда вотчина купцов Шатаваханов. чьи пещерные храмы изъязвили отроги этих гор. Потом земля перешла к Вакатакам, которые столь верно служили Гуптам, а сегодня это штат Махараштра со столицей в Бомбее. Сю-аньцзан нашел тамошние земли богатыми и плодородными, что отчасти правдиво, жителей честными, но суровыми, и среди них «отряды бойцов», которые, подкрепившись вместе со своими слонами спиртным, становились непобедимыми в бою. «Ни один враг не устоит перед ними», — писал путешественник, посему их царь может «презирать своих соседей»{120}.

Имя тогдашнего суверена — «Пу-ло-ки-ше», то есть Пулакешин II, и, согласно Сюанцзану, он лелеял далеко идущие амбиции. Около 630 года он без труда победил даже Харшу, который, хоть и собрал войска и способнейших командиров со всех «пяти Индий» и сам вел армию в бой, не сумел одолеть гладиаторов Пулакешина II или умерить его притязания.

Сюаньцзан и, несомненно, Харша считали ситуацию патовой. Пулакешин не без оснований праздновал победу. Он принадлежал к династии Чалукьев, которая заслуживает особого внимания из-за своего продолжительного влияния и многочисленных боковых ветвей рода (поэтому ее часто называют Западными Чалукьями). Чалукьи происходили из Карнатаки на юге и за несколько поколений достигли процветания за счет соседей, включая Кадамбов, своих прежних сюзеренов. Их столица, укрепленная Пулакешином I, основателем династии и первым, кто начал совершать жертвоприношение коней (он был дедом Пулакешина II), располагалась в Ватапи, ныне Бадами, небольшом городке, поднявшемся по обоим склонам ущелья в северной Карнатаке.

Там или где-то поблизости Чалукьи отпраздновали успех постройкой целой серии храмов, сначала вырезанных в скале, а потом, ко времени Пулакешина II, ставших отдельными зданиями. Это не были первые постройки храмов, дерево и кирпич использовали для строительства таких сооружений задолго до нашей эры. Не были они также и первыми каменными храмами: в Санчи, Наланде, Буддх-Гайе и нескольких других городах восточного Мадхья-Прадеша, Уттар-Прадеша и Бихара сохранились в различной степени (от разрушенных до слишком рьяно отреставрированных) несколько разрозненных храмов эпохи Гуптов. Но в Бадами и соседних городах (Айхола, Маха-кута и Паттадакал) богатство архитектуры и скульптуры возвещало новый синтез династии и жертвенности, в котором строительство храмов становится выражением и примером власти сюзерена.

На одном из этих храмов, довольно невзрачном сооружении, посвященном джайнскому святому в Айхоле, поэт Равикирти записал деяния Пулакешина II. Это свидетельство, напоминающее надписи Самудрагупты в Аллахабаде, обладает полезным свойством — датировкой, эквивалентной 636 году от Рождества Христова. Значит, этот храм — «один из самых древних храмов Индии, дата постройки которых известна»{121}, и, как упоминалось выше, предоставляет ценные сравнительные данные для хронологических вычислений, уходящих в глубь веков, вплоть до Ману и потопа. Равикирти, сравнивая свой литературный дар с талантом Калидасы, «индийского Шекспира», дает временную привязку: когда бы ни жил Калидаса, он точно был мертв к 636 году.

Важнее для Чалукьи подробный список завоеваний Пулакешина II. Поскольку тот взошел на трон после периода внутренней смуты, то должен был сперва упрочить свое положение в регионе Бадами, подчинив себе Кадамбов, Гонгов и других враждебных царей в Карнатаке. Вероятно, после этого он принял титулы махараджадхираджи и парамешвары («владыка прочих»). Западное побережье (Конкан) от Гоа до местоположения нынешнего Бомбея пало под его натиском, а несколько островов, включая, возможно, Элефанту, взял штурмом военный флот Чалукьев. На севере подчинились Малавы из Малвы и Гурджары из южного Раджастхана. В Гуджарате посадили наместника Чалукьев. Очевидно, армии Чалукьев пересекли реки Таити и Нармада и поэтому угрожали силам Харши и его союзников.

Затем в перечислениях Айхолы появляется сам Харша. Его фигуру легко узнать по расхожему штампу о «лотосовых ногах», сверкающие драгоценными камнями с корон тех, кто склонился перед его волей. Описывая этого выдающегося деятеля, поэт использует искусный каламбур. Существительное «харша» означает «радость», и победа Пулакешина описана фразой «Харша (радость) его врагов улетучилась от страха». Другой источник просто сообщает, что владыка Дакшинапатха (Юга) разгромил владыку Уттарапатха (Севера).

Цепь завоеваний Пулакешина протянулась на восток. Рассеяв соперников, он достиг Бенгальского залива в Ориссе. Большинство богатых земель, в том числе дельты Кришны и ГЬдавари, которые входят ныне в состав штата Андхра-Прадеш, были поручены заботам его младшего брата, чьи потомки основали династию Восточных Чалукьев, которая доживет до XI века, а потом сольется с союзным государством Чола из Тамилнада. От Венги, как будет названо царство Восточных Чалукьев, Пулакешин II завершил свой победоносный поход вдоль восточного побережья на территории Паллавов. И снова его воины и разъяренные слоны победили, а царь Паллава был вынужден искать спасение за стенами Канчипурама. Напрасно рассчитывая на продолжение завоеваний, Пулакешин оставил Паллаву и двинулся на юг. Он пересек Кавери и завершил свой поход, приняв заверения в дружбе от древних царств дальнего юга — Чола из дельты Кавери, Пандья из Мадурай и Чера с берега Керала.

Потом Пулакешин II, «властитель западных и восточных морей» и непререкаемый повелитель всей Индии к югу от гор Виндхья, вернулся в Бадами. Сюаньцзан называет его кшатрием, даже наделяет его великодушием и дальновидностью — качествами, редко приписываемыми «еретикам» правоверными буддистами, не говоря уж о врагах ненаглядного Харши. Другие китайские источники не упоминают о нем, но некоторые специалисты утверждают, что индийская делегация, которую принял Хушру II Персидский в 625 году, прибыла от царя из династии Чалукьев.

Сколь бы широко ни распространилась слава Пулакешина II, его деяния, перечисленные в надписи в Айхоле, весьма интересны с точки зрения индийских приоритетов. Предполагают, что эти победы, как и триумфы Самудрагупты, записанные на колонне из Аллахабада, даны в хронологическом порядке. Это невозможно доказать, но каков бы ни был порядок, он логичен. Пулакешин двигался по кругу через земли соседей. Юг, запад, север, восток, снова юг — вселенная, территорию которой объезжал царь, как Рагху в «Рагхувамше» Калидасы. Оба царя, в индийской терминологии, описали раджамандалу, диаграмму из концентрических «кругов царств», о которых подробно рассказывает Каутилья в «Артхашастре» и говорится в других политологических трудах.

В космологии Индии образ мандалы обычно служит картой. В центре — священная гора Меру, ось мира, вокруг нее внутренний круг разделен на четыре земли (двипа); одна из них, джамбудвипа («земля розового яблока») — это Земля. Окружает этот круг море, потом еще земля, потом снова море и так далее. Моря заполнены — или названы в честь — известными жидкостями, соленой водой в первом случае, патокой, вином, маслом и другими пищевыми продуктами. Для буквалистов вроде Томаса Бабингтона Маколея, для тех, кто приучен к научной определенности и рационализму европейского Просвещения, эти «моря патоки и масла» покажутся недостойным внимания бредом; единственная надежда Индии на прогресс в том, чтобы отбросить подобную чепуху. С этой целью Маколей в протоколе об индийском образовании в 1830-х годах осудил и с негодованием заклеймил индийскую культуру, настаивая на отказе индийских школ от санскрита и переходе на западный стиль обучения.

Не менее пренебрежительное отношение царило в XIX веке и к реконструкции истории Индии. Пышные описания лотосовых ступней предков и ярких, как звезды, ногтях безжалостно искоренялись из надписей и сасан в попытках извлечь достоверное ядро политической или генеалогической информации. Раджа-мандала — полезный символ политических отношений, пострадавших от такого подхода. Если вкратце, она являет собой следующую идею: точно так же, как космическая гармония зависит от иерархии богов и людей, активно участвующих в торжестве Дхармы, так и политическая гармония зависит от триумфа Дхармы через упорядоченную иерархию царей. Но поскольку эта земная иерархия постоянно под угрозой матсья-ньяя (синдрома «большая рыба есть маленькую»), требуется частая замена.

Раджа-мандала, в которой махараджадхираджа занял место горы Меру в центре или на оси, демонстрирует основной принцип такой замены. Непосредственные соседи центрального «царя царей», стоящего в первом круге, считаются его естественными врагами. В третьем круге есть потенциальные враги, в четвертом — естественные враги потенциальных врагов и так далее. По Каутилье, в этом основа всех внешних отношений и любого мирового порядка.

Дополнительно раджа-мандала, представленная в виде диаграммы, разделена вертикально и горизонтально на четыре квадранта, или четверти. Они соответствуют четырем двипам, землям мандалы. Дигвиджайя Харши, или «завоевание четырех четвертей», была притязанием на вселенское господство. Таким же образом махараджадхираджа, который стал чакравартином, «вращающим колесо» правителем мира, должен соединить обод со ступицей спицами завоеваний и союзов и заставить царей внутри каждого крута мандала-раджи согласиться и примириться с новым, самоцентрирующимся мировым порядком.

Эта география, даже геометрия империи чрезвычайно важна. Она предполагает, что «общество царей» неизбежно влечет за собой частое или, в случае Харши и Пулакешина, почти постоянное установление границ владений. Отсюда также следует, что конфликт становится делом династий, частным, но не интенсивным явлением. Вовлеченные в него отряды состоят, скорее всего, из профессиональных воинов, которые зависят от местного снабжения и транспорта, а в остальном не трогают земледельцев, как во времена Мегасфена. Символические акты подчинения весьма ценились — например, передача накопленных богатств, боевых слонов, музыкальных инструментов, драгоценностей и других символов независимости. С другой стороны, нет доказательств тяжелых потерь и повсеместной разрухи, которые должны сопутствовать хвастливым утверждениям об «уничтожении» противника, как нет и свидетельств экономического упадка. Наоборот, легкость, с которой «искорененные» цари восстанавливали свои царства, говорит о почти ритуальной форме войны, похожей на ту, что сохранилась до XX века в другом обществе индусских царей, а именно — на индонезийском острове Бали.

Вернемся в южную Индию VII века. Пока Пулакешин II праздновал победу над богатой страной Паллавов в Тамилнаде, царь Паллава приготовился снова вступить в бой. У Полилура, местечка близ Канчипурама, где британцы потерпят одно из самых тяжких поражений в Индии, царь Паллава заявил, что «уничтожит врагов», по-видимому Чалукья, и в 642 году выступил на Бадами. Записи Паллавов гласят, что Бадами был разрушен и что царь Паллава, Нарасимхаварман I, так привык наносить поражения великому Пулакешану II, что ему мерещилось слово «победа» на спине противника, когда тот снова обращался в бегство. Несомненно, что Нарасихба-варман вырезал запись о победах на камне в Бадами и после этого принял титул Ватапи-конда, «покоритель Ватапи» (т. е. Бадами).

Чалукьи не остались в долгу. Пулакешин, скорее всего, умер в разгар этих неудач, а царства Чалукьев подверглись нарастающему кризису. Но в 655 году один из сыновей Пулакешина, Викрамадитья I, предъявил права на престол, быстро восстановил независимость Чалукьев и вскоре вновь громил Паллавов. На сей раз Канчи сдался. Потом Паллавы снова нанесли ответный удар. Жаркая борьба двух самых могучих сил засушливого Декана и влажного берега Тамила продолжалась более ста лет с перерывами, когда Паллавы разбирались с Пандьями из южной Мадурай или шли на помощь союзникам со Шри-Ланки, а Чалукьи отвлекались на собственных врагов и на первое арабское вторжение в Гуджарат. Хороший и не такой уж редкий пример раджа-мандалы в духе Каутильи. Пандья, южные соседи и потому естественные враги Паллавов, помогали Чалукьям, тогда как соседи Пандья и их естественные враги, Черы из Кералы и цари Шри-Ланки, оказывали поддержку Паллавам.

Примерно в 740 году Викрамадитья II из династии Чалукьев снова захватил Канчи и на этот раз воспользовался возможностью оставить запись о своей победе. Его слова на мягком песчанике одной из колонн только что построенного Паллавами храма Кайласанатха все еще можно разобрать. Царь хвалится и победой, и своим милосердием к городу, который он пощадил, и к храму, которому вернул золото, тому принадлежащее. Показательно, как и в случае надписей Паллавов в Бадами, что, когда Паллавы вернули себе свою столицу, стереть эти надписи никто не пытался.

Кроме того, это почти непрекращающаяся военная кампания с регулярными «уничтожениями» вовсе не препятствовала царствованию. Сасаны, из которых мы получаем большую часть информации о столкновениях царств, продолжают появляться, а большие храмы, ныне хранящие память обеих династий, продолжают строиться. Нарасимха-варман I, вероятный победитель Пулакешина II, был также известен как Махамалла или Мамалла («великий воин»), в его честь назвали главный порт Паллавов Мамаллапурам (Махабалипурам). Там знаменитые резные храмы, раты, вырубленные из огромного куска камня, были построены при Нарасимха-вармане II (также известном как Раджасимха), который «принял в изобилии титулов — около 250» — и царствовал с 695 по 728 год. Он также построил так называемый Прибрежный храм и начал строительство Кайласанатхи в Канчи{122}.

Его современником из династии Чалукьев был Виджаядитья, внук Викрамадитья I и еще один обладатель многих титулов и многих храмов. Большинство построек в Айхоле принадлежат времени его правления. Он начал, но так и не завершил первый храм в Паттадакале. Паттадакал был построен на равнине, между городами-близнецами Бадами и Айхола. При потомках Виджаядитьи ему досталась роль церемониальной столицы империи Чалукьев. В первую половину VIII века храмы Чалукьев достигли такого размера и величественности убранства, что во всей Индии равных им нет до сих пор. Соперничать с ними могут лишь храмы в Канчи. Но они разбросаны по большому городу, где много построек более поздних периодов, а в Паттадакале, всегда остававшемся скорее поселком, нежели городом, чашка чая с молоком и поныне — предел роскоши, а храмы возвышаются над сырыми полями сахарного тростника.

Два из этих храмов, стоящие бок о бок, словно инопланетные машины, были построены двумя сестрами, которые по очереди становились женами Викрамадитьи II, того самого, что оставил свой знак на храме Кайласанатха в Канчи. Храмы-близнецы сестер, построенные в честь его победы, напоминают Кайласанатху и поэтому бесспорно принадлежат к так называемому дравидскому стилю (расцвет которого являет великий храм Чола в Тангоре, XI век). Другие, однако, и здесь, и в Айхоле демонстрируют черты криволинейных башен (сикхар), отличающихся от того, что мы привыкли называть Нагара, или северным стилем храмовой архитектуры (знаменитые примеры этого стиля — храмы Кхаджурахо). Есть также прямосторонние пирамиды, которые позже стали ассоциировать с храмами Ориссы, особенно Бхуванешвара. Кажется невероятным, если задуматься, что все эти вариации были разработаны архитекторами Чалукьев. Скульптура и иконография отражают влияние династии Гуптов и подразумевают, что завоевавшие большую территорию Чалукьи послужили «мостом» между севером и югом.

Их паллавские соперники рассчитывали на ту же связующую роль между культурами Индийского субконтинента и индийскими царствами на юго-востоке Азии. Ни у одного региона или династии Индии не было монополии на контакты с Юго-Восточной Азией. Мы знаем, что Бенгалия поддерживала регулярные контакты как с континентальной Юго-Восточной Азией, так и с архипелагами; Фа Сянь проплыл в Индонезию или Малайзию из бенгальского порта Тамралипти, а многие буддисты из Китая и Юго-Восточной Азии добирались до великого университета Наланды в Бихаре через тот же порт. Влияние Ориссы можно проследить в Бирме и Ост-Индии. Поскольку лучшего объяснения нет, вполне возможно, что имя «клинг», под которым индусы все еще известны на Суматре и в Малайзии, происходит от «Калинга», древнего Орисского царства. Похожим образом Карела и Гуджарат имели, по-видимому, регулярные контакты с Юго-Восточной Азией, которые существенно возросли после того, как арабы начали торговлю через Индийский океан.

Однако наиболее обширное влияние на Юго-Восточную Азию с V по VII век оказали Паллавы из Канчи. На материке в VI веке начало складываться новое царство. Центр его располагался в Камбодже. Скоро оно вобрало в себя Фунань, индуистское царство в нижнем течении Меконга, от которого, вероятно, и отпало, и возникло вновь, уже как великое кхмерское царство Ангкор. Его цари, как и многие властители Фунаня и Чампы (другое индуистское государство во Вьетнаме), почти всегда носили имена, оканчивавшиеся на «-варман», в точности как Паллавы. Еще важнее то, что они возводили свое происхождение к союзу местной царевны с неким Камбу. чьи потомки стали известны как «Камбуджа».

От этого слова произошли «Камбоджа» и «Кхмер». Но Камбуджа, как место и как народ, впервые упоминаются в эпосе и в пуранах. Они располагались на дальнем северо-западе Индийского субконтинента, в добрых трех тысячах километров от Камбоджи. Уже было высказано предположение, что сакральная география классиков санскрита имеет тенденцию к повторению, когда новые регионы санскритизируются (например, Матхура, Мадурай и Мадура в Индонезии). Немыслимое смещение Камбуджи с верхнего Инда к среднему Меконгу выглядит еще одним доказательством этой теории. Более того, приятие Камбу как общего предка, кажется, показывает, как такой перенос становится возможен, когда цари государств, лежащих в далеком Индокитае, требуют признания своих прав, полученных от приемного санскритского предка. Что еще более существенно, этот конкретный миф, скорее всего, есть версия истории брахмана Каундиньи и Ивового Листа, его местной царицы. А это, в свою очередь, «показывает определенное родство с генеалогическим мифом Паллавов Канчи»{123}, даже «поразительное сходство»{124}.

Отдельно от Индокитая Паллавы. как известно, были втянуты в династическую борьбу на Шри-Ланке, основали Мамаллапурам, удаленный торговый пункт, и установили дипломатические отношения с Китаем. Без сомнения, коммерческие, религиозные и политические факторы сыграли свою роль в усилении прямого, пусть и предполагаемого, влияния Паллавов на юго-восток архипелага. Найденная на Яве надпись сделана письменностью Паллавов, а самый ранний из сохранившихся индуистских храмов этого острова, маленькие вырубленные из камня алтари Гёдонг Сонго в туманных нагорьях Диенга, наглядно показывают связь с архитектурой Мамаллапурама.

В Индонезии, как и в Индокитае, важные политические события шли полным ходом. В VIII веке произошел переход от темной Шривиджаи к власти над морем и династии, которая могла править морской державой, протянувшейся от Суматры до Малайи, Таиланда, Камбоджи и Вьетнама. С точки зрения концепции национального духа водная империя Шривиджаи столь же важна для современной Индонезии, «пеласгического государства», как континентальная империя Маурьев для индийских централистов. Как Чампа и Камбожда, Шривиджая была тем не менее бесспорно индианизированным государством, хотя и более буддийским, чем брахманским. Ее столица, рядом с Палембангом на юго-востоке Суматры, скорее всего, была тем местом, где в конце VII столетия китайский ученый И-Цзин нашел процветающую общину монахов. От общины он получил предварительные сведения, а потом отправился в Бенгалию и Наланду. Вернувшись, он несколько лет жил среди буддистов Шривиджаи и работал над переводом текстов, приобретенных в Индии.

Также в VII или VIII веках на центральной Яве возникли соперничавшие, но, вероятно, связанные друг с другом царства Саилендра и Санджая. Происхождение этих царств и их отношений с Шривиджаей, не говоря уж об Индии, — предмет отдельного обсуждения, но одному из них или обоим нужно приписать первую славную фазу постройки храмов на Яве, которая началась примерно в 780 году. Как в Декане или южной Индии, храмы группируются внутри небольшой окружности, на сей раз с центром в Джокьякарте. Более того, много совпадений во всем, кроме мелких деталей, с нормами планировки и вертикали, обнаруженными в городах Паллавов и Чалукьев.

Единственным ярким исключением является скульптурный колосс Боробудура, наиболее выдающийся, таинственный пример культурных связей Индии и Юго-Восточной Азии. Возможным прототипом этой ступенчатой ступы беспрецедентных пропорций были, по предположению Сюаньцзаня, не дошедшие до наших дней ступы северной Индии, а также археологические свидетельства обширных руин и постаментов в таких городах, как Нандангарх и Пахарпур в Бенгалии. С другой стороны, если ступа была изначально холмом, который разбили на террасы и облицевали камнем, в ход могли пойти параллели с прихотливым террасным ландшафтом Явы и храмами ее доиндуистких горных божеств.

Археология этой постройки ничем не помогает разрешению вопроса. Начатое, очевидно, в 775 году, здание приобрело окончательный вид к 840-му, и за этот период его часто перестраивали и даже придавали иной статус. «Монумент был построен минимум в четыре этапа… он начинался как индуистский храм, а после второго этапа превращен в буддийское место поклонения»{125}. Как бы то ни было, общее мнение таково, что план первого этажа Боробудура, и в первоначальной версии, и в окончательном виде, представляет собой классическую мандалу. Четыре ее стороны, каждая размером примерно с ширину футбольного поля, постепенно зазубриваются, а углы скругляются настолько, насколько позволяет прямоугольное строение. Последовательные ярусы, внутренние круги на плане, повторяют тот же узор, пока три самых верхних не становятся на самом деле круглыми. Более того, каждый ярус доступен только с пролета ступеней, расположенных в центре каждой стороны. Соединяясь, они делят монумент на четыре четверти.

Похожий дизайн можно увидеть на плане современных храмов, стоящих напротив ступ и на Яве, и в Индии. Вертикали добавляют еще одно важное измерение этого символизма, как явствует из растущих амбиций потомков Чалукьев в Декане. Здесь нужно отметить, что постройка храмов стала царской прерогативой. Все, за исключением вспомогательных алтарей, служило цели выразить царское величие, произвести впечатление на подданных, напомнить о покорности вассалам и пригрозить врагам.

Поэтому «строительство храма, буддийского или индуистского, было важным политическим актом»{126}, «настолько же, насколько война является актом мира»{127}. Это может быть, однако, неверно истолковано. Когда новые исламские захватчики пересекли пустыню Синд и прошли отрогами Гиндукуша, династии Индии восприняли это с вопиющим равнодушием, поскольку они тратили все свои ресурсы не на укрепления и конницу, а на полет архитектурной фантазии. На самом деле, они встречали новую угрозу утверждением блистательно дерзкой веры в собственное превосходство и независимость.

Глава 9

ДХАРМА И ПРОТЕСТ

700–900 гг.

Зов муэдзина на заре

Быстрота, с которой последователи Пророка разносили свое учение из аравийских пустынь по всем краям, поразила мир. С 632 года, когда Пророк скончался, за 20 лет арабские армии, не имея боевого опыта, не умея правильно осаждать города, покорили почти все византийские владения в Сирии и Египте, а также империю Сасанидов в Ираке и Иране. Через 40 лет к их владениям добавились северная Африка, Испания, большая часть Афганистана и громадные пространства Средней Азии. Владения арабов растянулись на три континента, от Атлантики до Инда и от Нила до Аральского моря. Такое не снилось ни Александру Македонскому, ни Юлию Цезарю. Неудивительно, что мусульманские летописцы, географы и путешественники прославляли этот успех — он служил прекрасным доказательством истинности мусульманской веры. К 700 году Индия и Китай имели весьма неопределенные границы со своими исламскими соседями, точно так же, как и Франкское королевство в Европе, и то. что осталось от Византии.

Но долго поддерживать такой темп экспансии невозможно. Усиливалось сопротивление извне, внутренние трения приводили к восстаниям в провинциях. Когда в 750 году Омейядский халифат со столицей в Дамаске уступил место династии Аббассидов, сидевших в Багдаде, установился долгий период стабильности и культурного роста. На востоке арабы дошли до Инда столетием раньше, но очень редко переходили реку. В Афганистане их тюркские наследники — скорее грабители, чем правители — долгое время ограничивались тем, что разоряли североиндийские города.

Граница Индии с мусульманами начала постепенно обретать постоянные очертания. Она проходила по Инду, шла через Синд, который теперь находится в Пакистане, к Кабулу в нынешнем Афганистане. На протяжении трех столетий она оставалась почти неизменной. Каннодж и приграничные индийские княжества находились, подобно Константинополю, под постоянной угрозой захвата со стороны соседей, которые высоко ставили свою веру и хорошо умели воевать. Но никому не дано остаться непобедимым. Угроза, растянувшаяся на века, казалась менее опасной. Мнилось, что можно отбиться, что можно мирно жить рядом. В XIII веке Индия, хотя и раздробленная политически, наконец признала господство мусульман, но к тому времени ее структура управления стала более гибкой, чем хрупкие династические древа VIII века. Но и захватчики к тому времени, когда они утвердили свою власть над Дели, хотя и не растеряли нетерпимости к язычеству, но уже перестали тешить себя иллюзиями всеобщего обращения индусов и больше думали об Индии как о богатом земельном наделе.

Возможно, среди арабского войска, впервые вступившего в 663 году на индийскую землю через Боланский проход (возле Кветты в Белуджистане), было немало седобородых фанатиков, которые еще молились с самим Пророком. Боланский проход открывал удобный доступ из южного Афганистана в долины, тянувшиеся до самого Инда. Дальше на юг, в низинном Синде, до масштабного вторжения арабы устраивали отдельные набеги, приплывая на кораблях — многие привлекательные для грабежа места располагались у воды. Фактически первыми мусульманами, за 20 лет до этого прибывшими к индийским берегам, были новообращенные арабские купцы, торговавшие в портах западного побережья. Это происходило в портовых городах династии Майтрака в Саураштре, династии Чера в Керале и даже в городах ланкийских царей. К середине VII века в большинстве из этих городов уже имелись значительные мусульманские общины. Не вызывая вражды со стороны привычного ко всему местного населения, пришельцы продавали в Индии арабских лошадей, а покупали пряности. Торговля процветала, число чужаков росло. Этот торговый путь арабы прибрали к рукам — побережье Синда стало регионом особой важности. А до этого бухточки в устьях рек служили прибежищем для местных племен — прирожденных пиратов.

Непонятно, почему арабы не воспользовались побережьем Синда как плацдармом для вторжения в Индию. В VIII веке эта мысль была очевидна, хотя в VII столетии для арабских набегов более предпочтительной оказалась уже знакомая дорога через Кабул и Хайберский перевал. С другой стороны, Синд как морская гавань терял свою перспективность, потому что продвижение на восток вскоре уперлось бы в Тар (Великую Индийскую пустыню), где сейчас проходит индо-пакистанская граница. Даже история за тысячу лет накопила очень мало сведений об этих местах с тех пор, как Александр Македонский прошел мимо на кораблях, возвращаясь домой. Понятно, что к тому времени она была арианизирована, поскольку Александру оказывали сопротивление и на его пути встречались поселения брахманов.

Впоследствии в Синде распространился и, кажется, вышел даже на лидирующие позиции буддизм. Сюаньцзан, который путешествовал в этих краях всего за 20 лет до вторжения арабов, нашел бесчисленные ступы, среди них, возможно, и Мохенджо-Даро, который спустя 13 веков впервые пробудил у археологов интерес к хараппской цивилизации. Китайский паломник обнаружил также несколько сотен сангх, в которых обитали около 10 000 монахов. Интересно, что буддисты хинаяны, которых китайский махаянист всем сердцем отвергал, представлялись ему изнеженными, капризными и скандальными. Но народ в целом он описал как закаленный и порывистый, а их царство — одно из государств конфедерации Харша — как известное своими урожаями зерновых, скотоводством и экспортом соли{128}.

К сожалению, Сюаньцзан, писавший настолько правдиво, насколько это возможно для чужеземца, не упомянул о политической ситуации, разве что обмолвился, что некий царь Синда принадлежал к касте шудр. К тому же он был «честным и откровенным»; неудивительно, что при таких характеристиках он «склонялся к закону Будды». Предположительно, этот монарх принадлежал к династии Раи и, вероятно, был в этой династии последним. Согласно мусульманским летописям, в 640 году трон династии Раи захватил брахман по имени Чач. Мусульманские историки очень высоко оценили Чача, хотя тот и был неверным. В «Чач-намэ», исламской истории Синда, написанной в XIII веке, но отражающей события прошлого, рассказывается, как он установил границы своих владений.

От этого царства не сохранилось никаких записей, но можно предположить, что мусульманские историки упоминали его для обозначения границы владений Чача и местных дигвиджаев, дальше которой «завоеватели четырех сторон света» не прошли. Историки пишут, что на севере Чач дошел до Кашмира. Даже если это означает не Кашмирскую долину а просто территорию, которая тянулась тогда до самых равнин Пенджаба, брахман наверняка дошел до подножий Гималаев, потому что там была посажена чинара (платан) и деодар (гималайский кедр), отмечавшие границу. Такие деревья растут в горах. На западе Чач заявил права на Макран — прибрежный район Белуджистана, где посадил пальмы, а на юге добрался до устья Инда. Владениям Чача не хватало только Гандхары на северо-западе, чтобы занять всю территорию современного Пакистана. Как настоящий дигвиджая, он не завершил свои завоевания лишь из-за того, что восточная часть мандалы утопает в песках пустыни Тар{129}.

Зато именно Чач (или его наместник в провинции Синд) смог отбить нападение арабов через Боланский проход в 663 году. Больше нападений не было, и в 674 году, после славного правления, Чач «умер и отправился в ад» согласно записям правоверных мусульманских историков. На престол взошел его сын Дахир, который в 708 году встретил следующее, гораздо более решительное нападение арабов.

На этот раз причиной беды стало пиратство. Корабль, перевозивший женщин и детей погибших на Шри-Ланке купцов, попал в засаду у порта Дебал (возле современного Карачи). Его захватили ужасные меды — пираты. Жен и детей больных и погибших купцов царь Шри-Ланки передавал аль-Хаджаджу ибн Юсуфу, наместнику халифа в Ираке и всей восточной части империи. Произошел международный конфликт, вроде того, что случился в Аравийском море в конце XVIII века. Аль-Хаджадж потребовал, чтобы Дахир обеспечил освобождение пленных. Однако Дахир не мог этого сделать, даже если бы хотел. Он ответил: «Женщин захватили пираты, а над ними я не властен»{130}. Недовольный таким ответом, аль-Хаджадж послал к Дебалу боевые корабли. Они были разбиты, командующий погиб. Вторую эскадру ожидала та же участь. Неясно, сыграл ли Дахир в этих сражениях активную роль, но он ничего не сделал, чтобы осадить своих подданных, и аль-Хаджадж возложил ответственность на него. В 708 году ситуация разрешилась.

Командующим войсками халифата назначили Мухаммада ибн Касима — кузена аль-Хаджаджа и способного полководца. Его снабдили машинами для осады города и 6000 отборных сирийских солдат. Ничего не забыли — согласно одному из летописцев, Ибн Касим получил все, что просил, вплоть до ниток и иголок. Может, это просто фигура речи, но такой подход к сборам говорит о значительности похода и личности предводителя.

Осадные машины пригодились. Сухопутные войска требовались, чтобы подавить сопротивление жителей приморья, но в город они войти не могли. Даже манджаник, гигантский требушет, катапульта, которую обслуживали 500 человек, оказался бессилен против стен Дебала. Но тележку манджаника сделали короче и выше. Он смог бить дальше, и его пристреляли к башне главного городского храма, на которой вызывающе развевался ярко-красный флаг. После нескольких промахов последовал удачный выстрел, флаг упал, «и идолопоклонники познали горечь поражения». На самом деле горожане пришли в ярость и, желая отомстить за святотатство, полегли в бою. «Город взяли штурмом, и резня продолжалась три дня», — пишет аль-Биладури. Храм частично разрушили, его «жрецов» (вероятно, буддистов или брахманов) умертвили. Для четырехтысячного гарнизона, который остался в городе, построили мечеть.

Тем временем Ибн Касим двинулся в глубь страны, затем к западному берегу Инда. В летописях упоминаются какие-то «шаманы» (вероятно, шриманы или буддистские монахи) из «Неруна» (вероятно, Хайдарабад в Пакистане), которые рассуждали о ненасилии и пытались договариваться с захватчиками. Благодаря этой «пятой колонне буддистов»{131}, как язвительно назвал их известный историк, Нерун капитулировал. Дахир остался на другом берегу реки, в отчаянии, зато невредимый — Ибн Касим то ли не смог, то ли не захотел переправляться. Наконец из Багдада пришел приказ о переправе. У берега собрали мост из связанных между собой лодок. Один конец пустили по течению, и когда он пристал к другому берегу, солдаты сразу же ринулись вперед.

«Столкновение было ужасным», — пишет аль-Биладури. Остается вспомнить битву Александра Македонского с Пором. Снова индийское войско выказало невероятную отвагу и опять чашу весов склонили в сторону чужеземцев бежавшие в панике слоны. Сам Дахир сидел на спине хорошо всем заметного альбиноса. В зверя попала горящая стрела, и он бросился в реку. Там Дахир стал удобной мишенью. Со стрелой в груди, он продолжал биться, но едва остался без слона, как удар меча разбил ему голову. К вечеру, как пишет аль-Биладури, «Дахир умер и отправился в ад. идолопоклонники бежали, а мусульмане насладились убийством».

Мухаммад ибн Касим продолжил поход вверх по реке. Брахманабад (впоследствии Мансурах), затем Алор (Рохри) и наконец Мултан — три главных города Синда — были взяты штурмом или сдались в 710–713 годах. В летописях приводится астрономическое количество жертв, но аль-Биладури и «Чач-намэ» сходятся на том, что Ибн Касим был человеком слова. Если в обмен на капитуляцию он обещал пощадить жизнь и оставить в целости храмы, то выполнял обещание. С индуистскими и буддистскими учреждениями обходились так, «как если бы это были христианские церкви, еврейские синагоги или храмы волхвов (зороастрийцев)». Был введен налог для неверных — джизья. Теперь даже брахманы и монахи-буддисты были вынуждены просить милостыню и собирать пожертвования для храмов. Ибн Касим не был тупым мясником. Вполне возможно, что когда его покровитель аль-Хаджадж умер, он впал в немилость и был отозван, «народам Индии пришлось пожалеть об этом».

Аль-Биладури поясняет, что из-за кровной вражды с новым губернатором Мухаммада ибн Касима отправили в Ирак как пленника, а там замучили до смерти. «Чач-намэ» рассказывает об этом иначе и более подробно. Оказывается, Ибн Касим захватил двух девиц — дочерей Дахира — и отправил их в Багдад, в подарок халифу Валиду. Одна из юных царевен, по имени Сурьядеви, приглянулась халифу, но когда тот попытался ее приблизить, она «решительно его отвергла». Как девушка весьма почтительно объяснила, она сочла себя недостойной царского внимания, поскольку, когда они с сестрой томились в Индии в заточении у Мухаммада ибн Касима, их уже удостоили «любезности». Халиф был очень недоволен. Ущемленный в своих любовных стремлениях, он отпустил бразды терпения и немедленно продиктовал приказ зашить злодея в шкуру и привезти в столицу.

Приказ исполнили буквально. Вот где пригодились иголки с нитками. Ибн Касима, увязанного в тюк, снабженный ярлыком, отправили в Багдад. Через два дня долгого и мучительного пути он «препоручил Богу душу и отправился в мир вечный». Когда жуткая посылка была наконец доставлена Валиду, сестер-царевен позвали засвидетельствовать справедливость халифа. Радостно осмотрели они бледный труп и заключили, что с Мухаммадом ибн Касимом обошлись по всей справедливости.

«Ибо убил он царяХинда и Синда, разорил владения наших предков и низвел нас от царского чина до положения рабского. И посему отмстив за все эти обиды, мы признаемся в ложном навете, ибо цель наша достигнута».

Так Мухаммада ибн Касима «залатали» со всех сторон. Халиф снова разгневался «и в приступе ярости разбил себе тыльную часть руки». Затем он обрек царевен на вечное заточение{132}.

Как и большинство красивых историй, эту историки не принимают на веру, хотя с чего бы мусульманам придумывать столь лестный для неверных сюжет? К тому же эта история предлагает весьма вероятную причину опалы героического и уважаемого завоевателя Синда. Другую, такую же правдоподобную, найти непросто. Следующий арабский губернатор индийских провинций умер сразу по приезде, а его преемник не слишком повлиял на ситуацию, тем более что наступление арабов уже закончилось и сын Дахира отвоевал Брахманабад. Он же в 720 году согласился на предложение Багдада об амнистии и принял ислам, за что ему гарантировали безопасность и участие в управлении. Но, похоже, это был просто тактический маневр, потому что едва Омейядский халифат охватил кризис наследования, индусы тут же забыли и о новой вере, и о договоренности.

Вскоре сына Дахира захватил и убил Джунаид ибн Аб-дур-Рахман аль-Марри, который в 720-х годах покорил большую часть Синда и многие земли вокруг. Его преемники действовали менее успешно, и имеются сведения о том, что наместников халифа побивали союзные силы местных государей, пока арабы «снова не захватили то, что уже было в их руках, наказав окрестных мятежников». В первые годы существования Аббассидского халифата подобные события повторялись не единожды. Багдад редко контролировал провинцию целиком, пока в 870 году эмиры — наместники — не позабыли о вассальной верности халифу и не начали делить территорию между собой.

К X столетию провинция оказалась поделена между арабскими семействами. Одна из них правила в Мансурахе, на юге, вторая — в Мултане, на севере. В Мултане по-прежнему большинство населения было немусульманским. Повелители держали народ в повиновении угрозами разрушить город в случае мятежа. Если покорить народ было трудно, обратить его в ислам оказалось гораздо труднее. Языческие обычаи допускались, но лишь те, какие могли принести пользу, а прочие осуждались, и под рукой всегда было скорое правосудие, которое кончалось погромами и грабежами. Так было в Синде, так должно было стать в Хинде (то есть в Индии). Фактически правители Синда предвкушали оккупацию. Мухаммад ибн Касим прошел на восток до Канноджа, Джунаид пытал счастье в западной Индии, а другие правители могли продолжать их завоевания{133}.

Судя по отрывочным сведениям, их опыт не был особенно удачным. Аль-Биладури говорит о завоеваниях Джунаида до самого Бхаруча в Гуджарате и Удджайна в Малве. Судя по медному блюду, найденному в Наусари, к югу от Бхаруча, арабы прошли Саураштру и проскользнули мимо Качского Ранна или обошли его кругом. Это был тот набег, который стоил Майтракам города Валлабха, когда взбесившиеся слоны разрушили храмы. Наконец арабов остановили вассалы династии Чалукьев. Случилось это в 736 году.

На пути к Раджастхану Малва и Удджайн стояли отдельными городами, к тому же довольно воинственными{134}. В Раджастхане арабов тоже били, этим прославился молодой клан, который гораздо позже получил имя Гурджаров. Из этого можно заключить, что субконтинент перед лицом исламского нашествия не склонился с готовностью и не был столь безнадежно раздроблен, как хотелось думать британским историкам XIX века.

Расцвет династии Раштракутов

В индийских источниках мусульман, пришедших с первыми набегами, иногда называют яванами (греками), турусками (тюрками) или таджиками и персами. В любом случае, они были млеччха. Это слово означало чужеземцев, которые не умели правильно говорить, выходили за рамки кастовой системы, а самое главное — не почитали закон Дхармы. Мусульмане, как все млеччха, представлялись индусам очень злобными и несущими разрушение, вроде гуннов. Но нет никаких свидетельств того, что в них видели глобальную угрозу. Их миссия — насаждать мечом монотеистическую религию — была индусам настолько чужда, что ее попросту не понимали.

Несомненно, для такого отношения требовалась известная самоуверенность. Как писал великий арабский ученый II века аль-Бируни, «индийцы убеждены, что земля — это их земля, люди — это представители только их народа, цари — только их правители, религия — только их вера, наука — только та, что у них имеется». Он считал, что индийцам следует больше путешествовать и больше общаться с другими народами. И добавлял, что «их предки не пребывали в такой ограниченности»{135}. Говоря пренебрежительно об индусах, аль-Бируни только подтверждал впечатление, сложившееся по раннеисламским документам — Индия VIII–IX веков сильно деградировала в развитии. Ее открытия в области математики и других наук, хотя и погребенные под семантическим мусором и редко применяемые на практике, были охотно присвоены мусульманскими учеными. Аль-Бируни и сам занимался этим. Его известная в арабском мире ученость во многом обязана успехам в изучении санскрита и заслугам ученых Индии.

Особенности Индии, которые подчеркивал аль-Бируни в своем собрании критических отзывов, — ее размеры и богатства. В отличие от греков Александра Македонского, мусульмане хорошо знали о необъятности Индии и восторгались ее богатствами. Помимо таких экзотических товаров, как специи, павлины, жемчуг, алмазы, слоновая кость и черное дерево, Индия славилась умелыми мастерами и оживленной торговлей. Экономика Индии была, пожалуй, самой сложной в мире. Гильдии регулировали производство и следили за репутацией производителей. Дороги были безопасны, за портами и рынками тщательно следили, пошлины были низкими. Богатство ценилось и уважалось. На субконтиненте еще со времен Древнего Рима установился платежный баланс. Золото и серебро копились задолго до «золотого века Гуптов» и продолжали накапливаться. Изваяния Мамаллапурама и фрески Аджанты были исполнены столь же изящно, как рельефы в Санчи и Амаравати. Образы святых из чистого золота и храмы быстро становились царским достоянием, династии передавали их по наследству вместе с военными трофеями. Усердный мусульманин, обращая неверных, мог, проявив старание, добиться немалой выгоды.

Благодаря особенностям кастовой системы индийское общество тоже отличалось завидной стабильностью. Хотя в теории имелись четыре Варны, основанные на ритуалах и степени чистоты, и бесчисленные джати, относящиеся к роду деятельности, мусульманские авторы редко описывают эту систему правильно. Вполне может быть, что система была не такой уж и строгой. Цари из шудр или брахманов встречались столь же часто, как и те, чьи предки считались прирожденными кшатриями.

Ни одну касту не запрещали и не подвергали гонениям. Считалось, что принадлежность людей к кастам играет важную роль в экономике и политических процессах и налагает определенную социальную ответственность. Иными словами, чтобы быть гражданином, следовало быть подданным. Через лидеров, выбираемых сельскими и городскими собраниями представителей касты или гильдии, осуществлялись мириады государственных ритуалов. «Люди предпочитали скорее принять участие в ритуалах, чем выпасть из жизни общества. А принимая участие, они сами составляли эту жизнь»{136}. Например, ритуальная общественная поддержка требовалась для провозглашения нового царя или дигвиджая, введения нового налога или объявления похода. Благодаря таким советам представителей касты политический порядок можно было поддерживать и тонко регулировать.

Некоторые считают, что пассивное и статическое значение каста приобрела только после арабского завоевания, когда религиозная дискриминация и повальное налогообложение стали мешать политическому расслоению. Принадлежность к определенной касте, жизнь по ее правилам стали признаками «индийскости», индуизма. Понятие кармы — когда статус человека определяется предыдущими жизнями и может быть улучшен в следующей жизни хорошим поведением в этой. Карма дает рациональное объяснение системе, а также примиряет с ее неудобствами. Жизнь человека зависит не от прав, которые он имеет в своей касте, а от соблюдения обязанностей касты. Учение о карме впервые излагается в упанишадах. затем его переработали буддисты, и наконец оно, в кастовом обществе, легло в основу индуизма.

Согласно мусульманским наблюдателям, политически Индия состояла из множества царств, каждое из которых имело свою армию, в том числе пехоту, конницу и слонов. Аль-Бируни приводит багдадскую пословицу, что тюрки славятся конями, Кандагар (почему-то) — слонами, а Индия — войсками. Один из индийских правителей, некто Балхара, входил в число «четырех величайших царей мира», как пишет купец-путешественник, известный нам как Сулейман. (Остальными великими царями были правители Багдада, Константинополя и Китая.) Этот индийский царь царей постоянно находился под угрозой нападения, но с точки зрения Сулеймана, который во второй половине IX века неоднократно посещал Индию, это не были неизбежные случайные восстания.

Иногда индийцы отправляются в завоевательный поход, но такие случаи редки. Я ни разу не видел, чтобы народ одной страны подчинил своей власти другой народ, кроме одного случая, когда подчинили страну, следующую за Страной перца (то есть Малайское побережье). Если царь подчиняет соседнюю страну, он ставит над ней родича побежденного монарха, который правит от имени победителя. Жители от этого не страдают{137}.

И снова вспоминается Мегасфен и его описание того, как крестьяне спокойно пашут, пока армии бьются на соседнем поле. Хотя в ходе сражения пахарям могли нанести урон, либо одна из сторон могла обязать их кормить себя, никто не ждал от крестьян участия в боевых действиях. Воины сражались с воинами. Дхарма пахарей заключалась в том, чтобы пахать.

Вспомним со вздохом о такой возможности — и вернемся к династическим склокам VIII–XI веков. В Декане около 760 года закончилось славное правление Чалукьев из Бадами. Измотанные бесконечными войнами на юге с Паллавами из Канчи, Чалукья позволили одному из чиновников на севере забрать в свои руки значительную территорию в верховьях реки Гадавари в Бераре — регионе в центре Индии, главным городом которого является Нагпур. С 735–756 годов старшим в этой стремительно набиравшей влияние семье был Дантидурга. Поскольку его должность в империи Чалукьев называлась «раштракута», то есть глава области, то и династия, которую он основал, известна как Раштракуты.

Послужив верой и правдой Чалукье Викрамадитье II в войне с Паллавами, а может, и с арабами Синда, Дантидурга воспользовался смертью Викрамадитьи в 747 году, чтобы расширить свои владения. Скромный дигвиджайя, тщательно избегавший Карнатаки — оплота власти Чалукьев, — он распространил свою власть на большую часть Андхра-Прадеша, на часть южного Гуджарата и северной Махараштры. Кроме того, согласно изображениям на медных пластинах из Эллоры (это место считалось церемониальной столицей), он получил титул притхиви-валлабха. «Валлабха» означает «муж» или «любовник», а «притхиви» — «земля», также это имя богини земли, одной из жен повелителя Вишну. Выходит, это тот титул, который сокращенно назывался валлабха, а в мусульманских источниках записан как «балхара».

По сравнению с византийским императором или любым другим из числа «четырех повелителей мира», балхара возвысились быстро и сравнительно безболезненно. Дантидурга закончил карьеру дигвиджайи запоздалым противостоянием с царем из династии Чалукьев. который, тоже с опозданием, обнаружил конкурента у своих северных границ. Этот Раштракута одержал победу, хотя и загадочным образом. Успех, должно быть, обеспечила верная стратегия, поскольку придворный поэт поведал, что царь победил армию Карнатаки, лишь нахмурив бровь, не прилагая сил и не подняв оружия. Но столь же скромными оказались и плоды этой победы, если она вообще состоялась. Чалукья вскоре снова вышел на поле битвы, и Дантидурга больше не хмурился. Скончался он, скорее всего, в 756 году, как сказано в одной из записей, «из-за настойчивых посягательств очаровательных дам»{138}.

Поскольку он был бездетен, его трон наследовал дядя Кришна I. Именно Кришна покончил с Чалукьями. Вероятно, состоялась жестокая битва. Купец Сулейман, описывая «местность, лежащую за Страной перца», рассказывает, что Кришна так расправился с войсками своего недавнего сюзерена, что «океан войск Чалукьи вспахтали, и из волн возникла богиня царской славы». Бадами пал, и вся Карнатака присоединилась к владениям Раштракуты, а в ходе последующих кампаний та же участь постигла побережье Конкана и область Майсура, на которую вечно кто-нибудь нападал. Вдобавок на востоке один из сыновей Кришны разбил армию Чалукьев из Венги — одной из ветвей фамилии Бадами. После этого Восточные Чалукьи связали себя с Раштракутами династическим браком.

В 773 году, когда Кришна умер, Раштракуты уже были безраздельными повелителями Декана. Дальнейшие завоевания можно было вести только за счет южных царств или если перейти горы Виндхья в долину Ганга. Ни одна деканская династия не рисковала сразиться со знаменитыми конкурентами-ариями. Это сделал Дхрува Раштракута, положивший в 780 году конец короткому и беспорядочному царствованию своего брата. Для начала Дхрува обезопасил себя с юга, нанеся урон Гонгам и потрепав Паллавов. Затем в 786 году он перешел Нармаду — этакий Рубикон — и повел на север лучшие войска. Вскоре пала Малва. Следуя вдоль реки Чамбал проторенным путем, известным как Дакшинапатха, Дхрува пересек долину Ганга и овладел Канноджем.

Канноджский треугольник

Каннодж, расположенный у священного Ганга, даже во времена Харши считался северной столицей. Хотя к IX веку это была столица без царства, ее правитель оказывался марионеткой то одной, то другой династии, оспаривавшей право гегемонии над севером. Это были Палы из восточной Индии и Гуджара-Пратихары из западной. С появлением на сцене в 786 году Раштракутов из Декана противостояние стало трехсторонним. Продолжалось оно на протяжении двух столетий, и хотя не все подробности известны, по сохранившимся свидетельствам какая-либо из сторон периодически заявляла права на Каннодж и с большим пафосом претендовала на вселенское превосходство. Этот период иногда называют имперским веком Канноджа. Но хронология слишком запутана для подробного изложения событий. Даже от храмов и укреплений Канноджа осталось слишком мало для сколько-нибудь сносной реконструкции.

Гораздо интереснее самой борьбы происхождение ее участников. Мусульманские источники определяют всех троих словом «Рахми», «Рахма» или «Рухми». Возможно, это слово произошло от имени царя Дхармапалы, правившего в 775–810 годах и относившегося к бенгальской династии Палов. Мы знаем, что его страна располагалась на берегу, но простиралась в глубь суши довольно далеко. Там производили тонкий лен и благовония из дерева алоэ, царь владел 50 000 слонов, а войск у него было больше, чем у соседей. Дхармапала был сыном Гопалы, вероятно, основавшего династию в 750 году. Это редкий (хотя и не единственный, если вспомнить одного из Паллавов и царя Кашмира) случай, когда индийский правитель пришел к власти в результате выборов. Повелитель меньшего государства на севере Бенгалии был приглашен на царствование над всей Венгой, или восточной Бенгалией. Вскоре его власть установилась по всей Бенгалии и Бихару.

Дхармапала продолжил политику своего отца. Во времена Харши первую нерешительную попытку остановить нашествие ариев предпринял Шашанка, и получилось плохо. А Дхармапала, воспользовавшись смятением, вызванным мощным и внезапным наступлением Раштракутов, пришел в Каннодж и устроил великую церемонию, на которой поставил у власти собственного кандидата. Для священного церемониального омовения был использован личный золотой кувшин Дхармапалы, который тот одолжил, тонко подчеркнув свое главенствующее положение. Цари со всей северной Индии, включая каких-то яванов (возможно, мусульман из Синда), засвидетельствовали это событие и «почтили повелителя, склонив дрожащие венцы»{139}.

Однако большую часть столетия эти успехи подвергались оспариванию. Монархи династии Палов, как и Гупты, брали долговечностью. Дхармапала правил 40 лет. Девапала — его сын — столько же (810–850). К его коллекции «дрожащих венцов» вскоре добавились короны царей Камарупы (Ассам), Уткалы (Орисса) и, возможно, других стран, лежавших дальше к югу и северо-западу. На какое-то время жажда земного господства была утолена. И хотя в XI веке господство продержалось недолго, в X соперники династии Палов выглядели просто как мальчики с опахалами.

«Империя Палов гибла с подрезанными крыльями», — писал индийский историк{140}. Прервалась череда правителей «спокойного и благочестивого нрава»{141}. Один, взойдя на трон, стал аскетом, другие слушали духовных наставников и заботились о монастырях, процветавших во время правления династии Палов в Бихаре и Бенгалии.

Палы были буддистами, последней крупной индийской династией, преданной буддизму. К их заслугам можно отнести сохранившийся университет Наланды и колоссальное количество построек в Сомапуре, сегодняшнем городе Пахарпур, в Бангладеш, где кирпичные руины и фундаменты отмечают места, на которых стояли «крупнейшие буддистские постройки к югу от Гималаев»{142}. При этих царях также был основан важный учебный центр в Викрамашиле, где-то в Бихаре, на берегу Ганга. Об этих постройках слава гремела повсюду.

Скорее всего, Палы сыграли решающую роль в распространении буддизма как мировой религии. В их царство сюда стекались ученики из Синда, Кашмира, Непала, Тибета, Китая, Бирмы, Камбоджи, Шри-Ланки и Индонезии. Архитектура эпохи династии Палов, вероятно, оказала влияние на окончательный вид святилища Боробудур на острове Ява и ступ и храмов Пагана (Бирма) и Прамбаны (Ява). Изображения царей Пала, обычно выполненные на гладко отполированном камне или бронзе, занимают отдельное место в иконографии Тибета и Непала. Буддисты-махаянисты этих стран смогли распространить свое учение под покровительством этих владык.

Махаяна столь же отдалилась по географии и духу от того, о чем молился Пробужденный, как средневековое христианство отдалилось от событий Нового Завета. Хотя буддизм изначально стремился к рационализации человеческой жизни и этических принципов, игнорируя многочисленных богов и ритуалы в их честь, почти сразу же после смерти Будды учение оказалось в плену ортодоксальных религиозных практик. С тех пор оно обзавелось пантеоном боддхисатв, ворохом мифов и атрибутов, не хуже культов Шивы и Вишну. Многочисленные тары — женщины-боддхисатвы — составляли конкуренцию Парвати и Лакшми. В самом деле буддистские образы эпохи Палов страдают анатомическими преувеличениями, избыточностью голов и рук. и только опытный глаз сможет отнести их к буддизму.

В восточной Индии граница между буддизмом и небуддизмом размылась еще сильнее за счет того, что мантры (формулы для многократного повторения), янтры (мистические знаки), мудры (положения рук) и множество других практических приемов были связаны с тантризмом. Тантры суть эзотерические тексты неизвестного происхождения, очень трудные для восприятия, которые говорят о возможности приобщения к божественным силам и обретения сверхъестественных возможностей. Эта система знаний и ритуалов была окутана тайной. Некоторые из них скрыты за сексуальными образами и мифами о связи с шакти, божественной партнершей. Практикующие тантризм могут вкушать удовольствия, нарушая кастовые запреты в питании, одежде, вопросах пола, при этом сохраняя прекрасную репутацию, даже если божественная сила на них не снизошла.

Нетрудно догадаться, что все эти таинственные заклинания, темные науки и оргии далеко ушли от Срединного пути Будды. Хуже того, компромисс между ними оказался для буддизма пагубным. В конкурентной борьбе с другими культами за общественную поддержку сангха потеряла первенство, которым пользовалась со времен династии Гуптов. Народные культы южной Индии (так называемый путь бхакти) опередили буддизм в бегстве от власти брахманов и кастовых предрассудков. В то же время начались реформы Шанкары (788–820), брахмана из Кералы, взывавшего к чистому знанию ведического учения (веданты) и высокоморальным устоям, основам Благородного Восьмеричного пути. В результате область распространения буддизма в основном ограничилась окраинами — Синд, Кашмир, Непал и, конечно, центр империи Палов в восточной Индии.

Трудно сказать, насколько империя Палов была буддистским государством. Но то, что ее основатель— Гопала — был «избран», можно считать отголоском раннебуддистских представлений о статусе царя. Его последователи, хотя и назывались такими титулами, как махараджадхи-раджа и парамешвара, весьма почтительно относились к своим духовным наставникам, так что нетрудно предположить, что цари династии Палов продолжили дела славных предшественников — Аджаташатру, Бимбисары и Ашоки. Их покровительство буддистским учреждениям привело к последнему расцвету культуры и религии при Дхармапале и Девапале. Преемники же увидели лишь последние проблески этого расцвета.

Однако пристальный интерес индийских историков вызывают вполне земные соперники царей Пала в борьбе за превосходство в северной Индии. На западе династия Гурджара-Пратихара добилась власти больше, чем у Харши, и народного единства сильнее, чем у партии Конгресса. Это были цари «из народа, народные традиции, надежды и чаяния им были не чужды»{143}. «Религиозно-культурный подъем служил защитой от передовых отрядов ислама»{144} и «хранил учение о Дхарме». Несмотря на свое прочное положение, на довольно многочисленные упоминания в мусульманских источниках и на череду законных наследников, Гурджара-Пратихары остаются для нас столь же загадочными, как и их сложные титулы.

«Царь Джурза располагает бесчисленными силами, и ни у одного из повелителей Индии нет такой прекрасной конницы», — сообщал купец Сулейман в IX веке. И прибавлял: «Нет сильнее врага у веры Мухаммада». Более того, земля Джурзы уподоблялась языку. Если ее правителя определили верно, то это Саураштра, правитель Гуджарата. Название «Джурз», иногда «Джузр», считается одним из вариантов того слова «Гурзара» (или Гурджара). Это народность или местность, которую посетил Сюаньцзан. Она упоминается во многих надписях, в том числе сделанных великим Чалукья Пулакешином II в Айхоле. Сегодня это слово прослеживается в названиях «Гуджарат», «Гуджранвала» и многих других. Гуджарами (гуджурами) называются пастушеские сообщества, распространенные по всему Пенджабу, от северо-западной границы до Уттар-Прадеша. Такие перемещения слов с корнем «гудж» говорят о кочевой жизни гуджаров, «народа джурз». Считается, что этот народ происходит из местности у северо-западной границы. Оттуда он двигался в Пенджаб, а затем, в период вторжения гуннов, в западную Индию. Другие полагают, что миграции происходили в обратном направлении, что гуджары родом из западной Индии, а двигались они на север.

Аль-Масуди в начале X века не слишком много написал о Джурзе, зато много о «царе Канноджа по имени Бауура». Его войска оценивались невероятным числом в три миллиона человек. Они делились на четыре армии. Одна занималась мултанскими арабами, другая разбиралась с балхарами (то есть с Раштракутами), остальные две «были готовы встретить врага с любой стороны». Сказать такое можно только о Пратихарах, династии, которая в период с конца VIII до X века боролась за Каннодж с Палами, а затем была неожиданно подмята Раштракутами. А поскольку мы знаем, что Пратихары пришли из Раджастхана (одной из ветвей династии досталось владеть Гуджаратом), то, по общему признанию, земли и народы Джурз и Гурджар соотносят с Бауурой и Пратихарами. На самом деле Пратихары — один из гурджарских кланов, который потому и называют Турджара-Пратихарами.

Этот клан вызывает жгучий интерес в качестве предмета исследования еще и потому, что его нередко причисляют к так называемым раджпутам. Во времена мусульманского завоевания Индии и непосредственно перед ним раджпутам довелось играть роль часто героическую и всегда главную. Их владения находились не только в Раджпутане (Раджастхане), но и далеко за его пределами. Впоследствии там образовалось множество самостоятельных княжеств под властью британской короны. Фактически для британцев именно раджпуты представлялись хранителями духа индийских традиций. Полковник Джеймс Тоуд, историограф этого народа, писал: «В раджпуте я всегда вижу друга».

В начале XIX века Тоуд десять лет прожил среди сохранивших независимость раджпутов в качестве политического агента. Его книга «Анналы и древности Раджастхана» — одна из самых известных и обстоятельных работ, посвященных Индии, в британской науке. На ее страницах Тоуд защищает идею общего происхождения племен Раджастхана и древней Европы. Он рассматривает обобщенные «скифские племена», хотя это всего лишь вариант гипотезы об индоиранском происхождении, которую высказывали такие филологи, как Джонс. Поскольку многие раджпутские кланы претендовали на эпических и ведических предков, Тоуд устроил в родословных пуран настоящие раскопки. Он доблестно выяснил, где находилась вотчина каждого клана. Но самой главной загадки так и не разгадал. Он не смог объяснить, почему раджпуты, столь заметные в индийской истории на протяжении 2-го тысячелетия н. э., не фигурируют в 1-м. Иными словами, откуда взялись раджпуты?

Эту загадку не раскрыли до сих пор. Даже если раджпутские кланы, вроде Пратихаров, были и в самом деле гурджарами, их путь все равно не проследить раньше 500 года. И вновь возникает вопрос — откуда взялись гурджары?

В некоторых семейных преданиях как у гурджаров, так и у раджпутов говорится, что их род происходит из района горы Абу. Над росистыми долинами у подножия горного плато в южном Раджастхане горел великий священный огонь, у которого прародители этих кланов получили звание кшатриев и были включены в царственные династии, восходящие к повелителям Раме и Кришне, потомкам Солнечной и Лунной династий. Понятно, что в недалеком прошлом в силу каких-то драматических событий положение этих кланов существенно улучшилось. Но по-прежнему неизвестно, происходят ли они из туземных диких племен, живших, подобно арабам, в пустыне и двинувшихся на лучшие земли. А может, они жили в одной из тех древних республик или союзов племен, которые, как жители Яудхеи в западной Индии, оказывали яростное сопротивление Рудрадаману (согласно надписи в Джунагадхе) и Самудрагупте (согласно надписи в Аллахабаде)? А может, они еще раньше пришли откуда-то из-за пределов Индии? Это загадка.

Зато точно известно, что Гурджара-Пратихары социально и политически отличались от своих соперников в борьбе за Каннодж — Палов и Раштракутов. Появившись на сцене, они оказались самой успешной среди гурджарских династий. Завоеванные земли они отдавали вассалам, которые часто приходились им родственниками. Когда же их «империя» распалась, то образовалось несколько могущественных царств, правители которых тоже объявляли себя кшатриями и гурджарами-раджпутами. Свободные, основанные на родственных связях отношения позволяют говорить, что у Гурджаров-Пратихаров почитались нормы племенного и родового общества. В отличие от буддистов Палов, они придерживались религиозного разнообразия: некоторые поклонялись Вишну, другие Шиве, богине Бхагавати или богу солнца. И в отличие от Раштракутов, которые прославились как настоящие приверженцы ритуального очищения, гурджары страстью к обрядам не отличались. Их структура управления была менее формальной, менее строгой и, наверное, более эффективной. Вырвавшись из мандалы прежних традиций, они создавали новые отношения, определившие жизнь общества на многие века вперед.

Тем не менее известно, что Гурджара-Пратихары пользовались традиционными титулами. Ватсараджа, который пришел из Удджайна и правил Малвой и большей частью Раджастхана в 80-х годах VIII века, носил титулы махараджадхираджи и парамешвары. Его сын, впервые нападавший на Каннодж, хотя и был разбит Дхрувой, продолжал носить эти звания и добавил к ним новые. Его звали Нагхабхата II, он был первым из своего рода, кто отнял у Палов Каннодж и посягнул на завоевания ариев. Его успех был недолгим, зато Бходжа, его внук, с лихвой возместил это упущение. Бходжа правил более полувека (836–886). Он и его сын Махендрапала при помощи войн и союзов собрали под своей властью больше владений, чем кто-либо из современников. В то время как империя Палов при наследниках Девапалы переживала упадок, а Раштракуты пребывали в нетипичном для них бездействии, Бходжа, казалось, повелевал царями и царствами на широкой дуге от Саураштры до Магадан и Бенгалии.

Если Каннодж стал для Бходжи столицей, то Гвалиор — естественная твердыня на стратегическом Южном пути, к югу от Агры — служил для империи точкой опоры. Вблизи этого места обнаружена большая часть самых важных надписей эпохи династии Пратихара. Отвесные и непрестанно укрепляемые утесы Пзалиора отбрасывали тень на северную Индию, как стрелка барометра, показывавшая политический климат. В 950 году он достался Чанделам из Бунделкханда, которые вскоре прославились как строители бессмертного Кхаджурахо. Потеря Гвалиора была верным признаком распада империи Пратихаров. Вскоре эта крепость отошла к Каччвахам из Джайпура, затем к Томарам из Дели. Именно один из Томаров построит на залитых солнцем утесах Гвалиора непревзойденный дворец Ман Сингх. Все эти династии наперебой соревновались в могуществе и искусстве мастеров на территориях, которые были владениями Пратихаров.

Только в борьбе с Раштракутами Бходжа добился немногого. Раштракуты постоянно прорывались на север сперва при Дхруве (780–793), затем при Говинде III (793–814) и наконец гораздо позднее, при Индре III (914–928). Если Бходжу сравнивают с Юлием Цезарем, то Говинду III — с Александром или Арджуной{145}. После победных действий на юге он развернул великолепную дигвиджайю на севере, разгромив Нагабхату II из династии Гурджара-Пратихаров где-то под Гвалиором и подчинив себе Каннодж и палийские владения. Как водится, южные царства постарались воспользоваться его отлучкой, но он вскоре вернулся и «осчастливил» их своим визитом. К 805 году Говинда подмял династии Ганга, Чера и Пандья и обрушился на Канчипурам. Говорят, что деканские барабаны были слышны от гималайских ущелий до берегов Малабара. Говинда оказался поистине непобедимым. Но ни он сам, ни его наследники не стали заниматься устройством империи. Стилем Раштракутов было подчинение соседних династий, и только.

Утверждают, что Раштракуты преследовали гораздо более сложные задачи. Целью было не просто доминировать в арийских владениях, но присвоить их и переместить. Не просто сотворить историю, но переиначить географию, перенеся священное сердце арийских владений в Декан. Они сделали столицей город Маньякхета (современный Малкхед) — на стыке границ Махараштры, Карнатаки и Андхра-Прадеша. Раштракутов привлекло расположение между двумя великими реками Декана — Годавари и Кришной. Это так напоминало землю между Джамной и Гангом, где во времена «Махабхараты» сражались на поле Куру Пандавы. Это новая Арьяварта, деканское Междуречье. А Маньякхета должна была стать деканским Хастинапуром или Канноджем. Там, в огромном зале, Раштракуты собирались восседать перед золотым «размером больше жизни человеческой» образом божества и оттачивать церемонии, посвященные правителю мира и победе Дхармы.

До того как сделать Маньякхету столицей, Раштракуты покровительствовали хорошо известной современным туристам Эллоре, расположенной в северной Махараштре, на притоке ГЬдавари. Здесь, у двухкилометровой скальной стены, изрытой наиболее знаменитыми пещерными храмами Индии, они посвятили себе уже существовавшую буддистскую постройку Это громадная, но легкая и изящная вихара До Ткал, в три этажа высотой, с залами и внутренними дворами поистине дворцовых масштабов. Как указывают надписи, Дантидурга также покровительствовал соседнему пещерному храму Дасаватара. Обе постройки были, очевидно, временными, потому что дальше «скальную улицу» продолжает более новый и удобный на вид храм, начатый при Кришне I. Этот храм, хотя и напоминает архитектуру эпохи Чалукьев в Паттадакале, сам архитектурой не является — это скульптура. Весь храм Кришнешвара, или Кайласа, как его еще называют, целиком вытесан из скалы со всей территорией, с кельями, усыпальницами, воротами и колоннами. Если верить изображению на медной пластине, сделанному в то время, даже боги, глядя на это чудо, являли свою милость, в восхищении перед творением человеческих рук. Сам его творец был восхищен не меньше. «О, как я мог создать такое!» — восклицал он.

Храм Кайласа, бесспорно, самый искусный и внушительный из всех вырезанных в скале памятников в мире. Он словно подтверждает статус Балхары как одного из четырех великих царей мира. Но и показывает, насколько удалось Раштракутам присвоить географию арийских святых мест. Гора Кайлас в Гималаях — земная обитель повелителя Шивы. Новый храм Кайласа в Эллоре тоже из камня и посвящен Шиве. Он как бы перемещает гору Кайлас в Декан, делает покатые горы Виндхья деканскими Гималаями. Подобным же образом к новому Кайласу была добавлена усыпальница с изображениями Ганга, Джамны и Сарасвати — трех арийских речных божеств. Как мы знаем, царь Дхрува, придя на север, «отнял у врага его реки». Это можно отнести и к божествам, но скорее всего речь идет о том, что он действительно «увез с собой воду из этих рек в больших кувшинах». Таким образом, Раштракуты не только обзавелись собственным Кайласом на севере владений, но и привезли в Декан из центра Индии реки{146}.

Любая империя, даже если она повелевает всей землей, когда-нибудь приходит к концу. Государство Раштракутов к концу X века потеряло могущество из-за набегов растущей империи Чола на юге и Парамара (еще недавно владений Гурджара-Пратихаров) на севере. А вместе с империей умерла мечта о деканской стране ариев, хотя на юге ее тут же попытались возродить танджорские Чолы. Они тоже дойдут до самого Ганга и тоже бережно повезут его воду домой, к устью реки Кавери.

Но до того времени центральную Индию уже разорят первые вторжения мусульман. После этого все действия по перенесению священных мест будут больше напоминать отчаянные попытки их спасти. Настоящая страна ариев подверглась надругательству. Топот коней Чолов, пришедших напиться из Ганга, был лишь эхом нашествия гораздо более грозного врага, которого не заботили золотые мечты и монастыри в скалах, построенные в Древней Индии.

Глава 10

НАТРАДЖ, ЦАРСТВО ТАНЦА

950—1180 гг.

Лев из Газни

До самого X века не слышно ни о каких столкновениях с мусульманами, кроме арабского завоевания Синда и набегов на Гуджарат и Раджастхан в начале VIII века. В самом деле, отношения между мусульманами и индусами часто были вполне дружественными. Говорят, царь Раштракуты нередко защищал купцов-мусульман. Как писал один из них, «никто не относился к арабам с таким участием, и подданные следовали его примеру»{147}. Если следовать принципам мандалы буквально, то Раштракуты видели в западных соседях Гурджара-Пратихарах прямых врагов. Следовательно, соседи врагов — арабы — были потенциальными союзниками. И если формальный союз не заключали, то, возможно, лишь потому, что эмиры Мансураха и Мултана редко могли оказать индийскому «царю царей» серьезную помощь, а вовсе не потому, что они исповедовали ислам.

Точно так же арабы рассматривали Гурджара-Пратихаров как врагов и никогда не могли быть уверены, что те не замышляют очередной поход. Титул «пратихара» означает «хранитель дверей или ворот». Но считается, что династия так называлась, чтобы отметить свое происхождение от пратихары Айодхьи, города повелителя Рамы. С другой стороны, по мнению Раштракутов, они годились, только чтобы стеречь ворота новообретенной страны ариев.

А последнюю следовало охранять, и не только от мусульман, хозяйничавших в Синде, но и от соседей-разбойников, в том числе и кашмирских царей. Около 900 года гурджарские владения в Пенджабе лишились изрядной части Кашмира возле реки Чинаб. Сперва ее заполучил строитель империи, царь Бходжа, затем она сдалась на милость Гурджара-Пратихаров. Как пишет Калхана — автор важнейшей летописи Кашмира, — пришлось пожертвовать пальцем, чтобы сохранить остальное. На востоке Пенджаба у мусульман все еще не было ни малейшей власти, зато на западе амбиции Багдада распространялись на территорию Афганистана и Туркестана. Если и можно говорить об «индийском бастионе против исламского авангарда», то находился он не в Каннодже на Ганге, а в Кабуле на Инде.

Здесь, в государстве, напоминавшем о кушанской Гандхаре, протянувшемся вдоль северо-западной границы и в глубь Афганистана, в середине IX века правила индийская династия, которая сохранилась в истории под именем Шахи. Это название происходит от титула «шахиншах», царь царей, который Кушаны позаимствовали у Ахеменидов. Аль-Бируни связывает эту династию с царем Канишкой. Возможно, это не домысел, поскольку Сюаньцзан в VII веке упоминал о царях Кабула, сохранивших верность буддизму. Вскоре дворцовый переворот, в точности такой же, какой организовал в Синде Чач, положил конец правлению царя-буддиста и возвел на трон министра-брахмана по имени Лаллия. Именно он и его наследники положили начало индийской династии Шахи, которая в IX веке считалась одной из самых известных.

Калхана пишет, что «слава об их могуществе затмила всех царей севера, как солнце затмевает звезды». Он сравнивал их страну с Арьявартой, которую обрамляли не Гималаи и горы Виндхья, но туруски (тюрки) и прочие многочисленные варвары. Но в ее пределах цари и брахманы хранили святость. В Пенджабе продолжались столкновения подданных Шахи с гурджарами, кашмирцами и синдцами, которые иногда выступали как союзники, а иногда становились врагами. В Афганистане владения Шахи простирались на большую часть территории к югу и востоку от Кабула. Они и были утрачены первыми. В 870 году пал сам Кабул. Из афганских владений Шахи удержали только Ламган — часть долины реки Кабул к западу от Джелалабада. Но Пенджаб сплотился и устоял. Новая столица была основана сперва в городе Хунд, или Охинд, на Инде, возле Аттока, а затем, по всей видимости, в Лахоре.

Тем временем афганские владения у Шахи откусывали мусульмане, готовые к дальнейшим походам. После завоевания Ирана и Туркестана местные тюркские племена приняли ислам. Но арабское влияние слабело, и власть Багдада в Средней Азии сменилась властью Бухары, откуда династии Сафаридов и Саманидов правили исламской империей, простиравшейся до самого Гиндукуша. В 963 году амбициозный, но опальный полководец Алп-Тегин повел армию из Балха, пересек Гиндукуш и захватил Газни — город на кабульско-кандагарской дороге, имевший стратегическое значение. Сам Алп-Тегин, бывший тюркский гулям, захватил трон. Ему наследовал Себук-Тегин — тоже бывший раб и тоже полководец — в 977 году, когда возвышению уже ничто не могло помешать. Имперские амбиции Себук-Тегина привели к конфликту с Шахи. В 986 году, как пишет мусульманский историк Феришта, «Себук-Тегин, призвав к войне за веру, разорил окрестности Кабула и Пенджаб».

Царь Джайпал Шахи был крайне недоволен. «Видя несметный ущерб, что наносится его земле всякий миг… раздосадован и безутешен, он не нашел иного спасения, кроме как самому взяться за оружие». Он успешно собрал огромную армию и повел ее к северо-западной границе, чтобы встретить Себук-Тегина на укрепленной позиции среди скал Ламгана. Здесь индусы и мусульмане сошлись в битве.

Армии собрались, каждая у своей границы. Каждая принялась нападать на другую. Они бились, как только могли, пока земля не покраснела от крови убитых, и львы и воины обеих армий, обессиленные, не отступили{148}.

Иными словами, войска нерешительно топтались на месте. Среди львов Газни, в первых их рядах, был Махмуд, старший сын Себук-Тегина, о котором ходила дурная слава. Но даже он, будущий разоритель тысячи крепостей, не смог придумать, как прорвать ряды солдат Джайпала. Затем вмешались силы природы — по версии летописцев, подействовали молитвы мусульман, а возможно, в Афганистане просто началась зима. Летопись уподобляет буйство стихии концу света: «На неверных с небес пал огонь, за ним с грохотом посыпался град, вихрь рвал деревья с корнем и швырял на них, густой черный туман их окутывал»{149}. Джайпал решил, что время вышло, и немедленно запросил мира, пока его войска, не имевшие теплой одежды, спешно отступали. Себук-Тегина такой поворот событий приятно удивил, он выторговал себе слонов и несколько крепостей. Наконец последовала сцена в духе империалистических войн XIX века или конфликтов сверхдержав века XX: замерзшие и несчастные неверные отправились назад, в Индию, через жуткое ущелье реки Кабул, а торжествующие моджахеды Себук-Тегина наблюдали за ними со скал.

Джайпал не сразу понял, что проиграл. Его войско считалось превосходным, и потерпело поражение оно не из-за слонов. Вернувшись домой, он поступил с послами Себук-Тегина как с врагами. В ответ Газневид вновь «отточил меч своих устремлений» и обрушил его на несчастный и уже беззащитный народ Ламгана. Мусульмане вошли во вкус, принялись резать язычников, грабить и жечь храмы в таких количествах, что рука летописца «онемела их считать».

Джайпал вновь посчитал себя обязанным взяться за оружие и отомстить за дерзкое нападение. Аль-Утби, юный секретарь Махмуда, писал, что царь Шахи собрал стотысячное войско, но мы располагаем гораздо более поздним заверением Фершиты о том, что в нем присутствовали отряды из Канноджа, Аджмера, Дели и Калинджара. Если это верно, мобилизацию провели в тех прежних владениях Гypджара-Пратихаров, которые считались землями раджпутов. Каннодж, видимо, все еще находился под властью Пратихаров. Амджар (в Раджастхане) входил в территорию, управляемую раджпутами Чахаманами. Город Дели был основан в 736 году, но все еще оставался не особенно важным поселением и принадлежал раджпутам Томарам харианской ветви. Калинджар (к западу от Кхаджурахо, Мадхья-Прадеш) служил твердыней восставших раджпутов Чандела. К тому же сам Джайпал, возможно, был раджпутом из клана Бхатти. Поскольку его имя и имена его потомков оканчиваются на «-пал», это может указывать на разрыв с прежними Шахи, которые были брахманами.

Себук-Тегин в своей ставке на вершине горы ничуть не удивился. «Он чувствовал себя подобно волку, который собирается напасть на стадо овец», — пишет аль-Утби. Конницу Гкзневидов поделили на две части, по 500 коней каждая, врага окружили и обрушили на него оба отряда по очереди. Очевидно, в этот раз битва разыгралась на равнине, вероятно, где-то под немилосердными небесами Ламгана. «Конница у индусов была хуже, она ничего не могла поделать против сил Себук-Тегина», — заявляет Феришта. Скученные и смятые жестоким напором, они «страдали от жара, что исходил из этой железной печи». Убедившись, что войско неприятеля как следует «замесили и подрумянили», Себук-Тегин бросил в атаку главные силы. Поднялась такая пыль, что «меч было не отличить от копья, человека от слона, а храбреца от труса». Когда же пыль улеглась, исход сражения стал вполне ясен. Войско Шахи было разбито, и тех, кто не нашел свою смерть на поле брани, резали в лесу или топили в реке. Пощады не давали никому — Бог повелел убивать неверных, а «Божьи повеления не терпят оговорок».

Вместе с двумя сотнями слонов, «безмерной добычей» и множеством афганских новобранцев, жаждавших богатств Индии, Себук-Тегин приобрел этой победой западную часть Пешавара, в том числе и Хайберский перевал. Этот уголок субконтинента на краю индийской земли мог служить плацдармом для новых набегов. Их, однако, отложили на будущее. Себук-Тегин повел войска через Гиндукуш на север и, одержав ряд побед в Герате, был признан наместником багдадского халифа над огромной областью, включавшей весь северный Афганистан, Хорасан и восточный Иран. Умер Себук-Тегин в Балхе в 997 году, а наследовал ему сын Махмуд, закрепивший завоевания отца в Средней Азии.

Хотя Махмуд и считается военным гением, в Индии его поклонников немного. Окажись Сатана в индийском пантеоне, этот полководец бесспорно был бы признан его аватарой. Он был «ущербен сверх всякой меры». Птядя на себя в зеркало, он однажды заметил, что вид царя должен радовать глаз подданных, но природа обошлась с ним так своенравно, что он теперь может олицетворять несчастье{150}. Его империя, которая протянулась от Каспийского моря до Инда, являла собой еще более потрясающее зрелище. Какие несчастья могут быть у того, кто сумел собрать все воедино? Воплощая в жизнь заповеди о долге всякого честного мусульманина истреблять неверных, Махмуд был вынужден содержать и обеспечивать значительную регулярную армию, чтобы Газни был не просто столицей, а средоточием власти и оплотом ислама. Он решил, что этого проще всего добиться, если хорошенько потрясти неверных соседей и отобрать их пресловутые сказочные богатства. Поэтому он взял себе за правило ежегодно совершать набеги во славу Божию и во славу Газни. Вознамерившись, как объясняли, «прославить каноны веры, принести закон и слово правды и явить силу правосудия, он обратил свой взор к Индии». Начало было положено шестнадцатью кровопролитными набегами за несколько месяцев после сезона дождей 1000 года.

Благодаря сообщению современника аль-Утби и некоторым дополнениям Феришты, о вторжениях Махмуда Газневи известно больше, чем о каком бы то ни было походе со времен Александра Македонского. Мы знаем даже несколько дат. Если взять за отправную точку день, когда Махмуд нанес сокрушительное поражение Джайпалу, которого все еще терзало чувство долга, — то есть 8 день месяца мухаррам 392 года хиджры (27 ноября 1001 года), то датировка дальнейших событий согласуется очень хорошо. Эта битва произошла под Пешаваром во время второго вторжения Махмуда. На сей раз Джайпал, он же «враг Божий», «презренный гяур», «грязный язычник» и т. д., командовал гораздо меньшими силами. Тут он потерял «всего» 15 000 человек, а сам был взят в плен вместе с многочисленной родней. Хотя Джайпала и освободили за выкуп в 50 слонов, он посчитал, что, сдавшись в плен, нарушил правила своей касты. Он поступил благородно — отрекся от престола в пользу сына, Анандапала. Затем он, подобно Калану, взошел на собственный погребальный костер.

В 1004 году Махмуд вернулся в Индию. На этот раз он перешел Инд и после ожесточенной битвы взял город Бхатия (предположительно, на реке Джелум). Но там его застал сезон дождей и стали тревожить вылазки противников — он растерял большую часть добычи и собственного обоза. На следующий год он решил напасть на Мултан, где эмир, хотя и был мусульманином, исповедовал исмаилизм — шиитскую ветвь ислама. Анандапал отказался обеспечить Махмуду безопасный проход через свои владения, и вскоре его земля снова ощутила на себе «длань убивающую, заточающую, отнимающую и сжигающую». Мултан пал, «мятеж, враждебность и ересь были подавлены», а слава о Махмуде донеслась до Египта. Аль-Утби восторженно писал, что она превосходит славу самого Александра.

Набеги продолжались. В 1008 году Анандапал потерпел от Махмуда самое сокрушительное поражение. В тот раз Махмуд овладел всем Пенджабом, а затем взял мощную крепость и храм в долине Кангра (Химачал-Прадеш), где хранились сокровища династии Шахи. Оттуда Махмуд вывез золотые слитки по 180 килограммов каждый и серебряную глыбу весом в 2 тонны, а монет — на семьдесят миллионов царских дирхемов. Там же оказался разборный дом, весь из чистого серебра. Но Махмуд никак не мог насытить жажду убийства, порабощения индусов и присвоения чужого добра — его аппетит разгорался. В 1012 году жажда привела его в Тканесар — древнюю столицу Харши, к северу от Дели. Анандапал, чье царство сократилось до маленького клочка земли в восточном Пенджабе и чье положение почти не отличалось от положения вассала, попытался вмешаться. Он предложил Газневиду выкуп слонами, драгоценными камнями и уплатой ежегодной дани. Предложение было отвергнуто, Тканесар вскоре пал, а «султан вернулся с таким количеством награбленного добра, что не смог его пересчитать». «Благодарение Богу, защитнику всего мира, что он снискал такую честь для ислама и всех мусульман», — пишет аль-Утби.

В 1018 году пришел черед Матхуры, знаменитого места паломничества, священного для почитателей повелителя Кришны, известного скульптурами времен династии Гуптов. Колоссальные каменные изваяния главного храма Матхуры поразили даже Махмуда. Уже озабоченный постройкой в Газни медресе и мечетей, он подсчитал, что для сооружения подобного храма требуется по меньшей мере двести лет и сто миллионов дирхемов. Аль-Утби указывает, что храм «просто невозможно описать». Но осквернить его посчитали возможным. После того как со священных изображений ободрали тонны золота, серебра и драгоценных камней, храм постигла та же участь, что и многих других до него — его «сожгли огнем и нефтью и сравняли с землей».

Когда Махмуд дошел до Ганга, разграблен был и сам Каннодж. Похоже, столица Пратихаров с ее «семью крепостями и десятью тысячами храмов» была почти беззащитна. И к ней подступили беспощадный Газневид и его кровожадные фанатики. Аль-Утби цитирует письмо, которое написал Бхимпал — вероятно, царский сын — одному из наименее склонных к пораженчеству советников отца. Он призывал индусов сопротивляться этой новой форме тотальной войны. Письмо выдает нерешительность Бхимпала.

Султан Махмуд не таков, как государи Хинда… Нужно найти спасение от него, ибо армии бегут от одного лишь имени его и его отца. Мне видится, что рука его гораздо сильнее твоей, поскольку он никогда не довольствуется одним ударом меча, и его войско никогда не довольствуется взятием одной горы из многих. Значит, если решишь бороться с ним, ты будешь побит. Впрочем, поступай, как сам знаешь{151}.

Из этой кампании Махмуд вернулся с богатой добычей в 20 000 000 дирхемов, 53 000 рабов и 350 слонов. Затем последовали еще более дальние походы туда, где сейчас находится Мадхья-Прадеш, на раджпутов династии Чандела. Эти набеги оказались не столь успешны, но в 1025 году он нацелился на Сомнатх — еще один город-храм и место паломничества. Чтобы добраться до священного места берегом полуострова Саураштра, требовалось пересечь «пустынные земли» Раджастхана от Мултана до Джайсалмера и зайти далеко в глубь Гуджарата. Для Махмуда это были новые земли и самый рискованный поход. Но, взяв с собой только верблюдов и конницу, он пересек пустыню, чем сильно удивил врага, и в кратчайшие сроки добрался до Саураштры.

Укрепления Сомнатха выглядели весьма внушительно. Но оказалось, их охраняют не войска, а полчища брахманов и вереницы паломников. Плохо вооруженные, они бросались на врага в слепой ярости, защищая знаменитый храмовый лингам (фаллический идол повелителя Шивы). Для опытных солдат Махмуда с веревками и лестницами взобраться на стены было делом техники. Дальше последовало такое побоище, что даже мусульманские летописи не в силах скрыть, как тяжело пришлось захватчикам. Одна из них упоминает, что «ужасающая резня» произошла перед храмом.

Толпа за толпой входили защитники в храм Сомнатха, сжимая шеи руками, плакали и страстно молились ему (идолу). Затем двигались вперед, их убивали, и лишь немногие остались в живых… Число мертвых превысило 50 000{152}.

Взятая в храме добыча золотом, серебром и камнями составила 12 000 000 дирхемов. Но больше, чем добыче, Махмуд был рад возможности разрушить огромный позолоченный лингам. После того как с лингама сняли позолоту, он самолично «обрушил на него свой меч», хотя здесь скорее потребна кувалда. Затем куски идола были увезены в Газни и вделаны в ступени новой мечети Джами Масджид, чтобы их там попирали ногами правоверные мусульмане.

Этот жест набожности (или, если угодно, святотатства) ознаменовал зенит в судьбе Махмуда. Он предпринял еще один поход в Индию, вылазку в Синд, но в 1030 году умер. Память он оставил о себе долгую. «Махмуд был царем, давшим миру счастье и прославившим мусульманскую веру», — пишет Феришта. Историк признает, что иногда Газневи был подвержен, как говорили некоторые, «презренному пороку алчности», но всякий раз, как он утверждает, это делалось из благородных побуждений{153}. Махмуд оказывал покровительство великому ученому аль-Бируни, а также поэту Фирдоуси, хотя последний и считал его скрягой. Он украсил город Газни и превратил его в процветающую столицу. Даже противники-индусы не могли обвинить его ни в чем, кроме жестокости и идолоборчества.

Трудность изучения столь хорошо задокументированной биографии состоит в том, что избыток сведений может запутать. Излишнее прилежание летописцев порождает преувеличения и повторы. Несмотря на все жестокие и грабительские походы, Махмуд захватил очень мало земель. Во время его правления были присоединены только владения Шахи в Пенджабе. В других районах — в Кашмире, центральной Индии, в Гуджарате — он даже не пытался ни закрепить завоевания, ни обеспечить присоединение новых территорий. На самом деле ему и самому не всегда бывало просто уйти. Крупные раджпутские крепости Гвалиор и Калинджар так и не покорились, хотя он нападал на них. Все попытки обратить индийских князей в ислам и сделать своими вассалами принесли очень скоротечные результаты.

Превосходные качества конницы Махмуда во многом объяснялись возможностью получать коней среднеазиатских пород. Его войска вдохновлялись религиозным фанатизмом, перспективой богатой добычи и женщин на этом свете и чем-то не менее хорошим на свете том. С другой стороны, отсутствие рвения у индийских воинов вполне понятно. Самое большее, на что они могли рассчитывать, сражаясь с дикими гази, — быстрый конь и невеликий шанс остаться в живых. Если удавалось одержать победу, то она сулила лишь возврат отнятого. Истребление млеччха индусам радости не доставляло. Есть многочисленные свидетельства об индусах северо-западных областей, которые принимали и ту и другую веру и время от времени сражались за Газневидов.

Трудно их за это упрекать. Такая решительность, какую выказывали Шахи, редко встречалась среди соседей-правителей. Калхана, в летописи которого «Раджатарангини» встречаются ссылки на немусульманские источники того времени, приводит интересный пример. В 1013 году Трилочанапал, сын Анандапала и последний из рода Шахи, чтобы оказать Махмуду сколько-нибудь серьезное сопротивление, вынужден был просить разрешения пройти на территорию Кашмира. Газневид шел по его следам, и царь занял укрепленную позицию над обрывистым краем долины, в районе горного хребта Малых Гималаев Пир-Панджал. Оттуда он попросил помощи у кашмирского царя Самграма-раджи. Тот прислал своего военачальника по имени Тунга. Некогда Тунга был пастухом, затем полюбился царице Кашмира. Будучи опытным воином, он решил, что сможет выгнать Газневида в два счета. Он был так уверен в своем успехе, что не принял никаких мер предосторожности — не выслал разведки, не поставил на ночь караулы. Трилочанапал попытался остудить его задор. «До тех пор, пока не узнаешь, как собрались действовать туруски, тебе следует укрепиться на этой горе и смирить нетерпение», — сказал он воеводе. Но Тунга не послушался. Он даже перешел реку, чтобы сразиться с малым разведывательным отрядом Махмуда. Тут подоспел и сам Махмуд — непревзойденный тактик — со всей военной мощью. Тунга взглянул на сплоченные ряды врага — и бросился наутек, а его войско рассеялось в горах.

Однако сообщают, что Шахи еще некоторое время сопротивлялся. По всей видимости, Трилочанапал был вытеснен с последнего рубежа обороны и начал отступать в Кашмир. Пока он тянул время, Махмуд сам ушел из долины. Так Самграма-раджа сохранил независимость страны, и Кашмир еще три столетия простоял под управлением индийских царей из династии Лохара. «Кто может описать величие Трилочанапала, которого даже бесчисленные враги не смогли одолеть в битве?» — вопрошает патриотически настроенный Калхана. Как ни странно, это смог сделать мусульманин, верноподданный Махмуда Газневи. Шахи обязаны своей эпитафией аль-Бируни, величайшему ученому того времени.

Теперь индийская династия Шахи прервалась, и от великого некогда дома не осталось ни следа. Нужно сказать, что при всей величественности, они никогда не опускались до низменных страстей, творя только дела добрые и праведные, и были они мужами благородными{154}.

Тигры Танджура

Для индусов в круге перерождений смерть — всего лишь преддверие новой жизни. Разрушительное действие становится созидательным, как учит Шива, прозванный Натараджа, Повелитель Танца, ведущий мир к гибели, а значит, к возрождению. Знакомый нам образ этого божества, где он кружится посреди мешанины из рук, ног, прядей волос и в сиянии языков пламени, впервые встречается в тамильских бронзовых статуэтках X века. Можно предположить, что в смутные времена возрастала популярность как идеи, так и образа. Но это время для тамильского юга можно считать скорее золотым веком, чем беспокойными временами. А если судить по официальным восхвалениям всякого правителя со времен Ашоки, Индия постоянно переживала циклы порядка и беспорядка, созидания и разрушения, экспансии и распада.

Династии гибли, уступая дорогу еще большему количеству династий. Божества объединялись, давая в результате еще больше богов. Похоже, нашествие Махмуда тоже способствовало восстановлению. На месте разрушенных им величайших храмов севера были построены другие, хотя столько богатств, сколько увез Газневи, больше не набиралось нигде. На каждый низверженный идол поднималось два новых. Геракл мог бы посочувствовать Махмуду. На каждые 50 000 истребленных им язычников другие 50 000 собирались в новых местах паломничества. Каннодж и Матхура сравнялись по влиянию как раз в тот момент, когда начался новый архитектурный подъем — другие династии тоже принялись строить храмовые комплексы. Это совершенно противоречит мнению, что вторжение мусульман застало Индию истощенной и ослабленной. Вряд ли подобное можно сказать об обществе, которое строило такие памятники, где боролись друг с другом такие амбициозные династии, хранились такие богатства и бурлили такие религиозные страсти.

Самое большое в Индии скопление храмов — в Бхуванешваре, столице современной Ориссы. Эти храмы строили долгие века, при многих династиях. Тем не менее они поразительным образом выдерживают единый стиль — похожие на ананас шикхары со строго горизонтальным членением, будто состоящие из отдельных слоев. Самые ранние из них датируются VII веком, самые поздние — XIII. Самые же знаменитые среди них — восхитительная Муктешвара, непорочная Раджарани и колоссальный Лингараджа. Все они построены в период с конца X до конца XI века. И если на западе храмы Матхуры и Сомнатха сравнимы друг с другом, то и на востоке стали возводиться постройки того же уровня.

А между ними, в Кхаджурахо. церемониальной столице Чанделов, возвели постройки, еще больше примечательные. Из примерно двадцати рядом стоящих храмов ни один не построен раньше X или позже начала XII века. На стенах храма Вишванатха, возле любимого быка Шивы по имени Нанди, есть надпись, сделанная во время правления царя Дханги. Именно в это время Махмуд Газневи ходил войной на Индию. Рядом стоит Кхандария Махадева — крупнейший и сложнейший храм всего знаменитого комплекса. Он тоже построен приблизительно в то десятилетие, когда Газневи напал на Калинджар, твердыню Чанделов. Возведение храмов было поистине делом политическим. Не существовало более надежного способа показать, что династия Чанделов устояла и перед Пратихарами, и перед вторжением мусульман.

Последующие набеги идолоборцев при Мухамеде Гкоре и султанах Делийских привели к появлению многих храмовых комплексов X–XII веков на севере Индии. Бхуванешвар и другие места Ориссы пощадили только потому, что туда было слишком далеко добираться, чтобы мусульмане обратили на них внимание. Кхаджурахо, вероятно, уцелел благодаря временному запустению, в которое пришел при Чанделах, когда главные политические центры государства переместились к востоку.

Через 500 лет, когда британский антиквар капитан Берт натолкнулся на «значительное число красивейших храмов Индии, сосредоточенных в одном месте», он обнаружил, что там все заросло деревьями. Искусственные пруды и каналы пересохли и заболотились. Как и Ангкор-Ват, «открытый» в Камбодже изумленными французами, храм простоял в запустении несколько веков. Его священные символы и сложная топография мало-помалу уничтожались джунглями. Его не восстанавливали и не пытались повторить где-либо в другом месте. Анри Муо, нашедший Ангкор, почти слово в слово повторил слова удивленного Берта, которого местные крестьяне привели к Кхаджурахо: «Глядя на эти прекрасные памятники старины, воздвигнутые народом, до сих пор живущим в такой варварской стране, я не мог описать своего изумления»{155}.

Надписи, сделанные в эпоху Чанделов, приоткрывают некоторые интересные страницы истории этой династии, а изобильно представленная иконография Кхаджурахо дает представление о том, насколько значительным было это место для шиваитов{156}. Страна была не такой уж «варварской». О том, какие в Кхаджурахо проводились обряды, о значении храма в экономике и престолонаследии мы можем узнать, рассмотрев объекты, о которых сохранилось больше записей и которые не простояли так долго в запустении. Эти места нужно искать там, куда не докатилась волна исламского нашествия, особенно на тамильском юге.

Набеги Махмуда на междуречье Ганга — Джамны на западе совпали с другим внезапным вторжением, на этот раз в восточную Арьяварту. Как ни странно, это нежданное нападение исходило с южной оконечности полуострова. Там, вдалеке от бескрайних равнин северной Индии и лесистых гор Виндхья, где когда-то Харша разыскивал свою овдовевшую сестру, вдали от Нармады, у которой Раштракуты бросали вызов имперскому Канноджу, от голых плоскогорий Декана, где Чалукьи оспаривали силу Паллавов, среди тиковых лесов и горных пастбищ Восточных Гхатов, в стране вечного лета, где река Кавери разливается болотистой дельтой, в которой так хорошо родится рис, — там, на самом южном краю Тамилнада, идолоборчеству Махмуда нашел достойный ответ Раджендра I, царь Чола.

Это случилось приблизительно в 1021 году, как раз перед тем, как Махмуд обратил внимание на Сомнатх. Потускнела слава деканских Раштракутов, направление, в котором шли в завоевательный поход армии Маурьев и Гуптов, сменилось на противоположное. Впервые южноиндийская династия вторглась на север. И это был не самый авантюрный их поход. Добившись решающего влияния на севере Индии, Чолы стали самой благополучной династией со времен Гуптов. С точки зрения литературы, архитектуры, скульптуры и изобразительного искусства их наследие не менее значимо, нежели гуптское. Благодаря этому и надписям на медных табличках недавно ученые смогли восстановить довольно подробную картину жизни государства Чола. Она далеко не всегда совпадает с картинами жизни других царств того времени. И, как всегда, чем больше известно, тем больше возникает споров. Но теперь во всяком случае можно проследить границы династий, как территориальные, так и временные.

Дравидский народ чола впервые упоминается в надписях Ашоки. Видимо, он заселял дельту реки Кавери еще с доисторических времен. Во времена долгого владычества Паллавов на тамильском юге — с VI до IX века — он находился под властью боковой ветви более агрессивной соседней династии. Но по мере того как Паллавы проигрывали вендетты с Чалукьями, потом с Раштракутами в Карнатаке, а затем с Пандьями в Мадурае, амбиции Чолов росли. Решающее сражение состоялось в 897 году, когда Паллавы переживали кризис наследования, а Адитья Чола отразил вторжение Пандьев. Результаты получились ошеломляющими. Могучие Паллавы расстались с Тондаймандалой (район современного Мадраса), в том числе с Канчипурамом и Мамаллапурамом. После этой победы Адитья стал именоваться Мадураиконда (Покоритель Мадурая). Он уставил берега Кавери каменными храмами. Его сын Парантака вначале продолжил дигвиджайю, но в 949 году потерпел сокрушительное поражение от Кришны III, последнего из великих Раштракутов. Теперь Раштракуты стали именовать себя Покорителями Канчипурама и даже Танджура, столицы Чолов. Потерянные владения Чолы отвоевывали в течение последующих сорока лет.

Возобновилась экспансия Чолов при Раджарадже I, в 985 году. Походы на юг принесли победы над Пандьями и их «надменными» союзниками Мерами в Керале. Теперь оба этих царства считались владениями Чолов. В это же время было предпринято вторжение на буддистскую Шри-Ланку, древняя столица которой — Анурадхапура — была захвачена, а ее ступы разграблены с жестокостью, достойной великого Махмуда. Затем Раджараджа, как пишется, покорил еще «12 000 старых островов». Эта фраза может означать что угодно, но считается, что имелись в виду Мальдивы.

На севере Чолы столкнулись с яростным сопротивлением династии, которая только что скинула власть Раштракутов. Избавившись от своих сюзеренов, эти новые повелители Декана считали себя одной из ветвей вездесущих Чалукьев из Бадами и Айхолы. Обычно их называют «поздние Западные Чалукьи» (Кальяна и Карнатаки), но путают с другой веткой — ранними Восточными Чалукьями (Венги и Андхра-Прадеша). Но Восточные Чалукьи смотрели на Чолов как на союзников и покровителей. А поскольку старая династия Западных Чалукьев противостояла новым Восточным, Чолы оказались вовлечены в усобицы и Венги, и Декана.

Чем больше побед одерживали Чолы в северных походах, тем большая добыча им доставалась и тем больше охватывала их газневидская жадность. Надпись, сделанная в государстве Западных Чалукьев, гласит, что в Биджапуре — одной из провинций государства Чолов — армия вела себя особенно жестоко. Резали женщин, детей и брахманов, насиловали девочек из высших каст. Маньякхета, старая столица Раштракутов, была разграблена и разрушена. Чолы не всегда вели себя так, но их усилий хватило для того, чтобы сделать из Западных Чалукьев не послушных подданных, а закоренелых врагов. Древняя вражда между горной Карнатакой и низинным Тамилнадом некогда уже привела к войне между Чалукьями из Бадами и Паллавами из Канчи, а теперь обернулась противостоянием между Чолами и новыми Западными Чалукьями. Зато старые Восточные превратились в верноподданных путем династических браков с Чолами.

Эти северные походы, по всей видимости, планировал, а то и возглавлял сын Раджараджи I, который воцарился в 1014 году как Раджендра I. Он не только закрепил завоевания отца, но и увековечил его достижения. Он построил в Танджуре храм. Храм строился пятнадцать лет и с момента открытия до сегодняшнего дня мало изменился. До сих пор он остается самым примечательным и, по мнению многих, «самым высоким и большим во всей Индии»{157}. А для многих он еще и самый любимый. Вдобавок он скрывает целую Книгу Судеб из надписей и маленькую галерею слегка потускневших рисунков эпохи Чола. Монументальный лингам в главном святилище, под куполом 65-метровой шикхары, посвящен повелителю Шиве. На это указывает и название храма — Брихадешвара. или, как он назвался изначально, Раджараджешвара, «Храм Повелителя Раджараджи», то есть Шивы. Название подразумевает важную деталь — храм посвящен и царю, и его богу.

Мусульманские летописцы времен Махмуда нередко возмущались вереницами прихожан, музыкантов, танцовщиц и служителей, которые всегда окружали места индийских богослужений. И если даже для Матхуры или Сомнатха цифру в 500 брахманов и столько же танцовщиц можно посчитать преувеличением, разве не ясно, что в Танджуре их было гораздо больше? И конечно, царь и придворные вкладывали средства в постройку, украшение храма, одаривали его землями, продуктами и драгоценностями, чтобы он мог содержать этих людей и проводить обряды. За храмом числились участки плодородной земли по всему государству Чолов, вплоть до Шри-Ланки. Некоторые из этих владений он сдавал внаймы. Иными словами, храм обладал правами города, служил центром перераспределения богатств и центром, объединяющим царство. А поскольку за его экономикой присматривали царские чиновники, цари могли вмешиваться во внутренние дела храма{158}.

Из надписей следует, что главным меценатом выступал сам Раджараджа, и многие из его даров были военными трофеями. Они насчитывали 230 кг золота, а серебра еще больше и уйму драгоценных камней. Другим храмам тоже доставалось от царских щедрот. Для Чолов, как и для Газневидов, грабеж был насущной необходимостью и главным оправданием военных авантюр. Возможно, постоянные походы и проявления либеральности в промежутках между ними — единственное, что могло скреплять воедино империю Чолов. Такие «геройские» нападения на соседних царей и походы в дальние земли можно было с легкостью применить «для домашних нужд». Ими измерялась царская доблесть и мера самодержавной власти.

Иногда царство Чолов сравнивают с Франкским королевством средневековой Европы. Известный французский историк Жорж Дюби пишет: «Что касается этих королей, их престиж являлся отражением либеральности. Они присваивали огромное количество добра только для того, чтобы более милостиво одаривать»{159}. При каждом из королей этот процесс оказывался «вершиной системы свободного обмена, пронизывавшей всю ткань общества и делавшей институт королевской власти реальным регулятором экономики». Комментируя это наблюдение, американский специалист по древней истории южной Индии проводит очевидную параллель. «Сокровища, накопленные на благие цели Карлом Мартеллом или Карлом Великим, не идут ни в какое сравнение с добычей, награбленной Раджараджой в землях Чера и Пандья, а потом отданных великолепному храму в Танджуре»{160}.

Это замечание о «политике грабежей и дарений» заканчивается выводом о том, что Чола унаследовали государство крестьянское и сегментарное, составные части которого пользовались большой степенью автономии и имели общественное имущество. При отсутствии сильного чиновничьего аппарата в центре собирать налоги было чрезвычайно трудно. Такое же положение дел могло существовать во времена Паллавов и даже раньше, но о периоде Чола мы располагаем более достоверными данными. Некоторые слова, упоминаемые в надписях, могут быть чиновничьими титулами. И другие моменты указывают, что происходило построение более централизованного, послушного, налогооблагаемого общества.

К примеру, надписи в Танджуре свидетельствуют, что была введена практика предоставлять землю брахманам (брахмадейя), чтобы обеспечить царю поддержку духовенства. Такие владения по милости царя наделяли брахманов могуществом и властью. Таким образом, брахмадейя стала путем к дальнейшей политической интеграции. А поскольку брахманы обладали знаниями о культуре земледелия — то и к повышению урожайности. Вероятно, Чолы проводили дарения регулярно, так что в каждом районе их государства появилось по 2–3 брахманских поместья. Фактически брахмадейя стала «местным ядром властной структуры династии Чолов с функциями интеграции и контроля окружающих поселений»{161}.

Схожим образом Чолы впрягли в государственную повозку различные культы, связанные с популярным на юге движением бхакти (благочестия). В темном преддверии между главным храмом и внешними стенами храма в Танджуре есть рисунки, изображающие повелителя Шиву в образе Натараджи и Трипурантаки (Повергающего демонов). Есть и поучительные сцены из преданий о Сундарамурти и связанных с ним историй о царе Черумане Перумале. Там же и найянары — тамильские святые и поэты, служившие повелителю Шиве. Здесь и альвары — вишнуистские святые и поэты. Число этих местных, тамильских и керальских, святых весьма велико. Из них некоторые — женщины, некоторые — скитальцы-парайяры, а многие вовсе и не брахманы. Похоже, движение бхакти изначально несло в себе протест против превосходства брахманов, их претензии на исключительность. Оно конкурировало с джайнизмом и буддизмом в борьбе за покровителей, поэтому некоторые секты подвергались преследованию, особенно джайнские. Чаще всего ненужными объявляли брахманские службы, считая, что имеет значение лишь личное служение и личные отношения любви и преданности между посвященным и божеством.

Демонстрируя такую, более популярную (и более дешевую) форму богослужения, движение бхакти распространилось по всему субконтиненту. Например, в Матхуре появилось усердное поклонение Кришне, а в Пури — Джагганатхе. Процветали традиции паломничества и храмовых празднеств. Но больше всего святых бхакти появлялось на юге, где они опирались на традиции, восходящие еще к эпохе Слияния Рек (Сангам). Преодолевая политические, кастовые и профессиональные различия, они «формировали новое тамильское сознание, ставшее одной из главных составляющих наследия тамилов»{162}. К X веку движение, хотя и потеряло былую массовость, породило множество гимнов, стихов, местных преданий, связанных с чудесами и всегда — с восторженным поклонением святым. Видимо, Чолы, как показывают рисунки в Танджуре, сознательно культивировали эти традиции. «Они разработали, приспособили и прилежно использовали идеологию, собирая гимны бхакти, использовали их в храмовых обрядах, раздавая во время этих обрядов дары, возводя храмы во всех местах, связанных с гимнами бхакти»{163}.

Как бы там ни было с чиновниками Чолов на самом деле, понятно, что для Раджараджи, а может быть, и для других царей того времени, существовали и иные способы утвердить свою власть и объединить большое государство. Однако щедрая политика покровительства требовала немалых доходов. Хотя налоги и подати, без сомнения, были одним из способов получения средств, очень большую роль играли захватнические войны. По причинам экономическим и идеологическим каждому новому царю требовалась успешная дигвиджайя. Поэтому когда вслед за Раджараджей на трон пришел Раджендра I и в 1014 году принялся утверждать власть силой, его превосходство не подвергалось сомнению. Последовал новый поход на Шри-Ланку, была захвачена новая добыча и новые бесценные регалии. Ланкийские летописи сообщают, что вскрыли даже погребальные камеры. «Как кровожадные якши, они забрали себе все сокровища Ланки». Следом засвидетельствовали это триумфальное шествие летописи царств Чера и Пандья. Затем возрожденные Западные Чалукьи продолжили вторжение в земли восточных однофамильцев.

В 1020 году, закончив поход в Венге (Андхра), военачальник Раджендры решил пойти на север Калинги (Орисса), на правителей династии Восточных Гонгов, сидевших в Бхуванешваре и, возможно, оказывавших помощь врагам. Там он получил приказ двигаться на север, будто бы для того, чтобы набрать воды из Ганга и освятить землю Чола. Так, неожиданно, началось великое наступление Раджендры на север. Имя военачальника не сохранилось, не вполне понятен путь его следования, хотя, скорее всего, он шел вдоль восточного берега. Он определенно пересекал многие реки, его слоны стояли по грудь в воде, образуя мосты, по ним шла пехота. Некоторые из покоренных народов можно с уверенностью опознать. «Могучие махи-палы», которых он обратил в бегство посреди жестокой битвы, затрубив в раковины, почти наверняка были войсками Махипала I из буддистской династии Палов, удачно, но недолго правившей Бенгалией в начале XI века. «Одда-Висайя, которую защищают густые леса», — Орисса, а «Вангаладеса, где не прекращается дождь», очень напоминает описание Бенгалии в сезон дождей. У царя Палы отняли «слонов необычайной силы, женщин и ценности». Несомненно, была и другая добыча. Когда происходит захват земель, это естественно. Поход был таким же быстрым и рискованным, как у Махмуда, и защитник Чолов, профессор Нилакантха Шастри, оправдывает этим действия полководца.

Но, если верить надписям, главным трофеем стала вода священного Ганга, «струю которой, усыпанную лепестками благоуханных цветов, излили на места паломничества». Воду принесли в кувшинах и вручили Раджендре, который встречал войско из похода на берегах реки Годавари. Затем он отправился домой праздновать победу. Как и его отец, Раджендра решил построить царский храм и, словно недостаточно было такой махины, как Раджараджешвара в Танджуре, превзойти отца в символизме царской власти и подыскать новую столицу государству Чолов. Вода понадобилась для освящения огромного пятикилометрового церемониального резервуара с водой, названного, соответственно, Чолаганга. И сам город назвали Гангаикондачолапурам, то есть «Город Чолы, покорившего Ганг». Неизвестно, рассказывали ли Чоле о попытках Раштракутов возродить Арьяварту в Декане. Ясно только, что это был еще один случай приватизации священной географии пуран.

«Доброе начинание стоило поддержать визитом», — пишет путеводитель Мюррея. Но этому совету следовали немногие, и «священное» место осталось грандиозным памятником грандиозным амбициям Чолы, куда царь мог приехать, чтобы засвидетельствовать легитимность своего правления и государственное единство. Если город и был построен, то он исчез. Ганг Чолов пересох, разлившись по оросительным каналам более позднего времени. Чудесный храм нелепо возвышается среди зарослей акации и заливных полей, будто исполненный почтения к самому себе.

Сооружение бесподобного убежища ставит под сомнение не власть Чолов, но их мудрость. Если другие династии, к досаде позднейших историков, воспитывали славословов, которые воспевали их невероятные завоевания, то Чолы проявили редкое стремление к дословной правде, зафиксировав ее в записях.

Таким же образом, вероятно, в поисках новой добычи или чтобы поддержать торговлю, Раджендра совершил свое самое «героическое» деяние — морской поход в Юго-Восточную Азию. Располагал ли царь Чолов на самом деле флотом, неясно. Но поскольку войска на чем-то перевозили, то судоходство должно было наличествовать. И несомненно, индийские корабли осуществляли регулярные торговые рейсы к индианизированным восточным царствам и даже в Китай, где сохранились записи о нескольких миссиях из Чола. Частичное завоевание Шри-Ланки демонстрирует возможности флота Чолов и тот факт, что доставить войско в заморские страны им было вполне по силам. Так что история о походе Раджендры появилась из-за желания блеснуть славным подвигом и устроить военное представление там, где о достоинствах индийского войска еще не ведали. Фактически это очередной из редких примеров индийской агрессии за пределы субконтинента.

Почти все сведения об этом походе мы черпаем из надписи на западной стене храма Раджараджи в Танджуре. Полагают, что она была выбита именно там, поскольку новый храм в Гангаикондачолапураме еще строился. Точная датировка обсуждается. Возможно, это произошло до похода на Ганг, а может быть, в 1025 году. Или же попросту экспедиций предприняли не одну, а несколько. Надпись содержит, главным образом, длинный список названий покоренных мест. Для их идентификации выстроены целые теории о политическом устройстве Юго-Восточной Азии. Из топонимов, определенных с уверенностью, «6 находились на Малайском полуострове или в Тенассериме, 4 расположены на Суматре и Никобарских островах»{164}. Но в начале списка, видимо, как наиболее важный пункт значится «Кадарам», то есть Кедах, когда-то тайский, затем малайский, а сейчас — штат современной Малайзии, к северу от Пенанга. Название второго пункта можно прочитать только как Шривиджайя. Считается, что ее флот контролировал Малаккский пролив. Китайцам о ней известно с тех пор, как буддистские паломники по пути в Индию в VII веке получили там напутствие.

Одна из теорий гласит, что Чола отнял у Шривиджайи контроль над проливом. Это довольно спорно, но коммерческие отношения вполне могли сыграть свою роль. Когда Чолы только начинали завоевания в Индии и на Шри-Ланке, появилась организация, известная как «Совет пятисот купцов города Айявола», которая организовывала и обеспечивала торговлю с дальними странами. Они строили укрепленные торговые склады и имели собственные войска. Нет оснований полагать, что они преследовали политические цели, как Ганзейский союз. Существенным источником их дохода и гарантом надежности выступало государство. Конечно, интересно, какую роль сыграли эти купцы в походе Раджендры, особенно если учесть, что позже появляются сведения об их базе в городе Барус, на западном побережье Суматры.

Возможно, религия тоже внесла свой вклад. Известно, что Раджараджа заставил правителя Кадарама построить в танджурском порту Негапатнам буддистскую вихару. Вероятно, это было сделано для удобства кадарамских буддистов, посещавших Индию. Можно предположить, что дальнейшие отношения с буддистами Кадарама осложнились «кровожадными» походами Раджендры по монастырям Шри-Ланки и его ссорой с буддистами Палами в Бенгалии. С обеими этими странами тесно общалась Шривиджайя. Если порты Шривиджайи отказались принимать корабли Чолов, это могло спровоцировать поход Раджендры.

Даже если поход, о котором рассказывает надпись в Танджуре, не преследовал героических или коммерческих целей, он все равно обеспечил безопасность границ и принес богатую добычу — «алмазные ворота» Шривиджайи и «груды сокровищ» Кадарама. Снова главным двигателем экспансии Чолов оказался грабеж.

Правление Раджендры продлилось 33 года. За это время, как рассказывают надписи, он «поднял империю Чолов до положения самого крупного и самого уважаемого в то время государства Индии»{165}. И то, что главные завоевания диктовались поисками добычи и славы, что он так и не сумел подчинить ближайших соседей в Декане, что его наследник не смог удержать Шри-Ланку, нисколько не умаляют заслуг Раджендры. На этой шаткой основе и строилась большая часть притязаний на могучую империю и уважаемую династию в доисламской Индии.

Рыбные места

Превосходство Чолов на юге продлилось до начала XIII века. К тому времени их владения сильно уменьшились. В 1070 году отделилась Шри-Ланка, постепенно обрели независимость Пандьи. В непрерывных стычках с Западными Чалукьями и другими династиями Декана капризная фортуна отвернулась от Чолов. Но международное признание династии Чолов оставалось в силе. Посольство из 72 человек в 1077 году прибыло в Китай. В 1090-м царь Чола сам принял посольство из Кадарама, чтобы решить судьбу буддистских построек в Негапатнаме. В последующие годы дипломатический обмен происходил с основными династиями Юго-Восточной Азии, кхмерами из Ангкора и бирманцами из Пагана.

Сами Чолы продолжали строить, хотя строек стало меньше, их темпы и размах уменьшились. Классический пример сооружений того периода — храм Натараджа в Чидамбараме. Его возведение охватило несколько царств, с 1150 по 1250 год. Облик храма обнимает все стили эпохи Чолов с его основными чертами позднеиндийской архитектуры, такими как массивные гопуры (надвратные башни). Можно считать, что этот храм воплотил чаяния последних Чолов, сменив Танджур и Гангаикондачолапурам в качестве символического центра государства. Иконография в нем столь сложна и запутанна, что до сих пор не удалось определить изначальную ориентацию храма{166}.

Но хотя бы сохранилась династия, что для периода всеобщего смятения уже немало. Историк, которому нужен пример государства в период матсья-ньяя (то самое состояние анархии, «когда крупная рыба ест мелкую» и которое описано в пуранах), может посмотреть на Индию XI–XII веков. Космический порядок Дхармы утрачен, круг мандалы безнадежно искажен. Мелкие владения вливаются в крупные, одни царства поглощаются другими, династии развенчивают друг друга. И все беспечно позабыли, какая акула рыскает в Пенджабе.

Даже исламские потомки Махмуда, пусть крепко державшиеся в новом отечестве, как будто уступили безумному веку. Редкая смена султана проходила без тяжелого кризиса наследования и обильного кровопролития. Вначале все было вполне объяснимо, поскольку двое из сыновей Махмуда родились от разных матерей в один день. Но потом это стало обычаем, и газневидский Пенджаб охватили внутренние раздоры. Время от времени на соседние индийские территории делались набеги. Они приносили много добычи, но мало политической пользы. Правление Масуда, прямого наследника Махмуда, оказалось «периодом полной неразберихи в стратегии и в отношениях с Индией»{167}. Не было ни дальних, ни долгих походов. Во время дворцового переворота Масуда свергли и убили. А в это время по дальним владениям Газневидов, за Гиндукушем, гуляли турки-сельджуки и прочие. Потеря Хорасана в 1040 году сместила центр сжимавшейся империи из Афганистана в Индию. Лахор как столица почти заменил Газни, некогда гордость династии. Газни держался с трудом, а после нескольких опустошительных набегов в 1157 году совсем опустел. Еще через несколько лет он вновь поменял хозяина. Потеряв значение как центр империи, он остался важным стратегическим пунктом, воротами к исламским царствам в Синде и Пенджабе.

Новые владыки сильно сократившегося царства Газни выглядели отщепенцами из далекого Гкора. Но они были воинами, некогда пришедшими из Персии, и продолжали агрессивную политику. В 1186 году после нескольких вторжений за северо-западную границу они свергли потомков Махмуда. Так Лахор попал в руки Гкоридов. Их лидер, Му-изуддин Мухаммед бин Сам, не видел причин останавливаться. Решив наследовать владения и Махмуда, и Александра Македонского, этот Мухаммед Гкор двинулся на восток и на юг. Рыбный садок индийской матсья-ньяи опустел.

И не только потому, что Индия была безнадежно раздроблена. Пристальный взгляд специалистов по истории экономики и общества на политическую историю XI–XII веков дает эпохе нелестную оценку.

Никогда прежде земля не раздавалась светским и религиозным бенефициариям в таких масштабах. Никогда прежде аграрные и коммунальные права не попирались столь бессовестно этими дарениями. Никогда прежде крестьянство не облагалось такими поборами и не имело такого количества хозяев. Никогда прежде вопросами дарения земли не занималось такое количество ведомств. И, наконец, никогда прежде такое количество прибыли от торговли и производства не уходило надары»{168}.

Эти строки выглядят предисловием если не к революции, то по меньшей мере к реформам. Согласно этому диагнозу экономика рушится, социальное неравенство и кастовые различия идут рука об руку с политической раздробленностью. Индия встретила новое мусульманское нашествие, истощая ресурсы, угнетая свой народ и распыляя власть, от которой зависело оказание сопротивления. Конечно, победила альтернативная идеология, ислам, обещавший социальную справедливость, равные личные права и твердое правление. Вместо вековой войны за малую поддержку ислам получил неожиданное всеобщее признание.

Это, правда, не уменьшило тягот положения. Экономическая активность пришла в упадок, но свидетельств общественного протеста нет. Напротив, многие правители того времени при жизни пользовались среди своих подданных репутацией героев рыцарских романов. Даже в жаркой схватке враждующих династий в северной и центральной Индии немного найдется таких почитаемых персонажей, как «Царь-Мудрец», Бходжа из Дхара.

Не нужно его путать с жившим в IX веке царем Бходжей Пратихарой из Канноджа. Этот Бходжа, живший в XI веке, происходил из клана Парамара, имевшего владения в раштракутском Гуджарате. Как многие из современников, Парамары считали себя кшатриями (раджпутами). В середине X века они утвердились в Малве, когда Раштракуты с Пратихарами пришли в окончательный упадок.

Столицей они выбрали Дхар. Сейчас это маленький городок в Мадхья-Прадеше, между Удджайном и Манду. Там, над рекой Шипра, был древний центр Малвы, где Ашока провел большую часть своей юности. Позже оплотом правителей Малвы стал Нанду — город над рекой Нармада, гораздо лучше укрепленный, но зловещий сам по себе. Перемещать столицы было обычным делом. А в переезде из святого, но беззащитного Удджайна в горный Дхар, поближе к неприступному Манду, всякий увидит признак приближения грозных времен.

Бходжа унаследовал трон Дхара в 1010 году или около того и правил почти 50 лет. Это значит, что он современник Раджендры I. От дяди и отца (оба были полководцами) он получил в наследство земельные претензии, враждебных соседей и царьков-наместников, рассеянных по всему Раджастхану, центральной Индии и Декану. Среди них, конечно, не было «Кералов и Чолов», чьи убранные каменьями венцы тем не менее упомянуты в традиционных клише насчет лотосных стоп его дядюшки. Зато среди них были Чанделы из Кхаджурахо, их могучие соседи Чеди и Калачури, снова Западные Чалукьи из Декана, Соланки из Гуджарата и множество других раджпутских царей, да еще мелкие правители Махараштры и Конканского берега.

Обремененный немалым наследством, юный Бходжа почувствовал, что должен устроить собственную дигвиджайю. Успех оказался сомнительным, поражений было много. В Гуджарате и Раджастхане он смог устоять, а в Декане успехов не добился. И это несмотря на союз с Чолами против Чалукьев и обиды за дядю, которого Чалукьи схватили, посадили в клетку и казнили. «Чалукьи заслужили его гнев — они выставили голову на колу посреди царского двора и мазали ее сметаной»{169}. Жажда мести терзала Бходжу, и неудивительно, что он стремился покарать Чалукьев.

Но он не только не преуспел в этом, но и был застигнут врасплох набегом Чалукьев. Ему пришлось бежать из любимого Дхара. Хотя и пишут, что столицу разорили, видимо, ее скоро удалось отбить и восстановить, судя по главному титулу Бходжи — Дхарешвара (Повелитель, Покровитель Дхара). По сравнению с Чолами и Пратихарами его претензии на военное могущество выглядят смешными. Но если военные успехи служили непременным атрибутом царской власти, то не менее важными атрибутами были ученость и покровительство наукам. В этом смысле Бходжа затмил даже гений Харши, описанный в «Харшакарите». Харше приписывают книги, которых он не писал, а в случае Бходжи «нет ни малейших опровержений его эрудиции, которую он проявил, написав целый ряд сочинений»{170}.

Среди них — стихи, труды по философии, ветеринарному искусству, фонетике, стрельбе из лука, йоге и медицине. «Изучать творчество Бходжи — значит изучать весь культурный пласт этого периода». Вероятно, Дхар превратился в местный Оксфорд, где дворцы служили залами для дискуссий, а храмы — колледжами. Другие цари как того времени, так и последующих эпох не могли сдержать своего восхищения. Бходжа был личностью многогранной. Он оставил такой глубокий след, что «Прабандхачинтамани» — летопись, восхваляющая Чалукьев — сообщала о нем следующее: «Среди поэтов, галантных любовников, знатоков удовольствий, благородных жертвователей, добродетельных благотворителей, лучников и тех, кто себе во благо соблюдает закон Дхармы, никто на земле не сравнится с Бходжей». Другие цари раджпутов добивались большего признания как герои-воины, что соответствовало статусу кшатриев. Наследие Бходжи оказалось не менее важным. Как говорится в кратком панегирике, «он завершал начатое, строил, дарил и знал, что более ничего не сделает. Какую же еще хвалу можно воздать царю-поэту Бходже?»{171}

Глава 11

ТРИУМФ СУЛТАНОВ

1180–1320 гг.

Друзья, раджпуты и завоеватели

Слово «раджпут» (раджа-путера) означает просто «сын раджи». Хотя оно также включает в себя статус кшатрия и постепенно под этим термином стали понимать только представителей касты кшатриев, изначально у него не было особых этнических или региональных коннотаций. Для бывших вассалов династии Турджара-Пратихара из Канноджа, которых вольно называли раджпутами, и для других индийских противников ислама, которых иногда причисляли к ним, это слово, скорее всего, означало только очередной избитый титул в ряду гораздо более высокопарных. До времени Моголов это слово не означало отдельной касты или племени, и оттенок значения, принимая во внимание предубеждения эпохи Аурангзеба, скоро стал явно уничижительным: раджапуты — грабители и бандиты, «разновидность разбойников, лихих людей», как писал в заметках о своем путешествии немец Альберт де Мандельсо. Будучи «язычниками» (современное обозначение индуистов), они проживали в основном в Гуджарате и Раджастхане, обычно ходили с оружием, и солдатская служба была их потомственным занятием{172}.

Полковник Джеймс Тоуд, первым среди британских чиновников посетивший Раджастхан, в 1820-х годах исследовал его политический потенциал и сформировал совершенно другой взгляд на раджпутов. Он не только хвалился, что в «раджпуте всегда узнает друга», но, по-видимому, в друге всегда узнавал раджпута. Их гостеприимство по отношению к тому, кто признавал их суверенитет и предлагал защиту от враждебного внимания Маратхов, было безграничным. Тоуд находил раджпутов по всему Раджастхану. Поэтому весь регион стал для британцев «Раджпутаной». Слово даже приобрело ретроспективную достоверность, когда в 1829 году в переводе истории ранней исламской Индии Феришты Джон Бриггс убрал фразу «индийские князья» из ранней версии Доу и заменил ее на «князья раджпутов». По собственному признанию Бриггса, он был «весьма признателен за откровенные беседы по всем темам, касающимся истории Раджпутаны… моему доброму другу полковнику Тоуду»{173}.

Согласно Тоуду, эти вездесущие раджапуты не являлись ни преступниками, ни даже лихими людьми. Они были независимыми вождями и князьями, потомками благородной расы, среди которых, полагал Тоуд, «мы можем найти семена конституции европейских государств». Хотя их ложно осуждали и преследовали во времена правления ислама, на самом деле они были аристократией Индии, неукротимым народом, чьи этнические корни можно проследить до общих с ранними европейцами предков и чья генеалогия, записанная в пуранах, восходит к эпосам и ведам.

Благодаря доброму отношению раджпутов и помощи царских хронистов и поэтов Тоуд получил привилегию попытаться воссоздать историю раджпутов — и что за славная это была история! В величественных «Анналах и древностях Раджастхана», опубликованных в 1829 году, он преподносит своим читателям примеры рыцарственности, затмевающей сам Камелот, и смелости, достойной святого Канута. Частые ссылки на клановую структуру раджпутов и аристократическое чувство noblesse oblige особенно хорошо принимались читателями, знакомыми с историей Британии. Тоуд думал, что увидел в феодальной системе раджпутов точный аналог древнего англо-норманнского кодекса. И все потому, что «военная система, свойственная государствам раджпутов», неизменно и целенаправленно раздавала земли и привилегии за военную службу и снабжение солдат.

Вероятно, для самих рыцарей-раджпутов феодализм означал не столько феодальное землевладение, сколько феодальные войны, которые они лично нередко разжигали. Соперничество между различными кланами раджпутов было яростным и разрушительным.

Пристальное внимание к их истории однозначно доказывает, что они никогда не могли объединиться, даже ради собственного блага: любое дуновение, грубый стих поэта разрушали самые прочные их союзы. Среди них нет национальных лидеров… и каждый вождь — хозяин собственного дома и домочадцев, по отдельности они слишком слабы, чтобы внушать нам (т. е. британцам) какие-либо опасения{174}.

Тем не менее они выказали мужество и отвагу перед лицом мусульманской агрессии. И пускай их обороне недоставало слаженности действий, они полностью компенсировали это железной непоколебимостью, не имеющей себе равных в истории человечества.

В поддержку своей точки зрения Тоуд приводит восхваление героев-патриотов и рассказы о военной романтике XI–XII веков. Самой ранней была «героическая история Пиртхираджа поэта Чанда», вычурно написанная сага, которой Тоуд придает большое значение. Ибо «Пиртхирадж» иначе назывался Притхвираджем III из династии Чахамана (Чаухан) и правил громадным царством в северном Раджастхане и восточном Пенджабе в 1177 году. Это его территория граничила с землями Газневидов у Лахора, и когда город перешел к Мухаммеду Гури в 1186 году, именно он встал между царством Гуридов и остальной Индией. Тоуд ошибался, воображая, что поэт Чанд был современником и очевидцем, тем более «его [т. е. Притхвираджа] другом, его герольдом, его послом». Поэтому он не прав, принимая «поэтические истории» Чанда за достоверные свидетельства. Но, реабилитируя Притхвираджа, а заодно и династии кшатриев Раджастхана, которых он столь решительно назвал раджпутами, Тоуд оказал как истории, так и индийскому национализму большую услугу.

Чахаманы, как и Пратихары и Парамары царя Бходжи, получили (или утверждали, что получили) статус кшатриев после великого огненного жертвоприношения на горе Абу. Более прозаичная версия гласит, что они были вождями племени из пустыни вокруг озера Самбхар, на западе от современного Джайпура. За несколько веков они, как и бессчетное количество других народов вдали от цивилизации, прошли долгий путь «арианизации». В «Династической истории северной Индии» Хемачандра Раи перечисляет не менее восьми семей Чахаманов княжеского положения, одна из которых, ветвь Сакамбхари (т. е. Самбхар), осталась на родной земле, у озер Самбхар и Пушкар. Войдя в империю Гурджара-Пратихара через брак, они в итоге «вырвались на свободу». В начале XII века некий царь Аджая-раджа основал новую столицу. Он назвал ее «Аджая-меру», или Аджмер.

В середине XII века Виграха-раджа, один из потомков Аджая-раджи, существенно расширил власть династии, двинувшись на север, к современной Харьяне и землям, свободным от власти Газневидов в восточном Пенджабе. Дели тоже перешел к Виграха-радже, и чтобы оставить запись о своей блестящей кампании, он добавил собственные надписи к словам Ашоки на одной из сохранившихся колонн. Из-за странного совпадения колонна, которую он выбрал, стояла тогда выше по течению Джамны, и ее через двести лет аккуратно перевезут и установят в Дели. Там ее случайно поставят в центре города, на который он предъявлял права. На колонне записано, что Виграха-раджа завоевал весь край вплоть до Гималаев, а также упомянуты отдельные победы над млеччха, что, скорее всего, относится к угасающим Газневидам и конфликтам с ними. Другая надпись говорит о том, что он снова сделал Арьяварту домом ариев.

Виграха-раджа умер в 1165 году. Династия Чахамана прервалась, затем, 12 лет спустя, на трон взошел Притхвирадж III. К тому времени он был еще несовершеннолетним и отпраздновал свое взросление, сбежав с дочерью царя Канноджа. Склонный к недостоверному изложению Чанд подробно описывает эту романтическую любовь. С другой стороны, результаты амбициозной дигвиджайи молодого Лохинвара в 1182 году неясны. Кажется, война вовлекла его в конфликт, помимо прочих, с Чанделами и их союзниками, а также с раджпутами клана Соланки из Гуджарата. Из всех этих передряг он вышел без потерь и, согласно другому популярному в то время сказанию, вырос достаточно сильным, чтобы дать обет искоренить соседей-млеччха в Пенджабе.

В этом начинании ему способствовал упадок Газневидов и то, что действия Мухаммеда Гури до этого момента не отличались решительностью. Из Газни Гурид сперва обратил свое внимание на Синд, разгромив возродившихся исмаилитских правителей Мултана, и в конце концов дошел до Инда, к городам Мансура и Дебал. Оттуда он попытался атаковать клан Соланки из Гуджарата, перейдя пустыню Тар, как это делал Махмуд в походе на Сомнатх. Он даже пригласил юного Притхвираджа поддержать его поход. Притхвирадж отказался и некоторое время обдумывал, не присоединиться ли к своему соланкийскому противнику, чтобы изгнать турусков. Но это не потребовалось. поскольку Гуриды были наголову разбиты в Гуджарате. Вследствие этого Мухаммед раздумал идти через Тар и обратился на северо-восток, к Лахору. Защитив это место в 1186–1187 годах, он был готов бросить вызов Притхвираджу. Вдоль границы Пенджаба, не слишком отличавшейся от нынешней индо-пакистанской границы, «Гурид и Чахамана встали лицом к лицу. Мусульмане знали, что сокровища богатых городов и храмов в долине Джамны — Ганга и за ней можно обрести, только сокрушив мощь Индии, хранящую ключ от врат Дели»{175}.

Трудно не заметить параллели XII века с ситуацией, когда Синд и Гуджарат были разделены разной верой, а Пенджаб, в сущности, подчинялся и мусульманским, и индуистским правителям. Пакистанцы могут утешать себя мыслью, что это разделение существовало почти двести лет в случае Пенджаба и более четырехсот лет в случае Синда и Гуджарата. Индийцы, с другой стороны, обращали на хронологию мало внимания, их больше занимал результат.

Следует, однако, подчеркнуть, что во время этого долгого политического равновесия существовали неформальные контакты. Кроме торговых связей, которые под беспристрастным патронажем Балхары не прекращались, мусульманские иммигранты и миссионеры наслаждались свободой северной Индии, как и индусы Синда и Пенджаба. Описывая регион Варанаси, современный ученый Ибн Асир настаивает, что «в этой стране мусульмане жили со времен Махмуда бен Сабуктегина (т е. Махмуда Газневи), который продолжал хранить верность законам ислама и был постоянен в молитве и добрых делах»{176}. Можно отметить и другие многочисленные примеры догуридского мусульманского сообщества в Индии{177}. За такую жизнь турускам приходилось платить. Ценой могла быть служба в войсках Газневидов, а скорее всего — подушный налог с мусульман, проживавших в Индии, индийский эквивалент мусульманской джизьи. Но возможно, самое поразительное свидетельство догуридских связей с мусульманами исходит из Аджмера. Там. если верить позднему преданию, шейх Муин ад-дин Чишти за несколько месяцев до нападения Мухаммеда Гури, то есть под самым носом у Притхвираджа III, основал известное в Индии движение суфиев.

Вопрос, до какой степени религия преобладала в сознании Притхвираджа и Мухаммеда Гури, когда они впервые встретились, остается открытым. В 1191 году Мухаммед начал наступление, напав на некую крепость в Пенджабе, то ли на Сирхинд рядом с Патиалой, то ли на Бхатинду рядом с современной индо-пакистанской границей. Крепость была взята, но Притхвирадж поспешил ее освободить, и у местечка Тараин рядом с Тханесаром (примерно в 150 км севернее Дели) его войско перехватили основные силы армии Гурида.

Последовавшая битва описана как личный поединок между Мухаммедом Гури и раджей Говиндой из Дели, вассалом Притхвираджа. Говинда потерял передние зубы от удара копья Гурида, но нанес тому яростный удар по предплечью. Едва держась в седле, Мухаммед был спасен «воином с сердцем льва, юным отпрыском династии Хильджи», который вскочил позади него в седло и вывел коня с поля боя. Увидев это, многие отряды Мухаммеда устрашились наихудшего: они поверили, что их предводитель мертв, и прекратили наступление. Воспользуйся силы Чахаманы этой ситуацией, они бы обратили врагов в бегство. Но Притхвирадж, недавно изучавший ритуальные маневры традиционной дигвиджайи, принял отступление за признание поражения. Не зная совета, однажды данного «Бхимпалом», он будто бы радовался захвату холма, не обращая внимания на остальные земли. Войско мусульман получило возможность собраться в боевом порядке. Затем Притхвирадж приказал своей армии двинуться на трудоемкий штурм крепости Сирхинд/Бхатинда.

Мухаммед отступил к Газни, чтобы залечить раны и собрать побольше войск. Силы Гуридов включали афганцев, персов и арабов, но наиболее многочисленными и эффективными были солдаты-тюрки. Бежавшие с поля боя у Тараина должны были надеть на себя лошадиные торбы и пройти по главной улице Газни, жуя зерно.

В середине 1192 года Мухаммед вернулся в Пенджаб во главе армии в 120 000 конников и с непреклонным требованием к царю Аджмера: отступи или прими бой. Притхвирадж дал «надменный ответ»: он не сдастся и не примет ислам, но, если Мухаммед передумает, он согласен на перемирие.

Притхвирадж, излишне чувствительный к привилегиям власти, наслаждался своим положением со времени последней победы. Ему было около 25 лет, и, вернувшись на славное поле Тараина во главе армии в 300 000 конников, он занимал более выгодную позицию для отражения атаки Гурида. Если Феришта прав насчет 150 царских вассалов — а переводчик Бриггс не напутал насчет того, что те были «князьями раджпутов», — он собрал самый внушительный союз раджпутов, известный истории. Тоуд, несмотря на свои постоянные утверждения о хроническом отсутствии единства среди раджпутов, склонен согласиться: «Пиртхирадж» был «правителем Раджастхана»: среди этих «князей раджпутов», которые предположительно слетелись под его знамена, находился и любимый герой Тоуда, правитель Гухила из далекого Мевара (позже его столицей стал Удайпур) в южном Раджастхане.

В более позднем и, следует отметить, подозрительно подробном сообщении Феришты упоминается о хитрой уловке. Мухаммед якобы ответил на предложение Притхвираджа о перемирии письмом, написанным достаточно двусмысленно, чтобы дать индусам повод для праздника. «Письмо оказало желаемое действие; ибо враг, решив, что Мухаммед напуган, провел ночь в пиршестве и разгуле, тогда как мы готовились к битве». Когда они проснулись, поздно и желая совершить омовение, то увидели, как силы Гурида уже вторгаются в их ряды. Битва началась с неразберихи. Только у Мухаммеда был план: как великий Махмуд, он посылал волну за волной конных лучников, но не пробовал взять позиции индусов и отступал, когда фаланги боевых слонов выдвигались вперед. Притхвирадж, довольный видимым успехом, прилежно наступал. Но таранные атаки тюркской кавалерии собрали жатву среди ночных гуляк. Больные головы раджпутов начали клониться, и вкус победы к утру сделался кислым. На рассвете Мухаммед был готов к новой атаке.

Полагая, что он достаточно измотал врага и потешил его мнимой победой, он возглавил 12 000 лучших всадников, одетых в стальные доспехи, и повел их в отчаянный набег, неся смерть и разрушение индийским войскам. Повсюду сеялся хаос, пока паника не стала всеобщей. Мусульмане, внезапно превратившись в грозных противников, произвели такое опустошение, что многочисленная армия Притхвираджа, сотрясшись. как огромное здание, рухнула и превратилась в руины{178}.

Говинда-раджа из Дели, герой первой битвы при Тараине, погиб. Его тело опознали по выбитым зубам. Также был убит царь Гухилов Саматасимха, «Одиссей войска радж-путов», как называл его Тоуд. Всего свою смерть встретили 100 000 человек. Притхвираджа взяли в плен и вскоре умертвили.

Можно утверждать, что поражение раджпутов при Тараине 1192 года является решающей битвой в истории Индии. Притхвираджу удалось объединить по крайней мере некоторых князей раджпутов и блокировать исламский Пенджаб. Кровавые грабительские набеги были остановлены. Но эта мера привела лишь к более решительному противодействию. Гуриды приняли вызов, потому что для них, как для их индийских современников, грабеж был необходимостью.

Притхвирадж поднял ставки и заплатил за это. Когда армия Чахаманы потерпела поражение, стало мучительно ясно, что ранние успехи только усилили катастрофичность его окончательного падения. «Ключ к вратам Дели», то есть ко всей Арьяварте, теперь принадлежал Мухаммеду из Гура и его победоносным тюркам.

Сцены опустошения, грабежа и резни начали конфликт, растянувшийся на века. За это время почти все, что было священным или могло считаться искусством, оказалось разрушено безжалостными и грубыми захватчиками.

Полковник Тоуд как будто пишет о падении Римской империи. Недавно познакомившись с эпосом Эдварда Гиббона, он получал удовольствие от еще одного апокалипсиса и видел в закате и упадке индийской империи историю, ждущую своего рассказчика. Не слишком заботясь о беспристрастности, он вызывал силой своего воображения героев и рассказывал о них языком, типичным для бардовской традиции. Его приговор последующим годам, как и оценка самих раджпутов, стали популярными, хотя и противоречивыми.

Благородный раджпут, обладавший духом постоянства и несгибаемой отвагой, использовал любую возможность подняться против угнетателя. Своей настойчивостью и доблестью он изматывал целые династии врагов, то подчиняясь судьбе, то сокращая вражеский круг завоеваний. Каждая дорога в Раджастхан была омыта потоками крови отступников и преступников. Но все напрасно. Приходили новые враги, династия сменяла династию, продолжая дело тех, кто без угрызений совести благословил убийство, узаконил грабеж и обожествил разрушение. В этих безнадежных столкновениях целые племена были сметены с лица земли, лишь имена их стали памятью о былой славе. Какой другой народ на земле, кроме раджпутов, может сохранить подобие цивилизации, дух и обычаи своих предков за столько веков беспрестанного угнетения?{179}

Цари-рабы

В течение года после победы при Тараине армия Мухаммеда Гури взяла Дели, Мирут, Кол (Алигарх) и Баран (Буландшар), захватив власть в междуречье Ганга и Джамны. Аджмер также находился под контролем Гурида, а в течение трех последующих лет его судьбу разделила большая часть Арьяварты. Из трех крупных естественных крепостей, защищавших Раджастхан и южные пути, Рантхамбор пал, Гвалиор был осажден, а Нарвар ждал своей очереди. На востоке после очередной проигранной битвы опустошению подверглись Каннодж. Асни и Варанаси на Ганге, а на юго-западе, повторив победный маневр битвы с раджпутами у горы Абу, Гуриды захватили Анхилвар (Патан). XIII век начался еще более масштабными завоеваниями, когда мусульманская армия двинулась дальше на восток, в Бихар, Бенгалию и Ассам. Другие силы направились в страну Чандела к югу от Ганга и захватили, среди прочего, цитадель Калинджар. На карте индийская империя Гурида уже превышала владения Харши.

Многие из этих завоеваний были временной данью хищническому инстинкту. Аджмер и Рантхамбор, например, меняли хозяев несколько раз. Гвалиор и Калинджар вскоре после падения были отбиты. Анхилвар сразу после оккупации покинули все жители. Иногда туруски оставляли у власти прежних правителей, но когда войска уходили, народ отказывался повиноваться. В других случаях, особенно в Бенгалии, победоносные полководцы турусков вскоре сами объявили о союзе с Дели. Для мусульманских завоеваний характерно, что большинство крупных городов и крепостей переходили из рук в руки, иногда 4–5 раз, прежде чем их судьба решалась окончательно.

Ни одну из этих ранних побед нельзя приписать самому Мухаммеду Гури. Вскоре после второй битвы при Тараине он вернулся в Газни, и хотя посещал впоследствии Индию, его внимания требовали другие, более неотложные дела в Азии. Там, по наущению халифа Багдада, Гуриды в 1201 году завоевали еще одну империю. Как и земли Гкзневидов, она простиралась на запад до Каспия. И опять просторы Хорасана напомнили, что их проще завоевать, чем удержать. За несколько месяцев Гуриды были разгромлены тюркскими правителями Хорезма, или Хивы (в нижнем течении Амударьи). Затем тюрки сами сдались еще более многочисленной орде чужаков и язычников под командованием Чингисхана.

Дрогнув после тяжелейшего поражения на северо-западе Афганистана, Мухаммед обнаружил, что Гyp в опасности и коммуникациям от Газни до Лахора грозит пенджабское племя, известное как гакхары. До 1206 года он сдерживал восстание, но одной темной и душной ночью несколько мстительных гакхаров каким-то образом пробрались в его лагерь на берегах Джелума и «вонзили свои кинжалы в тело царя». «Так пал султан Муиз ад-дин Мухаммед Гури после тридцати трех лет правления», — пишет Феришта.

Завоевания Мухаммеда в Индии были далеко не всегда делом его рук. Главным образом это заслуга тюркских командиров, самым удачливым среди которых был Кутб ад-дин Айбак. Айбак был также и самым надежным, а поскольку Мухаммед не оставил сыновей, он считался наиболее вероятным наследником. В конце концов Айбаку удалось упрочить свое положение в Индии (не без кровавого устранения соперников, которое сопровождало почти каждое воцарение султанов Дели), и он, несомненно, стал бы таким же великим правителем, каким был полководцем. Но в 1210 году, после всего четырех лет царствования, он упал во время игры в поло, а конь рухнул сверху, так что «лука седла пробила грудину и убила воина». Он вошел в историю как основатель так называемой «династии рабов» в Дели, а также строитель самых ранних из сохранившихся памятников ислама, мечети и Кутб-Минар.

«Цари-рабы» Дели, как и их близкие современники — мамелюки, правители Египта, менее всего были раболепными. Термин просто указывает, что они когда-то были взяты в плен и попали в рабство. В действительности они использовали свое положение себе на пользу. При дворе, полном интриг и возможностей, тюркские завоеватели Индии доверяли верности рабов больше, чем собственной. Купив, быстро возвысив, возможно, освободив раба, но все еще полностью ему доверяя, цари находили бывшим рабам идеальное применение: либо как серым кардиналам, либо как шпионам. Айбаку наследовал, после краткого замешательства, Шаме ад-дин Илетмиш, еще один бывший раб тюркского происхождения. Признание Айбака султаном со стороны титулованного начальника в Газни, а также еще более существенное признание Илетмиша самим халифом говорят о том, что на бывших рабах не было клейма позора.

О повышении их статуса равным образом свидетельствовали памятники. Кутб-Минар в Дели похваляется башней победы, которая вдвое превосходит высотой самые высокие массивные минареты Индии, а возможно, и всего ислама. Пять ярусов с балконами, многие из них с каннелюрами, само строение ощутимо сходит на конус. Эта мечеть возвышается над высоко ценимыми сейчас постройками южного Дели. Стены из красного песчаника напоминают непочтительным соседям кирпичную трубу, ждущую сноса. Несомненно, она производила более благоприятное впечатление, пока землетрясение 1803 года не обрушило верхний свод. Внизу расположена мечеть Куббат аль-Ислам, «опора ислама». Триумфальность названия подкреплена использованием в качестве материала архитектурных элементов — колонн, капителей, перемычек — двадцати семи разрушенных индуистских и джайнских храмов. Очевидно, первые султаны в большей степени желали открыть мечеть для верующих, чем потакать пуристам от архитектуры. Мечеть стоит на месте храмов, среди которых была Рай Питхора, крепость Чахаманов, названная в честь Притхвираджа. Этот «красный форт», переименованный в Лал-кот (не путать с Красным фортом Шах-Джахана в городе Моголов, известном теперь как Старый Дели), был украшен также «белым дворцом», откуда правили Илетмиш и его наследники. Дворец не сохранился, но руины гробницы Илетмиша (Айбака похоронили в Лахоре) находятся рядом с Кутб-Минар. Это первый в долгом и величественном ряду индо-исламских мавзолеев. Будто бы намекая на будущую славу гробницы Хумаюна и Тадж-Махала, белый мрамор дебютировал в Дели в оформлении места упокоения Илетмиша.

В Варанаси Мухаммед Гури и Кутб ад-дин Айбак разрушили статуи в тысяче храмов, а затем освятили заново эти святыни «для поклонения истинному Богу». Кроме того, они увезли сокровища на верблюдах— 1400 груженых верблюдов согласно одной из оценок. Большинство храмов Варанаси тогда, как и теперь, были маленькими и душными и не соответствовали мусульманским идеалам единой общины верующих, совершающих поклонение в унисон. Храмы строили для более узкого круга прихожан, и они не были готовы принять толпы правоверных мусульман. Если благочестие и грабеж служили причиной разрушения идолов, понятно, что храмы позволили разобрать на камень. В Аджмере, где Кутб ад-дин Айбак приказал возвести еще одну мечеть, нужная высота молитвенной залы была достигнута постановкой друг на друга трех толстых храмовых колонн.

Иконоборчество ранних султанов не всегда было столь бескомпромиссным. На юго-западе, несмотря на победу у горы Абу и разрушение близлежащей Анхилвары, армия мусульман оставила неприкосновенным великолепно украшенный джайнский храм Адинатха комплекса Дилвара на самой горе Абу. Там из белого мрамора (а кроме него почти ничего нет) сделана кружевная резная облицовка в виде замысловатых скульптур, которые словно обволакивают все внутренности храма. Постройка датируется 1032 годом и относится, таким образом, к неспокойному времени после набегов Махмуда Газневи. Храм был реквизирован министром соланкийской династии раджпутов из Гуджарата, но он столь незаметно расположен и имеет такие непримечательные очертания, что захватчики с легкостью могли его проглядеть.

Насколько гибельным было мусульманское завоевание Индии для ее наследия, насколько тяжким бременем легло на индусов правление мусульман и насколько решительно они ему сопротивлялись — все это вопросы неоднозначные. «Анализ военных операций этого периода устанавливает, что тюркским армиям ни разу не приходилось иметь дело с враждебным населением», — настаивает видный мусульманский историк. «Мы не сталкивались ни с одним восстанием народных масс как таковых»{180}. И все же, если верить Тоуду, не менее видному ученому, имело место «непрестанное сопротивление и нескончаемый героизм», когда воины, «мальчики-подростки», «старики на пороге смерти» и «женщины тысячами» сражались и умирали, «чтобы сдержать стремительный натиск завоевателей»{181}. Любопытно, что оба не упомянули о разрушительном восстании в Авадхе (или Ауде, в Уттар-Прадеше) 1220 года, во время которого, по свидетельствам современников,»120 000 мусульман приняли мученическую смерть от руки и меча проклятого Бартуха»{182}. Ясно, что «Бартух» был индусом, но более о нем ничего не известно. Как и о других таинственных «героях сопротивления», вроде Гкаккаров из Пенджаба или Мхеров и Мевати из Раджастхана. Можно предположить, что наиболее решительно оппозиция проявляла себя среди представителей племен или по крайней мере народов не раджпутского происхождения, о которых молчат династические записи индусов и книга Тоуда.

Исходя из того, что завоевание Индии мусульманами растянулось на несколько столетий, можно подозревать любые обобщения. Хорошо задокументированное сопротивление Мухаммеду Тутлуку в середине XIV века нельзя просто приписать его предшественникам или наследникам. Точно так же индусские надписи 1280 года, которые восхваляют покой и процветание правления султана Балбана, нельзя воспринимать как всеобщее одобрение строгого исламского правления. Не все храмы были разрушены, хотя пострадали многие. Джизья для немусульман не взималась с брахманов до времени правления Фируз-шаха Туглукида (1351–1388){183}, и никогда не взималась слишком строго. Идолопоклонство осуждалось, но индусам не препятствовали отправлять свои культы. И поскольку записи часто не делали четкого различия между потерями среди солдат и мирных жителей, трудно оценить степень чрезмерного насилия.

Многие возразят, что султаны, как и другие династии Индии, были больше заинтересованы в сохранении власти и накоплении богатств, чем в религии. Мусульманские хронисты предпочитают изображать оккупацию северной Индии как акт религиозный и рисуют главных действующих лиц героями веры. «Но такой взгляд не может выдержать серьезной критики истории»{184}. Наиболее информированные хронисты на деле говорят удивительно мало об исламско-индусских отношениях. Они гораздо больше внимания уделяют борьбе за власть среди самих «конкистадоров». В действительности эти стычки, а также хаос, возникший после вторжения монголов, замедлили, по всей видимости, завоевания не меньше, чем индуистское сопротивление. Согласно одному источнику, вся история правящей тюркской элиты «может быть сформулирована такими словами: они объединились, чтобы уничтожить врагов, и разделились, чтобы уничтожить себя»{185}.

За 26 лет правления Илетмиш почти постоянно бывал в походах, однако, если не считать набегов на Малву, он едва ли присоединил другие территории к мусульманской сфере влияния. Так же часто, как против индусских «идолопоклонников», ему приходилось выступать против других мусульман. На западе Синд и Пенджаб находились в постоянном хаосе, когда в 1222 году Чингисхан подошел к их границам и переправился через Инд. Хаос был вызван не только монголами, но и наплывом беженцев, князей, ученых и художников со всего Туркестана, Хорасана и Афганистана, где уже побывали монгольские захватчики. Цифры не дошли до нас, но весьма вероятно, что индийскую границу пересекло больше мусульманских беженцев от монгольского завоевания, нежели было воинов в армиях Гкзневидов и Гуридов вместе взятых.

К востоку от Дели Илетмишу пришлось заново захватить нынешний штат Уттар-Прадеш, а потом встретиться с мусульманскими противниками в Бихаре и Бенгалии. Это были Хильджи, изначально племена, соседствовавшие с Гуридами в Афганистане, которые последовали за Мухаммедом Гури в Индию. Мухаммед Бахтияр, основатель хильджийской династии, отказался от прибыльной службы и в Газни, и в Дели, прежде чем обеспечил наконец безопасность приграничного надела (икта) около Варанаси. Оттуда он организовал рейды наемников в Бихар, один из которых был вознагражден неожиданно легким захватом города, по мнению Хильджи, хорошо укрепленного. Жителей, которые все оказались бритыми наголо, предали смерти, а город полностью разграбили. Среди добычи были целые библиотеки, но, поскольку все население казнили, никто не мог объяснить, о чем эти книги. Дальнейшее расследование, однако, прояснило ситуацию. Согласно Минхадж-и-Сираджу, выдающемуся ученому, который провел два года с Хильджи, а после был изгнан из Афганистана монголами, «обнаружилось, что вся крепость и город были оплотом науки»{186}. На самом деле это был известный буддийский монастырь и университет Одантапури.

Столь бесстрашный подвиг вызвал одобрение Кутб ад-дин Айбака и привлек сторонников под знамена Хильджи. Затем Бахтияр отправился через южный Бихар и захватил еще одним рискованным набегом Надию, столицу династии Сена, которая наследовала буддийской династии Палов, наиболее влиятельной в Бенгалии. Всего с 18 союзниками Бахтияр сумел войти во дворец Сены и застать врасплох царя Лакшманасену во время завтрака. Другая столица этой династии, Лакхнаути, или Гор, на теперешней индо-бангладешской границе, также была взята. Устроив в Лакхнаути свою штаб-квартиру, Бахтияр двинулся на восток в Ассам и «Тибет» — вероятно, имелась в виду не современная страна, а Бутан. Как бы то ни было, Гималаи оказались неприступными для армии Хильджи, большая часть которой погибла в водах вышедшей из берегов реки.

Бахтияр вернулся на равнины, но уже не оправился и вскоре либо умер, либо был убит.

Это произошло в 1205 году, и с тех пор должность наместника Бенгалии и Бихара яростно оспаривалась различными Хильджи, признававшими главенство Дели только тогда, когда поддержка султана была им лично выгодна. Илетмиш попытался исправить положение, оккупировав Бенгалию в 1225 году. Чиновникам Хильджи пришлось «надеть ярмо рабства на шеи подчинения» и выплатить тяжелую дань. Затем все вернулось на круги своя. Через год султан послал сына Насир ад-дина повторить урок. На сей раз Хильджи были разгромлены, их правитель убит, а столица захвачена. Проблема, казалось, решена. Но в расчет не приняли пресловутый климат Бенгалии. Насир ад-дин внезапно заболел и умер. И снова Бенгалия, этот «ад, полный добра», как называли ее Моголы, сорвалась с поводка, и Илетмишу вновь пришлось вводить войска (в 1229 году). Покой едва продержался до его смерти, после чего Бенгалия, Бихар и частично Авадх заново отделились. Хотя в течение последующих столетий такое положение время от времени нарушалось и ненадолго изменялось, «между 1338 и 1538 годом, на долгие двести лет, Бенгалия оставалась беспрерывно независимой»{187}.

Шансы Дели восстановить авторитет здесь или где-либо еще серьезно понизились после смерти Илетмиша. Перед тем как умереть от естественных причин (факт, который даже современные ему писатели считали необходимым подчеркнуть), Илетмиш колебался, кого назначить преемником: последнего оставшегося сына-неудачника или дочь, энергичную, но — женщину. Сын, хотя отец и любил его, обладал множеством недостатков, имел мстительную и всеми ненавидимую мать и был склонен к «распущенности и дебоширству». Мать и сын потакали своим страстям в течение семимесячного периода, который едва ли можно назвать правлением. Затем их обоих свергла дочь Илетмиша, грозная Разия.

Султана Разия была великим монархом. Она была мудрой, справедливой и великодушной, благодетельницей для царства, защитницей подданных и предводительницей армий. Она была наделена всеми качествами, подобающими царю, но рождена не того пола, и поэтому в глазах мужчин все ее добродетели ничего не стоили. (Да смилуется над ней Господь!){188}

Тем не менее, продолжает Минхадж-и-Сирадж, «страна при султане Разии наслаждалась миром и сила государства была очевидной». Даже Бенгалия недовольно подчинилась. Это продолжалось недолго, и затишье принесло бурю. Правление Разии длилось не более четырех лет (1236–1240). Возможно, ее решение снять паранджу и «показаться на людях» в мужском платье и головном уборе было излишней провокацией для мусульманских чувств. Такую же реакцию могло вызвать назначение «личным слугой ее величества» Джамал ад-дина Якута, «абиссинца», вероятно, раба и несомненно африканца. Столь очевидная любовная связь вызвала неблагоприятную оценку со стороны историка Исами. Заявив, что место женщины «у прялки» и что высокий пост только навредит, он настаивал на том, чтобы Разия сделала «хлопок своей подругой, а печаль — своей винной чашей».

Эти строки, написанные в 1350 году, интересны еще и тем, что, согласно Ирфану Хабибу, самому известному специалисту по экономической истории Индии, в них содержится «первое упоминание прялки, зафиксированное в Индии». Поскольку этот механизм был известен в Иране гораздо раньше, «почти неизбежен вывод, что прялка пришла в Индию вместе с мусульманами»{189}. Так и бумага, на которой Исами пишет свои покровительственные строки, пришла на смену пальмовым листьям, гораздо более хрупкой поверхности для письма. Оба нововведения были бесценны. Управление и налогообложение ускорились, а литература, обучение и изобразительные искусства развивались благодаря однородному материалу для письма. который легко хранить и свертывать. Бумага столь быстро вошла в обиход, что в середине XV века кондитеры Дели заворачивали в нее липкую халву — и это продолжалось вплоть до победы полиэтиленовых пакетов в XX веке.

Точно так же прялка значительно ускорила производство пряжи и без сомнения обеспечила работой многих ткачих. Высококачественные хлопковые ткани давно уже являлись важным экспортным товаром. Но благодаря прялке и другим изобретениям сельскохозяйственная хлопковая индустрия Индии со временем стала барометром национального самоуважения. Приняв прялку как символ индийской независимости, Махатма Ганди и партия Индийского национального конгресса не стремились заполучить голоса мусульман. Ирония преимущественно индуистской Индии, щеголяющей национальной иконой исламского происхождения, осталась незамеченной.

Разию свергла хунта тюркских мужчин-шовинистов. Отважно ринувшись в разгар лета через Пенджаб подавлять восстание в Бхатинде, Разия была схвачена заговорщиками, ее абиссинского друга убили, а она сама оказалась пленницей в крепости, которую шла освобождать. Там ей удалось заручиться поддержкой и страстью одного из заговорщиков. Они поженились и, собрав сторонников, двинулись на Дели. Возможно, если бы командование армией осуществляла опытная Разия, они бы победили. Но как жене, ей пришлось подчиниться мужу, и супругам нанесли тяжелое поражение. На следующий день, убегая с поля боя, новобрачные «попали в руки индусов и были убиты».

Горкские военные олигархи, известные как «Сорок» или «Семья Сорока», заправлявшие в Дели, интриговали и друг против друга, и против более аморфной группы индийцев, принявших ислам, и беженцев из Афганистана и окрестностей. По прихоти этих жестоких «крестных отцов» молодых и невлиятельных султанов сперва призывали на царство, а потом быстро отправляли на тот свет.

За гибелью Разии почти сразу последовало еще одно нашествие монголов. В 1241 году захватчики взяли Лахор, руины которого достались потом хищным Гхаккарам. В отличие от Дели, Лахор утратил все следы присутствия Газневидов и Гуридов в своем прошлом, в городе не осталось ни одного памятника домогольского периода. Во многом благодаря Гийяс ад-дину Балбану, еще одному турецкому рабу, монголы не воспользовались тяжелым положением Дели. Он, хоть и хранил верность султану Насир ад-дину, быстро впал в немилость и в конечном счете якобы отравил султана, чтобы обеспечить свое восшествие на престол.

В течение 40 лет фактического (1246–1265), а затем и официального (1265–1287) правления суровый и безжалостный Балбан не подпускал близко монголов, используя искусную смесь военной силы и дипломатии. Чингисхан к тому времени уже умер, но его наследники с готовностью защищали права одного из братьев султана Насир ад-дина, а также других претендентов на делийский престол. Они часто вмешивались в запутанные дела Синда. Кроме того, они дошли до реки Биас в Пенджабе. Потребовалось распылить лучшие силы султана и поставить наиболее надежных командиров для охраны новой границы. «Если бы заботы… защитника и покровителя мусульман были с него сняты», Балбан мог бы заявить: «Я не останусь в своей столице ни единого дня, но поведу вперед свою армию на захват сокровищ и ценностей, слонов и лошадей и никогда не позволю раджам и ранам (т. е. раджпутам и другим индусам) жить в мире и покое»{190}. Покуда монголы угрожали самому существованию султаната, даже грабительские рейды в индуистскую часть Индии, не говоря уж о завоеваниях, временно прекратились.

Несколько монгольских вторжений были сорваны, но в 1260 году Балбан принял посольство Хулугу-хана, внука Чингисхана. Несмотря на хвастливое заявление Балбана, что до 15 бывших правителей Туркестана, Хорасана, Ирана и Ирака нашли убежище в Дели, между двумя соседями возникло нечто вроде партнерских отношений. Балбан мог теперь сосредоточиться на укреплении султаната и защите своих владений. Возможно, под влиянием беженцев с северо-запада он ввел при дворе изощренную систему приоритетов и протоколы, заимствованные в Персии. Султан является «тенью Бога» и Его наместником на земле, и к нему надо относиться соответственно. Приближающийся к трону должен унизиться, совершив целование земли и целование ног царя. Любое посягательство на строгий этикет каралось мгновенно и кроваво.

Равно тяжелой рукой армия Балбана подавляла восстания в дельте Ганга — Джамны, очищала область вокруг Дели от мародерствующих Мевати и прочесывала джунгли, в которых те нашли прибежище. Большая экспедиция в Бенгалию, правитель которой снова поднял мятеж, длилась три года и была отмечена еще более жестокими репрессиями. Но по возвращении султана его наиболее способный сын и ожидаемый наследник престола погиб в стычке с монголами. Балбан, которому было уже за 70, так и не оправился от этого удара. Когда он, сидя со зловещим лицом, не принимал напуганных подданных, то проводил ночи, оплакивая своего «мученика-царевича». В 1287 году смерть принесла избавление исстрадавшемуся султану Его царство, однако, вновь вступило в очередной кровавый кризис престолонаследия.

Внук, который быстро заменил того, кто был назначен Балбаном в наследники, отпраздновал восшествие на трон отказом от строгостей прошлого правления и погружением в разгул страстей. Молодой султан, пишет Феришта, «наслаждался любовью и нежным обществом серебристокожих девиц с мускусными локонами». Дели приветствовал такую реформу. «Каждый тенистый переулок был полон женщинами для удовольствий, на каждой улице пели и веселились»{191}. Но столь сильна была несдержанность юного султана, столь тяжелым опьянение и столь удушливым мускусный запах, что за три года красивый и приветливый князь превратился в бормочущую развалину. Между тем доверенные помощники Балбана были уничтожены самопровозглашенным опекуном султана, злым гением, которого позже отравили завистливые конкуренты. «Тот небольшой порядок, который поддерживался при правительстве, теперь полностью исчез», — говорит Зия ад-дин Барани, автор важного исторического труда, выросший в Дели. Все еще молодого, но уже парализованного и потерявшего рассудок султана заменил его сын, трехлетний ребенок. От его имени злонамеренные соперники продолжали плести интриги и драться за должности.

На исходе кризиса 1290 года остатки «Сорока» были обмануты противниками, принадлежащими тому же племени Хильджи, которое раньше завоевало Бихар и Бенгалию. Казнив двух султанов одного за другим — парализованного отца и его несчастного сына, — Хильджи положили конец так называемой «династии рабов» и объявили новым султаном одного из своих старейшин, Джалал ад-дина Фируза Хильджи. Капризного ребенка сменил седобородый патриарх, и династия Хильджи начала свое 30-летнее владение троном Дели.

Джалал ад-дин Фируз, иногда называемый Фируз-шахом I, был неподходящим правителем. Ткэрк, уже не совсем молодой, он проявлял неслыханное в анналах султаната мягкосердечие. Оно даже завоевало ему определенную популярность. Умиротворяя соперников и прощая врагов, он «отучал граждан Дели от приверженности старой семье», пишет Феришта. Такая политика смягчила даже монгольские сердца. Ручеек беженцев из монгольских ханств, принявших ислам и поклявшихся в верности султанату, вскоре превратился в поток. Но снисходительность была тяжким испытанием для сторонников Хильджи и предлагала массу возможностей потенциальным противникам. Среди последних оказался племянник султана, он же зять и проницательный ученик ранних военных кампаний в Бенгалии.

Это был Ала ад-дин Хильджи, и урок, который он вынес из опыта своего родича в Бенгалии, заключался в том, что грабеж и завоевания за счет индуистской части Индии могут значительно повысить шансы на султанат. После почти векового затишья, во время которого уровень «мусульманских завоеваний» в Индии, пожалуй, понизился, на полуостров шла новая гигантская волна.

Пещера Аладдина

К концу XIII столетия все еще индуистский Декан и юг стали свидетелями дальнейшей смены династий. И все же узор перемен, повторяющий симметрию мандалы и завершенный в компасе дигвиджайи, оставался прежним. Поэтому и наше восприятие этих процессов не меняется. Современную историю Индии, не оживленную пустой болтовней любимых мусульманами авторов, следует прилежно освободить от стерильной лексики и оптимистичных перечислений, одобренных царскими славословами и случайно сохранившимися в немногих литературных сочинениях и многочисленных надписях на камнях и медных дощечках. Формальность таких источников лишает живости их содержание, и без таких трудов, как книга Тоуда о раджпутах, история Декана может показаться столь же сухой и запутанной, как и его география.

Как бы то ни было, достаточно отметить, что в западном Декане Западные Чалукьи, эти бесстрашные противники великих Чолов из Танджура, уступили, как и их предшественники Раштракуты, растущей силе двух бывших вассалов, один из которых теперь главенствовал над Карнатакой. а другой — над Махараштрой. Обе эти новые династии, будучи Ядавами, возводили свой род к ведическим Яду из городов Матхура и Дварка в Саураштре. Они не были «раджпутами» в географическом смысле слова, как его понимал Тоуд, и совершенно точно не были кшатриями, кастой, практически неизвестной в южной Индии. Однако, как подобает роду, гордящемуся своим предком Кришной, они чтили воинскую этику.

Из двух этих династий наиболее четко оформилась династия Хойсалов из Халебида. Горцы с Западных Гхатов, к северу от Кодагу, выбили себе в X веке маленькое царство около Белура (двести километров западнее современного Бангалора в южной Карнатаке). В XI веке армия Хойсалов, как «скипетр в деснице Чалукья», сражалась и с царями Чолы, Раджараджей и Раджендрой, и против наследника царя Бходжи в Малве, клана Парамара. Больше земель захватывалось, больше ученых и авантюристов прибывало ко двору Хойсалов. С основанием новой столицы в Дорасамудре (ныне Халебид), в 12 км от Белура, полным ходом шло привычное объединение двух династических городов. «Сталкивая враждующих князей с таким изяществом, будто они были шарами для игры, — пишет панегерист XI века (который больше напоминает спортивного комментатора), — этот известный царь Винаядитья правил как Индра из западного Талакада, покуда крут Земли не воскликнул с одобрением: ‘Так держать, господин!»{192}

Имперские амбиции возникли у Хойсалов впервые в начале XII столетия, когда были возведены роскошно украшенные храмы Ченнакешава в Белуре и Хойсалешвара в Дорасамудре-Халебиде. Эта заявка на господство над всей Карнатакой оказалась преждевременной, но к концу столетия, примерно в то же время, когда Притхвирадж уступил Мухаммеду Гури у Тараина, Хойсалы успешно воспользовались борьбой не на жизнь, а на смерть между Западными Чалукьями и захватчиками Калачурами из Мадхья-Прадеша. Баллала II, величайший из династии Хойсалов, сумел присоединить к своим наследным владениям большую часть северной Карнатаки и, использовав схожий конфликт между правителями Чола и Пандья в Тамиле, отхватил стратегически важный кусок долины реки Кавери вокруг Шрирангама (Т)эичи). Новая хронологическая эра была объявлена царскими певцами Баллалы, наряду с обычными имперскими титулами и прочей мишурой. Блестящим, хоть и кратким, было владычество Хойсалов над большей частью говорящего на языке каннада Декана и плодородными землями у Восточных Гхатов.

Там, в землях Тамила, основными их противниками были Пандья из Мадурая, которые под предводительством великого Сундары Пандьи свергли в 1250-х годах Чолов и остановили продвижение Хойсалов. Кроме того, Пандья совершили глубокий рейд на север, в страну Андхра, где говорили на телугу. В Андхре влиятельная династия Какатиев сменила Восточных Чалукьев из Венги. Таким образом, к концу XIII века, когда Ала ад-дин Хильджи начал разрабатывать свои планы, большую часть юга контролировали Пандьи из Мадурая, Хойсалы из Карнатаки и Какатии из Варангала (их столица рядом с нынешним Хайдарабадом) вместе со своими вассалами.

К северу от Хойсалов, преграждая всякий доступ на юг через западный Декан, правили другие ленники Чалукьев, также возводящие свое происхождение к Ядавам. Их часто называли «Ядавами из Девагири». Поскольку их родиной была Махараштра, они также были известны как Маратхи, хотя правильное название династии — Сеуна. Эти Ядавы, бывшие некогда вассалами Раштракутов, а потом — Чалукьев, захватили в 1190 году столицу последних, город Кальян. Несмотря на то что они были окружены со всех сторон — с юга Хойсалами, с востока Какатиями, с севера раджпутами Парамара из Малвы, а с запада раджпутами Гуджарата, — им удалось создать крепкое царство, включавшее в себя большую часть современного штата Махараштра. Цэубо говоря, царство Ядавов соответствовало территории древних Шатаваханов и ранних Раштракутов.

Осажденные множеством агрессивных соседей, Ядавы приняли разумные меры предосторожности и разместили свою столицу в самой неприступной цитадели западной Индии. На лишенном растительности утесе, вознесшемся на головокружительную высоту, возвышалась на три сотни метров над долиной крепость, путь к которой лежал через лабиринт пещер и шахт. Дополнительно в крепости были устроены серьезные укрепления и мрачный ров. Это место называлось Девагири (Деогир), позднее — Даулатабад, и находилось между горным городом Эллора и городом-садом Аурангабад. Здесь богатство, полученное Ядавами от государственных доходов, набегов и торговли, было в безопасности. Из своего орлиного гнезда царь Рамачандра мог обозревать центр владений в верховьях реки ГЬдавари, пребывая в уверенности, что как бы ни обернулись дела на военном фронте, его персона и казна вряд ли пострадают.

В 1296 году, в сезон засухи, его сын начал наступление на Хойсалов в Карнатаке. Поэтому Девагири осталась почти без защиты. Но Рамачандра, чье успешное 25-летнее правление приближалось к концу, не слишком волновался. Несколько отрядов мусульман уже служили наемниками в Декане. Непреклонность ислама была известна благодаря столетиям контактов, а агрессивные нападения султанов Дели к северу от Нармады долгое время служили поводом для споров. Три года назад молодой Ала ад-дин Хильджи провел грабительский рейд со своей базы в Каре, неподалеку от Аллахабада, продвинувшись на юг до Бхилсы рядом с Бхопалом в Мадхья-Прадеше. Самые ценные трофеи были перевезены из этой древней столицы и соседнего буддийского центра Санчи и надежно спрятаны. Но Бхилса лежала не на полпути от Ганга до Годавари — ее и Девагири разделяли около 300 километров крайне труднопроходимой земли. Для Рамачандры такая самовольная выходка какого-то неизвестного племянника дальнего и необычно мирного Фируз-шаха I едва ли могла быть поводом для тревог. И поэтому внезапное появление у ворот Ала ад-дина в 1296 году застигло его врасплох.

Рамачандра был не единственным, кто удивился, когда это произошло. Вторжение Ала ад-дина в Декан держалось в тайне даже от дяди-султана. На самом деле скрыть это от него было гораздо важнее, ибо, как станет вскоре ясно, настоящей целью был не Девагири, а Дели. Ала ад-дин действовал без одобрения и со сравнительно малыми силами. От Кары он шел по заброшенной дороге через Бхилсу к богатым царствам Декана, чтобы избежать непокорных раджпутов Раджастхана и Малвы. Но ему нужно было завершить свою миссию до того, как его обнаружат и отзовут. Следовательно, двигаться следовало быстро. Он избегал городов, разбивал лагерь в джунглях и следовал по разведанным дорогам. В походе за богатством и славой имело значение только скорое подчинение неудачливого Рамачандры и получение огромного выкупа.

Отряды Хильджи разграбили Девагири, едва добравшись до него. Рамачандра отступил в крепость и, к разочарованию захватчиков, вполне мог продержаться в ней сколько угодно. Но минула неделя и выяснилось, что провизия в цитадели подошла к концу. В почти неподобающей спешке противники заключили пакт, и этому не смогло помешать даже неожиданно раннее возвращение армии Ядавов. Так за несколько дней, а не недель, Ала ад-дин и Рамачандра договорились на взаимовыгодных условиях, один захватчик с невестой из Ядавов и сокровищами, превосходившими самые смелые мечты, а другой — с нетронутым царством, непобежденной армией, неподорванной верой и новым могущественным союзником.

Как и было задумано, новости о выдающемся достижении Ала ад-дина достигли ушей дяди в Дели вместе с донесениями о его непослушании. Если он и не был прощен, то уж точно не наказан. Ала ад-дин снова напомнил о хищничестве тюрков в Индии, проявил себя находчивым и удачливым полководцем, приобрел много сокровищ, а также возможность добыть еще, чтобы купить себе поддержку Несомненно, с ним следовало обращаться осторожно. Поэтому султан поздравил своего племянника и, проигнорировав совет устроить на него в пути засаду, приказал вернуться в Дели с трофеями. Ала ад-дин направился в свои владения в Каре на Ганге, чтобы уберечь добычу. Прибыв туда, он все-таки убедил дядю навестить его. Только такой простодушный султан, как Фируз, мог принять подобное приглашение и отплыть вниз по реке в сопровождении всего нескольких невооруженных придворных и без надежды на бегство. Стоит ли говорить, что как только он ступил на берег, его зарубили? «Голова убитого господина еще истекала кровью, когда жестокие заговорщики принесли царский балдахин и воздвигли его над головой Ала ад-Дина»{193}.

Затем узурпатор отправился в Дели, собирая сторонников по пути дождем монет, для стрельбы которыми была создана специальная катапульта-манджаника. От своих друзей-заговорщиков он быстро избавился — такого сорта людям нельзя доверять. Но во время двадцатилетнего правления (1296–1316) Ала ад-дин оправдал возложенное на него высокое доверие сторонников султаната. Будучи неграмотным человеком непримечательной и непривлекательной внешности, он сочетал в себе звериное чутье, необходимое для выживания, с отеческой, даже новаторской заботой о благоденствии царства. Память об Ала ад-дине пережила бурные годы его правления и стала мерилом для будущих царей. Тот, кому суждено было оказаться самым удачливым и самым злопамятным султаном Дели, руководил победным шествием тюркских армий по Индии.

Цели этого завоевания не были долговременными. За исключением Гуджарата и отдельных частей Раджастхана и Малвы очень мало новых земель перешло под прямое управление Хильджи. Всеиндийская империя, объединенная тюркским или исламским законом, не возникла. О массовых обращениях почти нет сведений. Местные правители по большей части вернулись и, несмотря на быстрое признание власти Дели, редко исполняли свои вассальные обязанности, если их не принуждали к тому угрозой военного вторжения. Победы Ала ад-дина, несомненно, вызывали в воображении сподвижников мечты об исламском господстве во всей Индии. Возможно, они также напомнили его индийским подданным о местных традициях всемирного правления, связанных с представлениями о чакравартине. Но пройдет еще двести лет, пока эти идеи смогут воплотиться в реальности. И произойдет это не стараниями тюрков Хильджи или их афганских наследников, а благодаря потомкам тех самых орд, которые продолжали угрожать существованию Делийского султаната. В Европе они были известны как монголы, а современные персидские и индийские источники называли их Моголами.

С 1297 по 1303 год Ала ад-дин почти ежегодно сталкивался с монгольскими завоевателями. Сам Дели дважды был окружен, дельту разграбили, а земли нынешнего Пакистана регулярно подвергались монгольской оккупации. Вряд ли даже суровый Балбан сумел бы дать отпор врагу. Но после сокрушительной победы в 1300 году и многочисленных других, более мелких побед, Ала ад-дин не только сдержал натиск, но и отбросил противника. Были возвращены Синд и Пенджаб, а к концу его правления армия Хильджи грабила Газни, Кабул и Кандагар в Афганистане. Безусловно, это означало конец угрозы Моголов. Но победы Ала ад-дина были лишь временным успехом, пусть они наглядно продемонстрировали эффективность маневренной тюркской кавалерии в сочетании с незыблемой фалангой боевых слонов.

Дальнейшие доказательства военной мощи явились в Гуджарате, Раджастхане, Малве, Декане и даже на дальнем юге. Хотя современники их переоценивали, были и неудачи, особенно в Бенгалии и поначалу в Андхре. Ясно также, что раджпуты Тоуда хорошо показали себя, когда большие крепости в холмах Рантхамбора, Джалора и Чи-тора выдерживали долгие осады, — раджпуты несли тяжелые потери и вдохновляли потомков легендарным джаухаром. Это ритуальное самоубийство практиковали отважные патриоты с тех пор, как Синд впервые был захвачен в VIII веке, но раджпуты Раджастхана сделали его исключительно своей практикой. Когда все потеряно, когда кончались последние остатки еды, когда последняя стрела выпущена, допит последний мех воды, тогда разводили погребальный костер и, пока женщины бросались в огонь, мужчины выезжали в ярком зареве славы убивать и погибать. Фанатизм не является прерогативой ислама. Армия Хильджи была поражена тем, что столь отсталые в агрокультурной сфере княжества и столь бедные сокровищами крепости могли оказывать яростное сопротивление.

Гораздо менее сложными и значительно более выгодными были завоевания Гуджарата, а потом и Малвы, откуда изгнали потомков царя-поэта Бходжи из династии Парамара. Гуджарат не только был чрезвычайно плодородной страной и славился своими тканями и скотом, его обогащала морская торговля с Камбеем, который стал вместо Бхаруча главным портом Аравийского моря для северной Индии. Кампания 1298 года принесла громадную добычу, включая золото и драгоценные камни восстановленного и снова разграбленного храма Сомнатх. Лингам вновь раскололи на мелкие куски и привезли, чтобы правоверные, на сей раз в Дели, могли растоптать их ногами. Среди трофеев Камбея самым ценным был пленник, который обеспечил особый блеск султанату Хильджи. Этот евнух и раб быстро принял ислам, но сохранил прозвище Кафур За Тысячу Динаров, вероятно в память о своей цене. «Его красота, — пишет Барани, — пленила Ала ад-дина», который безоговорочно доверял ему и назначил его малик-наибом, то есть главнокомандующим{194}.

Царь Гуджарата тем временем укрылся в крепости Девагири, где сын Рамачандры, если не сам Рамачандра, изменил мнение насчет союза Ядавов с Хильджи. В 1307 году, когда недоимки по дани возросли, Ала ад-дин послал армию наказать правителя и заново оккупировать царство Ядавов. Эта армия под командованием Кафура За Тысячу Динаров быстро разбила силы Ядавов и разграбила столицу. Сангама, наследник Ядавов, бежал. Рамачандру, однако, отвезли в Дели и чествовали как султана, восстановленного на троне, осыпая его милостями в необычайно достоверной демонстрации великодушия. В результате царь Ядавов «не только упрочился в верности султану, но и оказал ценную помощь воинам, посланным для покорения южных индийских царств»{195}.

Среди этих воинов опять отличился сообразительный малик-наиб Кафур. В 1309 году он отправился на юг во второй раз и предпринял из Девагири нападение на Какатиев из Андхары. Примерно 18 лет назад Марко Поло, прибыв по морю из Китая в Тамилнад, отметил богатые месторождения алмазов в стране Андхара. которой, как он сообщал, управляла грозная царица родом из Ядавов. Она потеряла мужа из Какатиев и правила как регентша своего внука. Внуком был Пратапарудра, который, войдя в возраст, занял трон Какатии и теперь, при приближении малика Кафура, стягивал силы к крепости Варангал. Осада оказалась долгой, но в конце концов Пратапарудра уступил и был лишен лошадей, слонов и телег с сокровищами, а потом принес клятву выплачивать ежегодную дань.

На следующий год Кафур вернулся в Декан и отправился из Девагири еще южнее. Ядавы, предвкушая унижение своих соперников Хойсалов, снабдили его припасами, проводниками и силами прикрытия. Кафур спешил на юг, за бесконечный горизонт Декана, отмечая путь по очертаниям дальних Западных Гхатов. Был достигнут и должным образом осажден Халебид, уютно устроившийся между зеленых пастбищ. Но Баллала III, царь Хойсалы, принял те же условия в обмен на то, что Кафур двинется дальше, в страну Пандья. Это не значило, что Халебид избежал обычного требования сокровищ и слонов, но отряды Кафура пересекли весь Декан, ни разу не вступив в бой.

«Мусульманское завоевание юга» под руководством Кафура, урожденного индуса в стране раджпутов, больше отдавало дигвиджайей, чем джихадом. Утверждения Феришты и остальных авторов, что малик Кафур построил мечеть в Халебиде и установил ислам по всей Карнатаке, можно считать фальсификацией. «Хотя он служил хозяину, носившему имя Ала ад-дин (т. е. Аладдин), он не мог бы обойтись без помощи волшебной лампы, ибо такие чудеса совершил менее чем за две недели»{196}.

От Халебида армия Хильджи при поддержке Хойсалов дошла до Тамилнада через райские долины, усаженные тиковыми деревьями, и опавшая листва хрустела под ногами, как сухие лепешки. Всего лишь месяц занял переход через рисовые поля Тамилнада. И опять нет сведений о битвах, время было потрачено в основном на бесплодную погоню за неуловимым правителем Пандья. Удалось, однако. ограбить храмовые города Мадурай, Шрирангам и Чидамбарам, лишить их золотых идолов, опустошить набитые золотом подвалы и увезти много другого движимого имущества. Таким и был смысл урока, и Кафур За Тысячу Динаров вернулся домой тяжело нагруженный и очень довольный.

Барани, бывший свидетелем восторженного приема в Дели, оценивал добычу в 612 слонов, 12 тысяч лошадей, 96 тысяч золотых истуканов и бессчетное число драгоценностей и жемчугов. Хотя работать с эквивалентами того времени довольно сложно, 96 тысяч статуй соответствуют, как сказано, 241 тонне{197}. «Старожилы Дели отмечали, что никогда доселе столь много золота не прибывало в Дели. Никто не мог вспомнить ничего подобного, и ничего подобного не записано в анналах»{198}.

Тем не менее, тщательно осмыслив правление Ала ад-дина, Зия ад-дин Барани ставит «постоянные военные победы» на второе место в списке выдающихся достижений султана. «Отражение нашествия Моголов» на третьем месте, «починка мечетей» на восьмом, а «искоренение идолопоклонства» или «распространение истинной веры» вообще не упоминается. Султан не был фанатиком ислама: «Нет примеров того, чтобы Ала ад-дин угнетал кого-либо только за то, что он индус, или покровительствовал только мусульманам»{199}. Действительно, если судить по интересу прославленного султана к религиозным учениям, его вера явно не была крепка. Он расширил мечеть Айбака Куббат аль-Ислам в Дели, пристроив Ала-и-Дарваза, Великие ворота Ала ад-дина. Он также планировал возвести минарет, который, будь он завершен, намного превзошел бы Кутб-Минар. Правда, на самом деле минарет не вырос выше пня и являет собой пример внезапной одержимости султана своими успехами. Это было проявлением его стремления стать лучшим среди мусульман, как и принятие титула «Второй Александр», отчеканенного на монетах.

В списке Барани первым и величайшим достижением Ала ад-дина стоит, несколько неожиданно, «дешевизна зерна, одежд и всего жизненно необходимого». Барани. писавший в век исключительной расточительности, уделял особое внимание таким вещам. Его повествование, хоть и расцвеченное стариковскими воспоминаниями о былой славе, представляет собой первое свидетельство об экономике Индии. Из него мы узнаем об отмене Ала ад-дином всех дарственных на землю и прав сбора налогов, выданных предшественниками, а также о запрете на продажу и потребление алкоголя. Эти меры затронули в основном придворных-мусульман и были направлены на устранение разногласий и подавление мятежей. Наиболее суровые указы, призванные обеспечить финансирование огромных армий для кампаний против Моголов и Декана, уничтожить спекуляцию и снизить недовольство жителей Дели, касались индусов напрямую. Сомнительно, распространялись ли они когда-либо за границами Дели и пригородов. С другой стороны, эти меры могли быть усилены для достижения нужного результата, поскольку действовали на ограниченном пространстве.

Рассудив, очевидно, что несмотря на богатства «пещеры Аладдина» на юге, новым отрядам нечем платить и невозможно их снарядить, как того требуют растущие затраты и непоколебимая верность, султану пришла в голову идея снизить цены. Это означает прежде всего контроль над рынком зерна. Все зерновые были учтены, цены на них зафиксированы, а рынки находились под тщательным и постоянным надзором. Для защиты от перебоев в поставках урожай с царских земель хранился в городских амбарах, весь транспорт оказался едва ли не национализирован, а чиновники провинций имели четкие задачи по снабжению. Главным стимулом стало не уклонение от уплаты штрафов, неизменно варварских по природе, а накопление доходов. Сеть шпионов и палачей следила за теми, кто придерживал урожай, даже за хлебопашцами. Политика на бумаге приобрела в действительности характер «чисток». Однако результаты, согласно Барани, были поистине выдающимися. Цены на зерно упали и оставались низкими и неизменными даже в годы засух. «Воистину это был век чудес, какими не мог похвастаться никакой другой монарх»{200}.

Успех политики фиксированных цен привел к увеличению объемов почти всех продуктов на рынках Дели. Текстиль, бакалея, рабы, шлюхи, скот, то есть все, «от шапки до туфель и от гребней до иголок», имело твердую цену, и спрос регулировался рынком. Это не только один из первых достоверных примеров плановой экономики, но и один из наиболее амбициозных. В этом и заключалась одна из причин провала. «Верблюда можно купить за данг (мелкая монета), — писал Барани, — но кому нужен данг?» Покупательская способность снизилась так же быстро, как цены. А городской достаток усугублял недовольство жителей деревень. Не было поводов для повышения урожая, как и не было шанса, что столь честолюбивая система переживет твердую власть, которой она и обязана своим существованием.

Когда Ала ад-дин заболел, а потом умер, рынки и цены просто вернулись к прежнему свободному состоянию. Большинство реформ султана, как и большинство его завоеваний, были временными, всего лишь защитой от очередного кризиса наследования, который снова охватил султанат. В течение четырех лет двое его сыновей, а также принявший ислам индус заняли трон и быстро заплатили за это — собственной жизнью. Так случилось и с Кафуром За Тысячу Динаров, недавним слугой царя. Полдюжины других претендентов были убиты или ослеплены. Мубарак, сын Ала ад-дина, продержавшийся на троне дольше всех, оказался, по словам Феришты, «чудовищем в теле человека». Большинство его деяний слишком отвратительны, чтобы их упоминать, в отличие, как ни удивительно, от обычая «проводить толпу омерзительных шлюх, абсолютно голых, по террасам дворцов и заставлять их мочиться на головы придворных, когда те идут на прием»{201}.

Хильджи кончили во многом так, как и «династия рабов». В 1320 году Гийяс ад-дин Туглук, сын одного из рабов Балбана, стал основателем новой династии. Туглуки возродят, а затем полностью уничтожат славу султаната, тем самым отдав главенствующее положение в Дели толпе новых соперников. Историческая роль раннего ислама, далекая от объединения Индии, заключалась в развитии и укреплении так называемого «местного» своеобразия субконтинента.

Глава 12

ДРУГИЕ ИНДИИ

1320–1525 гг.

Туглукиды

К востоку от Кутб-Минар лежит пригород — Южный Дели, мало-помалу пришедший в запустение, шесть километров монументальных развалин. Циклопические валы и бастионы Туглукабада — самой дальней из более чем дюжины крепостей, когда-то составлявших султанский Новый Дели. Затем он превратился в Старый Дели, а теперь это мертвый Дели. По ночам в развалинах рыщут шакалы, а днем над ними кружат какие-то птицы, а может быть, кровожадные гули.

Построенный султаном Гийяс ад-дином Туглуком в начале 20-х годов XIV века, Туглукабад раскинул свои бастионы и стены над заросшими акацией и диким кустарником пустошами, где пасутся лишь козы. Низко пролетают самолеты, заходя на посадку на ближний аэродром. Вдалеке отдельные группы многоэтажек возвышаются из тумана, как острова над морем. Современный Дели тянется к югу, подминая кустарник отдельными постройками, превращая козьи тропки в дороги. Современная столица может даже поглотить Тутлукабад, как это уже случилось с мечетью Кутб-ад-дин-Айбака, Лалкотом Илетмиша и Сири, крепостью султанов Хильджи.

Султан Гийяс ад-дин Туглук покоится под стенами Туглукабада, в гробнице, которая удостоилась весьма показательной критики. Грозные, как у военной крепости, наклоненные внутрь стены напоминают нам о Джеймсе Фергюсоне, дилетанте XIX века, который первым взялся за систематическое изучение индийской архитектуры по аналогии с египетскими пирамидами. Он долго восхищался солидностью этого сооружения, называл его «лучшим образцом захоронения воителя». Но в отличие от огромной мрачной военной крепости, камни которой ладно подогнаны друг к другу, гробница с приземистым куполом сделана из блеклого песчаника и не слишком белого мрамора, которые под действием ежегодных сезонов дождей потрескались и почернели. Здание стоит в грязной котловине, местами в болоте, где когда-то находился искусственный пруд. Через грязь проходит мощеная дорога со множеством арок, снабженных отлично подогнанными решетками. Гробница Туглука напоминает скорее место заточения, чем упокоения.

Шейх Низам ад-дин Аулия, суфийский святой и мистик, в честь которого тоже названа часть Дели, мог бы порадоваться, что дух первого султана Туглука столь надежно заточен. Помимо того, что считал султана небрежным в вопросах веры, он наложил на Туглукабад проклятие, которое остается в силе до сих пор: «Я басе гуджар, я рахе уд-жар» (пусть принадлежит гуджару, то есть пастуху, или стоит в запустении). И именно он ответил султану, который, возвращаясь из похода, подъезжал к стенам города и попросил о ночлеге, загадочной фразой: «Дели еще далеко». Предсказание сбылось — до Дели султан так и не доехал. Последователи шейха усмотрели в этом доказательство сверхъестественной силы Низама. Но во враждебности между святым и султаном наиболее пытливые умы находят доказательства заговора. Все зависит от того, было ли о приезде султана известно заранее, а на этот счет история однозначного ответа не дает.

В 1320 году, успешно закончив пятилетнюю борьбу за престол, которая началась после смерти Ала ад-дина, Гийяс ад-дин Туглук искусно сочетал примирение с соперниками и щедрость к сторонникам и родне. Из родни самым заметным был старший сын и прямой наследник, будущий Мухаммед бин Туглук. Его направили в Декан, выяснить отношения с постоянно бунтующим царем Какатии, Пратапарудрой из Варангала. Со второй попытки взяв Варангал, Мухаммед в 1323 году отбыл в Дели, чтобы исполнять роль правителя, пока сам Гийяс ад-дин не вернется из похода на восток. Наместники в Бенгалии неожиданно попросили укрепить власть султаната. В то же время мятежные индусы в северном Бихаре, в районе города Тйрхут, также требовали внимания. В обоих случаях за 1324–1325 годы удалось обойтись малой кровью. Но когда султан возвращался из удачного похода, уже на подъезде к Дели с ним случилось несчастье.

Готовясь к торжественному прибытию в новую крепость Туглукабад, он приказал своему сыну Мухаммеду построить деревянный помост для украшения местечка под названием Афганпур, где-то на берегу Джамны. Приказ исполнили. На этом помосте произошла встреча отца и сына. У Барани сказано только, что отец и сын пировали, затем Мухаммед и другие сановники отошли, чтобы омыть руки после приема пищи. Тогда «с неба раздался гром, и навес, под которым сидел султан, рухнул, раздавив его насмерть, а с ним еще человек пять или шесть»{202}. Это произошло в июле, в сезон бурь, а навес вряд ли имел громоотвод. Но обычно Барани не столь скуп на подробности. Возможно, он не присутствовал при несчастье лично, просто озвучил официальную версию. А возможно, те, кто придерживался официальной версии, были людьми, с которыми Барани не мог не считаться.

Впрочем некоторые писатели высказывают иное мнение на этот счет. Среди таких авторов — Ибн Батута, заслуженный ученый-мусульманин из Марокко, чьи пятилетние приключения на трех континентах сделали его «самым знаменитым путешественником эпохи» на несколько веков. Ибн Батута начал свой долгий путь в Индии через 8 лет после трагедии в Афганпуре, но за «Путешествия» он засел, очутившись дома, в родном Фесе, где его никто не стал бы запугивать или подкупать. Более того, его версия событий исходит от человека, который при них присутствовал, от другого почтенного делийского суфия. Как и Низам ад-дин Аулия, тот тоже не любил Тутлуков и был рад возможности нелестно о них отозваться. С другой стороны, он заслуживает доверия, поскольку отмечает, что навес должен был рухнуть, что Мухаммед приказал провести слонов, чтобы помост точно развалился, что время падения было спланировано очень удачно, на час молитвы, когда остальным пришлось уйти, и что можно было лопатами и кирками освободить выживших из-под завала, пока еще не стало слишком поздно. Вдобавок он считает, что среди погибших вместе с султаном не случайно оказался Махмуд — другой, любимый сын.

Все эти доводы мало волнуют историков. В конце концов в то время правители нередко гибли в военных походах, а отцеубийство было обычным делом. Даже если правитель умирал в собственной постели, все равно возникали подозрения, что его отравили. Споры вокруг гибели Гийяс ад-дина продолжаются только потому, что смерть правителя может многое сказать о характере наследника.

А это был Мухаммед бин Туглук, среди всех правителей Индии фигура наиболее сложная и противоречивая. Его иногда называют Мухаммед Кхуни, то есть Кровавый. Индийский Нерон или Иван Грозный, самый аристократичный, хладнокровный, помешанный на власти и бедовый из султанов. Но он же был самым талантливым, воспитанным, дружелюбным и даже любимым. «Был он гением или лунатиком? Идеалистом или визионером? Кровожадным тираном или благодетельным царем? Еретиком или преданным мусульманином?»{203} Для индийских историков, приверженцев разных религий и идеологий, он остается загадкой. Те из них, кто склоняется к индуизму, считают, что Мухаммеду нет прощения, и готовы принять версию Ибн Батуты. Приверженцы ислама стоят за версию Барани и оправдывают Мухаммеда. Якобы он был непонятым царем-философом, просто ему не повезло, и единственной его ошибкой стало вступление в спор с улемами — учеными-богословами.

К этому влиятельному классу принадлежал и сам Ибн Батута. Мухаммед впоследствии назначил его главным судьей Дели, затем одним из своих послов. А в промежутке между этими назначениями скомпрометировал его так, что тот всерьез опасался за свою жизнь. Ибн Батута попал в зависимость от странностей характера своего повелителя, который мгновенно переходил от уважения к презрению, то исполняясь царского великодушия, то потакая собственным прихотям. Ибн Батута писал, что у султана были два основных занятия — он раздавал дары и проливал кровь.

У его ворот постоянно можно было найти бедных, которые становились богатыми, и живых, которых обрекали смерти. О его благородных и отважных деяниях, о его злых и жестоких делах ходит в народе молва. Считают, что он скромнейший из людей, что он являет величайшую справедливость{204}.

Тиран Мухаммед вел простой образ жизни и страсти свои ограничивал. В отличие от многих безрассудных султанов, он не испытывал тяги к опьянению, но и не пытался запретить алкоголь. Он был прекрасно образован и очень умен. Он настолько превосходил умом своих советников, что скоро решил обойтись без них. Он слагал превосходные стихи. Он отлично разбирался в медицине и математике. Его эпистолярное творчество — предмет зависти лучших мусульманских каллиграфов. Такому покровителю искусств, как он, не было равных до периода Великих Моголов. «Но особо его отличала, — пишет Ибн Батута, — щедрость, столь чудесная, что о подобной ранее не слышали».

Вот об этой щедрости, как и о непомерной жестокости, и хочется отдельно поговорить, хотя во время правления Мухаммеда происходили такие невероятные события, что логику его поступков проследить не всегда просто. Султан был неутомимым ратником и в самом начале правления добился некоторых успехов, внедряя закон ислама в таких областях, как Декан, признавший власть Дели. За первые годы его правления султанат значительно приблизился к статусу Индийской империи, чего не происходило при Хильджи. Правда, это лишь вдохновило Мухаммеда на новые, более далекие походы. Грандиозный замысел повторить поход Александра Македонского, покорив Хорасан (в том числе Афганистан, Иран и земли современного Узбекистана) и Ирак, провалился из-за дороговизны. Барани пишет об огромных суммах, затраченных на подкуп сторонников в этих странах и о коннице в 370 000 голов, которую набрали и целый год содержали, пока проект не рухнул.

Тогда вместо хорасанской авантюры появился другой план. На сей раз, пишет Барани, была поставлена цель «привести под сень ислама горы, лежащие между индийскими и китайскими землями». В западные Гималаи отправилось войско в 60 000 отлично экипированных воинов. Армия прошла только до Кулу или Кумаона. Там она была разбита «индусами, которые перекрыли горные проходы и отрезали путь к отступлению». «Лишь десять всадников вернулись в Дели, чтобы поведать об этом несчастье»{205}.

Со временем политика Мухаммеда стала приносить разрушительные результаты, и внутренние мятежи приобрели более или менее постоянный характер, их масштаб и частота нарастали. Подавляя раздоры, в частности между мусульманами и индусами, он поступал, как любой нормальный правитель. Это требовало сил и значительных затрат, зато сохраняло государственную целостность, уберегая страну от гражданской войны. Такую политику султан проводил беспристрастно, с полным чувством ответственности, характерным для всех его дел. Справедливость требовала смерти бунтовщиков, и чем больше было недовольных казнями, тем более жестокими становились расправы. Один из первых попавших ему в руки бунтарей был заживо освежеван. Его кожу прибили на шест и выставили напоказ, а тело порубили, потушили с рисом и подали семье несчастного. «Жестокость при подавления этого мятежа, — пишет один из самых строгих критиков Мухаммеда, — создала такой варварский, если не сказать бесовский образ, что ему больше не понадобилось проявлять оную в такой степени»{206}. Мусульманам доставалось не меньше, чем индусам, простые участники беспорядков карались так же, как их зачинщики. Исключений султан не делал. Хотя, если видел в мятеже не политические склоки, а личный вызов, он карал строже. Отчасти тайна его личности раскрывается в диалогах с Барани. Он не согласился с замечанием, что строгость может иметь обратное действие, но был очень уязвлен тем, что в ответ на свои добрые дела получает упрямство и неблагодарность.

Что касается Ала ад-дина, то его огромные военные расходы тоже покрывались за счет драконовских экономических мер. Добавочные налоги на земледельцев междуречья Ганга — Джамны повлекли за собой многочисленные мятежи. Народ бежал в джунгли. Жестокие репрессии только ухудшили положение. Земля лежала невозделанной, и когда дождей выпало мало, всю верхнюю Индию, включая Дели, поразил жестокий голод. «Он длился несколько лет, люди пропадали от нужды, одна тысяча за другой»{207}.

Как и Барани, критики Мухаммеда возлагают за это ответственность на султана. Другие считают, что добавочные налоги были не столь велики, как поборы Ала ад-дина. Причину голода они видят в засухе, а основными событиями этого периода считают попытки султана справиться с голодом. И Барани, и Ибн Батута заверяют, что султан очень старался, и упоминают меры, которые были приняты, чтобы раздать запасы зерна и организовать его подвоз из дальних районов. Конечно, огромные суммы раздавали чиновникам, чтобы те обеспечили возделывание пустующих земель, дабы избежать голода в последующие годы. Прекрасное начинание, к сожалению, не имело успеха. Царство Мухаммеда охватил хаос, чиновники просто присваивали казенные деньги. Преемник султана был вынужден списать все долги.

Мухаммеда, как и Ала ад-дина. привлекали радикальные экономические меры. Он воскресил идею управляемого рынка, но придумал кое-что новенькое в связи с обращением валюты. Проблема не в истощении казны, а в нехватке серебра. Золота, благодаря таким запасам, как «пещера Аладдина» на юге, было предостаточно. Но в оборот оно пускалось в виде монет с определенным соотношением золота и серебра. «Качество монет контролировалось лучше, чем где-либо в Средней Азии или в Европе того времени»{208}. Султану приходилось вводить в обращение золотые монеты с изрядной примесью серебра. По примеру китайцев, которые пользовались бумажными деньгами, он решил ввести монеты из меди и латуни, чтобы сберечь серебро. «Такое решение в целом было мудрым и политически верным»{209}. Оно могло бы даже подействовать, если бы удалось контролировать выпуск этих монет и если бы султанат был платежеспособен. Но кузнецы и прочие мастеровые, работавшие с металлом, обнаружили, что изготовить такую монетку — пустяковое дело, и приказы султана, равно как и его казна, стали не нужны. Через два года султану пришлось свернуть проект, выкупив у населения горы подлинных и поддельных монет.

За этим убийственным экспериментом, проведенным в первые годы правления, вскоре последовал другой — переезд столицы из Дели. Мухаммед объявил, что отныне столицей станет Девагири, город в Махараштре, крепость которого, похожую на зуб Рамачандра, царь Ядавов пытался не отдать Ала ад-дину. Мухаммед хорошо знал это место, поскольку здесь была его ставка, когда его отец воевал с царем Какатии из Варангала. Теперь город переименовали в Даулатабад. Он отлично годился для контроля над богатыми, но беспокойными провинциям Гуджарат и Малва. Это должно было упрочить власть над полуостровом, который Ала ад-дин, малик Кафур и другие покорили, но не усмирили.

Но Девагири-Даулатабад находился в 1400 километрах от Дели, избалованные жители которого не желали покидать «величайший из городов вселенной», как назвал Дели Ибн Батута. Они не проявили желания получить компенсацию, назначенную за собственность в Дели. Не выразили и благодарности за сложные приготовления, призванные обеспечить путешествие к новой столице, и за условия, подготовленные к их прибытию в Даулатабаде. И снова султану пришлось применить силу.

Наряду с такими очевидными причинами переноса столицы, как большая безопасность Даулатабада от нашествий монголов, Ибн Батута предполагает наличие и других причин. Среди них — уязвимость Дели перед голодом. Но есть еще мотив личного характера. Жестоким обращением с преступниками, в том числе с мусульманами, отказавшись от услуг почтенных советников, приблизив новых людей, среди прочих — индийских мусульман, выходцев из низших каст, Мухаммед настроил против себя мусульманскую интеллектуальную элиту, состоявшую из тюрков, персов и афганцев. Целый поток анонимных, исполненных яда писем подтвердил его подозрения относительно улемов, враждебность которых осуждали еще летописцы, вроде Барани. Отъезд из Дели был удобным средством закончить это противостояние, а сопротивление отъезду — хорошим поводом наказать виновных.

Рассказы о том, как разрушили и сожгли город, о древнем старике, которого подняли со смертного ложа, о слепом, которого вывели на дорогу и привязали к конскому хвосту (до Даулатабада добралась только одна нога{210}), о калеке, которым выстрелили на юг из манджаники (катапульты) — звучат как преувеличение. Это же может касаться «многих погибших в пути». Но Дели действительно был покинут и опустел. Ибн Батута пишет, что для его заселения направляли людей из других районов. Кроме того, скоро весь проект свернули, так что те, кто успел добраться до Даулатабада или двигался по пути к нему, потянулись обратно. Конечно, к 1333 году, когда Ибн Батута увидел Дели впервые, город уже отчасти был восстановлен. Летописец нашел, что город устроен прекрасно, хотя и мало заселен для своих размеров. Несмотря на возрождение Дели, о его разрушении не забыли, даже если и простили. Второй монументальный просчет Мухаммеда подорвал доверие к нему даже горячих сторонников. Волнения и мятежи хлынули девятым валом.

Несмотря на невероятную непопулярность, Мухаммед оставался на престоле до 1351 года. Он правил 26 лет. Бенгалия почти отпала от султаната. Раджпутские князья Раджастхана восстановили свою автономию. В землях Андхры и Тамилнада мусульманские воеводы основали династии. Кое-где бунтовали мелкие чиновники, в основном монгольского или афганского происхождения. Началась смута в Малве и Гуджарате. В южном Декане восстанавливался индуизм, в прибрежной Андхре тоже. Синд восстал. Гражданская война вспыхнула в междуречье Ганга — Джамны. Всего Барани насчитал 22 основных очага смуты. Если в первые годы правления Мухаммеду представилась лучшая возможность создать Индийскую империю, то последние годы были для этого наихудшими.

Даже в Дели власть султана стала шаткой, как никогда, хотя заговоры против других правителей в этом городе случались редко. Далеко не безумный Мухаммед знаменит не столько своими неудачными экспериментами, сколько тем, что смог так долго продержаться у власти в период всеобщего беспорядка. Причем не всегда причиной беспорядка был он сам. Способный полководец, он редко терпел поражение в бою. Деятельный администратор, чьи реформы и приказы меньшего масштаба признаны гениальными, он был свободен от религиозных и этнических предрассудков. Он, пожалуй, больше всех правителей сделал для того, чтобы обеспечить совместную жизнь индусов и мусульман. Казалось, даже его драконовская жестокость шла на пользу. Он умер, усмиряя мятеж в пустынном Синде. Хотя позже и поговаривали об отравлении, из источников того времени вполне ясно, что царские труды завершились редким случаем естественной смерти.

Интересно, что смена власти произошла сравнительно легко. Хотя ребенок, которого назначили преемником, считался сыном Мухаммеда, всем было известно, что у султана не было сыновей. Самозванца быстро отправили «в детский сад», а на престол спокойно взошел Фируз-шах, кузен и прямой наследник Мухаммеда. Придя к власти в возрасте за сорок, он умудрился просидеть на троне 37 лет (1351–1388). Так же спокойно и со всей осторожностью, присущей зрелому возрасту, он сохранил и усмирил остатки султаната. Он проявил себя консерватором в вопросах веры и умеренным в делах государственных. Хотя он и получил широкую поддержку, защитив интересы улемов, даже панегиристы не смогли не упрекнуть его за то, что он ничего не сделал для восстановления власти в Декане и южных владениях. Состоялись два похода в Бенгалию, но результатов они не дали, а шестилетняя кампания в Гуджарате и Синде оказалась почти провальной.

К его успехам можно причислить только неторопливую поездку в Ориссу в 1361 году, вероятно, за слонами. При этом историки обычно упускают из вида, что эта «счастливая цветущая страна»{211} получила хорошего пинка. Был разграблен храм династии Гуптов и разорено великое святилище повелителя Джаганнатха в Пури. Праведный Фируз не давал спуска неверным, и вполне возможно, что в кровавых событиях поучаствовало местное население. Под конец похода страна, уже менее счастливая, менее цветущая и лишившаяся 73 слонов, была должным образом возвращена индийским правителям. Впрочем, они вскоре, как обычно, забыли о своих обязательствах по выплате дани.

Если внимательно исследовать записи о Фируз-шахе, можно сказать следующее. Он отказался от жестоких методов своего предшественника, был внимателен к пожеланиям народа и заслужил широкую поддержку. Доход с земель, которые еще находились под властью султана, увеличился за счет джизьи — налога, который обязаны были платить все немусульмане, в том числе брахманы. Нагрузка на бюджет снизилась из-за уменьшения военных расходов и внедрения системы учета даров. Большое количество рабов, в основном из пленных индусов, позволяло набрать и солдат для стражи, и рабочую силу для городских хархан (мастерских). Фируз основал 36 таких заведений, в некоторых работали тысячи человек. Мастерские снабжали царский двор оружием, украшениями, одеждой и благовониями высокого качества, участвовали в строительных проектах султана.

Поскольку правительство города было мусульманским, новый Дели неизбежно принимал новый облик. Протянувшийся к северу от Туглукабада на несколько километров, город Фируз-шаха и котла (цитадель) сейчас поглощены современным городом. Только вечно свежие, бурные воды Джамны текут под крепостными стенами, окутанными вязкой дымкой выхлопных газов. На фоне горизонта еще проступает одна из колонн Ашоки, которую по приказу Фируза заботливо перевезли по реке с ее прежнего места. Фируз заинтересовался надписями на ней и просил брахманов их перевести. Те отделались таинственными фразами.

Гробница султана, «строгий, простой блок из серого песчаника»{212}, стоит в зеленом оазисе Хауз-Кхас, посреди города. Там же водохранилище, созданное Ала ад-дином Хильджи, сады, выращенные по приказу Фируза, и множество известных медресе (учебных заведений). За городом Фируз осуществил один из главных своих ирригационных проектов, подведя оросительные каналы от Джамны и Сатледжа. Еще он основывал города в провинциях. Многие из них получили имя Фирузабад, в том числе и тот, который позже был назван Джаунпуром. Джауна — настоящее имя Мухаммеда бин Туглука. Фируз, по крайней мере, хранил уважительное отношение к своему предшественнику.

Джаунпур находится в районе Авадх восточного Уттар-Прадеша и Бихара. Им правил малик Совар, раб-евнух, которому Фируз пожаловал город. Он оказался очень способным и вскоре получил ти1ул Султан аш-Шарк (Султан Востока). Воспользовавшись хаосом, который наступил после смерти Фируза, он основал собственное царство Шарки с центром в Джаунпуре. Его преемники, родом явно из Африки, через некоторое время бросили вызов и вскоре превзошли Делийских султанов.

И многие другие государства воспаряли духом по мере того, как терял свои владения султанат при последующих Туглукидах. В 1388 году кончина Фируз-шаха спровоцировала новый долгий и кровавый кризис наследования, отнявший у Дели последние остатки влияния. Через 10 лет, в 1398 году, и сам город был взят монгольскими войсками под началом Тимура Хромого (Тамерлана). Еще пьяные от завоевания Персии и Багдада, ставшие правоверными мусульманами монголы перешли Джамну прямо под стенами фирузовской котлы.

Без особого труда монголы сломили сопротивление, затем последовали три дня безумных грабежей и убийств. Согласно личным записям Тимура, золото, серебро, драгоценные камни и парча подлежали строгому учету. Пощадили только мусульманские кварталы города, все прочее было разрушено, все индусское население перебили или увели в рабство. «Мне и хотелось бы пощадить их, — писал Тимур в своих весьма неубедительных мемуарах, — но я не мог этого сделать, поскольку в этом была воля Божья, и кара Его должна была постигнуть город»{213}.

Кафтан и набедренная повязка

Это был еще не конец Делийского султаната. Тимур вскоре ушел. Султан Туглукид вернулся в опустошенную столицу. На протяжении XV века среди развалин Дели две династии подряд продолжали правление. Обе были по происхождению афганскими — Сейиды (с 1414) и Лоди (с 1451). Но при Сейидах султанская власть, которая некогда охватывала почти весь субконтинент, так ослабла, что едва распространялась дальше деревни Палам, где в наши дни находится делийский аэропорт. Лоди эту власть не укрепили, хотя и вернули некоторую представительность Джаунпуру и поменяли политику управления. Не в силах контролировать провинции, иногда даже опасаясь нападения из них, Дели стал просто одним из многих центров власти. В доисламские времена субконтинент делился на государства, в зависимости от места проживания древних династий, языка, династических традиций и экономических интересов. Потом разделение началось по новой.

Несмотря на два века господства на большей части северной и западной Индии, султанат так и не смог воплотить идею всеиндийского единства или даже индо-исламского единства. Правда, индусское городское население примирилось с тем, что им правят мусульмане. Некоторые предприятия, например монетный двор, находились целиком в руках индусов. Многие мусульмане женились на индусках. Индийские пленники часто принимали ислам, а некоторые из обращенных дослуживались до высокого положения. Только в Дели и в султанских столицах двор состоял из тюркской, персидской и афганской элиты. Это же касалось улемов, главных административных чинов и большей части военных. Этническая и религиозная исключительность сделала режим Дели чуждым для большинства жителей Индии.

Прибыв в 1333 году в Мултан, который считался пограничным городом владений Мухаммеда бин Туглука, Ибн Батута наблюдал, как других новоприбывших с запада и из Средней Азии вербуют к султану на службу. Большинство сажали в седла в качестве соваров (конных воинов), им надлежало показать несколько приемов верховой езды, чтобы их зачислили в войско. Другие просили царского покровительства как ремесленники, ученые, торговцы или управляющие. Такое покровительство получили очень немногие. Большая часть торговли и производства находилась в руках индусов. Но, как выяснят в XVIII веке английские набобы, это служило к обоюдной выгоде сторон. Ибн Батута заметил, что банки Мултана делают состояние, одаривая подающих надежды, прибывших без гроша людей всем необходимым, чтобы предстать перед султаном, — конями, рабами, драгоценностями, парчой. Султан непременно вернет с лихвой, а новичок заплатит дельцам хороший процент. Такой была официальная политика, чтобы поддержать поток переселенцев. Благодаря ей, в Индии никогда не иссякал поток авантюристов из других азиатских стран, в которых вечно творились какие-нибудь беспорядки.

Ибн Батута обнаружил, что большинство приезжих надеются «разбогатеть в Дели и вернуться домой богатыми»{214}. Так же, как английские набобы XVIII века. Когда власть в Дели ослабла, из новых агрессивных султанатов исламского фронтира Индии — Бенгалии, Гуджарата, Малвы и Декана — хлынул поток воинственных личностей, предлагавших широкий выбор услуг: ограбить кого-нибудь, сопроводить, провернуть другие выгодные дела. Ученые, юристы и мастеровые потянулись к покровителям посильнее. Купцы охотно вкладывали средства в торговлю через Аравийское море из западных портов полуострова. Кстати, благодаря торговым маршрутам через Красное море в Гуджарате обосновалась крупная община африканских мусульман. В то же время наплыв персов и афганцев в Декан придал Бахманидскому султанату отчетливую персидскую и шиитскую окраску. Она сохранится до самого XX века, например, в Хайдарабаде.

Если в XIV веке, о котором пишет Ибн Батута, многие искатели счастья надеялись на скорое возвращение домой, то в XV веке возникла уже другая картина. Многие остались, разбогатели, женились и осели. Мусульманское сообщество, немалую часть которого составляли монгольские рекруты и принявшие ислам индусы, не только выросло, но и сильно обновилось. Как с породистыми лошадьми — постоянный приток из Средней Азии оказался жизненно важным для стойкости мусульманского управления.

Элита требовала от местного языческого населения не более чем сотрудничества и не менее чем покорности. Исламские законы утверждают, что индусы не просто обязаны платить джизью (налог на немусульман), но что им позволено ее платить. Большинство правовых школ ислама считало единственно возможным воздаянием язычнику смерть. Только ханафитский мазхаб утверждал, что альтернативой может служить уплата джизьи. Иначе индусы, какими бы они ни были милыми и услужливыми, оказываются вне закона. Подобно белым сахибам времен европейского колониализма, истинно верующие жители султаната видели в Индии источник благосостояния, арену для своих авантюр и редких народных возмущений. Конечно, они тоже были колонизаторами. Компромисс с местными жителями считался немыслимым, нелепым.

В статусе «величайшего средневекового путешественника» с Ибн Батутой может сравниться только Марко Поло. В 1290 году, прибыв по пути из Китая в Индию в один из тамильских портов, Марко Поло рассказал, как пытался заказать себе платье. К своему удивлению он обнаружил, что никто здесь не умеет ни кроить, ни шить. Так мало одежды на людях, что ни кройка, ни шитье им не требуются. Отрез ткани повязывается или оборачивается вокруг тела. До сих пор сохранился обычай носить одежду в виде сари, платка, лунги и дхоти. Знаменитые индийские наряды появились позже, с более холодного севера.

Из Александрии Ибн Батута приплыл в Квилон (Керала) — порт, который Марко Поло нашел очень оживленным. «Мужчины и женщины черны, ходят нагишом, лишь немного прикрываются красивыми тканями». Даже для пришедшего с востока такое изобилие обнаженных грудей было в новинку. Похожим образом этакой моде топлесс поразилась международная миссия в 30-х годах XX века на Бали — последнем оплоте индуистского общества в Юго-Восточной Азии. Свои впечатления Марко Поло выразил в сомнительном заключении: «Никакого сластолюбия, никакой плотской похоти за грех не почитают»{215}.

Такое индуистское общество бросало вызов строгой мусульманской и христианской морали XV века. Это хорошо видно из записок русского купца Афанасия Никитина. Уроженец Твери, он в 1470 году добрался до Индии, за 30 лет до Васко да Гамы. Тот тоже приплыл морем, только уже вокруг Африки, и, как и прочие торговцы, вез на продажу лошадей. Если верить Марко Поло, царь Мадурая из династии Пандья ежегодно закупал 2000 коней. Столько же покупал каждый из «четырех его братьев-царей». Столь большая потребность возникала, потому что кони в чужом климате, при неправильном кормлении и уходе не выживали подолгу. Даже если их пытались разводить, жеребенок рождался «хромой, никуда не годный, ездить на нем нельзя». По всей Индии, с севера до юга, главной потребностью был экспорт породистых лошадей.

Никитин сошел на берег в порту Чаул, что в полусотне километров от современного Бомбея (Мумбая).

И тут Индийская страна, и люди ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу заплетены, все ходят брюхаты, а дети родятся каждый год, а детей у них много. И мужчины, и женщины все нагие да все черные. Куда я ни иду, за мной людей много — дивятся белому человеку»{216}.

Абд-ар-Реззак, еще один путешественник в Декан ХV века, рассказывал, что только мусульмане носят штаны и кафтаны. Возглавлявший посольство Шахруха, сына Тимура, который правил в Самарканде, Абд-ар-Реззак уподобил царский прием в Индии тяжелому испытанию. Правитель Каликута — еще одного крупного порта Кералы, — который носил титул «саморин», или царь Виджаянагара могли спокойно сидеть. Кроме жемчугов и золотых украшений с камнями надето на них было немного. А в это время ему пришлось «обливаться потом из-за страшной жары и огромного количества одеяний»{217}. Восхищаясь замысловатой архитектурой белурского храма, построенного в стиле династии Хойсала, или пожирая глазами куртизанок Виджаянагара, Реззак проявил весьма католический вкус. Хотя подобные описания показывают всю глубину пропасти, разделяющей индуистские и мусульманские обычаи.

Это не только вопрос национальности или веры. Здесь столкнулись два диаметрально противоположных образа жизни. Один — универсальный, авторитарный и непременный, который предполагает, что все верующие равны. Теоретически, он воспитывает в людях отчетливое «чувство локтя». Другой, характерный для Индии, — составной, с дискриминацией и четкой иерархией, отрицающий равенство, различия при этом являются поводом для гордости. Социальная и культурная разница столь же фундаментальна, сколь очевидна. Индусу парчовый кафтан и тесные штаны напоминают кандалы. А для мусульманина набедренная повязка из тонкой, как паутинка, ткани (как писал Марко Поло) выглядит верхом непристойности. Мусульманская женщина закутана в чадру и паранджу. Индуске пристало носить множество украшений и лунги вокруг бедер.

В то время, когда под защитой стен Тутлукабада строилась гробница Туглукидов — «захоронение воителя», в тысяче километров от Дели шло другое строительство. На берегу Бенгальского залива, в Конараке, цари Ориссы завершали постройку самого необычного, самого претенциозного храма, какой только придумывали люди. Посвященный богу солнца Сурье, он воплощал связанную с Аполлоном идею солнечной колесницы. По бокам были устроены причудливо изогнутые колоссальные каменные колеса. Вытесанные из камня кони, развернутые мордами от моря, тянули колесницу с видимым усилием. Даже в частично восстановленном виде храм поражает своими масштабами и богатым разнообразием скульптурных элементов, а среди них, как водится, множество митхуна — парочек влюбленных, деловито творящих священную любовь. Для мусульман, которые даже обычное изображение человека почитали за грех, такое искусство виделось кощунством из кощунств. Но и индусам голые, простые стены гробницы Туглука казались ужасающе примитивными. Они не укладывались в их эстетические представления. Такое взаимное непонимание мешало найти общий язык, приспособиться друг к другу.

Постепенно все же происходило привыкание, которое со временем давало удивительные результаты. Процесс этот был неявным. Внешне мусульмане по-прежнему призывали к уничтожению язычников и разрушению их храмов. Индусские летописцы пренебрежительно отзывались о млеччха и вздыхали по арийским героям. На деле такая вражда обычно была надуманной и встречалась редко. Иногда среди ученой элиты — улемов и брахманов, а гораздо чаще среди ремесленников, крестьян, писцов и торговцев попадались индийские мусульмане и индусы низших каст. Конечно, на том уровне. где мусульмане и индусы жили и трудились в непосредственной близости, социальный обмен происходил. Индусы переняли у мусульман модифицированный вариант женского покрывала (пурда). У мусульман появился некий вариант кастовых различий. Отдельные элементы ритуалов тоже становились предметами обмена. Мусульманские шейхи и пиры (суфийские святые) обзаводились последователями-индусами. Индийские аскеты, танцовщицы, музыканты и мастера находили себе мусульман-покровителей. Результаты этого скоро проявились в искусстве, в частности в архитектуре.

Здесь оценки источников снова различаются, судя по записям, найденным в развалинах Дели и рассеянным еще по дюжине столиц субконтинента. В этих местах — Джаунпур, Ахмадабад, Манду, Гулбарга, Читор, Виджая-нагар, Гкур и т. д. — правили многочисленные цари и султаны, которые после нашествия Тимура и ухода от власти Туглукидов утвердили свою власть над целыми районами — Авадх, Бенгалия, Гуджарат, Малва, Декан, Раджастхан и др.

В этих районах росли общественное единение и веротерпимость. В каждом из таких районов давно сформировались династии, местные, своеобразные экономики, собственный язык. Каждый был удобной заготовкой для образования государства, не важно под чьей властью, индусов или мусульман. Расположение и окружение тоже способствовали интеграции. Здесь могли найти свое место мусульманские султаны, изгнанные из своих краев, зачастую воевавшие с султаном Делийским или другими единоверцами. Точно так же индусы, запертые в пределах все расширявшейся мусульманской Индии, были вынуждены обзаводиться мусульманами-союзниками и даже идти служить в войска мусульман. Мыслям о законе Дхармы и о возрождении Индии отводилось все меньше места.

Мертворожденные государства

Ряд государств, возникших после распада Делийского султаната, мог служить примером значительного прогресса, произошедшего в могольской Индии. Но не стоит недооценивать и общие политические веяния XV — начала XVI века. В Европе в этот период появляются сильные, централизованные, по большей части самодержавные государства, заложившие основу европейской истории. В Индии происходило что-то похожее. Бенгалия, Гуджарат, Кашмир, Орисса, юг и некоторые части центральной Индии ковали свою территориальную, политическую и культурную идентичность. Ни один, даже самый ярый сторонник интеграции не рискнет назвать Шотландию или Нидерланды, не говоря уже о Франции или Испании, «региональным отклонением». А в Индии, имевшей опыт доминирующего положения на субконтиненте, оказалось возможным так назвать регионы, охваченные сепаратистским движением. Появившиеся в доколониальной Индии государства оказались мертворожденными, хотя важен и сам факт их появления.

В Декане из остатков владений Хильджи родились царство Бахманидов и, дальше на юге, Виджаянагар. Последний образовался в конце 30-х годов XIV века, царство Бахманидов десятью годами раньше. Цари Виджаянагара были индусами, считается, что они часто оказывались во главе сопротивления индусов исламизации полуострова. А вот Бахманиды были мусульманскими султанами и нередко воевали с Виджаянагаром. Конечно, это не вся правда, а может быть, просто красивая выдумка рьяных писателей более поздних времен.

Подозрения касаются легенд, в которых рассказывается о сомнительном происхождении обеих династий. Основатели династии Виджаянагар — два брата по имени Харихара и Букка, подданные царя Хойсалы или Какатии. В 1327 году братьев захватило мусульманское войско, их привезли в Дели. Там, как гласит легенда, они приняли ислам, а затем вернулись на юг в качестве подданных Мухаммеда бин Туглука. Позже, когда некий почтенный мудрец разглядел в них воплощения бога Вирупакши, им был прощен грех отступничества и подтверждено право основателей царства, опирающееся на исполнение Дхармы. Правда это или нет, но положение Виджаянагара было настолько шатким, что только божественное вмешательство и мифологическое сознание могли его утвердить.

Согласно Фериште, похожим образом деканские султаны-Бахманиды появились в результате неудачного альянса в Дели. Бахман-шах по имени Хасан, ставший первым Бахманидом, был некогда слугой делийского брахмана по имени Гунгу. Однажды ему повезло — вспахивая землю, он нашел клад золотых монет, и Гунгу, известный астролог, предсказал ему великое будущее и взял с него обещание не забывать своего временного покровителя. Вдохновленный добрым предсказанием и явной удачей, Хасан возглавил силы сопротивления в Декане. На службе Мухаммеда бин Туглука он быстро пошел в гору. Затем, еще в конце правления Мухаммеда, Гуджарат и Декан освободились из-под власти Дели. Из общего смятения Хасан, по выбору своих полководцев, вышел главой султаната — одного из осколков Деканского царства. Он воцарился в Даулатабаде под именем Бахман-шаха. Свое обещание брахману он сдержал и вскоре пригласил Гунгу на пост министра финансов нового царства.

Говоря по справедливости, трудно поверить, что история, рассказанная Фериштой, правдива. Считается, что Хасан по происхождению был афганцем, а мусульманин-афганец вряд ли станет служить брахману. К тому же Феришта наверняка не прав, полагая, что «Гунгу был первым брахманом, взявшим в услужение князя мусульманской веры»{218}. Он еще добавляет, что в честь этого брахмана Хасан принял имя Гунгу как один из своих титулов, что оно «использовалось во всех официальных документах и было выбито на государственной печати до самого конца правления династии». Потом еще он заявляет, что имя «Бахман» представляет собой искаженное слово «брахман». Другие считают, что это имя взято в честь древнеперсидского царя Бахмана, потомками которого считали себя Бахманиды. Как бы там ни было, уверенность, с которой писал почтенный мусульманский историк, спустя сотню лет после ухода Бахманидов от власти, уже вызывает сомнения. В глазах делийских улемов правоверность дома Хасана (он же Гунгу Бахман-шах) стояла под вопросом.

Феришта рассказывает о том, что Бахманиды сперва почти непрерывно враждовали с большинством соседей, которые располагались на территории современного Андхра-Прадеша, и с царями Виджаянагара. Победой султанов-Бахманидов завершились войны с царем Виджаянагара Буккой, преемником своего брата Харихары. Затем с наследниками Букки — Харихарой II и Девараджами II и III. Войска султанов не раз грозили и самому Виджаянагару. Султаны тоже привозили из походов горы добычи и тоже истребляли невероятные количества язычников. Как подсчитали специалисты по изучению эпохи Бахманидов, «если суммировать число всех убитых мусульманами индусов, о которых говорится в индо-персидских летописях, то получится, что в Декане не осталось в живых ни одного индуса»{219}. На самом деле не так уж много мусульман было «опьянено шербетом убийства», как полагает Феришта. Зато профессор Шервани считает, что если бы не постоянный приток из-за моря, мусульмане сами бы оказались под угрозой вымирания. Сведения о массовых обращениях в ислам появляются только в самом конце правления Бахманидов. Вероятно, потому, что Бахман-шах отвергал мысль о наложении на индусских подданных какой бы то ни было джизьи.

Интересно, что великий город Виджаянагар (в Хампи, Карнатака) хотя и регулярно подвергался угрозам нападения, но так ни разу и не был взят. Конечно, у него были отличные укрепления, что отмечалось путешественниками. Укрепления и обеспечивали его величие. Если верить Фериште, именно здесь, в войнах XIV–XV веков, впервые в Индии применили артиллерию. Пушками пользовались наемники, причем христианские наемники тоже дебютировали именно здесь. И если технология производства пороха появилась благодаря торговым связям со Средним Востоком и Средиземноморьем, то отливка пушек для индийских мастеров проблемы не составила вовсе.

Только с появлением огнестрельных орудий стало возможно разрушить укрепления Виджаянагара. Уничтожение города в задачу не входило. Также, несмотря на амбиции отдельных полководцев, страны критически оценивали возможность захвата территории противника. Другие воевавшие в то время стороны — Гуджарат и Малва, Малва и Бахманиды, Малва и раджпуты Читора — следовали этой тактике: после победы завоевание немедленно прекращалось. Захваченная победителем земля возвращалась побежденному, а победитель возмещал свои убытки, налагая на побежденного очередную дань.

Конфликты между «местными» царствами происходили не за власть в чужих владениях, а только чтобы пограбить и отметить границу. Между владениями Бахманидов и Виджаянагара лежала полоска земли, ограниченная реками Кришна и Тунгхабхадра. Ее называли Райчурским междуречьем. Чтобы править этим районом, Бахманиды поступили, как делали до них Раштракуты, — перенесли столицу из Даулатабада (возле Эллоры) в Гулбаргу, а затем в Бидар (возле Маньякхеты). Так была заложена основа для создания царства размером с весь полуостров. Потом Бахманиды, расширив свои владения, дошли до западного побережья, между ГЪдавари и Мадрасом, и важность Райчурского междуречья возросла еще больше. Феришта, подчеркивая стратегическое значение этих войн, пишет, что противники, несмотря на различия в вере, договорились прекратить бессмысленное избиение мирных жителей и пленных. Затем в конце 40-х годов XV века статус междуречья был утвержден, и военные действия между соседями прекратились. Взаимные претензии на западные порты, включая Гоа, сохранились, но как бы противники ни нападали один на другого, если требовалось, они тут же объединялись на борьбу с общим врагом.

В формировании национального государства очень важно определение границ. Похожий, только меньшего масштаба, конфликт случился у Бахманидов с северными соседями — с султанатом Малвы, и тоже за полоску приграничной земли. Когда конфликт уладили, на сей раз не в пользу Бахманидов, соседи продолжили дружественные отношения. Символы этого времени — скипетр, властно указующий на далекий клочок земли, и военная сила, спешащая его занять. Когда в 90-х годах Бахманидское царство внезапно ослабело под действием внутренних распрей, Виджаянагар воспользовался моментом и вновь заявил претензии на Райчурское междуречье. Но хотя Виджаянагар и считался самой сильной из стран Декана, вскоре обнаружилось, что сильный и удачно расположенный мусульманский сосед гораздо полезнее, чем мелкие и слабые султанаты, на которые распалось царство Бахманидов. Заря славы Виджаянагара оказалась недолгой.

Благодаря Никитину, который в 1470 году несколько месяцев провел в Бидаре и Гулбарге, мы можем составить представление о царстве Бахманидов в время его расцвета. Военную силу Никитин оценил в миллион человек пехоты и конницы. Это может быть преувеличением изумленного чужестранца, но первым свидетельством о пушках и пищалях пренебречь нельзя, как и упоминаниями невообразимого богатства, что выставлялось напоказ. Султан Шамсуддин Мухаммед, низкорослый юноша двадцати лет, и хорасанская (то есть афгано-персидская) знать выехали праздновать Байрам. Вот как описана эта процессия.

На султане кафтан весь яхонтами унизан, да шапка-шишак с огромным алмазом, да саадак золотой с яхонтами, да три сабли на нем все в золоте, да седло золотое, да сбруя золотая, все в золоте… Позади идет злой слон, весь в камку наряжен, людей отгоняет, большая железная цепь у него в хоботе, отгоняет ею коней и людей, чтоб к султану не подступали близко… А брат султана сидит на золотых носилках, над ним балдахин бархатный, а маковка — золотая с яхонтами, и несут его двадцать человек.

А Махмуд сидит на золотых же носилках, а балдахин над ним шелковый с золотой маковкой, и везут его четыре коня в золотой сбруе. Да около него людей великое множество, да перед ним певцы идут и плясунов много; и все с обнаженными мечами да саблями, со щитами, дротиками да копьями, с прямыми луками большими. И кони все в доспехах, с саадаками. А остальные люди нагие все, только повязка на бедрах, срам прикрыт.

Завершали шествие «триста слонов, наряженных в булатные доспехи с башенками, да и башенки окованы. В башенках по шесть человек в доспехах с пушками и пищалями, а на больших слонах по двенадцать человек. И на каждом слоне по два знамени больших, а к бивням привязаны большие мечи весом по кентарю, а на шее — огромные железные гири{220}.

В представлении Никитина правитель, который так возвышается над всеми, мог быть только магометанским султаном Индии.

Ветер в воротах

Султаны Малвы и Гуджарата не уступали Бахманидам в блеске и роскоши. Гуджарат обрел независимость позже Виджаянагара и Малвы. Это случилось, когда его правитель из рода раджпутов, обращенный в ислам, отстоял суверенитет после вторжения Тимура в начале XV века. Примерно в то же время того же добился и правитель Малвы, Дилавар-хан Гури. Дилавар-хан происходил из тюрко-афганских Гуридов, но быстро нашел мирный подход к язычникам, выделяя землю под поселения раджпутов и утверждая совместное проживание мусульман и раджпутов. Султаны Гуджарата тоже, хотя и налагали джизью на неверных и опустошали их храмы, охотно женились на дочках раджпутских князей, привечали индийских умельцев и знатоков санскрита и приглашали индусов на высокие должности. Заметное место в обоих султанатах занимали джайны, которые сохранились в западной Индии, тогда как в других районах почти исчезли.

И Дилавар-хан в Малве (или Амид-шах, как он стал именоваться), и Ахмад-шах в Гуджарате (султан с 1411 года), приняв новый титул, основали новые столицы. Ислам предлагал мощные стимулы для урбанизации. Индийские мусульмане, как элитное меньшинство, сильно зависели от царской милости. Они собирались на общие молитвы, мечеть превращалась в центр городской жизни. Карта Индии заполнялась сотнями новых мусульманских городов — от Аллахабада до Файзабада, от Хайдарабада до Аурангабада. В Гуджарате выбор Ахмад-шаха пал на местечко на берегу реки Сабармати. Там он основал город Ахмадабад и хорошо его укрепил. Город быстро наполнился умелыми гуджаратскими мастерами. Место оказалось удобным для торговли из-за близости к Камбейскому заливу и к концу XVI века превратилось в один из самых крупных и преуспевающих городов Индии, как описывали его заезжие европейцы. Он и сейчас остается столицей Гуджарата, и в тесноте перенаселенного города ютятся многочисленные мечети, гробницы и арки гуджаратских султанов и их ражпутских цариц.

Очевидным подтверждением смешения народов в Гуджарате служит эклектический стиль архитектуры. Здесь сплетаются элементы и мотивы индуистской и джайнской традиций, но не так, как в делийской мечети Куббат аль-Ислам, которая объединила разрозненные храмы. Здесь соединение умышленно и гармонично. Гуджарат имеет такую мощную традицию храмостроения, как будто искусные каменщики перенесли свое умение в каноны ислама, поэтому михрабы и минареты столь затейливо украшены. Здесь нет таких клише могольского стиля, как узорчатая резьба джали или павильоны с куполом (чаттри). Между тем мечеть Джама-Масджид Ахмад-шаха считается «одной из самых эстетичных мечетей во всей Индии»{221}.

Совсем не так выглядела новая столица Малвы. Словно бросая вызов сытому торговому городу гуджаратских султанов, Дилавар-хан и его преемники обосновались на обрывистых высотах Манду. От ближнего Дхара, когда-то столицы доброго царя Бходжи, они постарались подвести кольцо укреплений к и без того неприступным высотам над долиной Нармады. В то же время они украсили горные луга не только мечетями и гробницами, но и воздушными дворцами, гулкими дворами и лотосовыми прудами, которые любили раджпуты и последние из Моголов. Нигде нарушение канонов не лелеяли так бережно, как здесь, в Манду. Похожим примером нарушения мусульманской традиции строительства мечетей, дворцов и гробниц может служить только построенный в тот же период Ман Сингх, дворцовый комплекс в Гвалиоре.

Больше в Манду никаких столиц не строили. Разоренный в XVII веке, этот город и поныне считается одним из самых романтических мест Индии, а то и всего мира. Границы Малвы определялись не слишком четко, и жадные соседи-султаны нередко покушались на столицу. Однако весь XV век она стояла твердо, несмотря на многократные осады гуджаратскими войсками, набеги Бахманидов и раджпутов из Мевара. При султане Махмуде Хильджи (1431–1469) Малва перешла в наступление. Ее войска проникли глубоко на территорию Гуджарата, Декана и Раджастхана и даже подошли к Дели. А город Манду наслаждался щедрым потоком милостей. Если верить Фериште, наследник Махмуда был способен содержать гарем в 10 000 жен. Чтобы разместить их, появился «женский город», обитатели которого сформировали собственную администрацию и охрану, завели свои рынки и мастерские.

Как сложилась судьба первой феминистской республики. неизвестно. Но в начале XVI века столь долго хранимое равновесие между мусульманами и раджпутами было нарушено. Чтобы компенсировать перевес раджпутов, исполнявший обязанности султана отправил армию Гуджарата в Мевар, воевать с единоверцами. В 1518 году, а затем еще раз в 1531-м, гуджаратское войско штурмом взяло Манду, и падение города послужило началом гибели всего султаната.

Но если Малва оказалась неудачным опытом построения государства, то Гуджарат продолжал расти и укрепляться. Правление Махмуд-шаха оказалось необычайно долгим (1459–1511). За эти годы он завершил объединение страны. К счастью, среди бесчисленных Махмудов и Мухаммедов он запомнился в истории прозвищем — Бегара. Происхождение прозвища объясняют по-разному. Может быть, он получил его благодаря своим усам. Путешественники из Европы писали, что борода у шаха свисала ниже пояса, а длинные седые усы, похожие на рога буйвола (begara), загибались назад и заплетались в хвост на затылке. По другой версии прозвище связано с двумя захваченными им стратегически важными крепостями (гарх). Первой был Чампанер возле Бароды, восточный Гуджарат. Он стал вспомогательной столицей. Другая крепость — Гирнар в Саураштре. Могучая горная твердыня, где Ашока оставил свои знаменитые надписи, где сатрап Рудрадаман освоил заодно санскрит и оросительное земледелие. Махмуд Две Крепости фактически объединил материковый Гуджарат с полуостровной Саураштрой, создав мощную морскую державу с монополией на те порты западного побережья, которые обслуживали верхнюю Индию. Это государство процветало даже в XVII веке. Одолеть его смогли только объединенные усилия Моголов на суше и португальской артиллерии на море.

При отсутствии четких границ главным способом сохранить свои владения в Раджастхане были укрепления. Раджпуты Сесодии заново укрепили обширное плато Читор, превратив его в аналог Манду. Они восстановили старые укрепления, разрушенные Ала ад-дином Хильджи. Когда правил Рана или Махарана (другой вариант — Раджа или Махараджа) Кумбха (1433–1468), возникла еще одна твердыня с грозными стенами, увенчанными башнями — Кумбхалгарх. С этих двух высот клан Сесодия правил мелкими династиями раджастханских раджпутов и пытался распространить свою власть дальше, в Гуджарат и Малву. «Мевар уже на полпути к славе. Он празднует триумф и со скалы своей власти взирает на пленных врагов своей веры», — восклицал полковник Тоуд.

На другом краю Раджастхана раджа Джодха (правил в 1438–1489 гг.), раджпут из клана Ратхор. которого Кумбха использовал для защиты своего трона, основал собственную твердыню — Джодхпур. «Никогда не могли они объединиться, даже для своей защиты». Как писал полковник Тоуд, раджпуты никак не могли создать государство. Хотя позаботиться о себе они могли вполне. Известна похвальба клана Сесодия тем. что они никогда не подчинялись власти Моголов.

В Ориссе, Бенгалии и Авадхе можно проследить те же процессы уточнения границ и политической консолидации. В Авадхе султаны Джаунпура строили мечети в стиле Туглукидов и воевали с султанами Делийскими. В Ориссе раджи династии Сурьяванша строили храмы и воевали с раджами Андхры и Виджаянагара.

Удачливость и либеральность правителя, а также культура и язык часто оказывались важнее религии. В 1418 году в Бенгалии султаном стал индус. Для бенгальских улемов это было настоящим шоком, и они обратились за поддержкой к Джаунпуру. Султана Раджу Ганеша удалось свергнуть, но на трон взошел его сын, который, приняв ислам, поменял имя с Джада на Джелал ал-дин и правил под присмотром отца до 1431 года. Его преемник, Хусайн-шах Ала ад-дин (правил в 1493–1519 гг.), остался в истории как покровитель бенгальской науки. Он, хотя и был мусульманином и более того — арабом, воздал честь Чайтанье, предводителю вишнуитского движения бхакти. Индусы, в свою очередь, считали султана инкарнацией Кришны{222}.

Но и терпимость Хусайна имела границы. Подобно султанам Малвы и Гуджарата, он повинен в разрушении храмов во время войны, главным образом во время нападения на Ориссу. Но храмы редко предназначались только для богослужений. Там хранились сокровища, политические указы, в которых владыки излагали свои амбиции, а часто храмы служили военными укреплениями. Так что их осквернение не всегда было вызвано фанатизмом.

В Кашмире, где в 1339 году воцарилась мусульманская династия, наличествовали иммиграция мусульман и обращение в ислам, нормальные отношения между индусами и мусульманами были прерваны в начале XV века. Был разрушен великий храм Мартанды (солнца), в этом злодеянии обвиняли главным образом жрецов-индусов. Впрочем, травля продлилась недолго. Султан Заин ал-Абидин, который правил полвека (1420–1470), прекратил дискриминацию и, развивая науки и новые технологии производства, превратил свои гималайские владения в стабильное, преуспевающее государство. Появились оросительные каналы, власть Кашмира восстановилась в Ладакхе и Балтистане. Кашмир, так долго ожидавший этого события, стал независимым и установил естественную границу Индии.

В соседнем Пенджабе все случилось иначе. Там попытка построить национальное государство не удалась. Монгольские потомки Тимура продолжали посягать на эти земли, которые полководец покорил по пути в Дели в 1398 году. Афганские авантюристы толпами рыскали по Пенджабу. В конце XV века афганские Лоди несколько раз пытались управлять Пенджабом из Дели, но у них было столько соперников, что наместник в Пенджабе находился в положении почти независимого правителя. Между соблазнами Индии и ее незащищенной северо-западной границей больше не было такой преграды, как упрямая династия Шахи. Не нашлось и великого воина, подобного Ранджиту Сингху, чтобы подчинить Пенджаб. Распахнутые ворота Индии раскачивались на ветру.

Глава 13

СОЗДАНИЕ ИМПЕРИИ МОГОЛОВ

1500–1605 гг.

Появление Бабура в Индии

5 июля 1505 года город Агра содрогнулся от сильного землетрясения. Феришта писал, что «столь жестоких землетрясений в Индии прежде не бывало… Жилые дома сровнялись с землей, похоронив под обломками тысячи человек»{223}. Выжившие сочли бедствие дурным знамением. Сикандер Лоди, второй из трех султанов Делийских этой династии, всего лишь год назад отпраздновал возвращение прежних владений султаната. Агру он собирался сделать второй столицей. Раньше это был неприметный городок, но Лоди решил подчинить народы, жившие к югу от Джамны. Город был перепланирован и окружен мощной крепостной стеной. В это время был заложен «фундамент современной Агры»{224}.

Почти сразу после постройки стены были разрушены землетрясением, но это не остановило Сикандера Лоди. Он продолжил строить новую столицу и громить ближайших соперников-раджпутов. Среди последних оказался раджа Ман Сингх из Гвалиора. Подвластная ему крепость Нарвар пала. Но перед отвесными скалами самого Гвалиора, его отлично защищенной крепостью-дворцом войско Лоди, не имевшее пушек, оказалось бессильным. Осада Гвалиора длилась несколько лет и стоила невероятных затрат. Вдобавок о неудаче Лоди узнал новый правитель Кабула, молодой и заносчивый.

Захир ад-дин Мухаммед по прозвищу Бабур (Тигр) уже проявлял интерес к тому, как идут дела в растревоженном Пенджабе, который формально находился под властью Лоди и граничил с афганскими владениями Бабура. В 1505 году — как раз в год землетрясения — он совершил первую вылазку через границу. Это было еще одно знамение, которое Лоди оставил без внимания. Бабур сделал свои выводы. Как пишет биограф, «Сикандер Лоди, воюя с Томарами (то есть гвалиорскими раджпутами), преступно пренебрегал северо-западной границей с Пенджабом»{225}.

Положение дел усугублялось тем, что Лоди враждовали и между собой. Предприняв в течение двадцати лет пять вторжений, Бабур сумел свергнуть наследника Сикандера и, взяв Дели и Агру, провозгласил в Индии могольскую империю, или империю Великих Моголов, как ее принято называть. Она продержится два века и охватит большую часть субконтинента. С помощью Бабура — первого из Великих Моголов — лоскутная история индийского субконтинента начала формироваться в монолитную историю Индии.

В своей книге «Бабур-наме», его собственных воспоминаниях, изложенных с подкупающей прямотой, «одном из самых увлекательных и романтических литературных произведений всех времен»{226}, Бабур предстает перед нами в образе совара, воина, полного жизненной силы, живущего в седле. Прирожденный авантюрист, он был неутомим, как настоящий кочевник, удачу считал закономерностью, а неудачу— временным затруднением. На людях всегда действовал решительно. За размышлением следовало решение, за решением — неизбежно действие. В воспоминаниях своих подданных он предстает веселым и обаятельным, как его английский современник, принц Гэл. И если у Генриха VIII всякие колебания давились тучностью и толстокожестью, то Бабур сохранил и чувствительность души, и живость рассудка. В его характере, наряду с такими чертами, как талант и храбрость, присутствовала удивительная эмоциональная уязвимость. Короткое стихотворение могло доставить ему не меньшую радость, чем удачный кавалерийский маневр. Слабое здоровье он считал расплатой за бурную молодость — будучи стойким сотрапезником, нередко после трапезы он мучился похмельем. Готовясь к главной битве, он отказался от спиртного окончательно. Еще интересно, что запах мускатной дыни напоминал ему о покинутой родине — Средней Азии — и вызывал ностальгию и слезы.

Тягой к приключениям он был обязан не только собственной судьбе, но и предкам. По линии матери в дальних предках Бабура числился Чингисхан, а по линии отца он был в пятом поколении потомком Тимура, который в 1398 году отнял у Туглукидов Дели. По этой причине Бабур имел лестное, хотя и весьма сомнительное право на власть над северной Индией. Но первый свой выбор он остановил не на Индии и даже не на Кабуле. Его наследственное владение находилось за Амударьей, в Ферганской долине, к востоку от современного Ташкента. Там в 1484 году он родился. Несмотря на монгольские корни, вырос он в тюркских и мусульманских традициях маленького государства, осколка прежней империи Тамерлана. Его основным языком был тюркский (староузбекский), он даже писал о себе и своих последователях как о тюрках. Его ислам был суровой, будничной верой, продиктованной скорее повседневными нуждами и ветром походов, чем красотами теологии. И усвоил он вероучение в Самарканде, столице Тамерлана, культурном центре Средней Азии. В возрасте пятнадцати лет Бабур занял Самарканд, но вскоре его сместили узбекские соперники. Еще дважды он брал город и дважды его терял. Поход на Кабул был всего лишь отвлекающим маневром. Да еще утешением для Бабура, иначе отступление от Самарканда выглядело бы просто бегством. Сам Тимур пришел в Среднюю Азию из Афганистана. Бабур поступил наоборот. В 1504 году он пересек Амударью, затем Гиндукуш и взял Кабул.

Как еще один зловещий знак, в 1505 году состоялся очередной рейд Бабура через границу Индии. Следующие 14 лет он провел, укрепляя свое положение в Афганистане и лелея мечту вернуть Самарканд. Об этой мечте он писал на закате своего правления: «Мои желания в Индостане неизменны». Они не изменились ив 1519 году, когда возникла идея большого похода, и в 1525, когда поход состоялся. Бабур вышел с мобильным войском, закаленным в боях в Средней Азии. После переправы через Инд, к северу от Аттока, войско тщательно пересчитали. «Отрядов малых и великих, дурных и добрых, временных и постоянных набралось на 12 000 человек». Казалось, замахиваться на столь крупную цель такими малыми силами неразумно. Но Бабура вдохновляли две идеи.

Во-первых, он обзавелся огнестрельным оружием. В производстве пороха противники Бабура, Лоди, отставали от всех царств и султанатов юга и Декана. Нет никаких упоминаний о пушках или фитильных ружьях в их армии. А у Бабура было и то и другое. Хотя сам он предпочитал стрелять из лука, но в достоинствах артиллерии убедился еще в Средней Азии. Поэтому он набрал в войско стрелков и теперь желал опробовать осадные орудия в деле и посмотреть, насколько удобно их перевозить. Во время последнего похода в Пенджаб его поразили возможности ружей. Теперь войско было пусть не слишком многочисленным, зато огневой мощью могло подавить пехоту, конницу и слонов.

Во-вторых. Бабуру на пользу шло постоянное соперничество между Лоди. Сикандеру наследовали двое сыновей, которые поделили султанат пополам. Ибрагим унаследовал Дели, потом победил в Джаунпуре своего брата, но настроил против себя знать, и индусы восстали, в том числе раджпутский князь Рана Сангха из Мевара. Раджпут предложил Бабуру совместные действия против Лоди. В 1523 году он, будучи наместником в Пенджабе, позволил Бабуру захватить Лахор и бросить вызов султанату. Даулат-хан решил противиться Бабуру в то время, как многие другие Лоди, даже сын Даулата, поддерживали Бабура.

В результате 12 000 могольских воинов перешли реки Пенджаба беспрепятственно. Под стенами Лахора Даулат-хан, хоть и был уже стариком, повязал на пояс две сабли и вознамерился остановить пришельца. «Этот человек неотесанный и тупой», — жалуется Бабур{227}. Когда старик сдался, Бабур приказал ему преклонить колени, а дурацкие сабли перевесить с пояса на шею. Используя свободное время чаще для развлечений, чем для мести, Бабур двинулся на Рупар, Амбалу и Дели.

Послав отряд в погоню за Гази-ханом, я поставил ногу в стремя решимости, взял в руки поводья упования на Бога и пошел на султана Ибрагима, сына султана Бахлула Лоди, афганца. В то время столица его находилась в Дихли, и земли Хиндустана были ему подвластны; говорили, что он может выставить один лак (100 000) войска, а слонов у него и у его беков насчитывали около тысячи{228}.

Подобным же образом описано, как Ибрагим вышел из Дели, чтобы сразиться с ним. Хотя Бабур пишет, что его силы сократились, пока он шел через Пенджаб, но к войску примкнули дезертиры, бежавшие от Лоди. Впрочем, когда в апреле 1526 года оба войска встретились у Панипата, в 80 километрах севернее Дели, армия Ибрагима все равно обладала десятикратным численным превосходством.

Бабур не отчаивался. К Лоди он не испытывал ничего, кроме презрения. Ибрагим был новичком, мало смыслившим в искусстве ведения войны, не умевшим «ни встать, ни двинуться, ни сразиться». Неделю он простоял без дела, потом его втянул в бой отряд могольских всадников. Он бросился вперед без всякого плана, без порядка. Бабур поджидал на хорошо подготовленной позиции, имея с одного фланга стены Панипата и заросли кустарника — с другого. По фронту построили заграждение из 700 соединенных между собой повозок. Между ними расположились стрелки с ружьями. Через каждую сотню метров были оставлены проходы для конницы. В резерве стояли дополнительные летучие отряды. Когда битва началась, они донимали врага с флангов и напирали с тыла. Ибрагиму не осталось места для маневра. Он постоянно бросался в атаку, но прорваться за ряд повозок не смог. Его войско теснили с флангов, оно толпилось в центре, не в силах ни наступать, ни отойти. Вот так численное превосходство, которое должно было стать козырем против Бабура, сыграло против Лоди. «По милости Аллаха это трудное дело оказалось для нас легким. — писал Бабур. — За полдня вся эта вооруженная толпа была повержена наземь». По самым скромным подсчетам число убитых составило 15 000 человек, в их числе был и сам Ибрагим.

Преследуя уцелевших, Бабур ворвался в Дели, пока Хумаюн — его сын — «быстро, налегке направился в Агру», чтобы занять город и завладеть казной. Помимо сокровищ в Агре обнаружилась мать Ибрагима и семейство раджи Викрамадитьи Гвалиорского. Гвалиор с 1519 года подчинялся власти Лоди, и Викрамадитья, наследник Ман Сингха, стал их вассалом. Сражаясь у Панипата под знаменами Ибрагима, он должным образом «отправился в ад». Вероятно, для того, чтобы заслужить милость победителя, домочадцы Викрамадитьи преподнесли Хумаюну «много драгоценностей и самоцветных камней. В числе их был знаменитый алмаз, который якобы велел привезти султан Ала ад-дин. Этот алмаз пользуется такой славой, что один оценщик определил его стоимость в два с половиной дневных расхода всего мира». Если под Ала ад-дином подразумевался султан Хильджи, значит, этот алмаз добыли во время похода «Аладдина» в Декан, потому что основные алмазные копи находились в Голконде (Хайдарабад). Неизвестно, как достался этот камень гвалиорским раджам, но многие специалисты сходятся во мнении, что в «Бабур-наме» речь идет о знаменитом камне Кохинур (Гора Света). Считалось, что этот камень дает своему владельцу власть над миром или ведет к неотвратимой гибели, смотря как толковать его удивительную историю. Иногда его называют «алмазом Бабура», хотя первый из Моголов никогда на него не претендовал. Хумаюн предложил камень отцу, но Бабур благоразумно отказался: «Когда я прибыл, Хумаюн поднес мне этот алмаз, а я снова подарил его Хумаюну»{229}.

Хоть Бабур никоим образом не был правителем мира, под его властью оказались Пенджаб, Дели и Агра, и уже это поставило его в критическое положение. Одно дело разбить ненавистного Ибрагима, а другое — держать в подчинении необузданную афганскую знать, наводнившую Индию с легкой руки Лоди, а затем присвоившую владения Лоди. Даже население Агры проявляло враждебность. «Когда мы прибыли в Агру, между нашими людьми и тамошними людьми сначала царила удивительная рознь и неприязнь». Все междуречье находилось в руках врага, как и Алигарх, Баяна и Дхолпур, откуда недалеко и до самой Агры.

Положение Бабура усложнялось растущим недовольством и в его собственных войсках. Для богобоязненных могольских беков Индия казалась не слишком привлекательным краем. Подробно и с удовольствием перечислив индийских птиц и доходы со своих владений, Бабур переходит к описанию недостатков Индии: «Хорошей воды в Хиндустане нет, хорошего мяса нет, винограда, дынь и хороших плодов нет, льда нет, холодной воды нет, на базарах нет ни хорошей пищи, ни хорошего хлеба. Бань там нет, медресе нет, свечей нет, факелов нет, подсвечников нет». Можно было обойтись и без подсвечников, но жить в окружении такого количества неверных оказалось невыносимо. В конце концов Бабур, подобно Александру Македонскому, решил, что с него довольно. Это произошло в мае — самом жарком и пыльном месяце на севере Индии. Слава уже завоевана, сокровища добыты, причем немалая часть сокровищ роздана. О более удачном походе нельзя было и помыслить. Теперь все мечтали вернуться по домам, к семьям, глотнуть прохладного кабульского воздуха и продолжать борьбу за возвращение в Самарканд.

Снова уподобившись Александру, Бабур пытался спорить. Он сказал:

Власти и миродержавия не достигнешь без доспехов и снаряжения; быть государем и эмиром без нукеров и владений — невозможно. Сколько лет мы прилагали старания и терпели тяготы, ходили в далекие страны и водили войска, подвергая себя и людей опасностям боев и войны! По милости Божьей мы разбили столь многочисленных врагов и захватили столь обширные земли. Какая же сила и какая необходимость заставляют нас теперь без причины бросить владения, завоеванные после стольких трудов, и снова вернуться в Кабул, чтобы подвергнуть себя испытаниям бедности и слабости? Пусть же всякий, кто хочет нам добра, впредь не говорит таких слов, а тот, кто не может больше терпеть, если хочет уходить — пусть уходит и не отказывается от этого.

Один из приближенных решил уйти, и Бабур его отпустил. Уходя, тот сделал на стене надпись:

Если я перейду Синд целый и невредимый,

Пусть почернеет мое лицо раньше, чем

я вновь захочу увидеть Хинд!

Однако многие остались, ободренные убедительными речами Бабура. Возможно, просто устыдились.

Через несколько недель жара закончилась, и начался сезон дождей. Затем наступил новый «полевой сезон», и Бабур повел войска к востоку, на Авадх и Джаунпур, рассеивая упрямых вассалов Лоди и обеспечивая себе «нукеров и владения». Алчность утолялась трофеями и выкупом, покорность достигалась назначением чинов, заключением договоров, земельными наделами и выделением части доходов.

Но на севере оставалась одна помеха могольскому господству. Среди местных индийских противников Бабур первым называет раджу Виджаянагара, величайшего из царей, Кришну Девараджу. Поскольку его царство находилось за тысячу километров от Агры, угрозы он не представлял. Вторым Бабур упоминает Рана Сангху, правителя Мевара, который «взял Кандар и устраивает смуты и беззакония». Конечно, он осуждал раджпутов-язычников, но все-таки относился к Рана Сангхе уважительно. И вовсе не потому, что именно Рана Сангха изначально убедил его начать этот поход. Никаких соглашений они не подписывали, и раджпуты, конечно же, надеялись, что Бабур, разгромив Лоди, уйдет, освободив место для них. Тогда Рана Сангха укрепил бы свое положение в Раджастхане, а теперь, в 1527 году, он просто пошел во главе войска навстречу пришельцам, столь любезно избавившим его от Лоди.

В феврале войска Рана Сангхи отняли у моголов Баяну, в 70 километрах к юго-западу от Агры. Узнав, что гарнизон Баяны и вспомогательный отряд в тысячу человек разбиты войском «язычников», Бабур поспешил к городу, чтобы дать бой. В войске моголов царило уныние. Звездочет Бабура предсказывал поражение, окрестные крепости предавались врагу, индийские солдаты дезертировали. Со всех сторон прибывали дурные вести. Снова Бабур обратился к своим людям с ободряющим словом, укрепляя их веру. Поскольку раджпуты считались неверными, война получила статус джихада. Трусость в ней приравнивалась к отступничеству, тогда как погибший становился святым мучеником. Сомнительная авантюра была представлена благороднейшей миссией, а нерешительность бывших подданных Лоди рассеялась. «Из-за всего этого сердце воинов сильно ободрилось. Состояние людей стало совсем иным»{230}. Все тут же поклялись на Коране сражаться насмерть. Сам Бабур решил принести особый обет и навсегда отказался от спиртного. Золотые и серебряные жбаны и кубки были сломаны, вино из мехов вылили, а в старое вино, привезенное из Газни, бросили соли, чтобы превратить его в уксус. После этого Бабур и его люди, воспрянув духом, начали подготовку к битве.

К сожалению, подробности великой битвы у Кханвы (где позже появился город Фатехпур-Сикри) не вполне ясны. Численность войска Рана Сангхи и его союзников оценивается в 200 000 человек, но вряд ли во время битвы он располагал хотя бы половиной этого. А у Бабура стало больше воинов, чем было у Панипата. Он получил подкрепление из Кабула, к его армии примкнули многие бывшие подданные Лоди и даже сын Ибрагима. От уныния, царившего у Панипата, не осталось и следа. Жестокая битва длилась целый день, а может, и дольше. Бабур укрепил позиции рвами и фашинами, а по флангам снова выстроил заграждения из повозок, между которыми расставил стрелков с пушками и ружьями. И снова расположил свою конницу так, что в начале битвы она окружила врага. Но раджпуты сражались отважно, хотя им, как всегда, не хватало согласованности. Как считает полковник Тоуд, они потерпели поражение не из-за тактических просчетов, а из-за предательства. «Авангард во главе с изменником Томаром переметнулся к Бабуру, и судьба Рана Сангхи была решена»{231}. Но если и вправду случилась измена, то произойти она могла, только когда исход был уже ясен.

Победа у Кханвы утвердила могольское превосходство на севере Индии. Расширяя свои владения, Бабур обходился рейдами по зачистке территории. Когда сезон дождей 1527 года закончился, был отправлен отряд к Джаунпуру. Сам Бабур тем временем обрушился на юг. на территорию Малвы, и взял укрепленный город Чандери. Раджпуты, защищавшие город, совершили ритуал массового самоубийства (джаухар). Бабур собирался идти дальше на юг, но внезапно передумал — с востока пришла весть о том, что его отряд разбит сторонниками Лоди и афганскими силами.

В 1528–1529 годах шла кампания против этих и других бунтовщиков в Уттар-Прадеше и Бихаре. Из воспоминаний Бабура ясно, что он был весьма рад вызову — характерной его чертой была воинственность. «Если же бенгалец сохраняет преданность и послушание и там нет таких дел, которые бы требовали моего присутствия, донесите мне об этом подробно; чтобы не сидеть и не смотреть на других, я направляюсь в иную сторону»{232}. Хотя Бабур больше всего мечтал покорить «безграничные просторы» Средней Азии, выбраться из Индии оказалось нелегко. Жажда новых владений и доходов, важность которых он сам подчеркивал, оказалась ненасытной. Огромное войско и многочисленных вассалов можно было удержать только с помощью новых завоеваний. Бабур так и поступал, оставив на долю потомков решать вопрос — как удержать завоеванную империю, не совершая новых завоеваний? В 1530 году, когда под Агрой Бабур скончался, этот вопрос так и остался нерешенным.

Озарение или интерлюдия

Хумаюн, старший и любимый из детей Бабура, унаследовал престол. После победы при Панипате и Кханве его отослали в Афганистан, вновь попытать счастья в Самарканде. Попытка не удалась, хотя и не по вине Хумаюна. В 1529 году он опять появился в Индии, вероятно узнав о плохом самочувствии отца. Приехав, он сам заболел и даже оказался при смерти. В отчаянии отец молился, предлагая за выздоровление сына собственную жизнь. Для человека, поменявшего отказ от спиртного на победу при Кханве, такие сделки с Богом были в порядке вещей. Его просьба и на сей раз была услышана — отец умер, а сын выздоровел. Хумаюну было 22 года, когда Бабур нашел последнее пристанище в садах Агры, которые сам спланировал. (Впоследствии, согласно его последней воле, тело перезахоронили среди дынь и виноградников Кабула.)

Пожелав империи в Средней Азии, Бабур создал ее в Индии. Позабыв о Средней Азии, Хумаюн потерял империю в Индии. Хотя царствовал он 26 лет, едва ли 10 из них он реально правил. «Знаменитый своей мудростью, как и учтивостью, — пишет Феришта, — большую часть времени он проводил, предаваясь пирам и наслаждениям»{233}. Подобно отцу, он был выдающимся ратником, но более капризным, более изнеженным. Он не умел ни достойно проигрывать, ни грамотно пользоваться успехом. В отличие от Бабура, он не вел личного дневника, пояснявшего его действия или бездействие. Долгие промежутки бездействия между походами некоторые объясняют пристрастием к опиуму. Бабур тоже не раз употреблял опиум вместе с различными сладостями, а Хумаюн, кажется, попал от него в зависимость.

Но первая ошибка Хумаюна состояла в том, что он доверял трем своим братьям — последующие Моголы такой ошибки не повторяли. Вместо того чтобы избавиться от них, он каждому вручил в управление часть империи. Кам-ран, получивший Кабул, прибавил к нему и Пенджаб, фактически выпавший из-под власти Бабура. Хумаюн принял это как должное, тем самым поощрив остальных братьев, Аскари и Хиндала. Оба поддерживали его, только пока им это было выгодно. В свое время каждый предпринял попытку овладеть троном.

Самая тяжелая для Хумаюна ситуация складывалась на востоке. Лоди снова захватили Джаунпур. ГЬтовился к нападению Моголов Калинджар — горная твердыня, отразившая Махмуда Газневи и приступы едва ли не каждого делийского султана. В соседней Варанаси, в крепости Чунар, сидел некто Шер-хан — афганец из клана Сур, пришедший на зов Лоди, а теперь основавший свое царство. Чтобы навести порядок в Джаунпуре, Хумаюн забросил осаду Калинджара. Но когда он собрал силы против Шер-хана, пришло известие, что Ахмед-шах. султан Гуджарата, угрожает Агре. Планы восточного похода смешались. и Шер-хан добился крупных успехов. Сделав перерыв, чтобы заложить дворец, который должен был стать сердцем нового Дели, Хумаюн повел войска на юг и запад.

За два года (1534–1536) Хумаюн совершил в Раджастхане, Малве и Гуджарате завоевания, которыми гордился бы его отец и которые впоследствии повторил его сын Акбар. Хотя султан Гуджарата и располагал мощной артиллерией, его разбили наголову, а высокие стены Манду и Чампанера, считавшиеся неприступными, успешно взяли штурмом. При Чампанере Хумаюн сам повел войско на приступ и с помощью молота и крюков взобрался по отвесной стене. Феришта пишет, что, по общему мнению, подобного приступа не упоминалось в истории мира{234}. Затем был взят Ахмадабад, за ним Камбей, богатейший портовый город западной Индии. Этот блистательный триумф мог заложить экономическую основу империи Хумаюна, которая удвоилась в размерах. Но он отверг традиционное решение вопроса и не восстановил на престоле Ахмад-шаха в качестве своего вассала, а назначил бестолкового принца Аскари. Вернувшись в Манду, он несколько месяцев провел в компании своих фаворитов и опиумной трубки, затем отправился домой, в Агру. Все завоевания рассыпались буквально за его спиной. Аскари, которому Гуджарат казался лишь временной базой на пути к трону брата, позволил Ахмад-шаху вернуть владения, а сам тоже поспешил в Агру.

Хумаюн попенял ему, но из желания жить в мире простил брата. Затем он вернулся к семейным развлечениям — трубке и шахматам. «Он забросил все государственные дела, — пишет Феришта, — и наместники тут же воспользовались положением, отдавшись на службу к Шер-хану». В июле 1537 года Хумаюн наконец опомнился и снова отправился на восток, против афганского узурпатора. После длительной осады пал Чунар, но Шер-хана там не было. Не оказалось его и в Джаунпуре, и нигде по всему Авадху. Пока Хумаюн покорял Гуджарат, Шер-хан занимался тем же в Бихаре, а потом в Бенгалии. Только, в отличие от Хумаюна, он старался сберечь завоеванные земли. Собираясь сразить еще одного мятежника, Хумаюн внезапно обнаружил перед собой хорошо подготовленного противника, намеренного властвовать в собственном государстве. Спор между Моголами и афганцами только начинался.

В 1539 году, набродившись по Бенгалии, обе армии наконец встретились при Чаусе, между Варанаси и Патной. Хумаюн попался на военную хитрость афганцев и был разгромлен. В этой битве сам Хумаюн едва спасся, в его войске казнили каждого десятого, а мифу о непобедимости Моголов был нанесен тяжкий урон.

Через год миф и вовсе развеялся. В верхнем течении Ганга, у города Канноджа, где когда-то правили Гурджара-Пратихары, решилась судьба недолговечной империи Моголов. Неожиданно отойдя от Панипата, войско Хумаюна численностью в 40 000 человек, подкрепленное огневой мощью, было разбито армией Шер-хана, насчитывавшей 15 000 воинов и состоявшей в основном из афганской конницы. Снова Хумаюн спасал свою жизнь — и свой громадный алмаз. Не найдя ни помощи, ни даже доброго слова от бесчестных братьев, он бежал в пустыни Синда и Раджастхана, затем прибился ко двору шаха Тамаспа, иранского правителя из династии Сафавидов. К счастью, шах Тамасп любил алмазы. К Хумаюну удача еще вернется, а пока победил Шер-хан.

Афганские Суры, династически перемешавшиеся с родовитыми Моголами, вполне обоснованно притязали на трон. Иногда пятнадцатилетний период их господства рисуют как период реакции в эпоху блестящего правления Моголов. Но эта интерлюдия была богата на озарения. Шер-хан, который после победы под Чаусой взял себе царский титул Шер-шаха, правил не хуже любого из Моголов. Похождения Бабура Могола замкнулись в порочный круг, но никто не жаловался на жестокие или несправедливые дела Шер-шаха Сура. Если гений Бабура блистал на поле боя, то гений Шер-шаха проявлялся в рутине государственного управления. В книге империи, которой вскоре предстояло охватить всю Индию, голому тексту о правлении Шер-шаха отводится не менее важное место, чем ярким картинкам правления Бабура.

Как бы ни восхваляли его афганские славословы, несомненно, Шер-хан изначально был одним из скромных подданных династии Лоди с парочкой мелких феодов вблизи Варанаси. На то, чтобы возвыситься, времени потребовалось немало, и к моменту восшествия на трон ему было уже за пятьдесят. Но для того, чтобы одолеть конкурентов-афганцев, требовалось нечто большее, чем власть, которой располагали Лоди. Со времен нашествия Тутлука в XIV веке Бенгалия никому не подчинялась, и требовалось завоевать этот беспокойный край, привыкший к независимости.

После победы над Хумаюном Сур совершил походы в Пенджаб, Синд и Малву и закрепил свою власть. Планировался поход в Декан, подобный тому, что совершил Ала ад-дин Хильджи, султан, которым Шер-шах больше всех восхищался. Но правоверный, если не сказать фанатичный мусульманин, Шер-шах считал первым долгом искоренить в своих владениях поросли иной веры. Под предлогом того, что мусульманки в домах раджпутов терпят надругательства, он решил снести такие бастионы индийского сопротивления, как Джодхпур, Читор и Калинджар. Последний штурм оказался фатальным. Шер-шах преуспел там, где до него многие терпели поражение, но лишь ценой своей жизни. Ракета, направленная в крепость, срикошетила от стен и, взорвавшись, подожгла батарею ракет, готовых к запуску. Шер-шах, руководивший обстрелом, получил ужасные ожоги. Он умер через несколько часов, как раз когда доставили известие, что крепость взята.

За короткий срок (1540–1545) полностью отладить государственный механизм вряд ли возможно. «За краткое время своего энергичного правления он провел множество мер по учету доходов и организации военной армии. Моголам оставалось только их завершить»{235}. Особенно это заметно на примере Бенгалии. Вместо того чтобы назначить полномочного наместника, который исполнял бы его волю, Шер-шах разделил провинцию на районы, в каждом из районов назначил подотчетную лично ему гражданскую, военную и духовную администрацию, в которой устроил периодическую ротацию кадров. Повсюду предпринимались усилия по сбору и учету доходов. Понемноту наводился порядок. Деревенские старейшины лично отвечали за преступления, оставшиеся безнаказанными, продажные чиновники лишались должности.

С коррупцией в армии тоже шла борьба. Взяли за правило клеймить всех боевых коней, чтобы их не подменяли более дешевыми скакунами. По этой же причине появились именные вещмешки установленного образца для каждого солдата. По всем провинциям стояли военные караулы, были построены дороги и караван-сараи. Чтобы создать хорошие условия для торговли, разогнали любителей взимать с торговцев незаконные поборы. Интересно, что сам Шер-шах занял особое место в индийской нумизматике. Он первым выпустил серебряные рупии, которые наряду с золотыми и медными монетами стали основной валютой могольского периода{236}.

Те же процессы происходили и в архитектуре. Единственным примечательным вкладом Бабура были три мечети, не слишком оригинальные по стилю. Одна, в Панипате, прославила его победу над Лоди, хотя другая, в Айодхье, выглядит внушительнее. Историки так и не сошлись во мнениях по поводу мечети Бабура в Айодхье (Бабри Масджид). Верно ли, что она построена на месте индуистского храма, отмечавшего место рождения повелителя Рамы (по «Рамаяне»)? Какова роль Бабура в ее строительстве? С тех пор как в 1992 году в мечеть ворвались индусские фанатики с мотыгами, вовлекая в беспорядки мирное население, об этом непримечательном объекте было написано больше, чем о любом другом во всей Индии. Цитировать здесь эти записи — только наводить путаницу.

К счастью, Шер-шах оставил после себя гораздо больше памятников и о них гораздо больше известно. В Дели он расширил комплекс, начатый Хумаюном. Предположительно это место в «Махабхарате» упоминается как Индрапраштра, столица Пандавов. Сейчас оно известно под названием Пурана Кила. Еще он построил тут мечеть Кила-и-Куна, которая сохранилась только отчасти, но «ни один фасад, ни одна святыня индийской земли не сочетает в себе столько хорошего вкуса со скромностью оформления». Дж. Харл в своей книге «История искусства» проводит сравнение с работами Брунеллески, флорентийского архитектора XV века. Он пишет, что по величию, красоте и роскоши эта мечеть далеко превзошла все другие постройки эпохи Моголов{237}.

Еще интереснее, хотя его реже посещают туристы, величественный пятиэтажный мавзолей в Сасараме, на полпути между Варанаси и Гкйей. Сюда из Калинджара были доставлены для захоронения останки Шер-шаха. Восьмиугольный, как многие из гробниц Лоди, он стоит на ступенчатом постаменте посреди озера. Как и усыпальница Гийяс ад-дина Туглукида, это оригинальная постройка. На трех ярусах расположены чаттри (беседки с колоннами и куполом), на каждом последующем этаже меньшего размера. Они напоминают амлаки храмовых башен и придают зданию изумительной красоты пирамидальный профиль. Создается впечатление, будто это не гробница, а дворец. Возможно, Шер-шаха на такую постройку вдохновил дворец в Гвалиоре — он очень им восхищался, когда стоял там с войском.

Мавзолей Шер-шаха высотой около пятидесяти метров тоже вызывает восхищение. Заслоняя собой более ранние мусульманские гробницы Индии, он задает новые стандарты архитектуры периода Великих Моголов (Акбар, Джихангир и Шах-Джахан). И не только столичной. Самые замечательные строения XVII века расположены не в Агре и не в Дели, а в Биджапуре, в Декане. А большой каменный Виджаянагар — этакий индийский Ангкор — может служить доказательством, что на полуострове нашлись достойные соперники Моголам и Сурам.

Расцвет и упадок Виджаянагара

Перечисляя владык страны под названием Хиндустан, Бабур первым делом назвал раджу Виджаянагара. В этом великом городе на берегах реки 1\нгабхадра, в северной Карнатаке, в XV веке правила династия чудаковатых индийских царей. «Бабур-наме» рассказывает, что царь Виджаянагара правил самой крупной на субконтиненте территорией: большей частью современного Андхра-Прадеша, Кералы, Карнатаки и Тамилнада. Войска его тоже были многочисленны, хотя Бабур, ничего больше не зная, мог лишь перечислять поименно государей таких далеких стран.

Гораздо больше он знал о положении султанов Бахманидов. которые некогда были соперниками Виджаянагара в Декане. «В настоящее время у деканских султанов не осталось ни силы, ни значения. Все их владения захватили в свои руки знатные беки: если правителям что-нибудь нужно, они просят это у беков»{238}. Эти беки — знать — на самом деле подтачивали царство Бахманидов, как черви. Еще во время правления последнего из Бахманидов, Махмуд-шаха (1482–1518), на власть претендовали четыре бека. За каждым стояла мусульманская династия. Одна обосновалась в городе Ахмаднагар (в Махараштре, в 200 км к востоку от Бомбея) и занимала северо-восточную часть султаната. Поскольку эти земли примыкали к Малве, они входили в сферу интересов наследников Бабура. Другая династия облюбовала Бидар, столицу Бахманидов. Третья, на юго-востоке, заняла Голконду, будущий Хайдарабад. Четвертая закрепилась в Джайпуре и владела югом, то есть Карнатакой, частью султаната Бахманидов, и граничила с Виджаянагаром.

Для Виджаянагара такое разделение давнего противника оказалось на руку. Когда в 1446 году умер Девараджа II, последний полноценный правитель из династии Сангама, Виджаянагар тоже раздирали внутренние склоки. Но утраченные земли Андхра-Прадеша и Тамилнада вскоре вернул Нарасимха — полководец, объединивший царство и основавший династию Салува. После его смерти в 1491 году наступил очередной кризис наследования. Из него вышел победителем второй Нарасимха, основавший династию Тулува. Этому Нарасимхе Тулуве в 1509 году благополучно наследовал сводный брат, современник Бабура, великий Кришна Деварая.

За 20 лет его правления Виджаянагар достиг расцвета. Войска Кришны Девараи заняли стратегически важное междуречье Райчур, грозя оттуда султанатам Декана и даже царям Гуджарата и Ориссы. Они были готовы к новым завоеваниям в Андхра-Прадеше. В Виджаянагар стекались подати и награбленное добро. Богатства служили для царских церемоний, шли на покровительство науке и архитектурные излишества. Покровительствуя ученым, Кришна Деварая прославился как второй царь Бходжа. Сам же город занимал площадь в 30 квадратных километров и представлял собой такое средоточие «излишеств», какое через сотню лет продемонстрировали столицы Моголов — Агра и Дели. «Город выглядит столь же большим, как Рим, и очень красив», — писал в 1520-х годах португальский путешественник Домингу Паеш. Он не рискнул оценить численность населения, чтобы не испортить свой отчет неверной цифрой, но, посетив городские рынки, счел, «что в этом городе есть все». Что касается ресурсов царя, здесь Паеш более многословен: «Царь постоянно держит под ружьем миллион бойцов». Что касается самого Кришны Девараи, португалец дал беглый набросок этого правителя, похожий на те, что встречаются в могольской литературе.

Роста царь среднего, ладно сложен, скорее тучен, чем худ, на лице следы оспы. Он настолько грозен и безупречен, насколько это возможно для правителя. В обхождении он приветлив и очень весел. Он сам желает почтить чужеземцев приемом и принимает их радушно, расспрашивает обо всем, в каких бы обстоятельствах они ни находились. Он великий правитель и человек большой справедливости, но подвержен внезапным приступам гнева. Его титул — Кришнарау Макакау, царь царей, повелитель величайших повелителей Индии, повелитель трех морей и земли. Он принял такой титул, потому что владения его громадны, но кажется, что все его владения — пустяк по сравнению с тем, что должен иметь человек столь изящный и совершенный во всем{239}.

Благодаря такому примеру царской добродетели, великолепию столицы, о котором можно судить, глядя на ее руины даже сегодня, и внезапному краху монарха и города, Виджаянагар привлекает внимание многих ученых. Это государство может служить примером типично индийского, а его финал показателен для двухтысячелетней истории индийских империй. «На нем держалась старая вера и культурная традиция, оно тоже было последним бастионом индуизма, и когда этот бастион пал, наступила гибель Юга». Все монументы города, базары и улицы, дворцы и храмы были построены из массивных каменных блоков, вытесанных и сформированных из огромных валунов, в изобилии лежащих повсюду. Даже подступающие к городу горы сложены из них, причем камни так плотно и гармонично уложены друг на друга, что горы тоже кажутся частью городской архитектуры, над которой вдохновенно потрудилась сама природа. И это царство порой представляется естественной чередой идей, узоров резьбы по камню, слоновьей поступи деканских династий — Шатаваханов и Вакатаков, Чалукьев и Раштракутов. Особенно хороши в этой роли ранние Чалукьи, вдохновившие царей Виджаянагара на создание храмов по образцам Бадами и Айхолы.

Потом, правда, Виджаянагар отошел от традиций и превратился фактически в радикальный социальный и экономический эксперимент. Из свидетельств Паеша, других письменных источников, а также из тщательного анализа тысяч надписей становится ясно, что не защитой закона Дхармы были заняты головы царей Виджаянагара. Не заручались они поддержкой соседей, не уповали на атаку отряда разъяренных слонов. Они рассчитывали на конницу, часто мусульманскую, и на свежие военные технологии, такие как «система царских крепостей под управлением брахманов… португальские и мусульманские наемники с ружьями… пехота, набранная не из крестьян или лесных жителей… и новая социальная прослойка профессиональных младших офицеров (так называемых полигаров)»{240}.

Высшей точкой нового порядка, принятого «обществом царей», была полуфеодальная система военных чинов. Эти чиновники-наяки поделили между собой большую часть страны. Они назначались монархом и по слову монарха шли ему служить и приводили с собой значительную военную силу, которая использовалась для сбора доходов. Иными словами, они поступали так же, как и афганские феодалы на севере. Но северные феодалы вначале были почти независимы, а затем ощутили на себе растущее давление со стороны Моголов и Суров. А наяки были сперва независимыми воеводами, а затем превратились в класс, сажавший на престол царей, причем их религиозные и коммерческие интересы зачастую определяли интересы царя.

На растущую нестабильность государства повлияли и другие факторы, кроме методов управления Кришны Девараи и его преемников. Среди них — присутствие у берегов полуострова португальских кораблей. Считается, что «португальцы проводили в индийской акватории двойственную политику»{241}. Морская торговля была открыта для всех, но указы местных правителей осложняли ее в одних местах и способствовали ей в других. Поэтому тот факт, что на море мусульманские торговцы почти добились монополии, ничего не значил.

Благодаря развитию навигации и корабельной артиллерии морская торговля внезапно попала в сферу государственных интересов и под контроль военных. Паеш считал, что морская держава должна извлекать выгоду из своего положения и рассматривал Индийский океан с политической точки зрения. Империи, не имевшие выхода к морю, зависели от морской державы в отношении торговли и принимали ее условия.

Появление Васко да Гамы в Калькутте, на побережье Кералы в 1498 году совпало с пиком стремления Португалии найти морской путь к индийским пряностям в обход Африки. Да Гама вернулся в Лиссабон с грузом индийского перца. С этого момента по его следам ежегодно стали отправлять целый флот, большинство из кораблей которого были способны принять бой. В 1503 году в порту Кочин возвели первый португальский форт. После этого раджа Кочина превратился в португальскую марионетку. Еще через два года амбиции Португалии стали очевидны: в Лиссабоне утвердили должность вице-короля Государства Индия. В 1510 году отвоевали Гоа, но не у Виджаянагара, а у Биджапурского султаната. Его тут же укрепили, превратив в оплот португальской морской империи в индийских водах.

Более серьезное сопротивление оказали португальцам султан Гуджарата и его дальние союзники и торговые партнеры — мамелюки, правители Египта. Но в 30-х годах XVI века порты Бассейн (возле Бомбея) и Диу (Саураштра) были включены в состав государства Индия, и под контроль взяли подходы к Камбею, Сурату и Бхаручу. Португальские корабли и пушки намного превосходили арабские и индийские, поэтому Лиссабон претендовал на первенство в морской торговле по всему западному побережью.

Трудно сказать, насколько правителям Виджаянагара была выгодна торговля с заморскими странами. Во всяком случае на дороге к портам западного побережья всегда царило оживление и город служил потребителем и местом сбыта заморского импорта. Важную часть импорта составляли товары для нужд армии, а именно лошади (в основном с берегов Персидского залива) и огнестрельное оружие. Поставки лошадей правители Виджаянагара считали столь важными, что, говорят, платили даже за погибших в пути. Монополия на торговлю лошадьми, установленная Португалией, лишала царство важного источника доходов и ставила под сомнение возможность пополнения кавалерии в случае войны с португальцами, как и случилось в правление преемника Кришны Девараи.

Эта война не продлилась долго. Одним из главных ее последствий оказалось соперничество между Ачьютадевараей — братом и официальным преемником Кришны Девараи — и Рам а раджей, могущественным зятем Девараи. В 1529 году Рамаражда не смог занять трон и вновь попытался сделать это в 1542-м, когда умер Ачьюта. Чтобы облегчить себе задачу, он заручился поддержкой султана Биджапура. До этого тоже было несколько тщетных попыток привлечь султанаты к вопросам наследования власти в Виджаянагаре (и наоборот). Искусный интриган, Рама-раджа воспользовался влиянием Декана и оппортунистическими настроениями. Заняв, благодаря своим связям, должность регента, он продолжил жесткую политику расширения границ, играя на соперничестве Биджапура, Голконды и других наследников Бахманидов.

Если в чем Рамараджа и преуспел, то именно в этом. За двадцать лет хитроумных интриг он оплел султанаты такими сетями, что они начали опасаться за свое существование. Возможно, он к тому же оскорбил чувства мусульман. У Феришты подобные обвинения встречаются так часто, что выглядят просто особенностью стиля. С другой стороны, религиозные чувства и солидарность мусульман могли укрепиться на фоне португальского вторжения, от которого веяло крестовыми походами и инквизицией.

Рамараджа определенно переусердствовал, до предела осложнив внешние отношения Виджаянагара. Это стало очевидно в 1564 году, когда четверо султанов, забыв о своих разногласиях, дружно обратились против него. Отвечая на угрозу он созвал своих наяков отовсюду, даже из далекого южного Мадурая. Многие из них явились на зов, но в январе 1565 года силы Виджаянагара были наголову разбиты в битве при Таликоте. Число жертв было колоссальным, а самого Рамараджу обезглавили. И даже после этого великий город Виджаянагар с семью мощными стенами и искусно построенными воротами остался в безопасности. На сей раз его попросту забросили. Наяки и полигары разъехались по домам. 550 слонов, груженных сокровищами, которые они «спасли» из города, свидетельствуют, что город был разграблен.

Битва произошла на берегах реки Кришны, примерно в 120 километрах к северу от Виджаянагара. Но победители не сразу накинулись на город. Первыми успели местные мародеры. Стремление мусульман уничтожить город тоже сомнительно. Несмотря на красочные описания пятимесячного грабежа, повального истребления, жестокого идолоборчества и такого безжалостного разрушения, что «осталась лишь груда развалин»{242}, эти развалины оставляют впечатление не столько разрушенных, сколько заброшенных, если не считать разграбленных ценностей и растащенного строительного камня. Храмы — главная цель фанатиков — получили меньше всего повреждений. Многие из святилищ чудесным образом оказались нетронутыми. Короче говоря, город, как и царство, пострадал не столько от нашествия фанатиков, сколько от внутреннего затянувшегося кризиса власти.

Вырвавшись из-под контроля Виджаянагара, наяки продолжали править во многих южных областях как задиристые деканские султаны. На крайнем юге, в Мадурае, они избежали даже власти Моголов. Остальным это не удалось. И когда Виджаянагар («Город победы» на санскрите) исчез с карты, в Сикри, возле Агры, был построен Фатехпур («Город победы» по-персидски). Городской триумфализм переместился из Декана на север. Падение Виджаянагара ознаменовало собой исчезновение юга как отдельной политической арены. Как покажет время, настоящими победителями при Таликоте оказались не Биджапур и Голконда, а Великие Моголы.

Аллах акбар

Двадцатью годами ранее, летом 1544 года, когда в северной Индии еще правил Шер-шах Сур, в северо-западном Иране, возле города Султания, началось возрождение династии Моголов. Там Хумаюна, бежавшего из Индии, призрел шах Тамасп. Встреча царей состоялась в городке из шелковых шатров, расшитых жемчугом и убранных бархатом с золотыми узорами. В отличие от Поля Золотой Парчи — встречи Валуа и Ткэдоров, которая произойдет позже, — эту осложняли религиозные разногласия. Они разрешились, когда Хумаюн в общих чертах принял шиитское вероучение гостеприимного хозяина. Было достигнуто «братское единогласие», разработаны планы совместных действий, произошел обмен богатыми подарками. Самым дорогим из них был тот самый алмаз, «ценою больше доходов многих стран и царств». Так камень перешел от Могола к шаху. Этот подарок окупился четырежды — столько раз принимали Хумаюна в Иране, оказывая ему военную помощь, в которой он так нуждался. С двенадцатью отрядами персидского войска вдобавок к тому, что осталось от его собственного, с целой свитой персидских чиновников и ремесленников Хумаюн во главе нового двора отправился на восток возвращать свою империю.

И снова против него выступили братья, один из которых сидел в Кандагаре, а другой в Кабуле. Чтобы вернуться в Афганистан, Хумаюну потребовалось 8 лет. Однако задержка пошла на пользу. В Индии подошло к концу короткое, но яркое правление Шер-шаха. Это случилось в 1545 году, и как раз в тот год вернулся Хумаюн. Менее удачливый сын шаха, Ислам-шах Сур, сел на престол, но в 1553 году умер, и владения Суров развалились на мелкие полунезависимые провинции. Голод и вражда уничтожили плоды реформ Шер-шаха. Суры перед вторжением Хумаюна находились в том же состоянии, что и Лоди перед вторжением Бабура, — в полной неопределенности.

Вдобавок 8 лет отсутствия означали, что сын Хумаюна, рожденный, когда его отец бежал из Индии, вырос и может покинуть сераль. Акбар, «вскормленный божественным светом», как величает его биограф, был уже двенадцатилетним, очень деятельным подростком. «Свидетельства разума были видны в сочетании его качеств». Все эти пышные описания призваны скрасить и скрыть тот факт, что к тому времени мальчик еще не был обучен ни письму, ни чтению. Он никогда и не научился этой премудрости. Можно почти наверняка сказать, что он страдал хронической дислексией. Зато как охотник и воин он подавал большие надежды. С момента встречи он стал сопровождать отца в походе, как талисман будущей власти Моголов. В ноябре 1554 года, как пишет Абу-л Фазл, автор мемуаров, известных как «Акбар-наме», Хумаюн «принял божественное благоволение твердой рукой, удержал поводья небесной милости и повел немногих своих людей, число которых не достигало и трех тысяч, а главным образом воинство Судьбы, исчисление которого не подвластно разуму»{243}.

Вскоре к нему присоединились войска, к счастью вполне исчисляемые. Серьезное испытание они прошли лишь однажды, победив правителя из династии Сур в Пенджабе, возле Сирхинда. В целом вторжение удалось очень легко. В августе 1555 года Хумаюн заявил права на Дели и радостно «оросил цветник правления потоком правосудия», восстанавливая административные реформы Шер-шаха. Агрой и ее окрестностями он тоже овладел. Но править ни Агрой, ни Пенджабом ему не довелось. В январе 1556 года триумф обернулся трагедией. Увлеченный астрономией, Хумаюн посещал свою самодельную обсерваторию на крыше дворца Шер-шаха. Однажды, спускаясь по лестнице, он оступился и разбился насмерть на каменных ступенях. Говоря словами не слишком снисходительного ученого, «он оступился, уходя из жизни, как оступался всю жизнь»{244}.

И снова династия Моголов оказалась в опасности. Акбару едва исполнилось 13 лет. И находился он не в Дели, а в Пенджабе. Для врагов наступило самое подходящее время избавиться не только от власти Моголов, но и от самого их присутствия.

Одним из этих новых врагов, иногда величавший себя, как древние индийские герои, «раджа Викрамадитья», был Хему. Он смог преодолеть и кастовые барьеры, и собственную физическую слабость, поднявшись от торговца селитрой на захолустном базаре до первого министра и претендента на трон Суров. Он пользовался репутацией хорошего полководца, что удивительно для человека, который не мог даже сидеть на лошади. Хему выиграл подряд 22 сражения с различными врагами. К этому списку он добавил и 23-е, когда, узнав о смерти Хумаюна, вошел в Дели, обратив в бегство городской гарнизон. Неудивительно, что его войска, состоявшие из афганских мусульман, уважали Хему-шаха и уверенно шли на север, чтобы расправиться с главными силами Моголов.

Могольские командиры поспешили увести свои превосходящие числом и лучше организованные войска к Кабулу. Однако Бай рам-хан, молодой опекун Акбара и почти регент, настоял на решении захватить артиллерию Хему ударом летучего могольского отряда. Хуже обстояло дело со слонами Хему. Согласно Абу-л Фазлу, его войско располагало корпусом из пятидесяти сотен самых отборных животных. «Как описать тонкой вязью слов эти движущиеся горы?» — вопрошал хронист. Быстрее самых породистых лошадей, они неслись так, что «это невозможно назвать бегом». «Огромные, как горы, с пастями, как у драконов, они рушили высокие здания, сотрясая их, вырывали с корнем деревья»{245}. В красочном описании этих толстокожих животных перс Абу-л Фазл превзошел даже санскритские династические летописи Древней Индии.

Возле Панипата, на месте великой победы Бабура, 5 ноября 1556 года обе армии сошлись. Вначале победа была за слонами. «Кони не могли устоять против слонов, которые прорвали левый и правый фланги и смяли силы целых армий». Хему, талантам которого даже Абу-л Фазл отдавал должное, командовал сражением, сидя на спине огромного слона по имени Хавай (Стремительный). «Он принимал решения и отдавал множество верных приказов». И даже моголы удивились, когда «нежданная стрела, направленная рукой Провидения, достигла глаза Хему, пронзила глазную впадину и вышла позади головы»{246}. Увидев, как их командующий упал в своей хауде (слоновьем седле), войско ударилось в панику. Зато противник, сверкая клинками и выкрикивая оскорбления, приготовился убивать. Хавай захватили, тело Хему извлечено из хауды. Его приволокли к молодому победителю и, не теряя времени, обезглавили. На следующий день могольская армия вновь с триумфом вошла в Дели. Если считать вторжение Тимура, это был третий, счастливый раз. Последующие двести лет Дели оставался под властью Моголов.

Правление Акбара началось с такого количества благих знамений, каким не мог похвалиться ни один из индийских царей. Благодаря им, оно продлилось полвека, и за этот срок энергия властителя ничуть не иссякла. Благодаря тем же знамениям, оно хорошо задокументировано. Даже Елизавете I Английской, жившей в то же время, летописцы и художники не служили столь преданно. Акбар прославил империю Великих Моголов, без него сведения о ней были бы гораздо более туманными и противоречивыми. Акбар творил историю, как делали до него разве что Ашока и Александр Македонский. За своей репутацией он следил на всех этапах правления. Непревзойденный охотник, он заранее чуял, как обернутся события, и всегда знал, как завладеть добычей — бессмертием.

«Напиши пером искренности рассказ о славных событиях и наших увеличивающих владения победах», — велел он Абу-л Фазлу{247}. Других писателей и художников приглашали с таким же почетом. Сам Абу-л Фазл написал не только «Акбар-наме» — летопись, которая в английском переводе вместе с примечаниями занимает свыше 2500 страниц. Его перу принадлежит краткий альманах и «книга судеб» империи, «Айн-и-Акбари», объемом 1500 страниц. В этих трудах, заказанных государем, «перо искренности» писало исключительно чернилами лести. Акбар не совершал ошибок, его враги выглядят отвратительными смутьянами, его политика несравненна, а успех закономерен. Обо всех «увеличивающих владения победах» и «доблестных деяниях» Абу-л Фазл пишет так восторженно и пылко, что это сразу настораживает критиков.

Унаследовав трон в очень юном возрасте, Акбар поначалу нуждался в опекуне. В 1556–1560 годах роль регента исполнял Байрам-хан. В это время были разбиты силы соперников — Суров Пенджаба, Авадха и Гвалиора. Суровый регент прежде сопровождал Хумаюна в Иран и был шиитом персидского толка если не от рождения, то фактически. Это вызывало недовольство среди суннитской знати, поэтому когда Акбар устал от опеки, он сперва отстранил Байрама от дел, затем спровоцировал его на мятеж и приказал убить.

Новая клика образовалась вокруг кормилицы Акбара и ее сына Адхама. В 1561 году Адхам руководил вторжением в Малву, где Баз Бахадур, последний и самый известный из султанов Малвы, сохранил традиции дружеских отношений между мусульманами и раджпутами. Искусный музыкант и герой многих народных песен, Баз Бахадур проводил дни, разъезжая из дворца во дворец в горах Манду и распевая песни для своей возлюбленной Рупамати, раджпутской княжны. Эта идиллия закончилась. Баз Бахадура принудили сражаться и обратили в бегство, Рупамати отравилась, не дожидаясь посягательств Адхам-хана, а придворные, как индусы, так и мусульмане, были безжалостно перебиты.

Акбар возражал не против истребления людей, но против присвоения Адхамом военных трофеев. Когда в Авадхе офицеры устроили нечто подобное, Акбар отреагировал схожим образом — явился лично и засвидетельствовал нарушения. Хотя Адхам был в тот раз прощен, но в мае 1562 года он снова задел интересы падишаха, покусившись на жизнь его главного министра. В это время Акбар отдыхал после обеда. Заслышав шум, он «исполнился благородного негодования» и, столкнувшись с несчастным на веранде дворца, нанес ему такой удар в лицо, что злодей полетел кубарем и упал без чувств{248}. В другом изложении событий рассказывается, что его подстрелили, как голубя. Затем его, как голубя, связали и свесили с террасы вниз головой.

С такого проявления «высшей справедливости» началось самостоятельное правление Акбара, которому исполнилось 19 лет. Он забрал себе всю гражданскую и военную власть, выполнял сам работу первого министра и избегал таким образом раскола. Время от времени он устраивал короткие, но эффективные походы против каких-нибудь мятежных командиров на востоке. Абу-л Фазл отмечает, что падишах стал проявлять необычайный интерес к верованиям своих подданных. «Он искал истины у запыленных обитателей полей безрассудства, утешаемых разными оборванцами, наподобие йогов, санньяси и дервишей и прочих одиноко сидящих в пыли бесчувственных отшельников»{249}.

Иногда Акбар ускользал из царских покоев, чтобы неузнанным побродить среди базарных торговцев и крестьян. Для него, прибегавшего к чужой помощи, когда требовалось прочесть написанное, это был способ проверки — и начало поиска божественных, духовных истин, продлившегося всю жизнь. Перед ним открылось, насколько велики среди подданных различия, какая пропасть отделяет народ от иноземных правителей. В отличие от Бабура или Хумаюна, Акбар родился в Индии, в индийской деревне, и рос среди индусов. (Эта деревня под названием Умаркот теперь находится на территории Пакистана. Она была раджпутской крепостью на краю великой пустыни Тар, когда в 1542 году Хумаюн и его двор, убегая от Шер-шаха, нашли здесь временное убежище.) Индусы для Акбара были не толпой неверных варваров, столь ужасавшей Бабура. Они были народом его страны. Какой бы ни была их вера, он не должен их угнетать. Дискриминационные меры против индусов, вроде пошлины с паломников и ненавистной джизьи, были упразднены. Акбар даже учредил празднование таких индийских торжеств, как Дивали и Дашахра.

Как раз в это время, в 1562 году, Акбар женился на дочери раджпута, раджи Амбера из династии Каччваха. (Амбер находится возле Джайпура, города, который позже построили Каччвахи, став махараджами Джайпура.) Отчасти свадьбу сыграли, чтобы подтвердить, что покорность раджпутов падишаху не уменьшилась со времен его отца и сохранится в будущем. Вдобавок раджа, его сын и внук становились в иерархии моголов эмирами, а это позволяло им сохранить за собой владения, верования и клановые устои. Они принесли падишаху присягу и поставили на службу некоторое количество конницы. Сын раджи (Бхагвант Дас) и внук (Ман Сингх) вдруг вошли в круг самых доверенных офицеров Акбара. Этот опыт оказался настолько удачным, что распространился и на других раджпутских князей, причем женитьба фигурировала не во всех случаях.

Раджастхан, долго остававшийся логовом оппозиции и оказывавший упорное сопротивление, внезапно стал опорой империи. В 1555 году могольская знать (омра) насчитывала 51 человека. Почти все они были мусульманами неиндийского происхождения: тюрки, афганцы, узбеки, персы. К 1580 году число аристократов выросло до 222 человек. Около половины из них были индийцами, 43 — раджпутами. Такая ситуация устраивала всех. Моголы получили отличную военную элиту, а раджпуты готовы были служить великой всеиндийской империи.

Однако не все раджпутские князья пошли этим путем. Кого-то потребовалось убеждать, а Удаи Сингха из меварского клана Сесодия Рана не убедило даже собственное поражение. Как сторонник Рана Сангхи — противника Бабура в битве у Кханвы — и глава одного из древнейших раджпутских кланов, Удаи Сингх сформировал вокруг себя центр сопротивления. Он уже заручился поддержкой безутешного Баз Бахадура, бежавшего из Малвы. Верноподданничество Каччвахов он открыто осуждал. Наконец сын Удаи Сингха, гостивший при могольском дворе, внезапно бежал на юг. В 1567 году Акбар самолично отправился на юг, надеясь одержать победу над соперником, и осадил Читор.

Великая, хотя и не самая неприступная твердыня клана Сесодия стояла на rope, и подобраться к ней было непросто. Ее штурмовали такие славные полководцы, как Ала ад-дин Хильджи и Шер-шах. Акбар затянул осаду до 1568 года, расходы на нее намного превысили сумму, которую пристало тратить на обычный карательный поход. Взятие крепости стало делом чести, как обряд посвящения или подвиг Геракла. Удаи Сингх вместе с сыном давно сбежал под защиту родных гор (поступок совершенно не в духе раджпутов), бросив клан Сесодия, который с таким негодованием упоминает полковник Тоуд. («Это хорошо было бы видно на примере Мевара… если бы летописи не сохранили в списках князей имя Удаи Сингха»{250}.) Акбар продолжал осаду несмотря на отсутствие врага. Эта осада превратилась в одну из главных драм той эпохи — с динамичной завязкой, славным сюжетом и кровавой концовкой. Защитники крепости совершили джаухар — бросились в последнюю атаку, оставив за спиной женщин, сгоравших в огне ритуального самосожжения. Вслед за этим войско Акбара безжалостно перебило еще 20 000 мирных жителей.

Читор так никогда и не отбили обратно. Подобно Виджаянагару, большую часть столетия он простоял пустым. Зато в сотне километров к западу, в менее заметном месте, где Сесодии уже успели запрудить озеро, Удаи Сингх, недолго думая, построил себе новую столицу. Он умер в 1572 году, но город называется в его честь Удайпуром. Именно здесь правители Мевара продолжали испытывать силу Моголов и наслаждаться раджпутскими легендами.

В это время Акбар тоже строил новую столицу. Прежде двор находился в Агре, где вдоль правого берега Джамны тянулись стены Красного форта, строительство которого завершилось в 1562 году. Попутно сооружались крепости в Лахоре, Аллахабаде и Аджмере. Они вместе с Агрой обрамляли ядро империи Моголов в северной Индии{251}. В Аджмере сидел могольский правитель Раджастхана. Когда-то этот город был столицей Притхвираджа Чахаманы, в нем сохранился храм его современника, суфийского святого Муин ад-дина Чишти. К этой святыне Акбар совершил паломничество, чтобы вознести благодарность за успешное взятие Читора. Затем в Сикри, возле Агры, он встретился с живым представителем общины, шейхом Салимом Чишти. Падишах, которому исполнилось 26 лет, задумался о наследнике. Невест у него хватало, а детей все еще не было. Падишаху требовалось ободряющее слово, и шейх дал его, предсказав правителю троих сыновей. Жизнь первому из них подарила раджпутская княжна в 1569 году, пока Акбар поклонялся святыням в Сикри. В честь шейха ребенка назвали Салимом (хотя позже он получил имя Джихангир). Шейха осыпали почестями, а Сикри переименовали в Фатехпур-Сикри — ему суждено было стать местом постройки новой столицы.

Ее строительство — самая дикая из фантазий и самая причудливая из прихотей Акбара — началось в 1571 году, в том же году, когда гробницу его отца перенесли в Дели. То и другое исполнено в типичном духе архитектуры эпохи Великих Моголов, сложено, по большей части, из румяно-розового песчаника, отличается монументальными масштабами и величественными очертаниями. Гробницу Хумаюна строил персидский архитектор, который до этого работал в Бухаре. Огромное беломраморное здание не похоже ни на что, созданное прежде на субконтиненте (хотя Тадж-Махал скоро станет индийским клише). От короткой узкой «шейки» купол расширяется в объемную, мощного вида полусферу, как в тимуридском Самарканде и савафидском Иране. Эти формы оказались под стать повелителю-Моголу, которого всегда связывали с Персией.

Для падишаха, которого больше интересовала Индия, Фатехпур-Сикри предоставлял подходящие возможности. Мечеть и Высокие Врата — дворцовый комплекс Акбара — представляются несколько экстравагантными и персидскими по своей планировке, но в деталях отлично читаются индийский стиль и мотивы. Некоторые здания выполнены в вызывающе раджпутском духе, напоминая, например, дворец Ман Сингха Томара в Гвалиоре. Но больше всего — индуистских и джайнских храмовых мотивов, особенно из Гуджарата. В самом деле, завоеванный и потерянный Хумаюном Гуджарат был вновь присоединен и оказал свое влияние на архитектуру как раз во время строительства.

Помимо этого для правления Акбара характерна ужасающая эклектика в архитектуре, поскольку традиции и верования его подданных были столь же эклектичны. Начав с покровительства нескольким сектам, Акбар перешел к полноценному исследованию всех религиозных течений. В Фатехпуре-Сикри он устраивал настоящий базар с диспутами посвященных, проходившими с таким азартом, какой можно встретить разве только на слоновьих боях. К цитатам из Корана, приводимых шиитами, суннитами и исмаилитами, добавлялись мистические и популистские изречения суфиев различных орденов, горячее бхакти посвященных шиваитов и вишнуитов, насмешливая логика нагих джайнов и разнообразные озарения многочисленных аскетов, святых и прочих «бесчувственных отшельников».

Также там появлялись самоуверенные представители новых верований. Среди них были Кабир (знаменитый поэт и религиозный реформатор конца XV века) и гуру Нанак (основатель религии сикхов в начале XVI века). Кабир большую часть жизни прожил на берегах Варанаси, где энергию бхакти и суфийское благочестие он перенаправлял к высшей божественной силе, к которой относились и мусульманский Аллах, и индуистские брахманы. Подобные же идеи индо-мусульманского объединения вынашивал гуру Нанак, когда путешествовал по всей Индии, изредка возвращаясь в родной Пенджаб, где когда-то он служил счетоводом у Даулат-хана Лоди, «неотесанного и тупого человека» с двумя саблями, который встал на пути Бабура в 1526 году.

Подобно Кабиру, гуру Нанак признавал единое божество и равенство всех верующих, независимо от положения и касты. Улемы и брахманы, по его мнению, стремились поделить и присвоить неделимого, бесконечного и непостижимого Бога, как делили Его последователей на мусульман и индусов, шиитов и суннитов, вишнуитов и шиваитов. Сосредоточив разум на этом запредельном божестве, на его имени и слове, как те передавал гуру, живя по новобудцистским нормам благочестия и правды, человек может достичь святости, изменить карму и обрести спасение. Многие торговцы и земледельцы Пенджаба обратились в эту веру и образовали братства (пантхи) под управлением девяти гуру, преемников Нанака. Третьему из них, гуру Амар Дасу, Акбар пожаловал землю в Амритсаре, где впоследствии будет построен сикхский Золотой храм. Но пантхи оставались полностью религиозными структурами и не оказывали влияния в политической и военной сфере.

Определенно в теологические диспуты Акбара оказались вовлечены и португальские священники, присутствие которых стало заметно после завоевания Гуджарата. Посчитав царское приглашение за знак свыше, в 1580 году святые отцы из Гоа заявили о самом чудесном обращении за все времена. Однако во время диспута они были разочарованы— впрочем, как и остальные спорщики. Просветления на Акбара не снизошло, хотя слушал он с интересом. Он искал такую веру которая отвечала бы потребностям страны и которую смог бы принять его разум, веру, основанную на строгой логике, составленную (как Фатехпур-Сикри) из практических элементов, объемлющую весь мир, нечто монументальное и возвышенное, превосходящее все сектантские разногласия, примиряющее таких разных подданных. Запросы были высоки, и даже целый базар богословов не смог найти ответ.

Тогда неграмотный гений сымпровизировал свою, возможно, несколько наивную теологию, основанную только на тех элементах, в которых его величество был полностью уверено. В результате возникла концепция дин-и ил-лахи («священной веры»). Она никогда не была сформулирована письменно. Бог и его представители четко не определялись. Последователями учения стали придворные, которые смогли уверовать в божественное откровение падишаха. Абу-л Фазл, для нас наиболее ценный источник сведений о дин-и иллахи, считал, что главным свидетельством этого откровения было таинственное сияние, исходящее от царственного чела, как от зеркала. «Акбар-наме» целые главы отводит историческому обоснованию этого явления.

Этот труд начинается обычным мусульманским призывом «Аллах акбар!» («Бог велик!»). Но если вспомнить имя падишаха, этот призыв можно прочитать иначе, как богохульное «Акбар— бог!». Падишах жаловался, что когда эта фраза появилась на монетах, ее не воспринимали в каноническом значении. Но. принимая во внимание, что он забрал в свои руки все религиозные прерогативы, создал учение, претендующее на непогрешимость, и начал новую хронологию, которую назвал «Священной эрой», его жалобы выглядят неубедительно.

По крайней мере, так полагают критики. Правоверным улемам, которым Акбар особенно насолил, и всем, кроме придворных подхалимов, казалось, что ислам в опасности. В 1579–1580 годах образовалась первая серьезная оппозиция. Мусульманские первосвященники открыто осудили новые распоряжения, образовался центр мятежа. Восстали афганские отряды в Бенгалии и Бихаре и еще Хаким, сводный брат Акбара, правивший Кабулом. У него имелись претензии на трон, в войсках кипело недовольство, так что протест не был сугубо религиозным. Наконец в Джаунпуре была обнародована фетва, призывавшая мусульман к мятежу и провозглашавшая Хакима законным правителем с момента, когда во время пятничной молитвы будет сообщено о переходе власти падишаха.

К счастью, личное влияние Акбара оставалось бесспорным, Хаким же был всего-навсего орудием в чужих руках. Административные и военные реформы Акбара обеспечили ему множество сторонников среди знати. Типичным примером может служить Ман Сингх, раджпут из клана Каччхава, который держал оборону Лахора против Хакима. То же и Тодар Мал, другой индусский командир, отправленный на юг усмирять афганцев в Бенгалии. Сам Акбар поспешил в Пенджаб, затем пошел на Кабул, город детства, в который в 1581 году вошел с триумфом. Мятеж был почти подавлен, хотя обстановка в Бенгалии оставалась неспокойной.

Четыре года спустя Акбар вновь покинул Фатехпур-Сикри, на этот раз чтобы перевезти все добро, правительство и двор в Лахор. Старая песня об «увеличивающих владения победах» худо-бедно пелась весь период его правления, но с присоединением Раджастхана, отвоеванием Гуджарата в 1573 году, аннексией Ориссы в 1575-м и с последней и самой успешной из попыток подчинить Бенгалию все провинции, принадлежавшие предкам, вернулись под власть империи. Взгляд Акбара устремился назад, на северо-запад. В конце 80-х годов в Лахоре песня о победах продолжилась. Падишах простер свою власть на беспокойные пограничные племена, потом завоевал Кашмир и остальной Синд, присоединив эти земли к империи и обеспечив безопасность Кабулу. В 1595 году был возвращен Кандагар, отданный персидскому шаху как часть «спасительного выкупа» за Хумаюна.

Если не считать геройских авантюр в Китае и Средней Азии, какие проворачивал Мухаммед бин Туглук, из владений предков чужими оставались только Декан и юг. В 1558 году Акбар вернулся в Агру чтобы в последние, наименее славные годы своего правления напасть на Ахмад-нагар, ближайший из султанатов Декана. Этот поход совпал с борьбой за наследство и маневрами старшего сына Салима. Возможно, из-за угрозы со стороны Салима Акбар предпочитал надежные стены Красного форта относительно уединенному Фатехпуру-Сикри. Считается, что эта перемена связана с проблемами водоснабжения, хотя искусственный резервуар выкопали заранее, и его, без сомнения, можно было углубить. Гораздо более вероятно, что Акбар выбрал это место по другой причине. Его идеология восходила к святыням Чишти и была связана с этим местом. Являть мусульманское благочестие больше не требовалось{252}. Более того, разочаровавшись в своих царственных потомках, он разочаровался и в шейхе, предсказавшем их, и в месте, где было сделано пророчество.

Агра с ее международным рынком и стратегическим положением на берегах Джамны больше подходила для роли центра империи. Некоторые правители, подобно Бабуру, расширяли свои владения. Другие, как Хильджи и Туглукиды, надеялись на вассалов пограничных земель. Но Акбар сформировал империю. Структуры управления империей оказались исторически гораздо более ценным наследством, чем отдельные завоевания.

Глава 14

РОСКОШЬ ВЕЛИКИХ МОГОЛОВ,

ИНДИЙСКИЕ ЦЕРЕМОНИИ

1605–1682 гг.

Превосходство

Экономические показатели Индии в периоды древнее современного анализировать труднее, чем показатели других стран. Только благодаря книге Абу-л Фазла «Айн-и-Ак-бари», многочисленным отчетам иноземных путешественников и тщательному анализу недавно проделанному такими учеными, как Ирфан Хабиб{253}, можно собрать некоторые статистические данные за период с конца XVI века. Совмещая различные методы вычислений, можно оценить численность населения индийского субконтинента на 1600 год в 140 миллионов человек. Из них около ста миллионов жили на широкой полосе земли между Гималаями и султанатами Декана — там, где находилась империя Акбара. В то время, когда население Британских островов едва достигало пяти миллионов, а всю Западную Европу населяло чуть меньше сорока миллионов человек, Индия не испытывала недостатка в живой силе. Путешественники, как европейцы, так и азиаты, восхищались многолюдностью городов и тем, как близко друг к другу стоят селения. Бабур не испытывал восторга перед искусством мастеровых, но был поражен их многочисленностью. На службе у Тимура трудилось 200 резчиков камня из Самарканда. Бабур располагал 1500 резчиками, главным образом из Агры. «Также и всяких других ремесленников и рабочих в Хиндустане бесконечное и несметное множество», — писал он{254}.

Имея столь могучие людские ресурсы, страна не оскудевала ни в каком смысле. Напротив, изобилие рабочей силы порождало изобилие товаров, которым так славилась эпоха Великих Моголов. По сравнению со Средней Азией преимущество Хиндустана в том, что «это обширная страна, золота и серебра там много», как решил Бабур. Но ни золото, ни серебро нигде на индийской территории в больших количествах не добывалось — эти богатства копились в результате внешней торговли. Настоящим преимуществом были огромные размеры страны, а не изобилие драгоценных металлов, потому что обширные земли, расположенные главным образом в зоне муссонного климата, давали богатый урожай.

Земля и труд — вот источники богатства Индии. А насколько успешно этими ресурсами распоряжались, как сохраняли и распределяли полученные богатства, зависело от надежности правящего режима. Значит, было бы ошибкой считать за основу экономики лишь землю и труд. Затраты на содержание хозяйства обычно учитывались при общей оценке размеров урожая. По самым ранним сведениям, в Индии часть урожая отдавалась на ритуальные нужды, то есть не для людей и не в собственность. Все налоги и подати назначались, указы и законы издавались с учетом этой доли, которая вычиталась из общей оценки.

Эти законы устанавливали, как должен земледелец распоряжаться полученным излишком продуктов, и они очень сильно менялись от области к области, от периода к периоду, от урожая к урожаю. Даже в одной и той же деревне у разных земледельцев излишки урожая могли изыматься тремя или четырьмя способами. Некоторые земли могли составлять джагир крупного эмира, другие даровались религиозным учреждениям, третьи были закреплены за короной (кхалса). Вдобавок к серьезным и, как правило, удаленным претендентам на урожай находились мелкие, но настойчивые желающие из местных. Среди них были те, кто участвовал в непосредственном сборе дани, от деревенского старосты до заминдара (буквально «землевладелец», но этим словом стали называть откупщиков налогов и вообще любое сельское начальство).

Хотя теоретически этим претендентам полагался определенный процент урожая, а прочее должно было оставаться земледельцам, в реальности отнимали все, за исключением самой малости на посев и пропитание. «Вся сложная система налогообложения, которую использовала могольская администрация, сводилась лишь к тому, чтобы отнять у крестьян как можно больше»{255}.

Как следствие, участь крестьянина не была счастливой даже в хорошие годы. Франсуа Бернье, французский путешественник, который много странствовал по Индии в 60-х годах XVII века и сообщал о своих открытиях первому министру Людовика XIV, писал, что индийские крестьяне «живут в постоянном трепете». Тирания джагидаров, заминдаров и тому подобных чиновников «часто переходит всякие границы, отнимает у крестьян и ремесленников все необходимое для жизни, так что они умирают от голода и нищеты». Более того, «бывает, что они покидают землю, чтобы поступить в услужение к какому-нибудь всаднику, или бегут, куда только могут, к соседям, в прежде найти более мягкое обращение».

Наконец земли обрабатываются почти исключительно из-под палки, а следовательно, очень плохо, многие истощаются и делаются совершенно непригодными, так как не находится никого, кто мог бы и хотел нести расходы по содержанию канав и каналов для стока вод и на проведение их в поля, которые в том нуждаются{256}.

Бернье считал, что корень проблемы — в отсутствии прав на частную собственность. Как и большинство европейцев, он принимал подати за признаки принадлежности всей земли царю. Значит, по мнению Бернье, земли не переходят по наследству и могут в любой момент перераспределяться государем по его усмотрению, а джагирдары, которые могут эту землю в любой момент потерять, не видят смысла тратиться на полив и благоустройство. «Зачем мне вынимать деньги из моего кошелька, — думают они, — и стараться вносить улучшения в землю или хорошо содержать ее, если я вечно накануне того, что у меня ее отнимут или заменят другой, если я вечно работаю не для себя, не для своих детей?» Таким же образом рассуждали и крестьяне: «Зачем же я буду трудиться для тирана, который завтра придет и заберет все или, по крайней мере, самое лучшее, самое прекрасное и, если только ему взбредет такое на ум, даже не оставит мне на нищенское существование?»

Без сомнения, Бернье чересчур обобщает. Его Индия 60-х годов XVII века еще не отошла от кризиса наследования, за которым началась гражданская война. Большая часть Декана, по которому он путешествовал, была охвачена смутой. Как прилежный наблюдатель, он отмечал, что Индия страдает от неправильного управления и что министру финансов Людовика, Жану-Батисту Кольберу, было бы полезно провести радикальные реформы, имея в виду эти сведения. Также Бернье не обратил внимания на то, что изрядная часть северной и центральной Индии в последние годы правления Акбара и в правление его наследников— Джихангира (1605–1627) и Шах-Джахана (1627–1658) — переживала период необычайной политической стабильности. Изъятие урожая и транспорта на нужды армии и использование труда населения в военных целях почти полностью прекратились. Рынки работали хорошо, меры и веса были стандартизированы, наличные деньги циркулировали. Население постепенно росло, росла и производительность труда. Даже покинутые деревни, о которых писал ученый, могли быть заброшены просто потому, что крестьяне ушли осваивать новые поля, до которых из старых домов неудобно добираться. В XVII веке таким образом было распахано много пустовавших земель.

Промышленность и торговля тоже переживали подъем, благодаря стабильным условиям и безопасным дорогам. Дороги, на многих из которых до сих пор стоят косминары (кирпичные или каменные башенки, построенные через равные промежутки пути, как верстовые столбы), связали столицы провинций и торговые центры с главной осью империи, Агра — Дели — Лахор. Во всех трех городах вокруг царского дворца выросли поселки мастеровых: портных, парфюмеров, ювелиров, резчиков по слоновой кости, шорников, плотников. Вокруг проживали целые армии архитекторов, инженеров, каменщиков и полировщиков, которые вечно требовались для амбициозных строительных проектов. Подобные городки окружали индийскую знать в провинциальных столицах, таких как Ахмадабад, быстро выраставших в крупные города. В походе царские войска сопровождали кузнецы, оружейники, погонщики слонов, изготовители шатров и интенданты.

Появление на рынке новых европейских торговых компаний также стимулировало предложение, особенно тканей из хлопка: муслина, тафты, парчи, батика, домоткани из Гуджарата, Бенгалии, Голконды и страны тамилов. Лондонская и Голландская Ост-Индские компании, основанные в 1600 и 1602 годах соответственно, старались преодолеть монополию португальцев на торговлю пряностями. Вскоре их заинтересовали индийские мануфактуры. В правление Джихангира, прямого наследника Акбара, обе компании открыли торговые дома в Сурате, который с тех пор и по сей день является главным портом Гуджарата. Они начали вклиниваться в давние торговые отношения между восточным побережьем Индии и Юго-Восточной Азией. Очень долго эти компании оставались политическим недоразумением, но к 1640 году они уничтожили монополию Португалии на восточных морских торговых путях. На европейских рынках появились дешевые ткани из хлопка, удобные для отделки и стирки. Множество кораблей, как крупных компаний, так и частных, отправлялись в Индию, а поскольку за товар обычно расплачивались слитками, в страну потекло серебро.

Но все это не улучшало жизнь земледельца. В эпоху Великих Моголов их положение, возможно, даже ухудшилось. В отличие от наяков империи Виджаянагара, чиновники и джагирдары редко владели своими наделами настолько долго, чтобы обеспечить населению приличные условия. Зато царские указы редко встречали сопротивление, и знать не бунтовала, за одним важным исключением — мятежи устраивали те, кто претендовал на трон. Реформы, проведенные Акбаром, прижились и превратили субконтинент в сильную, централизованную политическую структуру. Но это объединение проводилось «сверху» и не улучшало жизни производителей товаров. «Государство Моголов было ненасытным Левиафаном, — пишет Тапан Райчаудхури в издании «Кембриджская экономическая история Индии», — нагрузка на экономику определялась прежде всего неуемными аппетитами по отношению к ресурсам»{257}.

Реформы Акбара были направлены на создание двух механизмов контроля: централизованной бюрократии и стандартной системы военных чинов. В каждой образовалась отдельная иерархия, и пересекались они на самом верху. Создание бюрократии началось с того, что Акбар отказался от должности первого министра. Вместо этого он учредил четыре министерства и назначил их глав: по доходам и финансам, по военным делам и разведке, по вопросам религии и правосудия и по вопросам хозяйства и общественных работ. В столицах большинства провинций (Лахор в Пенджабе, Аджмер в Раджастхане и др.) управление было организовано так же. По мере того как в империю входили новые регионы, в них вводилась та же система. Все министерства подвергались проверкам. Большинство чиновников состояли на жаловании, а самые старшие чиновники получали джагиры (доходные имения) и звания в военной иерархии.

Система военных чинов — второй из механизмов Акбара — присваивала каждому офицеру ранг, которым определялось его положение. Вдобавок эта система определяла, сколько вооруженных всадников (соваров) для армии государя содержал офицер. От высших чинов требовалось содержать еще и запасных лошадей, транспорт, слонов. Таким образом, все эмиры и многие мансабдары (офицеры меньшего ранга) имели двойной ранг: личный (зат) и воинский (совар). Все должности даровались государем, он же мог понижать, повышать ранг, смещать со службы. Система предусматривала множество способов поощрения, с ее помощью способные полководцы и администраторы продвигались по службе. Она способствовала личной преданности царю и в то же время объединяла тюрков, персов, афганцев, раджпутов и индийских мусульман, составлявших знать, в единую военную структуру.

Хотя государь располагал собственным войском, набор и содержание огромной армии осуществлялись на контрактной основе. И поскольку все старшие мансабдары наделялись джагирами, должности по сбору доходов тоже были контрактными. Величина жалования мансабдара, и следовательно соваров, зависела от дохода, собранного с джагира. Определенная часть отчислялась в государственную казну. Если джагирдар смог собрать больше указанного количества, излишек он оставлял себе.

«К концу правления Акбара мансабдары и их подчиненные тратили на свое содержание 82 % годового бюджета государства»{258}. Единовременно в государстве служили около 2000 мансабдаров, под их началом находилось 150–200 тысяч конников. Сам падишах командовал 7000 соваров под ружьем и 80 000 пехотинцев и артиллерии. На войско уходило 9 % бюджета. Вдобавок, как пишет Абу-л Фазл, местные заминдары могли командовать огромным личными войсками в 4–5 миллионов человек, преимущественно пехотинцев. Эти войска оплачивались крайне скудно самими заминдарами, не из бюджета. Но если собрать все эти войска и прибавить к ним невоенных нахлебников — интендантов, слуг, домочадцев, — можно посчитать, что от средств, получаемых военной знатью, зависели около 26 миллионов человек, четверть населения страны. В империи Моголов наследственную бюрократию (в административной иерархии) и централизованную автократию (систему рангов) формировала принудительно военная государственная машина.

Большая часть принудительного потенциала реализовывалась в походах против упрямых соседей, таких как султанаты Декана. Помимо «походных» частей и придворной гвардии, контингенты соваров размещались в разных уголках империи и использовались для наведения порядка и сбора доходов. Кроме того, многие войска и местные отряды должны были изымать излишки урожая, за счет чего и кормились. Это был, по словам Райчаудхури, «порочный круг, где принуждение кормило принуждение»{259}.

Столь суровая система контроля со стороны центральной власти уберегала ее от того, что джагирдары начнут действовать в своих интересах, и позволяла изъять возможно большую часть урожая. Другим способом получить наибольший доход было улучшение условий труда и учета доходов. За короткое правление Шер-шаха предпринимались попытки улучшить обработку земли и подсчет доходов и собирать подати наличными деньгами, а не натуральным продуктом. Но раджа Тодар Мал исполнял при Акбаре ту же роль, что и Кольбер при Людовике XIV (который в 1560 году перестроил финансовую систему). Были введены стандарты мер и весов, размеры налогов определялись с учетом почвы и климата, на каждый район для их сбора был назначен ответственный чиновник. Собирались данные о ценах и размерах урожая, налоги назначались каждый год и в каждом районе, в зависимости от этих цифр. Письменные указания вручались деревенскому старосте, их копии сохранялись.

За пять лет прямого управления все джагиры были отменены. К 1585 году, когда их ввели снова, результаты оказались превосходными. Сборы доходов значительно возросли, государство получало «1/3 урожая зерновых и 1/5 остальных продуктов». В основном это было достигнуто за счет упразднения льгот и привилегий заминдаров{260}.

«Государь не признает родства»

В 1675 году в Лондоне впервые поставили «Аурангзеб», романтическую стихотворную трагедию английского поэта Джона Драйдена, во многом основанную на заметках Бернье. Благодаря таким сочинениям, слова «Великий Могол» для англичан стали обозначать аристократического правителя и невообразимую роскошь. Все иноземные путешественники, являвшиеся ко двору шести Великих Моголов (Бабура, Хумаюна, Акбара, Джихангира, Шах-Джахана и Аурангзеба), свидетельствовали о твердой царской власти и были потрясены блеском царского двора. Особенно это проявлялось в архитектуре, но ею не исчерпывалось. Параллельно с рассказом о событиях описывалось завораживающее зрелище литого золота и гравированного серебра, драгоценных шелков и парчи, массивных каменьев, бесценных ковров и инкрустированного мрамора. Сэр Томас Роу, посол Иакова I Английского, человек, исполненный сознания собственной значительности, был заворожен, увидев Джихангира в парадном облачении. Пояс падишаха был золотым, щит и меч усыпаны огромными алмазами и рубинами.

На голове у него был богатый тюрбан с плюмажем из перьев цапли, не пышным, но длинным. С одного боку тюрбана свисал неоправленный рубин размером с грецкий орех, с другого — такого же размера алмаз. Между ними, словно сердце, сверкал изумруд, по размеру гораздо больший. Его шаш (длинный кусок муслина, наворачиваемый на тюрбан. — Ред.) был обернут цепочкой с огромными просверленными жемчужинами, рубинами и алмазами. На шее висела цепь с самыми прекрасными жемчужинами (три двойных, таких больших я никогда не видел!). На локтях и предплечьях сверкали бриллианты различного вида, они охватывали запястья в три ряда{261}.

Бернье тоже был восхищен. «Несметное количество ювелирных изделий самого разнообразного вида и рода, из золота и серебра, а также громадное количество жемчуга и драгоценных камней всякого рода, больших размеров и высокой стоимости; не знаю, существует ли в мире государь, который имел бы их больше».

Несмотря на весь этот внешний лоск, возникало сомнение в подлинности благополучия Моголов. По сообщению Бернье о доходах Аурангзеба в 60-х годах, «он один получает больше, чем турецкий султан и король Персии, вместе взятые». Но расходы его, продолжал француз, тоже велики. Хотя прибыль со времен Акбара удвоилась (благодаря реформам Тодар Мала и за счет новых земель), расходы также выросли. Падишаха можно считать богатым, «если только не учитывать, что казначей, получающий крупные суммы денег одной рукой и одновременно вынужденный их раздавать другой, действительно вследствие этого богат»{262}. Что же касается золота и камней, это не доход, а дары, дань и трофеи, «добыча, взятая у древних князей и у раджей». Представляя огромную ценность, они не имеют практической пользы. Долгое время Индия была «пропастью, поглощающей золото и серебро», перерабатывавшей экономический потенциал в браслеты, ожерелья и прочие украшения.

Возникают также сомнения относительно численности имперской армии. Жан де Тевено, еще один французский путешественник в империи Аурангзеба, считал, что падишах и его мансабдары содержат трехсоттысячную конницу. Именно так сказано в его записях. «Говорят, что они и вправду оплачивают столь большое войско». Но небрежность мансабдаров в вопросах содержания военной силы известна. «Верно, что они едва могли должным образом содержать половину от того числа людей, которое им положено. Потому, когда Великий Могол собирается в какой-нибудь поход, его войско не превышает 150 000 конников. В армии очень мало ног, зато ртов 300–400 тысяч»{263}.

Хуже того, размеры армии, как и государства, не всегда соответствуют ее мощи. Долгое правление Акбара (1556–1605) отмечено рядом громких и славных завоеваний, но их почти свели на нет мятежи и смуты. В 1600 году принц Салим, будущий Джихангир, попытался захватить Агру, пока Акбар усмирял Декан. В 1602 году он объявил себя падишахом. А в 1605-м, за несколько недель до смерти Акбара, установил колонну Ашоки в Аллахабаде и, между эдиктами Маурьев и восхвалениями Самудрагупты, дерзко вписал свою родословную. Абу-л Фазл, который числился теперь не только хронистом, но и полководцем, был отправлен объясняться с принцем, но по пути его хладнокровно убили по приказу Салима. И даже после этого и после примирения с отцом, когда Салим-Джихангир был утвержден в правах наследника, часть знати выступала против, предпочитая его сына Хосрова. Когда отец стал падишахом (его имя значит «Покоритель Мира»), Хоеров бежал на север, был осажден в Лахоре и принужден к сражению. Его захватили в плен и, по приказу отца, ослепили на месте.

«Верховная власть не терпит отеческих отношений, — пояснял Джихангир в своих назидательных, но ужасно наивных мемуарах. — Говорят, что государь не признает родства»{264}. Атмосфера недоверия между отцом и сыном или между братьями — отличительная черта всей эпохи Великих Моголов. Она порождала внутренние кризисы и обходилась дороже любой внешней угрозы. О другом источнике бед Джихангира сказано в персидском стихотворении:

Из волчьего щеночка волк растет,

Пусть даже он среди людей растет.

В данном случае так и вышло. В 1622 году принц Хуррам, второй и любимый сын Джихангира, которого тот уже удостоил титула Шах-Джахан (Повелитель Мира), избавился от старшего брата (слепого Хосрова), а затем поднял мятеж против отца. Щенок действительно оказался волком. Четыре года безумным хороводом водил Шах-Джахан войска империи по полям и дорогам. Отец и сын примирились только в 1627 году, за восемь месяцев до смерти Джихангира. Затем последовало новое кровопролитие, когда, добиваясь трона, Шах-Джахан избавлялся от второго брата и прочей родни.

Кровопролитие продолжалось и дальше. «Не признававшие родства» четверо сыновей Шах-Джахана в свой срок поднялись на отца, а затем и друг на друга. Когда в 1658 году Аурангзеб выиграл это состязание, сместив отца, Шах-Джахана, и отправив его до скончания дней в заточение, он мотивировал свой поступок традицией предков. Дескать, он посягал на власть Шах-Джахана, как тот посягал на Джихангира, а Джихангир — на Акбара. Разумеется, самого Аурангзеба тоже ждал мятеж со стороны потомства.

В таких жестоких раздорах пролетела большая часть XVII столетия. За это время были даже робкие попытки расширить империю Великих Моголов. В начале своего правления заметных успехов добился Джихангир. Принц Хуррам (Шах-Джахан), который в то время был любимым сыном, а не отщепенцем, покорил раджпутов Мевара. С тех пор как Рана Удаи Сингх бежал из Читора и город был взят Акбаром, меварский клан Сесодия восстановил силы. Под предводительством РанаАмар Сингха он успешно отражал нападения Моголов. Хуррам повел на него огромную армию, делая ставку не на героические осады, а на тактику блокады и измора. Великой битвы не случилось. По этому поводу Роу — английский посол — ядовито заметил, что клан Рана скорее купили, чем покорили, и верх одержало не оружие, но взятки{265}.

Тем не менее прибытие ко двору сына Рана Амар Сингха оказалось мерой достаточной для того, чтобы защитить Мевар от позорных обвинений. Джихангир, добившийся успеха там, где не преуспели Акбар и Бабур, оказался великодушным победителем и позволил юному принцу Мевара сохранить лицо, не потребовав личного подчинения ни от него, ни от любого из клана Рана, кто будет находиться на престоле. Наследники Амар Сингха сохранили добрые отношения с Хуррамом, обеспечивая ему убежище, когда он находился в бегах, и поддержку, когда он обретал силу. Во время правления Шах-Джахана Джагат Сингх украсил озеро в Удайпуре островом из белого мрамора, на котором позже возник Озерный дворец — Джагнивас.

Но когда у Великих Моголов наступил очередной кризис наследования, клан Рана допустил ошибку. У Аурангзеба не нашлось времени на бывших союзников отца, полулояльных индийских князьков. С этого времени каждый раджпут становился в зависимость от могольского эмира или объявлялся вне закона, как те «рашбуты», которых в 90-х годах германский путешественник Альберт де Мандельсо описал как разбойников, бандитов с большой дороги. Вражда между Моголами и Меваром набирала обороты.

В то же время в приграничных районах империи Джихангир и Шах-Джахан пытались подражать политике Акбара, но получалось плохо. На востоке, там, где теперь находится Бангладеш, ахомы — шанский народ верхней Бирмы — предупредили нападение Моголов на Ассам, отразив их атаки. На севере, у подножий Гималаев, в 1618 году Шах-Джахан долго и упорно пытался захватить крупную крепость Кангра (теперь она находится на территории штата Химачал-Прадеш). И снова Джихангир, который в то время еще был падишахом, присвоил победу себе. Джихангир похвалялся, что до этого дня, когда «меч ислама и слава веры Мухаммада» воцарились в Хиндустане, ни один государь не мог покорить этих мест{266}. Очевидно, его не заботило, что еще шесть веков назад Махмуд Газневи взял крепость Нагаркот. Мелкие завоевания происходили на севере, у границ Кашмира. Джихангира зачаровывали кашмирские озера с ивами по берегам и прохладный климат. Да еще новые победы Хуррама на закате правления отца окончательно обеспечили покорность раджи Гархвала, небольшой горной страны в Уттар-Прадеше.

Ни одно из этих завоеваний не стоило затраченных на него усилий и не имело большого стратегического значения. Две сухопутные границы империи — северо-западная и южная, с Деканом, — существенно различались по своему характеру. Вторжения можно было ждать отовсюду, обе стороны старались приютить диссидентов, бежавших от режима Моголов. Титулы Покоритель Мира (Джихангир) и Повелитель Мира (Шах-Джахан) соседи без внимания оставить не могли. Но особых успехов в покорении вселенной не наблюдалось. Кандагар — торговый и стратегический центр Афганистана, который Акбар отдал Персии, а Хумаюн вернул — снова был потерян. Когда персидский шах Аббас в 1622 году двинулся на город, Джихангир велел Хурраму двинуть войска на его защиту. Этот приказ побудил сына перейти от подозрений насчет отцовских планов на передачу власти к прямому мятежу. Отцу пришлось ответить на вызов, а Кандагар достался персам. Хотя, став падишахом, Шах-Джахан неоднократно устраивал походы, чтобы вернуть город, все они не имели успеха. Так же безуспешно он дважды ходил в северный Афганистан, на Балх и Бадахшан. Мечта потомка Тимура воцариться в Самарканде осталась неисполненной.

Декан казался более легкой и более привлекательной целью. В начале XVII века он еще оставался раздробленным на мелкие государства, оставшиеся после распада Бахманидского султаната. Главные из них — Ахмаднагар (в Махараштре), Голконда (впоследствии Хайдарабад) и Биджапур (в Карнатаке) — на некоторое время объединились для завоевания Виджаянагара. Акбар ближе к концу своего правления предпринял ряд нападений на Ахмаднагар, которые в 1600 году окончились взятием города. Это привело к распаду Ахмаднагарского султаната, который и без того страдал от войн с Биджапуром. Во всеобщей суматохе возник неудачливый, хотя и очень способный «творец монархов». Малик Амбар был африканским негром, хубши, купленным на багдадском невольничьем рынке и отправленным в Декан. Там он отличился на военной службе, а теперь в качестве военачальника и политика пытался восстановить Ахмаднагарский султанат. Говорят, как администратор, он был беспристрастен, не делал различий между индусами и мусульманами. Он ввел у себя многие из реформ, которые в государстве Великих Моголов разработал раджа Тодор Мал. Как военачальник, он побед не одерживал, но прославился как самый находчивый и неунывающий командир своего времени. Часто вынужденный прибегать к тактике партизанской войны, он полагался главным образом на отряды конницы, которые состояли из наследственной индийской аристократии народа Махараштры, называемого маратхами. Часть маратхов служила в армиях Биджапура и Голконды. В атмосфере запутанных отношений Декана эти вожди, получив сигнал малика Амбара, набросились друг на друга.

Пока у власти находился Джихангир, «чернолицый Амбар» много раз наносил урон отрядам, отправленным против него, а при случае и обращал их в бегство. Однажды он повел свои войска на север до самой Малвы, в другой раз осадил Биджапур. Вскоре последовали поражения, тяжелые потери, отступление. В 1624 году возле Бхатвади, под Ахмаднагаром, малика Амбара разгромили объединенные силы Моголов и Биджапура, так что ему пришлось оставить почти всю территорию Ахмаднагарского султаната. И, как назло, союза с ним стал искать Хуррам, тот, от чьих рук он пострадал больше всего. В 1625 году Хуррам возмутился против своего отца. Бывшему африканскому рабу и его войску Повелитель Мира предложил осадить Бурханпур — оплот могольской армии в Декане.

Для малика Амбара это было лучше, чем поражение, но всего через год он умер. После этого преемственность наследования нарушилась. Несмотря на усилия Шахджи, который вскоре станет вождем Маратхи, страна едва дожила до того момента, когда, в середине 30-х годов, Шах-Джахан формально включил ее в состав империи Великих Моголов. После этого он, как с вассального государства, потребовал пятидесятитысячное войско для похода на Голконду и Биджапур. Оба государства покорились, причем Биджапур — после жестокого сопротивления. Несомненно, это был величайший из триумфов Шах-Джахана. Он существенно расширил пределы империи.

В первую очередь это пошло на пользу султанатам. Признание господства Моголов не сильно ограничило свободу Биджапура и Голконды, зато им теперь не приходилось ждать неприятностей с севера. Отныне они могли свободно воевать на юге с нанками Виджаянагара. Большая часть земель на территории современного северного Тамилнада, в том числе португальские поселения в Сан-Томе и пустынные пляжи Мадраса, где заправлял Фрэнсис Дэй из Английской Ост-Индской компании, находились под властью местных наяков. Теперь они попали под власть Голконды. Биджапур отвоевал южную Карнатаку (район современных Майсура и Бангалора) и изрядную часть южного Тамилнада, в том числе исконные земли Чолов.

Распространив мусульманское правление до самого устья реки Кавери, султаны Декана превзошли успехи Хильджи и Туглукидов. Подобно своим предшественникам, они тоже невероятно обогатились. А потом вместе с маратхами и всеми своими богатствами превратились в источник средств для решительного Аурангзеба. Как наместник Шах-Джахана в Декане, а затем как падишах, Аурангзеб на долгое время сделал Декан своим домом. Политика Декана стала важным элементом его борьбы за власть. Снова интересы империи пали жертвой проблемы наследования.

В защиту беспорядочного наследования у Великих Моголов можно сказать только то, что шанс выжить имел наиболее подходящий из кандидатов. При таких «выборах» на троне оказывались самые способные, самые харизматичные и самые долгоживущие правители, каких только знала Индия. Даже Хумаюн и Джихангир, из которых один был опиумным наркоманом, а другой алкоголиком, вероятно, обладали очень способными супругами и советниками. В 1611 году Джихангир женился на тридцатилетней вдове одного из афганских эмиров. Ее отец Итимад ад-Даула, урожденный перс, сделался одним из ближайших визирей падишаха. Ее брат Асаф-хан стал одним из самых удачливых полководцев. А сама дама, известная под именем Нур Джахан (Свет Мира), стала соправительницей шаха, особенно в периоды, когда падишах был не способен управлять. Общественные дела «дремали», как пишет Роу, до тех пор, пока о них не сообщали Нур Джахан. «Она правила им и вертела, как ей хотелось»{267}. Чеканились даже монеты с ее изображением, что для мусульманского мира неслыханно. Считается, что Джихангир мог прочитать надписи Гупты на колонне, которую он приказал установить в Аллахабаде. Из них он мог узнать о Чандрагупте I. Его царица Кумарадеви была последней женщиной, чье изображение появилось на монетах.

Нур Джахан оказала влияние и на следующего монарха. Ее брат Асаф-хан находился при Шах-Джахане во время мятежа, а когда тот пришел к власти, стал его первым советником. Более того, дочь Асаф-хана, Мумтаз Махал, стала возлюбленной и соправительницей шаха. Однако высокие амбиции Нур Джахан помешали ей контролировать своевольного мужа племянницы. Она бы предпочла, чтобы на его месте оказался принц Шахрияр. один из братьев и соперников Шах-Джахана. Тот как раз был женат на дочери Нур Джахан от первого брака. После смерти Джихангира Шахрияр с помощью Нур Джахан достиг большого влияния. Но Асаф-хан его перехитрил, затем победил и убил. Дни могущества Нур Джахан закончились. Вместо интриг она занялась постройкой мавзолея для своего отца Итимада ад-Даулы, который умер прежде Джихангира.

Высокий мавзолей Итимада ад-Даулы в Агре, сложенный из белого мрамора и отделанный самоцветами, представляет собой образец классической архитектуры Великих Моголов. Джихангир хотя и славился как поклонник и покровитель живописи, не интересовался архитектурой. Под его руководством была построена пятиярусная, но бес-купольная усыпальница в Сикандре, возле Агры. Как и у мавзолея Шер-шаха в Сасараме, ее террасы и беседки-чаттри больше подходят для индо-мусульманского дворца, чем для мусульманского погребального сооружения. Только минареты по углам отчетливо напоминают об исламе. Через 30 лет такие же, только беломраморные, минареты встанут на страже Тадж-Махала.

При Джихангире велось строительство и в Лахоре, Аллахабаде, самой Агре и ряде менее примечательных мест в Кашмире и Пенджабе. Там разбивались сады, строились башни, копались каналы. Но только щедрое покровительство Шах-Джахана позволило возникнуть на севере Индии большинству прекрасных монументальных сооружений, которые лучше всякого свидетельства отражают величие и могущество Великих Моголов, равно как и их тягу к излишествам и тирании.

Шах-Джахан построил павильон черного мрамора в опустевших ныне садах Шалимар и павильоны белого мрамора в неузнаваемом сегодня дворце Аджмера. Там и в Лахоре он построил и мечети. Хотя в мемуарах об этом не упоминается, мавзолей Джихангира в Лахоре — тоже преимущественно его постройка. Но в Агре, а затем в Дели он оставил самые заметные следы. Каждый из правителей в свое время устраивал нечто вроде ритуалов, помогавших осознать полноту власти, граничившей с божественной. И ритуалы эти становились все более пафосными. «Неформального» Бабура с его образом странника и душевную искренность возлияний Акбара сменили благоговейные церемонии и возвышенный символизм. Повелитель Мира величественно повелевал с залитой солнечными лучами беломраморной веранды. Его чело окружала инкрустация в виде нимба или полумесяца (эту деталь заимствовали из христианской иконографии). Подобно луне в небесах, сиял он со своего драгоценного Павлиньего трона, скромно поблескивавшего камнями ценой в десятки миллионов рупий. Придворные церемонии и парадные одеяния тоже были увековечены в камне. Как и архитектурные памятники, все это должно было передавать непередаваемое величие величайшего из Великих Моголов.

Самым амбициозным творением Шах-Джахана был новый Дели. ТЪрод замышлялся так. чтобы превзойти столичную Агру. Это была не крепость, как Туглукабад, и не фантазия, воплощенная в камне, как Фатехпур-Сикри. Это был новый цельный город, с проспектами для торжественных шествий, базарами, караван-сараями, каналами, вдоль которых росли деревья, просторными площадями и мощными стенами. «Новые стены, пронзенные 27 башнями и 11 воротами, заключали 6400 акров земли. В городе жили около 400 000 человек»{268}. Возведенный в 1639–1648 годах и названный Шахджаханабад, этот новый Дели был построен к северу от города Хильджи и Туглука и сейчас известен как Старый Дели. Его строгие геометрические формы за долгие века несколько размылись, сгладились четкие линии улиц. Но часть стен и ворот сохранилась в прежнем виде, как и Красный форт и знаменитая Джама Масджид — самая большая в Индии мечеть того времени. Ее легкие совершенные формы и сейчас возносятся над шумом и суетой самого густонаселенного из городов Индии. А форт, хоть и разграбленный позднее оккупантами (в том числе британскими), остается внушительным архитектурным ансамблем и всегда в центре политических событий и государственных дел.

Другой Красный форт, в Агре, в основном утратил дух своего времени. Шах-Джахан перестроил большую его часть, в том числе Дивани-Ам — огромный зал с колоннами — и целый ряд мраморных палат и павильонов, которыми изобилует верхний этаж крепости. Там, заточенный среди камней собственного творения, падишах провел последние годы как пленник Аурангзеба. Оттуда, щурясь от утреннего солнца, смотрел он с высоты на воды Джамны и на огромное облако белого мрамора. На другом берегу навеки упокоилась его возлюбленная супруга, и там, рядом с ней, предстояло упокоиться и ему.

Тадж-Махал был посвящен и назван в честь Мумтаз (Мумтадж) Махал (ее титул означает «Венец Дворца») — дочери Асаф-хана и невестки Нур Джахан. Она провела вместе с падишахом годы его скитаний и стала любимой супругой в годы власти. В 1631 году, когда она умерла, рожая 14-го ребенка, падишах обезумел от горя. На следующий год началось строительство мавзолея. «Он задумал сделать его прекраснее всех в мире, — писал Питер Манди, служащий Ост-Индской компании, приезжавший в 30-х годах в Агру. — Это здание стоило огромного труда и огромных денег. Оно строилось в необычайной спешке, обычные металлы заменялись золотом и серебром, обычный камень — мрамором»{269}. Строительство окончилось в 1643 году, результат был признан превосходным. Бернье считал его одним из чудес света, Джеймс Фергюсон, пионер изучения индийской архитектуры, полагал, что превзойти Тадж-Махал в красоте невозможно. Киплинг и Тагор испытали потрясение, увидев его. Киплинг назвал мавзолей вратами слоновой кости, из которых являются все добрые сны («Письма Марка», глава 1). Рабиндранат Ткгор — слезинкой на лице вечности. Похожий на луковицу купол Тадж-Махала, инкрустированный мрамор мавзолея Итимада ад-Даулы, подобные театральной сцене террасы Акбара и пейзажные сады Джихангира — вот сущность архитектурного стиля периода Великих Моголов. Символически он изображает рай, огромная белая гробница символизирует Божий престол — все это чисто мусульманские представления. Но в скульптурной концепции, в исполнении легко распознать индийскую эстетику, искусство древней Индии.

Место, на котором стоит Тадж-Махал, за высокую цену уступил раджа из династии Каччваха Джай Сингх, наследник эмира раджпутов Ман Сингха из Амбера. Из его каменоломен в Макране (Раджастхан) были доставлены все эти горы белого мрамора. Часто говорят, что гений Великих Моголов, как в архитектуре, так и в строительстве империи, обязан синтезу индийской и исламской традиций. Рвение правителей получало поддержку единоверцев-мусульман, подданных индусов и раджпутских князей. Хотя при дворе был в ходу официальный персидский язык, по окраинам империи, где стояли военные гарнизоны, все больше входил в обращение гибридный язык урду (само это слово значит «лагерь», «кочевье», «стоянка племени»). Он имел арабо-персидскую письменность, но его синтаксис и лексика опирались на санскритские североиндийские наречия. Поэзия, живопись и музыка рождались из этой же смеси, они процветали даже в областях, занятых католиками.

Аурангзеба такое положение дел не радовало. Уже готовы были повториться жестокие меры против индусов в защиту устоев ислама. Могучие архитектурные традиции Великих Моголов в это время почти сошли на нет. Аурангзебу не с руки было хвалиться великими предками. Шах-Джахан истратил на строительство около 29 миллионов рупий. По сравнению с военными расходами и стоимостью содержания армии, это была незначительная сумма{270}. Но Аурангзебу досталась в наследство империя, охваченная кризисом наследования, да еще военные нужды требовали таких расходов, что позволить себе архитектурные излишества он не мог.

Покоритель Вселенной

По всей Индии в XVI–XVII веках вошел в моду такой архитектурный элемент, как купол. Далеко стоит Тадж-Махал от построенного несколько позже Кристофером Реном собора Святого Павла. Этот собор можно сравнить только с творением Микеланджело — построенным несколько раньше собором Святого Петра и с таким необыкновенно величественным сооружением, как Гол-Гумбаз в Биджапуре.

Но уж если сравнивать мечети Моголов с другими мечетями, а мавзолеи Моголов с другими мавзолеями, то следует вспомнить, что с 70-х годов XVI века оживленное строительство шло в Биджапуре и, в меньшей степени, в Голконде. И как архитектура Агры расцвела Тадж-Махалом, так и биджапурская прославилась Гол-Гумбазом. Четырехугольный, с семиэтажными башнями-пагодами по углам, Гол-Гумбаз (Круглый Купол) совмещает подкупающую простоту с техническим изяществом. Светлые, оштукатуренные детали создают ощущение теплоты, но акцент делается на силу. Огромный купол нисколько не уродует похожее на замок строение, над которым он воздвигнут. Если Тадж-Махал, как мавзолей для царицы, исполнен женского изящества, то Гол-Гумбаз, как мавзолей султана, воплощает мужество.

Его построили в 1659 году для султана Мухаммеда Адил-шаха, который умер двумя годами ранее, процарствовав 30 лет. Его отец, Ибрагим Адил-шах II, царствовал 47 лет (1580–1627). Для вечно снедаемого раздорами Биджапура это время оказалось ближе всего к тому, что можно назвать «золотым веком». В Декане Ибрагим заслужил славу просвещенного правителя. Он покровительствовал искусствам и был веротерпимым суннитом. Он позволял своим шиваитским и индусским подданным молиться так, как им заблагорассудится. «Не желал он и войн без надобности», — говорит Феришта, который написал «Историю возвышения державы Мухаммеда» под покровительством Ибрагима. «История» обрывается вторжением Акбара в Ахмаднагар в 1600 году. Ибрагим был вовлечен в эти войны, которые сразу же охватили всю страну. Во время правления Мухаммеда Адил-шаха Биджапуру пришлось признать превосходство Моголов, зато шах компенсировал это завоеваниями в Майсуре и Тамилнаде. Власть Биджапура простиралась по полуострову от Конкана и Малабарского побережья на западе и до Коромандельского берега на востоке. Там, возле Пондишери, пала тройная крепость Джинджи, и наяки Мадурая и Танджура признали власть Мухаммеда Адил-шаха.

Все же это была хрупкая империя. Завоевания на юге осуществили благодаря тактическим талантам Маратхи, таким как воины Шахджи Бхонсле — военачальника Ахмаднагара, который затем предложил свои услуги Биджапуру. Шахджи, хоть и обеспечил себе на юге обширные владения, верность Биджапуру сохранил. Но его сын стал великим Шиваджи, основателем царства Маратхи. И только в 1647 году семидесятилетний Шиваджи взялся за свержение власти Биджапура на северо-западе страны. С изобретательностью и хладнокровной жестокостью, штурмом и обманом прокладывал он дорогу в крепости дешмукхов (знати) в Западных Гхатах, чтобы окружить независимую область Маратхи возле Пуны. Эти земли отличались неудобным ландшафтом и спорным статусом. Когда-то они были частью Ахмаднагара, затем перешли к Биджапуру, принявшему власть Моголов. По соседству с ними находился Декан, которым напрямую управляли Моголы. Выходит, действия армии Маратхи служили скорее интересам Моголов, чем биджапурского султана. Из неоднозначности ситуации следует, что верного Шиваджи могли в этой борьбе мусульманских авторитетов науськать, как собаку.

В 1652 году Шах-Джахан, все еще падишах, вновь назначил своего третьего сына Аурангзеба наместником в провинции Декан. Аурангзеб, способный администратор и опытный полководец, в свои тридцать с лишним лет быстро оценил отношения с султанатами Декана. Двадцать лет могольского господства принесли султанатам неопределенность и путаницу. К тому же многочисленные шиитские общины и индийские церемонии для такого суннитского ортодокса, как Аурангзеб, были неприемлемы. Единственно возможным решением он считал не вассальное подчинение, а аннексию. Аурангзеб затеял интриги с Мир Джумлой, персидским авантюристом на службе султаната Голконды, который сделал карьеру как завоеватель северной части страны тамилов. Превратившись в торгового магната, Мир Джумла возбудил подозрения султана Голконды. Султан заподозрил, что своим богатством и могуществом авантюрист обязан Моголам. Тот не стал спорить с султаном, а просто предложил Аурангзебу союз в нападении на Голконду в обмен на гарантии безопасности его владений.

Нападение произошло в 1656 году. Хайдарабад пал, а султан отсиживался за крепкими стенами Голконды. Шах-Джахан прислал приказ отвести войска. Вероятно, султана Голконды вызвали в Дели, где Дара Шикох, старший брат и смертельный враг Аурангзеба, сделал все возможное, чтобы свернуть кампанию. Разочарованный Аурангзеб обошелся тем, что отнял у побежденного часть земли и наложил тяжкую контрибуцию.

На следующий год ситуация повторилась почти в точности. Аурангзеб вторгся в Биджапур. Воспользовавшись смертью Мухаммеда Адил-шаха (он упокоился под сводами величественного Гол-Гумбаза), войска Моголов и Мир Джумлы грабили города северного Биджапура и дважды пытались взять сам Биджапур, когда пришел приказ об отступлении. Снова злополучный Дара Шикох заступил брату путь к трону. Снова разозленный Аурангзеб отнял у побежденных земли и деньги, на сей раз пострадали Маратха и часть Конканского берега. Шиваджи превратился в проблему Моголов.

Но эта проблема могла и подождать. В сентябре 1657 года в Дели внезапно заболел Шах-Джахан. У него обнаружилась острая непроходимость кишечника, он весь опух, горло пересохло. Быстро развивалась лихорадка{271}. Хотя ему удалось частично поправиться, стали появляться признаки неминуемой смерти, и пришло время назвать наследника. Аурангзеб только этого и ждал. Но вскоре после спешной коронации на сцене возник другой брат — наместник Бенгалии принц Шуджа. За ним последовал четвертый брат — наместник Гуджарата, Мурад Бакш. Эти двое, Мурад и Шуджа, намеревались доказать, что о них забывать не стоит. Шуджа с войском поднимался по Гангу, но был остановлен возле Варанаси и потерпел поражение от имперской армии под командованием раджпута Джай Сингха из клана Каччава. В то же время Мурад — младший и самый толковый из братьев — решил действовать совместно с Аурангзебом. Собрав силы и разграбив порт Сурат, чтобы запастись ресурсами, он нетерпеливо поджидал Аурангзеба, чтобы вместе выступить из Декана на север.

На этой стадии лидером, несомненно, был Дара Шикох. Как старший брат и любимец Шах-Джахана, он считался глашатаем его воли и наследником. Он один из претендентов находился в Дели, в его руках хранились нити высочайшего покровительства, поощрения и власти. Он казался непотопляемым. Единственный его просчет состоял в том, что он, подобно Акбару, вызывал подозрение у правоверных мусульман, особенно улемов. Будучи человеком высокообразованным, он пытался примирить суфиев, индусов и христиан. Он перевел упанишады на персидский язык. Он даже высказывал мнение, что сущность у индуизма и ислама одна{272}. По стандартам правоверных, это была ересь. Гораздо ближе и понятнее была позиция Аурангзеба, который избавлял страну от язычников и отступников. Свободомыслие Дары для убежденного мусульманина с его незамысловатыми привычками, строгими ограничениями и безукоризненным образом жизни было равносильно кощунству. То есть проблема власти свелась к выбору идеологии. Многие считали Аурангзеба более праведным, а потому и более достойным трона.

В феврале 1658 года тридцатитысячная армия под командованием Мир Джумлы, с мощной артиллерией, которой командовали европейцы, изменила баланс сил, двинувшись из Голконды и Биджапура на север, в Малву. Здесь она встретилась с армией Мурада и под Удижайном разбила войско Шах-Джахана, высланное навстречу. Тяжелые потери среди раджпутов в войсках Шах-Джахана и сравнительно малые среди единоверцев-мусульман наводят на мысль, что Аурангзеб собирался избавиться от лишних соперников. Победители продолжили движение на север. Они встретились с Дарой в восьми милях от Агры.

Располагая внушительной армией, превышавшей численностью войска братьев, Дара надеялся сохранить превосходство. Но лучшие могольские воины были отправлены на восток, против Шуджи. Стройные ряды войска Дары, в которых первые места занимали раджпутские воины, составляли придворные шаркуны и рекруты, набранные с базара. Под жарким майским солнцем они скоро спеклись. Для пропыленных ветеранов из Декана они не представляли угрозы, как и дилетант Дара для решительного Аурангзеба. В бою, несмотря на героизм раджпутов, армия Аурангзеба держала позиции, пока артиллеристы делали свое дело. Едва Дара необдуманно дал команду к отступлению, как победа была потеряна. Как и Хоеров, который бежал от Джихангира в 1605 году, он задержался в Агре только для того, чтобы забрать ценности и семью, а затем отправился хорошо накатанной дорогой неудачников на север, через Дели в Лахор. Аурангзеб занял Агру. Если еще не империя, то противостояние точно выиграно. Отвергнув все претензии неверного Дары, он ограничил власть хворого падишаха пределами беломраморных террас. Там падишах и оставался на протяжении восьми лет, сияя полупотухшим нимбом былых побед, пока не умер.

Аурангзебу же следовало закрепить победу, избавившись от остальных претендентов. Каждый из них был изловлен в свой черед. С Мурадом, беспомощным вдали от союзников, справиться было легко. В Матхуре, куда Аурангзеб, преследуя Дару, заманил Мурада, он пленил его, а позже обезглавил. Шуджа, снова выступивший из Бенгалии, был снова разбит и бежал на восток. Но Даре удавалось избегать погони. Из Пенджаба он устремился в Синд, из Синда в Гуджарат. На севере Гуджарата он собрал новую армию и во главе ее сражался возле Аджмера. Потом вновь бежал, но был предан и приведен к Аурангзебу. Публичное унижение Дары — популярной фигуры, особенно у делийских немусульман — было милосердно коротким. Его провели по улицам в цепях, а затем изрубили на куски. Некоторые источники говорят, что его тело после этого опять пронесли по улицам. «Так, единожды живой и единожды мертвый, был он представлен глазам людским, и многие плакали над судьбой его»{273}.

В это время Шуджа бежал на восток через Бенгалию. Ему наступал на пятки Мир Джумла, верный союзник Аурангзеба со времен похода на Голконду. В 1660 году Шуджа сел на корабль в порту Даккар и отбыл на Араканское побережье (север современной Бирмы). С тех пор о нем ничего не известно, хотя слухи о том, что царь Аракана довел до конца незавершенное Аурангзебом убийство, кажутся вполне правдоподобными.

Как новый правитель Бенгалии (а эта область включала теперь Бихар и Ориссу), Мир Джумла перенес столицу в Дакку, оживив экономику региона. Военные дела он тоже не оставил. Новой целью стал Ассам, правители которого из династии Ахом недавно воспользовались всеобщим смятением и, спустившись по Брахмапутре, устроили набег на территорию Великих Моголов. Мир Джумла оттеснил их обратно, а в 1662 году, поднявшись по реке на 3000 судах, окунулся в зеленую неизвестность верховьев Брахмапутры и добрался до столицы династии Ахомов. Она находилась в Гархгаоне, между современными городами Джорхат и Дибругарх, у подножий скрытых облаками гор Нагаленда. Мир Джумла добавил к владениям Великих Моголов более пяти тысяч километров берегов Брахмапутры. Но тут его остановили бурные тропические ливни.

Болезни и голод унесли больше жертв, чем войска Ахомов, убегавшие от Моголов. Похожий случай произошел, когда армия Мухаммеда Бахтияра Хильджи вторглась в Ассам в 1205 году. Остатки армии и груженные добычей корабли смогли вернуться, но сам Мир Джумла разделил участь Хильджи. На обратном пути он умер, изнуренный болезнью. Через четыре года Ахомы вернули большую часть своего царства. Они сохраняли владения все время, пока Великие Моголы находились у власти.

Тем временем Аурангзеб короновался вторично. Первый раз, в 1658 году, коронация прошла впопыхах — нужно было догонять Дару. Во второй раз он сделал это при большом стечении народа в Дивани-Ам в 1659 году. В обоих случаях он принял официальный титул Аламгир. Мусульманские историки обычно называют его именно так. Это значит Покоритель Вселенной — улучшенный вариант титула Джихангир (Покоритель Мира), хотя такое имя налагало еще больше обязательств в смысле грядущих завоеваний. В 1666 году было объявлено, что Покоритель Мира помимо похода в Ассам и весьма обременительных, но все-таки успешных кампаний против племен северо-западной границы покорил «Тибет». Для могольских агентов, отправленных из Кашмира, это звучало подобно названию иной планеты, хотя означало всего лишь Ладакх — западный краешек Тибета. Хронист того времени прекрасно описывает «по большей части пустынный пейзаж», который хоть и крупнее любого субаха (провинции) империи, кроме Биджапура, но урожая дает не больше, чем средняя паргана (район). «Ни одна местность не сравнится с этой в бесполезности». Приятно узнать, что ее повелителем был Аламгир, что подтверждает чеканка на монетах, что он построил там мечеть, в которой звучала кхутба (проповедь) в честь падишаха. Но все же это была невеликая победа. «Другие цари пожалели бы денег на чеканку монет и постройку мечети в подобном месте»{274}. Аурангзебу пришлось задуматься о более солидных завоеваниях. Но где же еще на этом богатом и беспокойном полуострове осталось место для завоеваний? Только в Декане.

Прежде чем туда нагрянуть, предстояло провести ряд важных реформ. Войну за наследство сменила государственная работа. Во многих регионах пришлось утверждать имперскую власть заново, восстанавливать жизненно важные каналы поступления налогов, ставить на посты верных людей. Многие из них были из числа улемов, религиозной и судебной аристократии. Аурангзеб по-прежнему стремился к возвращению мусульманского характера могольского правления и интеграции Индии в сообщество стран ислама. Ведь сам Бог помог ему взойти на трон, и только Бог мог обеспечить власть в дальнейшем.

После второй коронации появилось новшество. Была введена должность мухтасиба — судьи-цензора, блюстителя общественных нравов. Мухтасиб присматривал за базарами и искоренял такие неподходящие для мусульман занятия, как азартные игры, богохульство и употребление спиртного. Опиум, как и алкоголь, запретили полностью. При дворе порядок поддерживался не хуже, чем на базарах. Теперь у падишаха не было таких увеселений, как танцовщицы, музыканты и художники. Их место заняли бородатые законники и знатоки Корана, которые трудились, составляя стандартизированные ханафитские законы. Традицию появляться в лучах солнца на балконе перед подданными новый падишах тоже не поддержал. На десятом году правления он велел официальным хронистам умерить резвость льстивого пера. Тщеславие тоже противно мусульманину. В своем стремлении переделать придворные нравы Аурангзеб был искренен, его вера лишена лицемерия.

С другой стороны, многие обвиняют его в фанатизме, и не без основания. Хотя это свойственно немусульманским авторам, они приводят как аргумент те дискриминационные меры, которые он принял за 20 лет правления. Налог с индусских паломников, отмененный Акбаром, ввели снова. С брахманов и храмов вновь стали брать подати. С индусских купцов брали высокие пошлины. Местные администрации в провинциях получили указания избавляться от чиновников-индусов и принимать вместо них мусульман. А самое главное, все недавно построенные или перестроенные храмы следовало снести. Среди этих храмов, которые заменили мечетями, были такие знаменитые и почитаемые святыни, как храм Вишванатха в Варанаси — ныне на его месте (с позволения индусов) стоит Великая мечеть Аурангзеба — и новый храм Кешава Део в Матхуре, где сейчас высится (тоже с позволения) еще одна мечеть Аурангзеба. Наконец в 1679 году немусульман ожидал самый тяжелый удар — восстановили ненавистную джизью.

Однако фанатик для одних может быть святым для других. Апологеты Аурангзеба возражают, что Шах-Джахан тоже унижал немусульман и рушил храмы, что Аурангзеб в конечном счете разрушил очень немного храмов, а некоторым даже жаловал джагиры{275}. Более того, те места, которые в самом деле подверглись осквернению, были очагами политического и идеологического мятежа. Так, если верить Бернье, Варанаси, эти «индийские Афины», стал первой жертвой, поскольку служил «всеобщей индуистской школой»{276}. Мусульмане считали этот город очагом гнусного язычества, поклонения лингаму. Даже для джизьи находится убедительное основание. Хотя часто ее описывают как подушный налог, на самом деле она была, скорее, заместительным налогом, которым облагали только взрослых мужчин. Будь они мусульманами, они были бы обязаны нести военную службу во время джихада. Немусульман на войну не призывали, взамен они платили деньги. Размер джизьи варьировался в зависимости от возможностей плательщика. Самые бедные от налога освобождались, и не похоже, чтобы джизья собиралась во всех дальних провинциях.

Тяжелее всего пришлось тем, с кого удобнее всего было собирать деньги — в основном городским торговцам и ремесленникам. Они же и возмущались громче всех. Когда приказ о подати был оглашен впервые, Шахджаханабад-Дели сотрясла волна протестов. Толпы индусов, «менялы и суконщики, всевозможные лавочники с Урду-базара, мастеровые и рабочие всех мастей» толпились на дороге, мешая падишаху проехать коротким путем из Красного форта к мечети Джама Масджид.

Толпа ежеминутно прибывала, и процессия падишаха встала. По цепи передали приказ привести слонов и направить их на толпу. Многих задавили насмерть… Еще несколько дней индусы продолжали собираться большими толпами и роптать, но наконец покорились джизье{277}.

Были и другие протесты, и многие противники правления Великих Моголов говорят о джизье как о жестоком бедствии. Но мысль о том, что Аурангзеб стремился притеснять подданных, чтобы силой обратить их в ислам, абсурдна. Падишах был слишком умен, а подданных было слишком много. Гораздо более вероятно, что он стремился создать климат, в котором Моголы могли жить по исламским нормам, а немусульмане находились бы в подчиненном положении, но все время имели возможность наблюдать преимущества ислама.

Тем не менее эта тенденция к исключительности мусульман разительно отличается от в целом веротерпимой политики Акбара. Она содержала разрушительный потенциал для сотрудничества индусов и мусульман, на котором держалась империя. Улемы добились победы, отстранив от управления брахманов и других образованных людей. Из-за этого в крестьянских бунтах проявилась религиозная составляющая. Т^ким был, например, бунт джатов, который почти перерезал жизненно важное сообщение Дели — Декан. Среди более воинственных немусульманских групп, таких как сикхи, раджпуты и маратхи, реформы стали поводом к ожесточенному сопротивлению.

В Пенджабе сикхи — последователи гуру Нанака — составляли довольно мирное и рассеянное, но значительное меньшинство. Арджан Сингх, пятый гуру, составил коллекцию гимнов и поучений своих предшественников. Собственные произведения он туда тоже включил. В коллекцию входили также сочинения суфиев и таких святых, как Кабир. Все собрание известно под названием «Ади Грантх» («Изначальный Цэантх»). Переработанное и дополненное десятым и последним гуру, оно стало священной книгой сикхов «Ади Грант Сахиб», вмещающей всю мудрость туру настолько, что больше смертные гуру не понадобились. Но как раз в то время, когда «Ади Тфантх» была закончена, сикхское общество сделалось жертвой грязной игры Джихангира, поскольку в 1605 году, во время кризиса наследования, сикхи поддержали принца Хосрова. Считается, что в результате гуру Арджан Сингх был убит Джихангиром. В 1658 году, во время следующего кризиса наследования, гостеприимство, которое сикхи оказали принцу Даре, разозлило Аурангзеба. Восьмого гуру призвали ко двору, его сына и предполагаемого наследника включили в могольскую иерархию. Для большинства сикхов это было неприемлемо, и они выбрали девятым гypy Тегх Бахадура, брата седьмого. Новый гуру путешествовал по северной Индии, собирая толпы последователей и сторонников как среди индусов, так и среди мусульман. Сикхские гурдвары были такой же мишенью для имперского идолоборчества, как и индийские храмы. Но больше всего злили Аурангзеба вести о том, что мусульмане начали переходить в веру сикхов. Тегх Бахадура вызвали в Дели и призвали к ответу, гypy не смог ни убедить падишаха, ни склонить на свою сторону. В 1675 году его обвинили в богохульстве и казнили. «Единым ударом Аурангзеб заработал горячую ненависть тысяч сикхов Джата и Кхатри, живущих на равнинах северной Индии»{278}. При Говинде — десятом и последнем гуру — движение сикхов вернулось в рамки могольского правления. В горах Пенджаба оно из борьбы за социальные и религиозные реформы превратилось в зародыш нового политического и военного общества.

«Акбар разрушил мусульманское общество признанием того факта, что Индия — не исламская страна. Аурангзеб разрушил Индию, отрицая этот факт»{279}. Была и еще одна причина бороться с новыми сектами вроде сикхов, к которым даже джагирдары, индийские князья и все раджпутские династии относились с недоверием. Неприятности начались в 1678 году, когда Ратхор, махараджа Марвара (Джодхпур), умер, не оставив наследника. Как было заведено, Аурангзеб, в ожидании выборов преемника, учредил на территории Марвара джагиры. Однако ситуация развивалась необычно. В рамках борьбы с идолопоклонством по храмам Марвара были посланы отряды солдат, чтобы произвести разведку, а при случае захватить добычу. В это время у двоих вдов покойного махараджи родились мальчики. Один из них умер, зато другой — Аджит Сингх — превратился в средоточие упований антимогольской оппозиции. И когда Аурангзеб поручил управление Марваром племяннику покойного махараджи, который не пользовался популярностью, назрел бунт. Эта история — любимый сюжет раджпутских бардов. Ребенка похитили из Дели, прямо из-под носа у падишаха, и спрятали в раджастханском захолустье. Оттуда его мать, которая оказалась княжной Мевара из клана Сесодия, обратилась к ме-варским Ранам как законный защитник прав Аджита{280}.

Раны приняли ее благосклонно. Опираясь на поддержку индусской оппозиции, возмущенной введением джизьи и походами солдат по храмам Марвара, они начали нападать на имперских солдат в Малве и других районах. Вдобавок Аурангзебу пришлось столкнуться с серьезным восстанием в Меваре (Удайпур). В 1680 году крупная могольская армия вошла в Мевар, опустошила город Удайпур и разорила храмы. Однако Раны оставались свободными. их силы одержали несколько значительных побед. Наконец был заключен мир на почетных условиях, которые позволяют утверждать, что Мевар никогда не покорялся падишаху.

Неудачи Моголов можно приписать действиям принца Акбара, одного из сыновей Аурангзеба. Акбар командовал меварской кампанией на последнем этапе, затем его перевели в Марвар. Так унижать претендента на престол империи было попросту глупо. Акбар сочувствовал либеральным взглядам знаменитого предка, в честь которого его назвали. Он бросил отцу вызов. История такой поворот событий оправдывала, даже требовала. А интриги раджпутов и обещания поддержки очень тому способствовали. В 1681 году Акбар провозгласил себя падишахом и выступил против Аурангзеба. Отец находился в Аджмере, и войск при нем было немного. Случай был удачный, и сын намеревался им воспользоваться. Но, благодаря интригам падишаха, раджпутские союзники не доверяли друг другу, взаимные подозрения внезапно обострились. Их внутренние разногласия сыграли на руку падишаху. Оставшись без союзников и без основной части своего войска, Акбар бежал на юг, не вступая в бой. Едва избежав плена, он добрался до Декана, где, как враг Моголов, получил теплый прием и оказался под защитой Маратхов.

Аурангзеб вскоре пришел за ним. О том, что скоро он придет, в Декане кричали уже 20 лет. Теперь, когда падишаху исполнилось 60, он решил, что время настало. Ведь именно из Декана он когда-то покусился на трон. Принц Акбар мог поступить так же, воспользовавшись поддержкой Маратхов и раджпутов. А славная победа в Декане могла стать отличным завершением завоевательной карьеры Аурангзеба. Новые земли в виде джагиров приносили новые источники доходов, их требовал растущий легион мансабдаров. Успех в Декане мог обеспечить завоевания под стать великому Акбару, да еще и ресурсы, чтобы прокормить и напитать ту политическую систему, на которой зиждилась власть.

Куда шел падишах, туда отправлялся и двор, как и большая часть армии. Поход на юг в 1681–1682 годах означал, что Шахджаханабад и Дели опустели. Подобно султану Мухаммеду Туглукиду, Аурангзеб вез в Декан весь имперский управленческий аппарат. Но переносить столицу он не собирался, просто обеспечивал свой поход. Для удобства падишаха путешествовал целый палаточный город, с базарами, казармами, конторами и палатами государя. На каждой остановке топография города сохранялась. Даже в Декане они продолжали жить лагерем, откуда осуществлялось управление империей. Акбар и Шах-Джахан ходили в походы тем же способом. Без сомнения, такая манера — пережиток полукочевого образа жизни их монгольских предков-Тимуридов.

Но никто не думал, что конец похода окажется печальным. Многие из тех, кто в 1862 году отправился на юг, никогда больше не увидели Дели, в том числе и сам падишах, притом что он прожил еще 26 лет. В 80 лет Аурангзеб оставался деятельным и, как правило, удачливым. Он распространил власть Великих Моголов до невиданных пределов. Ни одному индийскому правителю не удавалось построить такую огромную империю. Но цена за это достижение намного превысила результат. Упрямое долгожительство падишаха, которым он, без сомнения, обязан скромному и благочестивому образу жизни, оказалось одной из главных причин бездействия империи.

Глава 15

ОТ ТАДЖА ДО РАДЖА

1682–1750 гг.

«Обман и шпионаж»

Декан, куда Аурангзеб вернулся в 1682 году, почти не отличался от той страны, которую он оставил в 1658-м. На севере эта провинция простиралась широким поясом вдоль возвышенностей полуострова. Она состояла из бывшего султаната Ахмаднагар и земель Кандеша и Берара к востоку, а управлялась из Бурханпура в Кандеше. На западе провинции город Аурангабад — рядом с похожей на клык крепостью Ядавов Девагири (Даулабад) и Эллорой, пещерным городогл Раштракутов — также был важным центром власти Моголов и вскоре превзошел по значению Бурханпур. Он был столицей Ахмандагарского султаната при «черноликом» малике Амбаре, но был переименован в Аурангабад в начале правления Аурангзеба.

На побережье сменяли друг друга европейцы. Из порта Бассейн португальцы пробрались на соседние острова, ставшие удобной базой для торговли. Среди кокосовых пальм одного из островов они построили небольшой форт. Его назвали Бон Баия, или Бомбей. В 1660 год}; согласно англо-португальскому соглашению против соперников-голландцев, форт был передан Карлу II как часть приданого за супругу-португалку. Хотя сам Бомбей тогда не имел никакой коммерческой ценности, англичане приобрели точку опоры для морской торговли вдоль западного побережья.

На юге в руках португальцев оставался Гоа, а Кочин, важный в торговле специями перевалочный пункт, вырвали у них голландцы, тоже в 1660 году. К северу от Бомбея, в могольском порту Сурат, ставшем вместо грязного Камбея главным морским рынком северной Индии, располагались самые оживленные торговые предприятия голландцев и англичан. Из Сурата европейские агенты по закупкам устремлялись в города и прядильные центры Гуджарата и далее, чтобы разместить заказы и проследить за отправкой грузов. А к Сурату из Ахмадабада, Бурханпура, Бхаруча и Бароды стекались тюки хлопка и шелка, а также бочки с индиго (для окрашивания униформы) — основные статьи экспорта.

На другой стороне полуострова все три европейских державы и недавно присоединившаяся к ним Франция контролировали перевалочные пункты на Коромандельском берегу и побережье Андхры. И опять основным предметом торговли выступали ткани, но здесь ткачи тяготели к европейским поселениям, которые, благодаря экспорту, стали зонами процветания. Хотя ни одно из них не обладало политическим влиянием, безопасность, гарантированная пушками и укрепленными фортами, была привлекательна сама по себе. Кроме того, порох, огнестрельное оружие и солдаты были востребованы противоборствующими силами в центральных районах.

Во время 22-летнего отсутствия Аурангзеба в Декане произошла важная перемена: если в первой половине XVII века на полуострове было две главных силы — султанаты ТЪлконда и Биджапур, то теперь их стало три. Вошли в силу маратхи. Под вдохновенным руководством Шиваджи они завоевали себе репутацию на военной службе другим царям и провозгласили свою родину в Западных Гхатах государством, а Шиваджи — царем.

Такое возрождение индийского царства во времена бесспорного и очевидного главенства правоверных мусульман было и неожиданным, и чрезвычайно эффектным. Выдающиеся деяния Шиваджи произвели фурор и, выйдя за границы их непосредственного значения, вызывали восхищение у потомков. Они будут тешить гордость индусов в грядущие времена британского господства и давать индийским националистам вдохновляющий пример восстания против чужого владычества. Еще позже они станут поддерживать индийских экстремистов в убеждении, что боевая доблесть является такой же частью традиции, как и ненасилие.

Самый прославленный подвиг Шиваджи совершил в 1659 году. По словам Хафи-хана, неофициального хрониста Аурангзеба, пока на севере император «отбивался от крокодилов в океане самоуважения» (другими словами, от своих братьев), Шиваджи «овладел достоинством и средствами». В предыдущие годы он захватил около 40 фортов в Западных Гхатах и вдоль соседнего побережья Конкан. Но «подняв открыто и бесстрашно знамя мятежа», он обнаружил свою истинную натуру: «он прибегнул к обману и шпионажу». Афзал-хан, лучший полководец Биджапура, посланный сокрушить «коварного мошенника», встретился с ним у форта Пратабгарх (около Махабалешвара). Армия Биджапура не воспользовалась выгодным положением, а у маратхов не было шанса выбить их оттуда. По освященной временем традиции ничья должна была разрешиться переговорами. Шиваджи должен был признать главенство Биджапура. Афзал-хан обязывался не трогать крепость Шиваджи. Такое соглашение всех устраивало. Оставалось только скрепить его личным повиновением Шиваджи.

У подножия холма Пратабгарх встретились двое. Предполагалось, что они будут без сопровождения и оружия. Тем не менее «оба пришли на встречу вооруженными»{281}. В арсенале Шиваджи был небольшой кастет с изогнутыми когтями, каждый размером с бритву и столь же острый.

Как только опытный и искусный предатель (т. е. Шиваджи) приблизился к Афзал-хану, то бросился с воплями к его ногам. Когда тот (Афзал-хан) хотел поднять его и возложить руку доброты на его спину, чтобы обнять, Шиваджи с безупречной ловкостью вонзил свое тайное оружие в живот Афзал-хана, так что тот даже не успел вздохнуть, и убил его{282}.

Затем Шиваджи дал сигнал своим людям, которые прятались в кустах поблизости. Захватив Биджапуров врасплох, они «разрушили лагерь несчастного Афзал-хана», захватили запасы, сокровища, лошадей и слонов и многих из людей переманили к себе на службу. «Так Шиваджи добился положения и силы, много большей, чем раньше».

Поскольку некоторые отряды Биджапура были на самом деле маратхами, а некоторые из солдат Шиваджи были мусульманами, ясно, что словом «положение» — или «престиж» — переводчики Хафи-хана обозначают нечто большее, чем вероисповедание. Тот же переводчик-мусульманин называет эту операцию «одним из самых печально известных убийств в истории субконтинента». И все же кажется, что для современников, как и для большинства индийских историков, оно было доказательством не только «коварной низости» Шиваджи, но и его изобретательного гения. Пока верность родичей и единоверцев была жизненно важной, разномастные диссиденты и авантюристы хранили ее, признавая в правителе вождя выдающейся отваги и несомненной удачи. Шиваджи, пишет Хафи-хан, «взял за правило… не осквернять мечеть и Книгу Аллаха и не брать силой женщин»{283}. Под его знаменами могли спокойно служить как мусульмане, так и индусы.

Шиваджи отпраздновал свою победу над Афзал-ханом, захватив побережье Конкана между Бомбеем и Гоа. Там он построил небольшой флот и начал укреплять бухты и дельты, в которых бросили якорь корабли. Также он овладел поросшими хвойным лесом вершинами Панхалы к северу от Колхапура, представлявшими собой больше каменную стену, чем форт. Там его настигла новая армия Биджапура, но Шиваджи совершил еще одно славное деяние, ускользнув от врага под покровом тьмы с несколькими верными сторонниками.

В 1660 году Аурангзеб разобрался с «крокодилами» и послал в Декан большую армию под предводительством Шайста-хана, брата Мумтаз Махал, возлюбленной Шах-Джахана. Шайста-хан собирался обезопасить земли, переданные империи Биджапуром в 1657 году, которые включали родину маратхов в Гхатах. Так Шиваджи столкнулся с новым, более серьезным врагом, победить которого у него было еще меньше шансов. Армию Моголов постоянно тревожили набегами, и каждая взятая ими крепость была оплачена дорогой ценой. Однако Пуна, столица Шиваджи, пала. Затем, одна за другой, сдались и другие цитадели маратхов. К 1663 году Шиваджи находился на грани разгрома. Срочно требовался еще один подвиг.

Шайста-хан устроил резиденцию в одном из домов захваченного моголами города Пуна. Маратхам был запрещен вход внутрь городских стен, дом тщательно охраняли. Но было выдано специальное разрешение на проход в город для празднования свадьбы, и в этот же день привели группу пленников. Поздно ночью жених, гости, пленники и их охрана встретились, как и было запланировано. Отбросив маскировку, они достали оружие, пробрались в дом Шайста-хана через кухонное окно, а затем проломили стену в опочивальню. Там «они навсегда усыпили тех, кто не спал, а спящих убили во сне». Самому Шайста-хану повезло. Он потерял большой палец и, видимо, сознание, поэтому «служанки вытащили его на руках и спрятали в безопасном месте». Согласно Хафи-хану, отец которого служил как раз в это время в Пуне, маратхи обознались и убили другого, приняв его за командира Моголов. Убили также сына Шайста-хана и одну из его жен. Ничего ценного украдено не было. Налетчики исчезли столь же быстро, как появились. И хотя самого Шиваджи среди них не было, казалось, что он лично организовал операцию, вступив, вероятно, в сговор с одним из полководцев Моголов.

За этим нападением, ударившим по гордости Моголов, последовало другое, нанесшее ущерб их кошельку. Прорвавшись из холмов в 1664 году, Шиваджи лично повел войска в Гуджарат и направился в крупный порт Сурат. Сорок дней маратхи грабили город. Уцелела только хорошо защищенная английская «фактория», являвшаяся одновременно укрепленным складом, конторой и гостиницей. «Положение» Шиваджи затмевало теперь статус империи.

Другая армия Моголов, в 15 000 человек, отправилась в Декан под командованием великого Джай Сингха, победителя царевича Шуджи. И снова земли маратхов подверглись опустошению. Джай Сингх захватывал крепость за крепостью и принимал в свои ряды их отчаянных защитников. К 1665 году Шиваджи загнали в угол около Пуран-дхара, и он снова запросил переговоров. Обсуждение условий было долгим и сложным. В конце концов, «с кольцом повиновения в ушах и плащом преданности на плечах», Шиваджи согласился на сдачу 20 крепостей, выплату существенной компенсации, обязательства по набору в армию Моголов и назначение своего сына мансабдаром. Затем он перешел в личное повиновение Джай Сингху со всеми предосторожностями, которые, разумеется, были тщательно продуманы.

Но договор Пурандхара не был поражением{284}. Шиваджи сохранил 20 крепостей и остался во главе сократившейся армии, состоявшей по большей части из кавалерии, которая могла легко перемещаться по пересеченной местности и поэтому была намного мобильнее и быстрее, чем противник. В действительности это соглашение имело целью не только сохранить союз маратхов с Моголами против Биджапура, но и нейтрализовать Шиваджи. Год спустя, в 1666-м, страхи Моголов по поводу перехода маратхов на сторону Биджапура побудили потребовать прибытия Шиваджи в Агру, к падишаху. Ничего из этого не вышло. За счет Аурангзеба Шиваджи собрал пышную кавалькаду слонов, серебряных паланкинов и нарядных слуг, так что по прибытии его едва допустили к повелителю. Затем он был взят под стражу и заключен под домашний арест в ожидании казни или ссылки. Оскорбленный Маратха бежал, с помощью скорее подкупа, нежели в корзине кондитера, как утверждает известная легенда. Тайными тропами, избегая дорог, он добрался до Махараштры. «Это был самый захватывающий подвиг среди всех его чудесных деяний, — заявляет предвзятый историк. — Он навеки осветил его неповторимую личность сверхъестественным сиянием».

Вся страна немедленно узнала о побеге, и Шиваджи стал национальным героем, наделенным богами нечеловеческими силами. Это происшествие мгновенно раскрыло обман падишаха, подтвердив его дурную репутацию человека лживого и жестокого. С другой стороны, слава Шиваджи, перехитрившего самого умного и могущественного из падишахов, достигла зенита{285}.

Последовали три года затишья, пока требования Моголов о компенсации издержек за поведение Шиваджи в Агре не спровоцировали вождя маратхов на новое наступление. Были отбиты несколько важных крепостей, в 1670 году вновь разграблен порт Сурат, а отряды маратхов углубились в Декан, устремившись к областям Кандеш и Берар. Были освобождены Пуна и Панхала, вслед за ними большая часть побережья Конкан. А в 1674 году все подвиги Шиваджи увенчало восхождение на престол.

Принятие царского сана было совершено в большой степени по внутренним причинам, а не для устрашения Моголов. Думая о будущем, Шиваджи хотел узаконить установленную иерархию, правила сбора налогов и службы князей, которые до сих пор больше зависели от военной силы и его личного влияния. Также установили базовые принципы управления и реорганизовали казну. Сама «коронация» (собственно короны не было и в помине) выявила те проблемы, с которыми придется столкнуться претендентам на престол в будущем. Маратхи не принадлежали к касте кшатриев, поэтому пришлось сфабриковать поддельную генеалогию, связавшую предков Шиваджи с прославленными раджпутами Сесодия из Мевара. Для этого требовался брахман с признанной репутацией, который бы утвердил это соглашение, контролировал бы исполнение «епитимьи» за то, что Шиваджи до сих пор жил не по законам кшатриев, и совершил бы сам ритуал освящения. Такой человек нашелся в Варанаси и с почетом был привезен в Махараштру. Но ритуал, который давно никто не практиковал, следовало тщательно восстановить по древним источникам и приспособить к современным обстоятельствам. Он включал в себя помазание разными жидкостями и, конечно, щедрые пожертвования брахманам. В придачу было объявлено о начале новой эры и введен новый календарь. Жертвоприношения коня не состоялось, но для завершения традиционной церемонии Шиваджи отправился в символическую дигвиджайю, которая включала набег на лагерь Моголов и грабежи в Кандеше и Бераре.

Шиваджи, став наконец независимым государем и временно избавившись от серьезной угрозы со стороны Великих Моголов, обратился к югу и, в союзе с султанатом Голконды, нанес удар по дальним владениям Биджапура на юге Тамилнада. Эта последняя его кампания проходила под почти полным руководством маратхов и привела к формированию нового военного ядра в захваченных крепостях Веллора и Джинджи (к юго-западу от Мадраса). Когда в 1680 году Шиваджи умер от ниспровергнувшей его «высокое положение» дизентерии, он оставил после себя обширное царство Маратха, лишенное, впрочем, четких границ. Земли не соприкасались друг с другом, а подданные не успели привыкнуть ни к чему иному, кроме личной верности выдающемуся предводителю.

Трения среди вождей маратхов обострились из-за спорного вопроса о наследовании. Нов 1681 году Шамбхаджи, один из двух соперничавших сыновей Шиваджи, одержал победу, короновал себя и возобновил захватническую политику отца. Именно ко двору Шамбхаджи направился царевич Акбар, мятежный сын Аурангзеба, когда потерпел неудачу в интригах с раджпутами. Любые возможные союзы раджпутов и маратхов вокруг персоны царевича оказались под угрозой, а его долгая связь с султанатом Декана рисковала завершиться, когда в 1682 году падишах лично отправился на юг со всем своим двором, имперской администрацией и армией в 180 000 солдат.

Последние годы Аурангзеба

Объединение Маратхи и оппозиция раджпутов, которую надеялся создать царевич Акбар против своего отца, так никогда и не воплотились в жизнь. Когда армии Моголов наводнили северные земли Маратхи, Шамбхаджи предпочел остаться глухим к мольбам царевича о всеиндийском восстании и сосредоточил вместо этого внимание на прибрежных соседях, например на маленькой, но ожесточенной войне с португальцами в Гоа. В отчаянии царевич Акбар в 1687 году сел на корабль, идущий в Персию. Он, как и некогда Хумаюн, надеялся заинтересовать шаха — но напрасно.

Между тем армии Аурангзеба успешно продвигались вперед, хотя и не одерживали убедительных побед. «Стратегия Моголов по отношению к Махараштре не отличалась хитростью, она была основательной»{286}. Земли маратхов подверглись разграблению, а запуганные дешмукхи переходили на имперскую службу в качестве мансабдаров. Но крепости редко стоили того, чтобы их штурмовать, а основные силы врага оказались слишком коварными, чтобы вступать в битву. Становилось понятно, что полное завоевание царства Маратха потребует большего вложения имперских ресурсов, чем предполагал Аурангзеб{287}.

Императору был крайне необходим осязаемый успех, и он повернул на Биджапур. В 1684 году восьмидесятитысячная армия вторглась в султанат и не столько победила, сколько подавила всякое сопротивление. Город и султан сдались после отчаянной осады, продолжавшейся больше года. Царство стало провинцией Моголов, аристократию включили в могольскую иерархию, а султан стал постоянным пленником в лагере падишаха. Вскоре к нему присоединился и его оппонент из Голконды. Этот султанат был оккупирован в 1685 году, а окончательно пал, вместе со своей великой цитаделью Голкондой, в 1687-м. Он также вошел в состав империи.

Аурангзеб считал, что оба султаната заслужили наказание за содействие неверной Маратхе. Особенно сладкой была месть правоверных в Хайдарабаде. Т&м конфисковали множество сокровищ, осквернили храмы, убили брахманов, а индусов всех каст обязали выплачивать джизью. Но даже среди алимов возникло значительное волнение из-за того, как император обошелся с исламскими государствами. Их немусульманские подданные, особенно военная аристократия, руководимая кастой наяков из бывшей Виджаянагарской империи, никогда не подчинились бы Моголам. А дворяне Декана, которые, однако, зачастую были персидского происхождения и шиитских убеждений, ставшие теперь влиятельными эмирами, сохранили чувство региональной и культурной идентичности. Внутри военной иерархии Моголов они сформировали влиятельную группу, на которую эмиры севера Индостана смотрели с подозрением.

Миссия Аурангзеба на юге достигла высот славы, когда в 1688 году потомок Шиваджи Шамбхаджи вместе со своим первым министром-брахманом попал в засаду и был пленен. Шамбхаджи, которого привели в лагерь Великого Могола, умудрился оскорбить и падишаха, и Пророка. За это его пытали и расчленили, сустав за суставом, конечность за конечностью. Несомненно, эта процедура символизировала планы Аурангзеба на царство Маратха.

Раджарам, брат Шамбхаджи и некогда его соперник, принял мантию власти Шиваджи, но был осажден в крепости Райгарх. Он бежал на север, к владениям маратхов в Тамилнаде. 7 км, укрепившись на высотах Джинджи, он вскоре был осажден другой армией Моголов. Осада Джинджи длилась восемь лет (1687–1697) и составила большую часть правления Раджарама. Время от времени отряды маратхов со всех сторон сильно наседали на моголов и столь успешно лишали их ресурсов, что осаждающие становились осажденными. Интриги приводили к патовым ситуациям. Когда крепость в конце концов пала, Раджа-раму и его людям позволили бежать.

Аурангзеб лично никогда не был в Джинджи. И затянувшееся сопротивление Раджарама не стало причиной пребывания императора в Декане. Истинная причина заключалась в непримиримости банд маратхов из Западных Гхатов. Там император, которому было давно за 70, вел свои изнуренные армии от крепости к крепости, напрасно платя за каждую все более дорогую цену. Он считал эту кампанию джихадом и, наряду с такими благочестивыми делами, как переписка Корана и вышивка тюбетеек для правоверных, полагал достойным окончить свои дни на пути к очередной цитадели проклятых идолопоклонников.

Но подобная зацикленность на мелочах, вроде сопротивления Махараштриев, не шла на пользу империи в целом и привела к совершенно обратным результатам в случае с маратхами. Частично в этом виноват ландшафт. Трудно представить себе нечто менее удобное для военной машины Моголов, чем скалистые Гхаты. С севера на юг перпендикулярные откосы защищали дикую страну заросших деревьями ущелий и бесплодных холмов, где каждая гора была естественной крепостью, а каждая долина — потенциальной ловушкой. Меж спекшихся камней береговой линии Конкана и опаленной степи центральных районов Декана на сотни миль тянется тот же самый рубленый ландшафт. Превосходящая артиллерия Моголов и их тяжелая кавалерия были тут скорее обузой.

Лишь изредка крепости брали штурмом. Гарнизон предпочитал сдаваться на самых выгодных для себя условиях. Подождав, пока войско Моголов двинется дальше, они отказывались от своих клятв, забирали обратно земли и занимали крепости. В действительности Аурангзеб столкнулся с новым видом мятежа, за который частично был ответственен сам. Теперь, когда Шамбхаджи казнили, а Раджарама загнали в угол, каждый вождь маратхов действовал независимо. Государство более не подвергалось систематическому расчленению, как было при Шамбхаджи. Армия Аурангзеба расписалась в собственном бессилии и, разорив земли маратхов, явно вынудила тех, чьи доходы зависели от этих земель, взяться за оружие и удвоить набеги.

В 1700 году Сатара, куда Шиваджи ранее перевел столицу маратхов. была осаждена и полностью окружена Моголами. Примерно в это же время умер Раджарам. Его старшая вдова, Тарабаи, приняла бразды правления от имени своего сына, Шамбхаджи II, и предложила Аурангзебу условия, на которых соглашалась окончить войну. Несмотря на то что осада Сагары стоила тысяч жизней — только в одном неудачном подкопе погибло 2000 солдат, — падишах отклонил предложение. В этом же году налетчики маратхов впервые пересекли реку Нармада. Она служила естественным рубежом между Деканом и севером. Малва находилась теперь в поле зрения маратхов. Два года спустя они повернули на восток, чтобы отправить пятидесятитысячный экспедиционный корпус на Хайдарабад. Этот великий город, все еще один из самых богатых на полуострове, был опустошен. В 1704 году его снова разграбили, та же участь постигла Манчхалипаттанам (Масулипатнам), порт в Бенгальском заливе. Действия маратхов распространились буквально на весь полуостров.

Между тем Тарабаи постепенно проникала в могольскую провинцию Декан. Это привело к возникновению системы двойного управления. Новая тактика основывалась на доле в 25 % доходов Декана и еще 10 % наследственному монарху маратхов. Платежи, вероятно, требовали охраны, особенно от имперских сборщиков налогов. Существовала теневая иерархия губернаторов и представителей маратхов, действовавших из своих укрепленных баз на территории Моголов и собиравших дополнительные налоги на жизненно важных торговых путях региона. Отказ платить, разумеется, означал насильственное изъятие или дальнейшие грабежи. На деле ситуация была немногим лучше вымогательства под видом защиты. Однако она далеко не всегда вызывала сопротивление. Весьма преклонные года падишаха, кризис престолонаследия, который неминуемо должен был последовать за его смертью, возмущение, вызванное его религиозной политикой, нехватка военных и финансовых ресурсов из-за непрестанных конфликтов с маратхами и растущее разобщение среди мансабдаров империи, чьи джагиры Декана не смогли либо представить, либо собрать ожидаемое количество налогов, — все это разрушало авторитет Моголов.

В 1705 году Аурангзеб серьезно заболел. Хрупкий иссохший призрак, одетый во все белое, по словам одного из посетителей. лицо и борода одинаково серые и бледные, со всеми предосторожностями вернулся в паланкине в Ахмаднагар. Там он долгое время находился при смерти. В одиночестве и горечи он посвятил себя молитве, оплакивая свое положение и обвиняя чиновников. Он уже разочаровался в большей части своего потомства. О себе самом он писал: «Я покинут и нищ, и страдания мой единственный удел»{288}. Страдания окончились в 1707 году, когда ему исполнилось 90 лет. Расходы на его похороны, вероятно, были покрыты продажей Корана, который он копировал, и тюбетеек, которые он вышивал. Согласно его воле, падишаха похоронили не под грудой мрамора и песчаника в центре империи, а в простой могиле рядом с деревенским храмом, который почитали все мусульмане Декана. В Кхулдабаде, недалеко от Аурангабада, к маленькому кладбищу пристроена аккуратная мечеть, в которой находится самая скромная гробница Моголов. Для многочисленных пилигримов там почти нет места. А вместо огромного белого купола тень дает лишь изящное, но стойкое дерево.

К новому порядку

Принимая во внимание, что, по одной из оценок, Аурангзеб оставил 17 сыновей, внуков и правнуков, достаточно взрослых, чтобы в 1707 году предъявить права на престол, война за наследство прошла сравнительно гладко. Однако дешево отделаться не удалось. Сокровища растрачивали корзинами, джагиры выдавали скупо, повсюду созывались армии, и в итоге погибли около 10 000 солдат.

Два основных соперника сошлись у Агры, почти на том же месте, где Аурангзеб бился со своим братом Дарой Шикохом. Царевич Муаззам (известный как шах Алам), бывший губернатор Кабула, победил и убил царевича Азам-шаха из Декана, а потом принял титул Бахадур-шах (или шах Алам I). Другой брат сомнительного здравомыслия вступил в драку год спустя и был разбит и убит в 1709 году. Новый падишах, несмотря на юные годы, подавал хорошие надежды. Но если правление Аурангзеба было слишком долгим для империи, то царствование Бахадур-шаха длилось слишком мало. Через 5 лет он умер. Только закончилась одна война за престол, как началась следующая. А между ними произошли крупные кризисы в Раджастхане и Пенджабе, а также местные волнения почти повсюду. Эти волнения выявили пагубную слабость власти Моголов.

Проблемы Раджастхана началась с того, что Аджит Сингх, который ребенком бежал из Дели в 1678 году, изгнал отряды Моголов из Марвара (Джодхпур). Теперь Аджиту было почти 30 лет, и он воспользовался долгожданной смертью Аурангзеба, чтобы отомстить за осквернение Марвара. Поддержка пришла от других раджпутов, включая Каччвахов из Амбера (Джайпур) и Сесодиев из Мевара (Удайпур). Но Бахадур-шах показал себя достойным соперником. Внушив страх Каччвахам и проигнорировав Сесодиев, он заново захватил Марвар и добился компромиссного соглашения с Аджит Сингхом. Через год Аджит Сингх и Джай Сингх Каччваха снова подняли восстание и напали на столицу провинции Аджмер. Регулярное неповиновение некогда вызвало бы самые суровые ответные меры, а теперь на него закрыли глаза. Когда Бахадур-шах поспешил в Пенджаб, чтобы разобраться с сикхами, начало казаться, будто имперские привилегии раджпутов, некогда основанные на силе и подкрепленные политикой, ныне сомнительны и зависят от случайных обстоятельств. Через 10 лет, после очередного восстания раджпутов и еще более жалких уступок Моголов, раджи Джайпура и Удайпура владели «всей страной на 30 кос (около 100 км) от Дели, где начинается исконная земля Джай Сингха, до берегов моря у Сурата»{289}.

Более остро проблема сикхов встала после убийства в 1708 году Говинды Сингха, последнего гуру сикхов. В то время гypy сопровождал падишаха в надежде на возвращение оплота сикхов, недавно основанного в Анандпуре Сахибе (рядом с Биласпуром в Химачал-Прадеше), и на возмещение убытков со стороны местного командира Моголов, который преследовал сикхов. Человека, убившего двух сыновей гуру, можно считать ответственным за подстрекательство к убийству самого гуру.

Миролюбивые ученики гypy Нанака могли не обратить внимания на такую провокацию. Но при гуру Говинде пантх (т. е. братство) сикхов подверглось радикальным переменам. Отступив к холмам Пенджаба после казни Аурангзебом гуру Тегха Бахдура в 1676 году, гуру Говинда был вынужден вооружить своих последователей, чтобы они могли защищаться от горных раджей. Помощь пришла со стороны сикхов, рассеянных по всей северной Индии. Справедливость теперь при необходимости поддерживалась силой. Даже армия Моголов получила отпор. Придерживаясь самоуверенной позиции, гуру Говинда ввел более строгие стандарты веры. Отныне истинный сикх должен был пройти церемонию крещения и стать кхалса, «чистым». Он должен не стричь волосы, должен носить оружие и принять титул «Сингх» («Лев»). Пантх, четко очерченный, более солидарный, более территориально ориентированный и гораздо более военизированный, готовился в период поздних Моголов вступить в борьбу за власть.

В течение года после смерти гуру его ученик по имени Банда Бахадур начал собирать оружие и последователей в восточном Пенджабе. Пенджаб, как и другие провинции, в начале XVII века процветал. Годовой доход увеличился на две трети, а Лахор стал главным торговым центром. С тех пор все изменилось, сельскохозяйственная продукция и доходы снизились, несмотря на растущие цены. Обнищание деревень прибавилось к воззваниям Банды Бахадура и превратило его протест в «тысячелетнее движение сопротивления»{290} с сильным элементом мятежа низших каст. Хотя сикхи были плохо вооружены, они начали систематически штурмовать основные в этом регионе города мусульман.

Сам Банда принял царский титул, ввел новый календарь и начал чеканить первые монеты сикхов. Добавив к списку устремлений нового братства кхалса политическую независимость, он примерно на 100 лет предвосхитил царство Ранджит Сингха. Несмотря на то что массированные атаки Бахадур-шаха заставили Банду отойти в глубь гор, он и многие его сторонники пережили императора и, когда были окончательно побеждены в 1715 году, оставили после себя наследие отчаянного неповиновения и сектантской воинственности. «Хотя Банда Бахадур… а вместе с ним семь сотен других сикхов были пленены и убиты в 1715 году, враждебность сикхов продолжала подтачивать основы власти Моголов, пока провинция находилась в полном хаосе в середине XVIII века»{291}.

Несмотря на хронические неудачи, здание Моголов простояло еще 150 лет. За это время их легитимность и авторитет редко подвергались сомнению. В XIX столетии даже британцы признавали главенство Моголов и сотрудничали с их учреждениями. Но уничтожение их могущества и власти в первые десятилетия XVIII века, а также разрушение системы управления страной было поистине захватывающим. По традиции это объясняется в терминах династии. Спорные наследники, слабоумные претенденты и краткие сроки правления привели к быстрому истощению имперских ресурсов, что вылилось в административный хаос и отделение территорий. К этим «причинам падения» империи историки с индийскими симпатиями прибавляют изменение религиозной политики Аурангзеба, тогда как марксистски настроенные ученые подчеркивают обнищание деревень и волнения среди крестьян как результат развала сельскохозяйственной системы, основанной на чрезмерной эксплуатации и минимальном вложении средств. И, как часто бывает, новые исторические данные усугубляют путаницу.

Местные беспорядки, предшествовавшие смерти Аурангзеба и затем охватившие всю империю, намекают на то, что мятежи сикхов и раджпутов были симптомами более серьезных проблем. Но вряд ли это результат угнетения деревни, столь красочно описанного Бернье. «Не столько обнищавшие крестьяне восстали в конце XVII — начале XVIII века против Дели, сколько обеспеченные «йомены» и преуспевающие фермеры, уже встроенные в систему товаров и услуг Моголов»{292}. Эти «йомены и фермеры» составляли весьма нечеткую и разношерстую группу, но всегда были местной элитой, известной как заминдары. За их счет работала система государственных налогов Тодара Мала. Благодаря льготным условиям торговли и высоким доходам первой половины XVII века они с лихвой компенсировали свои потери. В саркарах (округах) и парганах (районах) северной Индии вокруг местных каст и семей укреплялись заминдары, которые использовали свое богатство, чтобы выкупить себе путь к системе распределения доходов или приобрести оружие и солдат для защиты привилегий. Здание империи незаметно разрушалось снизу, а наверху менялось и делилось на части.

Доказано, что эти волнения способствовали кризису джагиров. В течение всего правления Моголов мансабы были подвержены значительной инфляции, тогда как все больше чиновников получали все более высокие посты. С другой стороны, ресурсы джагиров, которые должны были поддерживать этих чиновников, не выдерживали темпа, тогда как их личные доходы сокращались. Для решения этой проблемы была составлена шкала рангов, но казалось, что джагирдары боялись остаться без джагиров и потому игнорировали приказы о передаче наделов. Они начали считать их своей собственностью, которую можно сдать в аренду и передать по наследству.

Чиновники вели себя схожим образом по отношению к должностям. На высшем уровне это означало, что управление провинцией часто становилось пожизненным и могло, в руках могущественного и амбициозного чиновника, передаваться по наследству. В 1730-х годах так и произошло в Пенджабе, Бенгалии, Авадхе и Декане. Отсюда оставался один шаг до настоящей автономии, обычно в виде отказа либо передавать собранные налоги в имперскую казну, либо явиться лично ко двору императора. В Бенгалии и Авадхе за два поколения губернатор провинции превратился в независимого набоба. В Декане титул губернатора Низама аль-Мулька просто стал синонимом набоба.

Ситуация больше напоминала передачу полномочий или радикальную децентрализацию, чем прямой раскол. И по многим показателям империя как сумма составляющих сделалась более могущественной, нежели когда все ее части опирались на падишаха. Набобы продолжали действовать через учреждения и ведомства, унаследованные от администрации Моголов. Молитвы за падишаха продолжали возноситься. На монетах продолжали чеканить профиль падишаха. Его личность и авторитет придавали новому порядку легитимность. По сути, падишах Моголов соответствовал традиционной доисламской модели махараджадхирадж и шахиншахов. Таким и стал титул Моголов. «Царь царей» означает и «царь среди царей». Последние Моголы, хоть и были ослаблены, продолжали занимать вершину «иерархии младших монархов», руководя чем-то вроде древнего «сообщества царей».

Общность интересов

Подтверждение того, что авторитет империи Моголов оставался незыблемым, исходило, очевидно, из готовности даже маратхов получить их одобрение. Для маратхов наиболее важным последствием смерти Аурангзеба было освобождение Шахуджи, сына расчлененного Шамбхаджи (и внука Шиваджи). Его доставили в лагерь императора, но не заставили принять ислам. Когда его освободил Бахудур-шах, он отважно потребовал трон Маратхи. Его тетя Ткрабаи оспорила притязания именем своего сына Шамбхаджи. Неоконченная война между маратхами и Моголами стала трехсторонней. Шахуджи тоже боролся за поддержку вождей маратхов. Между тем губернаторы могольского Декана приходили и уходили, одни предпочитали Тарабаи, другие — Шахуджи. Безысходность принесла хроническую анархию, пока в 1713 году Шахуджи не начал прислушиваться к советам уважаемого Баладжи Вишванатха.

Баладжи был брахманом с побережья Конкана, некогда служил на соляных озерах. Ему не хватало самого очевидного навыка маратхов. «Он не мог похвастаться особыми достижениями в верховой езде, и чтобы он держался в седле, с каждой стороны его требовалось поддерживать»{293}. Тем не менее он приобрел отличную репутацию за другое важное военное умение маратхов — дипломатию. В 1714 году он удачно завершил сомнительное дело, заручившись для Шахуджи поддержкой Канходжи Ангрии, адмирала флота маратхов (или «Ангрийского пирата», как называли его британцы в Бомбее), который был главной опорой фракции Тарабаи. Баладжи наградили титулом «пешвы» Шахуджи, первого министра. Его приятели-брахманы приняли управление администрацией маратхов и повысили ее кредитоспособность. Положение Шахуджи стало немедленно улучшаться. В надлежащее время должность пешвы сделалась наследственной, и пешвы, вместо своих венценосных правителей, управляли силами маратхов в течение последующих 60 лет.

Тем временем в Дели продолжался кризис престолонаследия, приведший к смерти Бахадур-шаха в 1712 году. Хотя кризисом дирижировали больше чиновники Моголов, чем четверо сыновей Бахадур-шаха, он оказался не менее кровопролитным и дорогостоящим и привел к воцарению человека, не без причин описанного Хафи-ханом как «ветреный и пьяный глупец». К счастью, этот Джахан-дах-шах продержался лишь 11 месяцев, значительный срок для попойки, ничтожный — для правления. «Это было время певцов и поэтов, всевозможных танцоров и актеров… Достойные, талантливые и образованные были изгнаны, а дерзкие нахалы со своими забавными шуточками собрались вокруг». Анекдоты неизменно упоминали Лал Кунвару (или Кумари), пресловутую любовницу императора, на веселых родственников которой сыпались джагиры, мансабы, слоны и драгоценности. Столь заразительным было это настроение, что «казалось, кади стали пьяницами, а муфтии — гуляками»{294}.

Вечеринка окончилась, и порядок был временно восстановлен, когда в 1713 году Фаррухсияр, сын одного из несчастных братьев Джахандах-шаха, двинулся из Бахара с изрядной армией. Силы Джахандах-шаха, по большей части, разбежались, и Фаррухсияр, который уже объявил себя падишахом, начал свое шестилетнее правление (1713–1719). Это он ответственен за кровавые репрессии в отношении Банды Бахадура и его сикхов, и он же фатально потакал амбициям Британской Ост-Индской компании.

Но его претензии на власть, как и последующее правление. в значительной мере опирались на двух весьма способных братьев Сеидов. Один был губернатором Аллахабада, другой — Патны. Сеидов вознаградили высокими должностями, но вскоре они поссорились с императором, чьи амбиции превосходила только его хроническая нерешительность. Сочтя, что Сеиды слишком многочисленны, слишком высоко поставлены и слишком невыносимы, Фаррухсияр в конце концов отправил младшего, Хусейна Али-хана, наместником в Декан. Достаточно далеко, чтобы не мешать. Более того, по тайному приказу губернатора Гуджарата на него должны были напасть и убить по дороге. Но Сеид прикончил несостоявшегося убийцу и, что неудивительно, начал планировать месть падишаху.

К этой вендетте были привлечены маратхи, и под ее прикрытием их войска наконец вырвались из Декана и Гуджарата, чтобы надолго вмешаться в дела северной Индии. Исходила ли инициатива от Сеида Али-хана или от пешвы Баладжи Вишванатха — неясно. Но в 1716 году между ними начались переговоры, очевидно направленные на окончание 30-летней войны Моголов с маратхами. Шахуджи, как и Шиваджи в 1665 году, обязался снаряжать войска для имперской армии и платить дань. Взамен он потребовал фирман, или имперский указ, гарантирующий ему сварадж, или независимость, в родной Маратхе, а также права на налоги чаутх и сардешмукх (в сумме до 35 % общего дохода) на территории Гуджарата, Малвы и еще шести провинций могольского Декана (то есть включая прежние территории Биджапура и Голконды в Тамилнаде). Требование было очень суровым, и несмотря на то что Хусейн Али-хан согласился на эти условия, падишах Фаррухсияр, который понимал, что подобный фирман фактически лишит Моголов власти в этом регионе, категорически его отверг{295}. Сеид Хусейн Али-хан, однако, решил лично оказать давление на ход переговоров. Его брат в Дели находился под постоянной угрозой интриг колеблющегося падишаха и звал к себе. Точно так же пешва Баладжи был готов поддержать его в обмен на одобрение договора. Таким образом, в 1719 году пешва и молодой Сеид двинулись к Дели во главе объединенной армии маратхов и Моголов.

Они достигли города без столкновений и разбили лагерь рядом с колонной Ашоки, заново возведенной Фируз-шахом II. Бой их барабанов поднимался по Джамне — которая в те дни еще протекала под крепостной стеной — и был слышен в Красном форте Шах-Джаханабада. Фаррухсияра быстро окружили, и он стал легкой добычей для Сеидов, тайно подменивших стражу. Его ослепили, посадили в клетку, отравили, задушили и, скорее всего, закололи. Точнее, как и обо всем его правлении, сказать сложно. На троне Фаррухсияра сменил болезненный юноша, который продержался всего полгода, затем его брат, столь же незначительный, принявший гордый титул Шах-Джахан II, но умерший, по словам Хафи-хана, «от дизентерии и умственного расстройства спустя 3 месяца и несколько дней после воцарения». «Все шло, как раньше, — продолжает хронист, — он [Шах-Джахан II] не участвовал в управлении страной»{296}. Под испытующим взглядом Сеидов первый из этих ничтожеств одобрил, однако, договор с маратхами. Баладжи Вишванатх и его люди вернулись в Декан, удовлетворенные достигнутым.

Между тем Сеиды возвели на трон Мухаммед-шаха, третьего падишаха за год. За неожиданно долгое правление (1719–1748) главное деяние он совершил в 1720 году, когда был убит младший Сеид, а старший побежден. Освободившись от братьев, падишах тем не менее быстро стал жертвой других враждующих партий и потерял надежду на фактическое правление. «Он был молод, хорош собой, падок до всяческих удовольствий и привык к праздности»{297}. Разрушительные набеги на Дели маратхов (1737), Надир Шаха из Персии (1739) и афганца Ахмада Шаха Абдали (1748 и далее) не смогли встряхнуть Мухаммеда. Его правление было долгим, но тусклым.

Между тем пешва Баладжи Вишванатх, союзник Сеидов, умер в том же 1720 году. Его сын, Баджи Рао I, «самый харизматичный и деятельный после Шиваджи вождь в истории маратхов»{298}, надлежащим образом унаследовал должность пешвы. Унаследовал он также ослепительные перспективы, открывшиеся вместе с новым договором, а заодно и отцовское презрение к власти, как это ни странно дня императора Моголов. За следующие 20 лет маратхи безнаказанно грабили север, юг, запад и восток. В 1735 году они добрались до Раджастхана, в 1737-м — до Делии Ориссы, в 1740-м — до Бенгалии. При этом свободная структура общества маратхов сохранялась. Распределение Баладжи переданных ему доходов Декана между различными командирами маратхов создало систему которую Джеймс фант Дафф, первый историк маратхов, назвал «общностью интересов»{299}. Дальнейшие распределения и дележи тоже служили гармонизации содружества. Им было легко управлять, однако ему недоставало имперской структуры. Отдельные вожди во главе собственных армий действовали независимо друг от друга. Иногда они враждовали, иногда сотрудничали, но обычно каждый оперировал в собственной области, которую ограничивали предыдущие операции и существующие границы, а санкционировал процент с доходов. Выдающиеся таланты Баджи Рао обеспечивали определенный уровень централизованного управления. Но «государство» маратхов XVII века стало в XVIII веке «конфедерацией».

Независимость сама по себе могла быть лишь смутным понятием, как у провинциальных чиновников в империи Моголов. Требования маратхов, как и прежде, касались в первую очередь доходов, а не земель, и отражали потрясающую мобильность их кавалерии. Владычество маратхов оживало там, где существующая система доходов была уязвимой, или там, где сходились торговые артерии. Иногда они изгоняли местных правителей или даже присваивали их земли. Господство маратхов, малопонятное тем, кто привык к четким принципам государственного устройства, часто носило характер «параллельной или перпендикулярной администрации».

Крупные союзные семьи, возникшие в этот период, стали царями маратхов во время британского владычества. Все они отличились в военном отношении в 1720-х годах, хотя не обязательно были дешмукхами с древними землями на родине маратхов. Например, Дамаджи Гайквад, предок Гайквадов из Бароды, служил в Гуджарате с семьей маратхов, которая выступала решительно против пешвы и даже сражалась против него, поддерживая Низам аль-Мулька, наместника Моголов в Декане. Через несколько лет после поражения Низама у Палкхеда в 1728 году Да-маджи, ставший главой Гуджарата, объявил о верности пешве. С другой стороны, Малхар Рао Холкар и Раноджи Скиндия (Синдия, Шинд) поднялись полностью на службе пешвы, по большей части в Малве. Холкар хорошо зарекомендовал себя при Палкхеде и был вознагражден большим куском Малвы, включая Индор, откуда его потомки правили как махараджи Индора. Скиндии пожаловали древний город Удджайн, а Гвалиор, взятый его сыном Махаджи в 1766 году, стал престолом будущей власти Скиндиев и самым грозным государством махараджей-маратхов в северной Индии.

Точно так же Бхонсле, сторонники Шахуджи в борьбе с Тарабаи, были вознаграждены правами на доходы в Бераре. Эти права стали ядром власти маратхов в восточной Индии, откуда совершались глубокие рейды в Ориссу и Бенгалию. Бхонсле сделали своей столицей Нагпур. Британская аннексия этого штата, среди прочего, послужила причиной недовольства, вылившегося в 1857 году в «Индийское восстание». Как в случае с боковой ветвью Ткрабаи и ее протеже Бхонсле, от них откупились Колхапуром в южной Махараштре. Колхапур, независимое государство, управляемое собственными махараджами маратхов, пережил и Моголов, и пешв, и даже британцев, чтобы отказаться от автономии после провозглашения независимости. Суверенитет всех царских домов был окончательно отменен Индирой Ганди в 1970-х годах.

Между тем пешвы остались в Пуне. Баджи Рао, второй пешва, высказал верное предположение, что с переходом власти Моголов к имперским провинциям основная опасность для маратхов будет исходить от местных режимов, вроде тех, которые уже возникли в Бенгалии и Авадхе. Низам аль-Мульк, один из старейших и способнейших эмиров Моголов, постоянно спасавший империю, скрепя сердце пришел к похожему заключению. Вместо поддержки никчемного императора в Дели он решил в 1723 году откроить себе собственное царство в провинции Декан, наместником которой являлся. Два выдающихся противника, маратхи и Мубариз-хан, другой чиновник Моголов, создавший почти независимое государство на основе Хайдарабада, стояли у него на пути. В 1724 году он победил и убил Мубариз-хана, но в 1728-м и в 1731 — м его самого превзошли маратхи. Неудивительно, что он оставил Аурангабад и отправился на восток вместе со своим титулом, войском и замыслами. Там он основал самое сильное из недавно возникших государств по соседству с империей. Оно оказалось также одним из самых жизнеспособных благодаря умению договариваться с британцами.

Сначала фирман…

Фаррухсияр, протеже, мучитель и в конце концов жертва братьев Сеидов, отклонивший в 1719 году соглашение, достигнутое с Баладжи Вишванатхом, получил в 1717 году еще один договор для имперского одобрения. Он пришел с противоположной стороны гибнущей империи, из Калькутты. После долгих увиливаний падишах дал согласие. Последствия оказались судьбоносными. На основании имперского фирмана Фаррухсияра «Почтенная компания купцов Лондона, торгующих в Восточной Индии» объединилась с маратхами и Низамом ради участия в разделе империи Великих Моголов.

Со времен Акбара европейские торговые компании ходатайствовали перед падишахом Моголов. Теоретически имперские фирманы должны были упорядочить их статус, привилегии и условия торговли по всей империи и могли бы служить защитой от множества обременительных поборов и требований, выдвигаемых местными чиновниками в портах и столицах провинций. Такой организации, как Британская Ост-Индская компания, чье существование зависело от национальной монополии на торговлю с Западом, дарованной священной хартией британского монарха, подобные взаимные полномочия давали гарантию льготного доступа к наиболее важным торговым партнерам.

Когда Британская компания получила свою первую королевскую хартию в 1600 году, капитан Уильям Хокинс приплыл из Сурата в Агру, чтобы просить Джихангира о фирмане. За ним выстроились другие просители, снаряженные более щедрыми дарами или более внушительными верительными грамотами, среди них сэр Томас Роу, первый официальный посол королевского двора, которого так поразила роскошь Джихангира. Индия в целом произвела на Роу не столь сильное впечатление. Он отзывался о ней примерно теми же словами, что и Бабур. Роу, гордый до апоплексии своим дипломатическим статусом, представлял, кроме того, соотечественников в Индии и тех торговцев («агентов»), которые были против Ост-Индской компании и чьи интересы он якобы защищал. «Если он [принц Хуррам, будущий Шах-Джахан] предложит мне десять [крепостей], я не приму ни одной, — говорил он агентам, — …ибо бесспорной ошибкой было бы вводить войска в крепости и вести сухопутные сражения в Индии… Пусть будет правило, что если хочешь получить выгоду, ищи ее на море и в тихой торговле». Хотя представления Роу о «тихой торговле» подразумевали необоснованные нападения на флот Моголов раз в четыре года — «мы должны держать этот народ в узде», — управляющие Ост-Индской компанией согласились с ним насчет отказа от гарнизонов и войн. В качестве гарантии льготных условий торговли имперский фирман выглядел идеальной, то есть недорогой, альтернативой.

Но фирман не выдали, поэтому появились крепости и начались войны. Мадрас был захвачен в 1640 году, его береговая полоса моментально украсилась четырехугольным фортом Святого Георгия. Бомбей, как упоминалось, отошел к Карлу II в 1661 году как часть приданого его португальской невесты, Екатерины Браганской. После неудачной попытки ввести туда королевский гарнизон его сдали в аренду Компании, чьи служащие прибыли для обеспечения безопасности города, когда Шиваджи и его потомки начали грабить Сурат. Официальная передача прав от короны была оформлена патентом 1668 года. В нем Бобмей был описан как «поместье в Западном Гринвиче в графстве Кент». Вероятно, это было сделано для удобства бюрократов. Рента в 10 фунтов должна выплачиваться «золотом, 30 дня сентября, ежегодно, навеки».

Калькутта была основана через 20 лет, в ходе одной из малоизвестных войн Аурангзеба. В 1644 году Шайста-хан, только что из Декана, потерявший большой палец во время дерзкого нападения маратхов на его дом в Пуне, был назначен наместником Бенгалии вместо Мира Джумлы, завоевателя Ассама. Когда сам Ауренгзеб перебрался в Декан в 1682 году, Шайста-хан еще находился в Бенгалии, и в том году он пригласил в столицу Дакки некого Уильяма Хеджеса, управляющего Британской Ост-Индской компании. Хеджес постарался убедить Шайста-хана отменить новый налог на золото и серебро, которыми Компания расплачивалась за индийский экспорт, и ходатайствовать перед Аурангзебом о долгожданном фирмане. Считалось, что, будучи братом Мумтаз Махал (Тадж), то есть дядей Аурангзеба, Шайста-хан обладал определенным влиянием. Одно время Хеджес думал, что фирман у него в кармане. Но в 1684 году дипломатию подорвал союз недовольных Компанией бенгальских факторий с сэром Джозефом Чайлдом, их агрессивным начальником в Лондоне. Шайста-хан сделал очевидный вывод: «англичане — шайка драчливых крикунов и бесчестных торгашей». Переговоры были прерваны. Пару лет спустя — столько времени понадобилось взаимным обвинениям, чтобы добраться до Лондона и вернуться в Индию с решением — два корабля с 308 солдатами Компании на борту отправились в Хугли, чтобы продавить ходатайство и бросить вызов империи, армия которой в то время насчитывала минимум сто тысяч солдат{300}.

Могольская война Компании, которую иногда называют «войной Чайлда», известна в истории Британской Индии не более, чем в истории Моголов. Славы она не принесла никому. В Бенгалии, после шумной ссоры в могольском порту Хугли, англичане отошли в низовья реки, высадились в месте, которое позже назвали Калькуттой, а в следующем году эвакуировались. Это представление они повторили в 1688–1689 годах, когда «война» разгорелась в других местах. В поддержку своих бенгальских коллег главный управляющий Компанией в Сурате (которого также звали Чайлд) переехал в относительно спокойный Бомбей. Там, в соответствии с достопамятным наказом Роу, он начал нападать на флот Моголов. Чайлд в Лондоне аплодировал. В течение года, объявил он, «без торговли с нами подданные Моголов будут умирать от голода тысячами». Тем временем Чайлд в Бомбее хвастался, что если Аурангзеб решит послать против него адмирала своего флота, он «отправит того обратно залпом из задницы»{301}. Аурангзеб так и сделал. «Война Чайлда» — если не сказать «война детей» — перешла из одной крайности в другую. В начале 1689 года Сиди Якуб, африканец, командовавший Западным прибрежным флотом, служившим Моголам военно-морскими силами, неожиданным десантом захватил остров Бомбей. Англичане оставались в осаде в крепости около года и, вероятно, сдались.

Агенты Компании, которые в 1690 году отправились к имперскому двору молить о прощении, поступили так потому, что их руки были связаны многочисленными ограничениями. В качестве дополнительного унижения их заставили простереться ниц перед падишахом. Но Аурангзеб хорошо понимал ценность торговли и опасность союза Компании с маратхами. За огромные контрибуции и обещания хорошего поведения в будущем он милостиво согласился восстановить торговые привилегии и отозвать свои войска. В таком же духе всепрощения бенгальская верхушка Компании получила позволение вернуться на реку Хугли, где в 1690 году возникло постоянное поселение Калькутта и началась постройка укрепления Форт-Уильям. Поскольку первую англо-индийскую войну однозначно выиграл император Моголов, речи о фирмане идти не могло.

В начале XVIII века торговля Сурата была восстановлена, а Бомбей вступил в конкурентную борьбу. Мир с Сиди Якубом и императором Моголов сделали морские перевозки Компании естественной мишенью для закоренелого врага Моголов, адмирала маратхов Канходжи Ангрии. В книге под названием «История индийских войн», опубликованной в Англии в 1737 году, за 10 лет до того, как британцы в целом поняли, что втянуты в Индийские войны, о «войне Чайлда» говорится мало. Вместо нее упомянут цветастый отчет о почти непрерывных атаках Канходжи Ангрии на корабли под флагами Компании и об ответных мерах британцев против крепостей Канходжи на побережье Конкан. Эти «войны» будут продолжаться до середины века. Хотя в 1720-1730-х годах ни одна из сторон не могла назвать себя победителем, перевес был явно на стороне Канходжи. Соответственно страдала торговля Бомбея.

Мадрас и Калькутта, однако, процветали. Индийские предприятия Компании, в основном по производству хлопковых тканей, а также шелка, мелассы и селитры в Бенгалии и индиго в Гуджарате, оказались весьма доходными. Индийцам открылся доступ к серебру Америки, которым Компания оплачивала свои предприятия. Из серебра стали чеканить рупии, тем самым сильнее монетизируя экономику, которая становилась все оживленнее, несмотря на закат власти Моголов. Индийские банкиры, предприниматели и чиновники извлекали огромную выгоду из стабильности валюты и доступности капитала. С другой стороны, когда объем торговли вырос, возросла и зависимость от мнившегося неограниченным источника богатств. И в Лондоне, как некогда в Риме, были свои Иеремии, порицавшие истощение национальных запасов, к которому приводила такая односторонняя торговля. Но Компания, доставлявшая в Европу тафту, муслин, ситец и миткаль, забивавшая гардеробы и оббивавшая мебель, отметала критику. Она не сомневалась в поддержке акционеров, чей нарядный внешний вид сказывался на величине вкладов.

Управляющих Компанией гораздо больше занимала деятельность сотрудников в качестве личной инициативы. Английские состояния создавались в Индии не на верной службе по приобретению и отправке товаров Компании, но путем частных инвестиций в различные финансовые предприятия. Некоторые из них были связаны с торговлей. Только благодаря перевозкам между Англией и Востоком Компания могла обеспечить свою монополию. На Востоке и на территории самой Индии сотрудники Компании сумели сократить местное судоходство. Все началось в XVI веке с Государства Индия, с крупных инвестиций португальцев в торговлю в Индийском океане. Они покупали или брали в аренду суда, грузили товары, продавали страховки и, прежде всего, занимались охраной кораблей своего работодателя. В Мадрасе сотрудники Компании, американцы по рождению братья Йель накопили значительные богатства торговлей с Сиамом (Таиланд) и Кантоном в Китае. Часть богатств Элиаху Йеля пошла на колледж, а позднее университет в Коннектикуте, который носит его имя. Некоторые сотрудники Компании также вкладывали деньги (тем самым нарушая служебный долг) в торговый флот, не признававший даже монополию Компании. Это могли быть другие европейские Ост-Индские компании, например голландцы или французы. Или «нелегальные» английские синдикаты, известные как «контрабандисты». Или все понемногу — английские контрабандисты, плававшие под любым удобным для них флагом. Вверх по реке Хугли в поисках бенгальских товаров поднимались они в начале XVIII века на судах, хоть и купленных англичанами, но под флагами Ост-Индской компании, Шведской компании. Прусской компании, Королевской Польской компании и Королевской Датской компании.

Томас Питт, бывший контрабандист, а позже член парламента, сколотил и растратил состояние в Индии, когда вернулся в 1699 году в Мадрас в качестве губернатора форта Святого Георгия. Он оставался на этой должности 12 лет, накопил второе состояние, в том числе алмаз Питта (купленный за 45 000 фунтов и проданный регенту Франции за 135 000 фунтов). Денег с запасом хватило на политическую карьеру его внука премьер-министра (Чэтема) и правнука (Уильяма Питта-младшего). Губернатор Питт ревностно защищал интересы Компании во время сумятицы до и после смерти Аурангзеба. В 1701 году другой английский посол, первый после Роу, прибыл к странствующему двору падишаха в Декане с богатым подношением из пушек, лошадей, изделий из стекла и фаянса. Но Аурангзеб соглашался выдать фирман, только если англичане возьмут на себя дорогостоящую задачу наведения порядка в Индийском океане и смогут пресечь пиратскую деятельность многочисленных контрабандистов и перебежчиков. Соглашения достичь не удалось, фирман не выдали. Посольство окончилось неудачей, что и предрекал Питт.

Смерть Аурангзеба в 1707 году и последующая борьба за власть открыли новые возможности. От имени царевича Муаззама имперские посредники попросили помощи англичан — требовалось отрезать пути к отступлению одному из соперников царевича. Взамен Питта пригласили обсудить условия фирмана. Соперник царевича никогда не добрался до Мадраса, Муаззам должным образом взошел на трон как Бахадур-шах, а Компания начала собирать слонов, лошадей, часы и музыкальные шкатулки, подходящие для подношений имперскому двору. Когда Питт покинул Индию в 1709 году, он все еще строил оптимистичные прогнозы, ив 1710 году предложение было возобновлено, через того же посредника, теперь на должности в Бенгалии. Часы и слонов отправили в Калькутту, и к 1712 году собрали посольство к Моголам. Но из Дели пришли новости, что Бахадур-шах умер.

Его «слабоумный» наследник едва протянул столько, чтобы обменяться письмами, но с восшествием Фаррухсияра надежды Компании вновь возросли. Новый падишах воспитывался в Бенгалии, где его отец был наместником после Шайста-хана. Некоторые англичане в Калькутте знали его лично, а Компания снабжала его воспитателей «игрушками». Очевидно, игрушки оценили по достоинству, так как новость о том, что около 40 тонн экзотических подарков ожидают имперского соизволения, привели к временному подтверждению привилегий Компании, а также к требованию немедленно отправить посольство в Дели. В 1715 году караван из 160 воловьих упряжек, 1200 носильщиков и множества телег, пушек и верблюдов отправился на запад через равнину Ганга, возглавляемый невозмутимым Джоном Серманом и под охраной 600 солдат.

«Принимая во внимание большую пышность и высокое положение царей Индостана, нас приняли очень хорошо», — писал Серман по прибытии в Дели. Он наслаждался пышными церемониями и раздавал щедрые взятки. Между тем врач посольства успешно излечил опухоль в паху падишаха. Его щедро вознаградили, но в вопросе с фирманом Фаррухсияр оставался равнодушным, что доводило англичан до бешенства. Только под угрозой ухода Компании из Сурата и других торговых пунктов в Гуджарате он смягчился. Потерять золото и торговые выгоды из-за листа бумаги было немыслимо. В канун нового 1716 года, через сто лет после первого ходатайства капитана Уильяма Хокинса, на фирмане появилась подпись падишаха.

Фирман, определивший территориальные и коммерческие права Компании в Индии, действительно «означал льготы, которые до сих пор не были дарованы ни одному европейскому государству». В Калькутте, Мадрасе и Бомбее, когда этот документ провозили по улицам и зачитывали у городских ворот, проходили праздники с салютами и тостами. Фирман стал хартией вольностей Компании в Индии. Он подтверждал данные падишахом привилегии, некоторые из них до сих пор были предполагаемыми, а не утвержденными. Он вовлекал Компанию в политическую иерархию империи Моголов посредством прямых отношений с падишахом, что породило конкуренцию с обласканными государем должностными лицами. И узаконивал санкции против тех, кто намеренно покушался на условия фирмана, что давало в будущем простор для интервенции. Тридцать лет спустя на основании фирмана Фаррухсияра Роберт Клайв оправдал свое наступление на Плесси и свержение Бенгальского набоба.

Но если прямое участие Компании в кастрации империи было впереди, то участие ее сотрудников в экономике Моголов или отрядов в так называемом «паниндийском военном базаре»{302} уже стало фактом. По частной инициативе служащие Компании вкладывали средства не только во все виды морской торговли, но и в целый ряд монополий, служб, привилегий, доходных ферм и торговых концессий, которые ныне открыто предлагали свои услуги по всей империи. Чиновники и джагирдары давно привыкли получать денежные премии за права на взимание налогов. Но теперь, когда имперские полномочия перешли к другим лицам, то же самое произошло с правами и доходами почти всех вспомогательных служб. В провинциях наместники или независимые набобы все чаще передавали права на доходы многочисленным крупным заминда-рам, которые могли в дальнейшем получить статус второстепенных набобов или раджей. Так, в Бенгалии «к 1728 году более четверти номинальных доходов зависело от заминдаров (позже раджей) Бурдвана и Раджшахи. К концу правления набоба 60 % доходов шло от 15 заминдаров»{303}. Но эти крупные заминдары в свой черед передавали большинство прав более мелким заминдарам, купцам, местным командирам войск и субподрядчикам. Крупные банковские дома Индии и мощные коммерческие интересы помогали финансировать рынок прав сбора налогов и выступали его главными покровителями. А поскольку реализация доходов и их превращение в деньги часто зависели от демонстрации силы, местные военные аристократы и вольные английские агенты тоже вступили в игру.

Обычно у каждой Компании был свой агент — баньян или дубаш. Переговоры Сермана в Дели во многом зависели от одного армянина с сомнительной репутацией. Питт нанял «самого окаянного мерзавца на свете», поскольку тот был «самым ловким и неутомимым коммерсантом»{304}. Признав повысившийся за счет фирмана статус Компании и кредитоспособность нанимателей, такие агенты высоко оценили английских клиентов и с готовностью пристраивали как инвестиции, так и ссуды, необходимые для их финансирования. «Британцы присосались к индийской экономике благодаря динамизму своей политической экономии, а также неотступной жажде наживы»{305}. Последние труды по изучению колониализма обращают внимание на решающую роль местной элиты, желавшей сотрудничать с колониальными властями. Такими были дубаши и баньяны, и благодаря их посредничеству британцы вошли в новый класс предпринимателей позднемогольской Индии.

Динамика политической экономии Моголов касалась не только денег, но и войск. Командиры финансировали операции, участвуя в предпринимательской деятельности, а коммерсанты защищали вклады, поддерживая военные операции. Так, даже до начала войны с Францией в 1740-х годах Британская компания через своих служащих косвенно нанимала и снабжала отряды заминдаров и сборщиков налогов. Компанию поддерживал фирман, дававший определенные права на доходы в провинциях. Она также значительно повысила число отрядов, необходимых для защиты собственности. Гарнизон Мадраса, например, увеличился с 360 человек в 1717 году до 1200 в 1742-м. Большую часть рекрутов нашли среди местных, многие происходили от индо-португальцев. Но индийских солдат, известных как «пеоны» или «сипаи», тоже принимали на службу. Существовали уже подготовленные профессиональные солдаты — маратхи, декани, афганцы, раджпуты, баксари (из Авадха), — которых правление Моголов оставило на мели, часто без средств к существованию. Субконтинент ими полнился. Рынок солдат, как и рынок должностей и доходных земель, позитивно сказывался на участии Европы в делах Индии.

Пусть фирман можно было использовать, чтобы обеспечить легитимность британской интервенции, пусть активный рынок коммерческих, финансовых и военных возможностей поощрял такое вмешательство, форсировали ситуацию англо-французские войны. Они стали предлогом, показали способ и вдохнули уверенность в британцев на первый шаг в индийский регион.

Французская Ост-Индская компания пришла в Индию позже ГЬлландской и Британской. Она была основана в 1660-х годах Жаном-Батистом Кольбером, состоявшим в переписке с Бернье, и в начале XVIII века быстро выросла. Пондишери, французская штаб-квартира, бросала вызов Мадрасу на Коромандельском берегу а Чанданнагар соперничал с Калькуттой в Бенгалии. Но это соперничество оставалось чисто коммерческим, даже когда Англия и Франция вели войны в Европе за испанское наследство. В Бенгалии обе компании одинаково решили игнорировать войну за австрийское наследство в 1740-х годах. Их коллеги на юге вели себя так же в отношении британского и французского флотов в Индийском океане. В конце концов трофеи Королевского военно-морского флота спровоцировали репрессии на суше и привели к захвату Мадраса в 1746 году. Оба флота постоянно высаживали на берег регулярные, или королевские, войска (в отличие от войск компании), обе компании набирали сипаев. Пестрые гарнизоны быстро превратились в дисциплинированные армии.

Вдобавок обе компании искали поддержки у ближайших соседей. Низам аль-Мульк, номинально губернатор Декана, а на самом деле — независимый набоб Хайдарабада, твердой рукой правил тем, что сейчас зовется штат Андхра-Прадеш. Но на юге тамильские земли бывшего султаната Голконды, хоть и часть провинции Низама, находились под властью второстепенного набоба, известного либо как Набоб Аркота (по названию столицы), либо как «Карнатский» (от «Карнатаки», изначально этим словом обозначали южную половину современного штата Карнатака — т. е. область Майсур-Бангалор — и соседние тамильские земли, перешедшие одновременно от виджая — нагарских наяков во владение Биджапурского султаната в 1630-х годах).

Земли этого набоба Карнатского окружали Мадрас и Пондишери, и он невольно открыл тайну превосходства европейских войск, придя на помощь британцам после их отступления из Мадраса. Дважды его армии из примерно 10 000 конников были отброшены 500 хорошо обученными пехотинцами и стрелками. Солдаты европейцев, вооруженные мушкетами и умевшие вести огонь синхронно, смогли поддерживать достаточную огневую мощь, чтобы сдержать традиционную атаку индийской кавалерии. Это стало сенсационным открытием. Кавалерия, в особенности совары Моголов, на хороших лошадях и в тяжелых доспехах, воплощали военную мощь Индии. Если они оказались уязвимы для пехоты европейцев, то же самое можно сказать о военной системе, их поддерживающей, и о власти, на них опирающейся. К давно признанному превосходству на море добавилась потенциальная угроза разгрома на суше.

В 1748 году новости о мире в Европе привели к возврату Мадраса британцам и временному затишью в англо-французском конфликте. Но в том же году умер Низам аль-Мульк, и немедленно встал вопрос о наследовании Хайдарабада. Один из кандидатов изгнал набоба Аркота, вследствие чего оба претендента на трон Хайдарабада тут же выдвинули своих кандидатов на Аркот. В такой ситуации европейские компании не могли не вмешаться. Их отряды только что проявили себя как самые эффективные на полуострове, но в данный момент простаивали без дела и дорого обходились работодателям. Более того, Мухаммед Али, один из претендентов на Аркот, стоял во главе войск, пришедших на помощь британцам в недавней войне. А Чанда Сахиб, другой претендент, поселил свою семью в Пондишери, говорил по-французски и был накоротке с Жозе Дюпле, амбициозным губернатором Пондишери.

Дюпле, снабжавший Чанду Сахиба войсками, как считается, первым использовал в Индии политические суррогаты. Отныне британцы и французы, даже если не находились в состоянии войны, могли продолжать борьбу под эгидой враждующих индийских царевичей. Через этих царевичей они расширяли свою власть без формального захвата территорий. Но идея суррогатной экспансии едва ли была нова, менее всего в Индии. «Система вторичных альянсов’’ не была блестящей стратегией, разработанной во Франции или Англии, она являлась общеизвестной и, вероятно, неизбежной чертой постмогольской политики XVIII века»{306}. Более того, британцы уже проделали такой прием от имени маратхов, правителей Танджура. Оппортунизм Дюпле был не слишком оригинальным, всего лишь искренним.

«Карнатская война», предлогом для которой послужила борьба за трон Аркота и Хайдарабада, на самом деле подстегивалась соперничеством Англии и Франции за гегемонию на юге и велась с 1749 по 1754 год. Амбиции Дюпле вкупе с военным гением Шарля де Бюсси быстро вывели французов за пределы Карнатаки. Вслед за ними Роберт Клайв, «клерк» (младший сотрудник) и солдат Британской компаний на полставки, смог компенсировать прежние неудачи британцев и сделать Мухаммеда Али набобом Аркота. Но больший трофей в виде Хайдарабада достался французам, когда Музаффар Джанг, их кандидат, получил пост низама. Обе компании добились огромных преимуществ в ходе этого конфликта, а также наслаждались возможностью расширять власть за счет «заместителей». Чтобы заплатить за собственные отряды и солдат компании. Мухаммед Али уступил территорию Мадраса, а Музаффар Джанг наградил французов Северными Сиркарами, включая большую часть побережья Андхра-Прадеш. Вдобавок сотрудники компаний в частном порядке делали крупные вклады в своих протеже. Ссуды, взятые Мухаммедом Али, превратили его в марионетку английских кредиторов из Ост-Индской компании.

Поскольку французские отряды под командованием де Бюсси помогали новому низаму бороться с другими соперниками вроде маратхов и проникли в глубь Декана, британцы тоже не собирались открывать новый фронт. Роберт Клайв, вернувшись из Англии после торжеств в свою честь, прибыл в 1755 году в Бомбей, откуда собирался начать англо-маратхскую атаку на де Бюсси в Декане. Нападение отменили. Вместо этого он присоединился к Королевской военно-морской эскадре под командованием адмирала Чарльза Уотсона для эпического рейда на «пиратскую твердыню Гхериах». «Пиратом» был наследник Канходжи Ангрии, адмирал флота маратхов, а «Гхериахом» называли Виджайдург, по сей день внушительно укрепленный мыс около Ратнагири, к югу от Бомбея. Падение Виджайдурга положило конец господству маратхов на море и завершило опрометчивые «индийские войны», которые позорили Бомбей. Клайв затем отправился в Мадрас с Уотсоном. Всего через 4 месяца, в июле 1756 года, в Мадрас пришли известия, что Сирадж ад-Даула, набоб Бенгалии, напал на Калькутту и выбил оттуда британцев. Вместе с Уотсоном, его эскадрой, королевским полком и тысячей сипаев Клайв отплыл в Бенгалию.

Следующие семь месяцев, или «славные две сотни дней», стали свидетелями британского завоевания самой богатой и, вероятно, крупной провинции Моголов. Бенгалия действительно превратилась в плацдарм, трамплин и фундамент британского владычества в Индии. Это не был, как ожидал Клайв, новый фронт войны с французами, но французское присутствие в Чандернагоре послужило удобным поводом для продолжения наступления после того, как Калькутта была отбита и все права по фирману восстановлены. Чандернагор взяли штурмом с моря в ходе наиболее яростного сражения за всю кампанию. Впоследствии интриги набоба с французами дали повод к наступлению на Плесси. В последовавшей битве набоба разбили, и, по примеру Аркота, на его место поставили нескольких марионеток. Через 9 лет правление «заместителей» в Бенгалии стало правлением диванов. Император Шах Алам II, преемник Мухаммед-шаха, официально принял Компанию в лице Клайва в иерархию Моголов. Компания, ставшая диваном, или советником Бенгалии, получила титул, равносильный владычеству над провинцией, фактически автономной. Хотя трагедию и преступления «славных двухсот дней» часто называют революцией, никто не может оспорить преднамеренность действий Компании в стремлении к власти в империи Моголов. Бесспорно также, что большинство оппозиционеров в Бенгалии стакнулись с новой властью. На самом деле многие поддерживали интервенцию Британии. Иностранное господство в Индии вряд ли вызывало протест само по себе.

Глава 16

БРИТАНСКИЕ ЗАВОЕВАНИЯ

1750–1820 гг.

Пронзенная Бенгалия

Зачастую британцы считали свои завоевания в Индии случайными. Такое мнение тешило их самолюбие, создавало образ неумелой невинности и избавляло от необходимости отвечать на неудобные вопросы — например, как можно оправдать агрессию? Сам Клайв, обычно не отличавшийся ни умеренностью, ни осторожностью, долго и упорно мучился вопросом, стоит ли признавать то, что он назвал «суверенитетом Бенгалии». Спустя 12 лет крупный ученый сэр Уильям Джонс изумлялся, как Бенгалия, подобно перезрелому манго, «упала к ногам спящей Англии». Даже Уоррен Гастингс, покровитель Джонса и первый британский генерал-губернатор Индии, отвергал мысль о всеиндийском владычестве, основание которого приписывается ему. Об этом он «не хотел упоминать, не прибавив, что в его намерения это не входило»{307}.

Историки британского владычества, ухватившись за эти эфемерные объяснения, обычно толковали триумф не в терминах стимула к завоеванию, а скорее как спасение от хаоса. Ост-Индскую компанию «засосало» в «вакуум власти», оставшийся после падения империи Моголов. Не возник местный режим, который мог бы заполнить эту «черную дыру», власть была раздроблена, экономика стремительно разваливалась. «Беззаконие» афганцев, маратхов и других «военных вождей» вызывало крики о помощи и защите, которые неизбежно повлекли за собой тщательно разработанную, поддержанную Британией систему «огораживаний», основанную на второстепенных союзах, охватывавших весь субконтинент. Территориальные приобретения и местные формы сопротивления, а также административные и финансовые аномалии вызвали к жизни политическую, юридическую и налоговую «колонизацию». Эта «колонизация» предположительно проводилась для восстановления традиционного порядка, который, давая преимущество англичанам, принес бы процветание и безопасность всем.

Эти взгляды с тех пор пересматривались. Утверждают, что «хаос» и «вакуум» частью были делом рук самой Компании, частью изобретением ее защитников, а частью — результатом неверного прочтения истории Индии. Нет достаточных доказательств экономического спада в конце XVIII века. Уже отмеченная живучесть рынка прав на сбор налогов и коммерческих концессий больше подтверждает динамизм, чем упадок. Местные режимы не противоречили политическим и культурным традициям Индии. А могущественные государства-наследники — Бенгалия, Хайдарабад (Низам), Пуна (пешвы), Майсур (Хайдар Али) и Лахор (сикхи) — значительно окрепли под властью Моголов, перед тем как исчезнуть или сдаться растущим амбициям Компании.

Экспансионистские притязания в контексте глобального империализма часто объясняют алчностью. Упор делается на удачу, выпавшую на долю отдельных людей Компании, так называемых «набобов», и на эксплуататорский характер политики, насаждавшейся их начальством. Свидетельств удачи множество, особенно среди обвинений возмущенных и завистливых соотечественников из Англии. Систематическая эксплуатация, которую сложно измерить, выводится из многочисленных примеров индийского протеста и связывается с голодом 1770 года, от которого вымерла четверть населения Бенгалии.

Но в Индии, где государственные сборы были основной статьей дохода правительства и где частные состояния едва ли отличались от государственных, алчность британцев привлекала намного меньше внимания, чем в Англии. При поздних Моголах, как и при их «Великих» предшественниках, власть и влияние зависели от завоеваний и доходов с земель. Алчность была неотъемлемым инструментом как управления, так и коммерции. Получившие власть купцы легко приспосабливались к новым обстоятельствам, не испытывая конфликта интересов. И хотя трудно доказать, что Компания или ее служащие исповедовали высокие идеалы, не менее трудно доказать, что их индийские соперники имели иные побуждения.

Отличало британцев ощущение чужеродности. Раса, вера, культура и цвет кожи свидетельствовали об инакости не менее, чем тщательно разработанное национальное самосознание. Все это вызывало поразительные противоречия. Вдобавок политика британского правительства часто вступала в разногласия с курсом лондонских директоров Компании, указания из Лондона (даже если они достигали Индии вовремя) зачастую игнорировались управляющими в Калькутте, а интересами Калькутты часто пренебрегали дочерние компании в Мадрасе и Бомбее. Трудно было определить четкий курс. Особенный и противодействующий характер британской экспансии — убедивший многих — был таков, что владычество казалось случайным. Но если согласованность отсутствовала, сплоченность оставалась. Несмотря на возможность личного обогащения и проиндийские интересы «брахманизированных» ученых вроде сэра Уильяма Джонса, верность полку службе, компании, короне и стране оказывалась крепче. Британское правление явилось настолько же невосприимчивым к индийской ассимиляции и раздробленности. насколько оно было бесспорным в период кризиса наследования. Власть была постоянной, вассальная зависимость — прочной. Здесь таился источник силы, более убедительный, чем экономическое преимущество и военная выучка. Ни один претендент на власть в Индии не мог сформировать столь единый фронт. Ни один иноземный захватчик не мог столь долго представлять собой угрозу.

Повторный захват Калькутты Клайвом и Уотсоном в конце 1756 года, их атака на соседний французский Чандернагор в начале 1757-го и победа Клайва при Плесси в июне 1757-го в то время привлекли к себе мало внимания в Дели, хотя позже стали считаться важными вехами «колонизации». Бенгалия давно избегала имперского надзора, а драчливые европейские торговые компании все еще казались второстепенными и паразитирующими придатками в иерархии Великих Моголов. Более того, «славные двести дней», которые праздновали британцы, совпали с зимой еще большего позора для императора Моголов, так как в январе имперская столица была захвачена более традиционным врагом в лице Ахмад-шаха Абдали. Абдали, афганец из клана Дуррани, шел по следам копыт всадников с окраин Гиндукуша, наподобие Махмуда Газневи и Мухаммеда Гури. Нападение на Дели стало кульминацией его четвертого вторжения в Пенджаб, большую часть которого он до этого отнял у губернатора Моголов и откуда уже завоевал Кашмир.

Беспрецедентным разграбление самой столицы не было. Семнадцать лет назад Абхади служил в войсках Надир-шаха, нового Тамерлана, который, узурпировав трон Персии и захватив Кандагар и Кабул, прошел через весь Пенджаб, чтобы напасть на имперскую армию в Карнале. Оттуда в 1739 году Надир вошел в Дели как завистливый гость императора. Маска дружелюбия продержалась не более 48 часов. За то, что случайно пролилось немного персидской крови, жители Дели заплатили страшную цену— Надир-шах приказал устроить всеобщую резню. Двадцать тысяч погибли за один день, и побоище продолжалось, пока персы вымогали фамильные драгоценности и спрятанные сокровища. Завоеватель с позором лишил короны императора Мухаммед-шаха, долго находившегося у власти и прославившегося своей пассивностью. Затем, после 58 дней разгула, который будут помнить даже тогда, когда британские «набобы» превратятся в дурную шутку, Надир-шах покинул Дели, забрав с собой денег на общую стоимость 8–9 миллионов фунтов и золотых и серебряных предметов на ту же сумму. «И это не считая драгоценностей без счета»{308}. Среди последних был Павлиний трон Шах-Джахана и алмаз Кохинур, который снова вернулся в Персию. (Как он попал к Моголам — непонятно, если предположить, что это алмаз Хумаюна. Возможно, этот камень был подарен персидским шахом Тамаспом султану Голконды, а потом преподнесен Аурангзебу Мир Джумлой. Как бы то ни было, вскоре он снова отправился в Индию, когда перешел от Надир-шаха к его внуку Ахмад-шаху Абдали.)

В 1756 году Абдали решил, что имперская сокровищница опустела, «но Дели был разграблен, а его несчастные жители вновь обворованы, а дочери его осквернены»{309}. Город Матхура разделил ту же судьбу, а Агра едва ее избежала. Абдали вернулся в Афганистан, подтвердив обладание Синдом, а также Кашмиром и Пенджабом. В 1760–1761 годах он возвратился и нанес сокрушительное поражение маратхам при Панипате. Достаточно сказать, что в конце 1750-х годов посягательства Британии на Бенгалию не были чем-то необычным. По стандартам того времени их можно даже назвать умеренными. По известному заявлению Клайва в парламенте, где, вероятно, рассматривалась его деятельность в Индии, возможности, открывшиеся после Плесси, выглядели почти невообразимыми.

Великий принц зависел от моей прихоти. Пышный город был в моей власти. Богатейшие банкиры соперничали между собой за мою благосклонность. Я входил во все сокровищницы, заполненные доверху золотом и драгоценностями, двери которых распахивались предо мной одним. Господин председатель, в тот миг я был поражен собственной умеренностью!{310}

Не было, по тогдашним понятиям, ничего особенно нового или вопиющего и в способе, которым Клайв и его приспешники устроили так называемую «революцию». Доказано, что в то время Бенгалия, хоть и не была «оазисом в охваченной войной Индии», оставалась все же более стабильной и процветающей, чем другие провинции империи Моголов. «На протяжении почти всего XVIII века набобы и британцы умудрялись поддерживать некий вид единства на территории в сотни миль до долины Ганга, минимум до Патны. Под их прикрытием заминдары установили вполне стабильный порядок»{311}. Этот регион стал очень привлекательным для иностранных путешественников, и такое положение дел они не хотели нарушать. «Революция» Клайва была устроена только для смещения неугодного набоба. Она задумывалась не для смены существующего порядка, а скорее ради стабилизации.

Тогдашнее процветание Бенгалии, а также ее независимость восходят к началу века и к назначению того, кого позже, через 10 лет после «могольской войны Чайлда», назовут Муршид Кули-хан. Рожденный в семье брахмана в Деккане, носивший множество имен, Муршид Кули-хан был найден, обращен, усыновлен, а затем представлен на службу Моголам в качестве одного из персидских эмиров Аурангзеба в Декане. Выдающиеся способности завоевали ему диван, или звание канцлера Хайдарабада. Оттуда он был послан собирать дань с Бенгалии. Как и его предшественники Шер-шах и Тодар Мал, он составил новый список налогов, учредил эффективную систему сбора, которым занимались в основном индусы (или те, кому ее перепоручали), и безжалостно оную насаждал. Также он перевел большинство джагиров из самых богатых частей Бенгалии в менее облагаемые налогами регионы в Ориссе. То, что сейчас называют Западной Бенгалией и Бангладеш, стало преимущественно землями кхалсы, другими словами — их доходы с земель причитались императору благодаря блистательному дивану.

Доходы в казну тотчас возросли. Средства передавались Аурангзебу в Декан и помогали финансировать его вендетту против маратхов. Император так обрадовался, что переименовал своего канцлера в Муршида Кули-хана в честь одного уважаемого чиновника, организовавшего сбор налогов в Декане после захвата этой земли Шах-Джаханом. Кроме того, Аурангзеб поддержал авторитет своего дивана перед лицом субудара, или тубернатора Бенгалии. В результате Муршид Кули-хан стал занимать обе должности. Он покинул Дакку, чтобы найти новую столицу «Муршидабада». В течение двадцати лет, которые прошли после смерти Аурангзеба, пока императоры в Дели возвышались и падали, он продолжал поставлять десятки миллионов рупий в казну. Император Фаррухсияр, ответственный за столь ценный для Компании фирман, признал его губернатором, а Мухаммед-шах утвердил его зятя в качестве наследника. Во всем, кроме имени, Муршид Кули-хан был первым набобом Бенгалии и основателем независимого царства.

Его зять «правил» с 1727 по 1739 год. По мнению руководителей Компании{312}, то была «эра порядка и хорошего управления». Хорошее правление продолжалось и при набобе Аливарди-хане (1740–1756). Но после унижения Моголов Надир-ханом налоги Бенгалии, разумеется, перестали поступать в Дели. Более того, с тех пор как Аливарди-хан оказался узурпатором, перед ним возникли другие сложности, прежде всего со стороны маратхов. В 1740-х годах Бхонсле из Нагпура почти ежегодно совершали налеты на территорию Бенгалии, опустошая все на своем пути до врат Муршидабада. Они заставили британцев в Калькутте построить «ров маратхов» вокруг своего поселения. На самом деле маратхи никогда не пересекали реку Хугли, не говоря уж о рве, а в 1751 году набоб Ориссы выплатил за них откупные. Но вкус к «финансовому терроризму», сначала со стороны маратхов, а затем набоба, когда тот готовился выступить против них, послужил причиной больших трудностей. Этот беспорядок, а также безопасность, обещанная защитой Калькутты, льготные тарифы и другие благоприятные условия торговли, оговоренные в фирмане, вызвали быстрый и незапланированный рост анклава Компании в Калькутте. Якорная стоянка и поселок 1690 года к 1750-му стал деловым городом-портом в Бенгалии с населением 120 000 человек. Гравюры того времени изображают величественные особняки на берегу, террасы и городские постройки с колоннами и фронтонами. Не видны менее благополучные районы, которые в Мадрасе называли «Черным городом», где проживало и работало большинство населения.

Успех Калькутты для Аливарди-хана, набоба Бенгалии, был и возмутительным, и привлекательным. Но мудро предпочтя золотые яйца жирной несушке, которая их откладывает, он относился к британцам столь же справедливо, как и к другим чужеродным колониям — французских и голландских торговцев. Он требовал от них дополнительных, но всегда обсуждаемых дотаций. Его преемник и внук, Сирадж ад-Даула, оказался меньшим консерватором, даже «в наибольшей степени неблагоразумным». За год он отвратил от себя чиновников своего деда, высших заминдаров, главных банкиров и все европейские торговые компании. «Главным его достижением была надежда, которую он подарил французам, что англичане в Бенгалии победят»{313}. Принимая во внимание, что Семилетняя война могла вот-вот ввергнуть европейцев в глобальное противостояние, это был несомненно подвиг. Сирадж прославился как человек, вызвавший гнев не одной самоуверенной торговой компании, но всех наглых торговцев.

Это должно было превратить его в героя национального возрождения. Но Сирадж не нашел достаточной поддержки даже среди неистовых ревизионистов Бенгалии, возможно, потому, что изгнание британцев не было с его стороны преднамеренным. Его требования — касательно выдачи нескольких беженцев, искавших убежища в Калькутте, сноса несогласованных укреплений вроде «рва маратхов» и отказ от торговых льгот, не прописанных в фирмане — не были ни безрассудными, ни новыми. Желание разрешить эти вопросы или получить взятку могли бы вполне его удовлетворить. Но контакты между новым набобом и европейскими компаниями были весьма скудными, а управляющий совет в Калькутте держался крайне инертно и утопал в самодовольстве. «Так проявляется непостоянство времен, — вспоминал некий генерал-адъютант, — и суровые меры не считались необходимыми»{314}. Город сам по себе давно уже перерос стены Форт-Уильяма и, вероятно, не имел защиты. Когда Сирадж появился на другой стороне рва маратхов с большой армией, британцы пришли в замешательство. Сирадж воспользовался этим и напал.

Хотя битва продолжалась пять дней, не было предпринято ни одной серьезной попытки начать переговоры, которые могли бы спасти Калькутту. Успешное отступление британцев завершилось паническим рывком к кораблям. Сирадж внезапно оказался хозяином города. И повелителем толпы европейских мужчин, женщин и детей, которые не успели бежать. Их разместили на ночь в тюрьме форта, «Черной дыре». Сколько их было — не ясно. Но на следующее утро только 23 человека вышли обратно. Обезвоживание и истощение стоили жизни примерно 50 людям.

Трагедия выглядела случайной. Тем не менее Сираджа объявили виновником гибели пленных. «Черная дыра» — драматизированная и преувеличенная выжившими — сильно уменьшила шансы набоба на восстановление хороших отношений с британцами и напитала праведным гневом месть Клайва. Когда семь месяцев спустя Клайв и адмирал Уотсон пробились с боями вверх по реке Хугли и легко взяли город, именно Клайв настаивал, несмотря на сопротивление соотечественников, на продолжении войны. Мир на унизительных условиях был предложен Сираджу только на срок, которого хватило британцам для победы над французами при Чандернагоре (оправданием этому шагу послужили своевременные новости о начале Семилетней войны). Устранив опасность нападения французов, Клайв завершил враждебные действия против набоба и продолжил движение вверх по реке к Муршидабаду. Между тем армия Сираджа заняла оборону у Плесси.

Если бы битва при Плесси действительно состоялась, вовсе не обязательно, что Сирадж потерпел бы поражение. Неравенство сил — что-то вроде 50 000 к 3000 — было ему на руку, и расположение войск тоже благоприятствовало. Несмотря на превосходство ружей Компании, первые залпы артиллерийских орудий ничего не решили. Сам Клайв быстро разочаровался в победе оружием и полностью возложил свои упования на предательство Мир Джафара и других сановников среди командиров набоба, с которыми он уже подписал секретный пакт. Когда через несколько дней Мир Джафар решил сдержать слово и должным образом выразил свою враждебность Сираджу, набобу не оставалось ничего иного, как бежать. Покинутый половиной армии, он оказался насколько же жертвой «революции», насколько ее гонителем.

Мир Джафар был родственником Сираджа и его главнокомандующим. У него, как ни у кого другого, имелись хорошие шансы наследовать Сираджу. Это был, по сути, обычный дворцовый переворот, в отличие от того, что произошло в результате назначения Аливарди-хана. Император в Дели быстро принял меры по признанию Мир Джафара, а Клайв публично утверждал, что Компания не будет вмешиваться в его правление.

Но в значительной степени именно Клайв привел Мир Джафара на трон. Британские войска надели на него корону, британские карманы ждали заполнения. Компенсация, обещанная Компании за недавние потери и затраты, а также крупные денежные суммы, посуленные лично Клайву и его помощникам Мир Джафаром, оставили нового набоба с большими долгами перед британскими покровителями. «Свыше 1 250 000 фунтов стерлингов было распределено между частными лицами»{315} из бенгальской сокровищницы, и доля Клайва в результате этого и последующих платежей, а также от одного печально известного джагира, которого он позже охранял, составила более 400 000 фунтов стерлингов. Несмотря на «умеренность», которой Клайв так поражался, «его состояние превзошло любое, когда-либо накопленное британцем в Индии»{316}.

Деньги, причитавшиеся самой Компании, могли быть выплачены путем передачи прав на сбор налогов на подходящей территории. Два десятка округов (парган) к югу от Калькутты, перешедшие к Компании, до сих пор называются «Двадцать четыре парганы». Клайв считал права на сбор налогов гораздо более выгодным источником доходов, чем прибыль от торговли, и обещал сотрудникам, что налоговая выручка быстро уничтожит необходимость в оплате импорта из Индии экспортом золота из Британии. Этот прогноз оказался слишком оптимистичным, в основном из-за роста военных затрат Компании и обязательств в других районах Индии. Но в Бенгалии, как и вокруг Мадраса, стало обычной практикой освобождать набобов от прав на сбор налогов, если долги и компенсации не выплачивались. Не менее важными были чисто коммерческие льготы, полученные от набоба. На волне успеха после Плесси служащие Компании заполонили Бенгалию, Бихар и соседние земли, чтобы добиться монополии на отдельные товары — селитру, индиго и опиум, а также на прибыльную внутреннюю торговлю морской солью. Было создано много частных состояний. Набобы лишились многих прав на доходы.

Обязательства набоба стали критичными, когда за его счет начали нанимать отряды Компании для отражения захватчиков. В 1759 году и повторно в 1760–1761 годах Бихар и часть Бенгалии были захвачены Шахом Аламом, «кронпринцем» Моголов, которого поддерживали отряды независимого набоба Авадха. Чтобы оплатить военные расходы, Компания потребовала от Мир Джафара больше прав на сбор налогов. Когда тот отказался, британцы просто заменили его в ходе бескровного, но эффективного переворота. Мир Касим, зять Мир Джафара, согласился передать британцам большую часть нижней Бенгалии и стал новым набобом.

Это произошло в 1760 году, и следующие три года Мир Касим предпринимал героические усилия по восстановлению жизнеспособности своей искалеченной страны. Но там, где стареющий Мир Джафар оказался не у дел, молодой Мир Касим вскоре стал проявлять чрезмерное рвение. Он увольнял чиновников, подозреваемых в сотрудничестве с британцами, значительно увеличил налоги и начал реорганизовывать и перевооружать вооруженные силы вдоль границ с европейцами. Тем самым он ускорял реформы, которые были успешно проведены в армиях Майсура, маратхов и сикхов. Вначале, однако, от них оказалось мало пользы, и после спора о коммерческих свободах британских торговцев в Бенгалии Мир Касим был вынужден бежать в Авадх. На трон снова посадили уже впавшего в маразм Мир Джафара.

В 1774 году изгнанный Мир Касим вернулся в Бихар, на сей раз в союзе с новоявленным императором Шахом Аламом и его грозным союзником набобом Авадха. Последовавшая война, в частности, битва при Баксаре, убедительно доказала, что Плесси — лишь начало британского господства в Индии. Несмотря на пятитысячную кавалерию афганских ветеранов из армии Авадха, несмотря на дисциплинированные войска Мир Касима, репутацию маратхов и армию Авадха численностью примерно 30 000 человек, 7500 солдат майора Гектора Манро, в основном индийские сипаи добились тяжелой, но убедительной победы. Все. что отличало отряды под командованием индийцев от отрядов англичан, по словам Манро, — «постоянная дисциплина и строгое следование приказам». Как раз накануне битвы он наказал 24 бунтовщика. Их расстреляли перед лицом испуганных товарищей. Враг, с другой стороны, был столь же разобщен, как и при Плесси. Отрядам Мир Касима не заплатили, Шах Алам поссорился со своими союзниками и уже вступил в переговоры с британцами.

«При Баксаре были разбиты последние остатки сил Моголов в северной Индии»{317}. Это была «вероятно, самая важная битва Британии в южной Азии»{318}. Мир Касим скрылся в неизвестном направлении, император обратил свою почти фиктивную благосклонность к Британии и в следующем, 1765 году пожаловал Клайву и Компании титул дивана Бенгалии. Между тем Авадх в значительной степени опустел, а Варанаси, Чунар и Аллахабад перешли к британцам. Набоб Авадха, хоть и вернулся на свой трон, был обременен той же комбинацией тяжелых контрибуций, односторонним политическим альянсом и малыми налогами (англичане отделили богатые земли Варанаси и Аллахабада). Все это привело к падению бенгальских набобов.

Через семь лет, получив приказ «сохранять титул дивана», Уоррен Гастингс в полной мере воспользовался изменившейся ситуацией. До 1774 года владения Компании в Индии управлялись как три отдельных «округа» — Калькутта, Мадрас и Бомбей, каждый с собственным «губернатором». Будучи губернатором Калькутты, а теперь и всей Бенгалии, Гастингс присвоил себе столько власти, в основном судебной, сколько оставалось у преемников Мир Джафара, и, таким образом, уничтожил институт набобов. Еще он перевез казну Бенгалии из Муршидабада в Калькутту и постарался увеличить сбор налогов. Сначала «надзиратели» Компании, затем индийские агенты и, наконец, английские «сборщики налогов» назначались для наблюдения и контроля за исполнением требований отдельных заминдаров. Под предлогом защиты налоговой системы Моголов произошло перераспределение прав заминдаров среди большего класса откупщиков, а британские права утвердились благодаря учреждению судов и полиции. Из таких интервентских экспериментов, часто неудачных и всегда деспотичных, в конце XVIII века в Бенгалии возникли административные структуры Британского Раджа.

В 1773 году директора Компании, осознав ответственность за завоеванные территории Бенгалии, предписали администрациям Мадраса и Бомбея подчиниться Калькутте, губернатор которой стал генерал-губернатором всех индийских владений Компании. Получив эту должность в 1774 году, Гастингс оставался в Калькутте еще десять лет, в течение которых содействовал укреплению позиций Британии на субконтиненте. В интересах марионеточного, буферного штата Авадх отряды Компании приблизились к Дели на расстояние до 200 км, когда в 1774 году захватили Рохилканд (ныне округ Барейли). Его правители, афганские рохиллы, были разбиты, а их земли отошли Авадху Хотя иллюзия независимости Авадха могла сохраняться долго, на деле англичане господствовали в долине Ганга. От столицы Моголов их отделяла только необходимость преодолеть гегемонию маратхов. Это препятствие ГЬстингс тоже изучал во время своей службы. Между тем на юге Британия столкнулась с более насущной и очевидной проблемой, которая требовала немедленного вмешательства.

Ручной Майсур

Мадрас заплатил большую цену за «славные двести дней» Клайва в Бенгалии. Когда в 1756 году началась Семилетняя война, этот город, наиболее уязвимый для атак французов из-за близости к Пондишери. оказался без своего самого вдохновенного командира, без армии и — самое главное — без артиллерии. Все владения англичан на Коромандельском побережье находились под угрозой. Форт Святого Давида (или Куддалор), второй по важности после Мадраса, быстро пал. Сам Мадрас был спасен только благодаря прибытию Королевского военно-морского флота.

Но к 1759 году волна успехов французов сошла на нет. в особенности в соседнем Хайдарабаде. После французской поддержки в прошедших Карнатских войнах низам Хайдарабада находился почти в тех же отношениях с Пондишери, что и Мир Джафар с Калькуттой. Дюпле ввел его в должность, а де Бюсси поддерживал в ходе нескольких блестящих кампаний. Но Дюпле уже вернулся во Францию, и с началом войны в Пондишери был вызван де Бюсси. Французские солдаты служили в армии низама, еще больше их было в Северных Сиркарах, прибрежных районах Хайдарабада, которые низам ранее уступил Франции. В 1758–1759 годах Северные Сиркары были захвачены небольшой армией, посланной Клайвом из Бенгалии. Целью этой операции было оттянуть войска из Мадраса, но она в итоге привела к неожиданному поражению Франции. Внезапно низам начал ощущать свою уязвимость. Он пообещал часть Северных Сиркаров британцам и начал искать расположения Британии. С 1759 года можно вести отсчет хрупким, но долговременным отношениям между Хайдарабадом и Калькуттой. Британцам они обеспечивали сотрудничество с другими преемниками Моголов, а Хайдарабад частично защищал Мадрас, как Авадх ограждал Бенгалию от атак маратхов.

Между тем Мадрас, осажденный французами в 1759 году, был освобожден. Прибытие британского подкрепления привело к тяжелому поражению французов при Вандиваше, а в 1761 году и сам Пондишери попал в руки британцев. Хотя позже город вернулся под власть французов, Парижский договор 1763 года, завершивший Семилетнюю войну, положил конец французским амбициям в Индии.

Но если французская кампания и потеряла своего самого важного союзника в Хайдарабаде, британцы вскоре подарили им другого. Во время осады Пондишери у французов появились новая надежда, когда отряд кавалерии под командованием малоизвестного Хайдара Али-хана выступил на помощь осажденным. Они отбыли через месяц, ничуть не удовлетворенные, но это был признак перемен. Две внушительные и грозные антибританские династии в лице Хайдара Али и его сына Типу Султана, из Майсура на севере Декана, собирались бросить вызов гегемонии Британии в Карнатаке. По сравнению с этими новыми претендентами многочисленные и редко единые маратхи больше раздражали, нежели угрожали. Их можно было окружить и перебить по одному когда представится возможность. В глазах Британии Майсур же был серьезным соперником, конкурентом на полуострове, обладавшим политической и военной поддержкой истинного государя. Не важно, выступал Майсур в защиту Франции или нет — его следовало покорить.

Так называемое «царство» Майсур было одним из многих зависимых племен, выживших на руинах Виджаянагара. Его отношения с империей Моголов не привлекали внимания, хотя оно и подвергалось притеснениям со стороны султаната Декан в XVII веке и маратхов в XVIII столетии. Поэтому оно не входило в список наследников власти Моголов. В отличие, скажем, от Хайдарабада или Авадха, оно не считалось провинцией Моголов. В отличие от раджпутов и правящих семей маратхов его правители Вадияры не были высокопоставленными мансабдарами. И в отличие от набоб-низама Хайдарабада, набоба Авадха или набоба Бенгалии, майсурские Вадияры и их наследники не имели положения и законных прав высших чиновников правительства. Если искать прецеденты отношений, на которых держалось их «царство», и экономическим, и географическим факторам, которые определили его экспансию, нужно вспомнить историю ранних династий индусов в южной Карнатаке — Хойсалов из Белура и Халебида или даже Чалукьев из Бадами и Айхолы.

Однако Майсур, противостоявший британцам, не был возрожденным индусским царством наподобие того, которое столь неловко реконструировал Шиваджи в Махараштре. Ибо в 1730-х годах законного раджу Вадияра отстранили от власти двое братьев. Именно при них Хайдар Али-хан, верный мусульманин, чьи предки сражались в армиях султанов Биджапура, достиг выдающегося положения. В 1749 году, принимая участие в борьбе за престол, завершившейся смертью Низама аль-Мулька из Хайдарабада (первого низама), Хайдар Али приобрел значительное богатство и поддержку нескольких французских дезертиров. Первое позволило ему увеличить численность войска, а второе позволило обучить солдат европейским приемам боя. Во время Карнатских войн он многое узнал о тактике европейцев и завел как артиллерию, так и артиллеристов. В 1758 году, когда на Майсур напали маратхи, Хайдар Али оказался очевидным кандидатом на пост командующего силами Майсура. Он хорошо проявил себя и, пережив ссору с высокопоставленными братьями, стал в 1761 году непререкаемым главой Майсура{319}.

Между тем в Хайдарабаде ставленник французов был свергнут своим братом, Низамом Али. Тот предложил совершить нападение на Майсур, на которое британцы в Мадрасе с готовностью согласились, потому что боялись, что Майсур не удовлетворится недавними завоеваниями в Керале и захватит Карнатский регион. Невольно повторяя проторенный путь бесчисленных армий Паваллы и Чолы, англо-хайдарабадская экспедиция поднялась на плато Декан. Эта необоснованная и бессовестная агрессия развязала в 1767 году Первую майсурскую войну.

Она стала первой из четырех. Никто не может всерьез утверждать, что британские завоевания Индии были спланированы заранее. Четыре майсурские войны, три маратхские и две сикхские, не говоря уж о множестве мелких кампаний, намекают на поэтапную политику и некоординированное руководство. Они также предполагают согласие части служащих Компании на отказ или сокрытие агрессивных планов и готовность части британских ученых примириться с происходящим. Там, где не было логических обоснований для завоеваний, обстоятельства предоставляли причину для «ограниченного злодейства». Более того, краткосрочные войны привлекали меньше внимания, чем долгие. В идеале победа достигалась прежде, чем обычная негативная реакция Лондона достигала Индии. Хронологически эти войны так перемешаны, что способны сбить с толку всех историков, кроме наиболее въедливых. Предварительное планирование точно можно не брать в расчет. Однако алгоритм завоевания и продвижения войск очевиден. Завоевание Бенгалии Компанией в Калькутте подогрело амбиции ее представителей из Мадраса в Майсуре. Завоевание Майсура открыло путь интервенции на земли маратхов. А покорение маратхов привело британцев к конфликту с сикхами.

Первая майсурская война главным образом знаменательна демонстрацией дипломатического и военного таланта Хайдара Али. Заставив низама отступить, он отбросил британцев к Карнатам, отправил своего 17-летнего сына Типу в набег по величественным дорогам до самого Мадраса и лично повторил этот трюк в следующем году. В высшей степени необычно, что никакие территории не сменили владельцев, когда в 1769 году был заключен мир, и не было взыскано никаких контрибуций. Впервые с «Могольской войны Чайлда» британцы получили военный отпор со стороны индийского режима.

В условия мира 1769 года был включен оборонительный союз, недвусмысленно обещавший британскую поддержку в случае нападения на Майсур третьей стороны. Хайдар Али придавал большое значение этому пункту договора, и вскоре представился случай к нему прибегнуть. Когда маратхи хлынули на южные Карнаты и осадили крепость Шрирангапатнам (Серингапатнам) около Майсура, он сразу же обратился к британским союзникам. Те отказались. Хайдар вновь призвал их к оборонительному союзу, и Мадрас вновь уклонился. Вероломство Альбиона, о котором Хайдар, без сомнения, немало слышал от французских солдат, проявилось в полной мере. Он проклял британцев как «самых бесчестных и алчных среди людей», и оба, отец и сын, сделались англофобами.

В 1770-х годах репутация Хайдара росла. Маратхов отбросили, и, не считая территории низама, британцев и марионеточных набобов из Аркота и Танджура, власть Майсура охватила большую часть полуострова к югу от рек Кришна и Тунгабхадра. Возрождение англо-франкского конфликта в ходе американской Войны за независимость отвлекло внимание Мадраса и дало Хайдару больше французских солдат и оружия. Между тем генерал-губернатор Уоррен Гастингс был поглощен противостоянием с маратхами. Настал удачный момент для удара. Не без широкомасштабной провокации Хайдар Али развязал Вторую майсурскую войну упреждающим нападением на Карпаты в 1780 году.

Конфликт нарастал. В этой войне участвовало гораздо больше войск, она продолжалась в два раза дольше (с 1780 по 1784 год) и велась на два фронта. Пока Хайдар Али блокировал мадрасские войска в Карнатах, его сын Типу в 1782 году направился к Малабарскому побережью, чтобы сразиться с экспедиционным корпусом из Бомбея. И снова майсурская армия одержала победу, особенно в Полилуре (у Канчипурама), где в 1780 году были уничтожены 4000 британских солдат. Всего 16 из 86 европейских офицеров остались невредимыми. Даже Гектор Манро, герой Баксара, был вынужден позорно бежать в Мадрас, кинув по пути артиллерию и пожитки. Полилур стал самым серьезным поражением, которое когда-либо британцы терпели от индийцев. Типу праздновал победу в своем новом летнем дворце в Шрирангапатнаме, у стремительной реки Кавери, приказав увековечить событие в настенной росписи. Тактическая осведомленность, запечатленная на фресках, более характерна для европейских батальных сцен, чем для искусства Моголов.

Когда Аркот был захвачен, а Хайдар завладел Карнатакой, пришел черед Калькутты спасать Мадрас. Пятитысячная армия Компании начала долгий марш на восток из Бенгалии в Мадрас, меньшие отряды отправились морем. Затем последовало то, что Пендерел Мун, автор объемного труда «Британское завоевание и господство в Индии» (1989), правомерно назвал «тремя с половиной годами невыгодной и неинтересной войны»{320}. Британцы добились успехов на западном побережье, а затем все потеряли. На восточном побережье победы Британии были сведены на нет маневренностью майсурских войск. В 1782 году Хайдар Али умер, в 1783-м Типу взошел на трон, а в 1784 году был заключен Мангалорский мир, который едва ли улучшил довоенную ситуацию.

Типу обвинял французских союзников в том, что они помешали ему добиться более убедительной победы. Их поддержка в войне была незначительной, а сепаратный мир казался предательством. Дальнейшие переговоры он намеревался вести напрямую с Версалем. Роли сменились — индийский правитель собирался вступить в дипломатическую игру при дворе европейского монарха.

В 1785 году посольство Типу из Майсура прибыло в Константинополь. Целью его было предупредить исламский мир по поводу британских планов в Индии, оказать воздействие на политические и коммерческие союзы и добиться от султана Османской империи, как наследника халифа, признания Типу в качестве законного исламского владыки, или падишаха. Ту же миссию предстояло выполнить в Париже. Но посольство задержалось в Ираке, и вместо него послали в 1787 году другое, напрямую во Францию.

Все расходы легли на Францию, которая также предоставила корабль. Под флагом Майсура судно, вероятно, бросило якорь в Тулоне в июне 1788 года. Оттуда, после фейерверков, приемов и посещений театра, посольство Типу из 45 человек направилось по суше в Париж. Метрополия постаралась принять гостей с размахом, и послов задарили каретами, апартаментами и нарядами.

10 августа Людовик XVI с большой торжественностью принял посланников. Главные покои Версаля были заполнены зрителями, a «Salon d’Hercules», где должна была состояться аудиенция, почтили своим присутствием высокопоставленные особы обоего пола. Дофин, которому нездоровилось, не смог прийти. Но королева Мария-Антуанетта сидела в отдельной ложе у трона, и послам запретили смотреть на нее и приветствовать{321}.

Неизвестно, подозревали ли послы Типу, что у Бурбонов не все гладко. Всего за год до штурма Бастилии, зная, что Лондон пристально следит за каждым его шагом, Людовик XVI был не в состоянии оказать своим гостям ни политической, ни военной поддержки. Внутренний кризис Франции означал, что ее амбиции в Индии в прошлом, а все войска будут отозваны. Однако менее значительная просьба Типу, о «семенах цветов и растений всевозможных видов, и техниках, рабочих и врачах», была принята во внимание. Когда миссия отправилась домой в конце года, ее сопровождал «сонм» оружейников, кузнецов, гончаров, стекольщиков, часовщиков, ткачей и прях, а также «два печатника, умевших работать с восточными языками, один врач, один хирург, два инженера и два садовника».

Хайдар Али превратил войско Майсура в профессиональную армию, обученную, снаряженную и оплачиваемую по европейским стандартам. Типу решил сходным образом модернизировать экономику страны. Тогда как Хайдар был неграмотным, Типу получил хорошее образование и обладал острым, пытливым умом. Единственный среди своих современников-монархов он видел динамику, скрывающуюся за единообразными мундирами европейских полков, и начал ее копировать. Торговля была очевидно важна. С этой целью он учредил государственную торговую компанию, привлек инвесторов к покупке паев, организовал сеть портовых «факторий» вокруг Аравийского моря и Персидского залива. Они повторяли структуру европейских торговых компаний и состояли как из коммерческих служащих, так и из военных. Нет никаких свидетельств того, что к Людовику XVI обращались с ходатайством о «фактории» во Франции, но Типу настойчиво внушал эту идею Османскому султану, а также обращался к правителю Пегу в Бирме.

Малабарские порты открыли Майсуру прямой выход к морю, а также контроль над торговлей перцем и лесом и лошадьми из стран Персидского залива. Не случайно самая эффективная кавалерия в Индии была у маратхов и у Майсура, которые имели выход к западным портам. Чтобы расширить экспорт, Типу искал новые сельскохозяйственные культуры, экспериментируя с семенами и растениями со всей Азии, а также из Франции. Вокруг его летнего дворца в Шрирангапатнаме земля была разбита на клумбы для акклиматизации рассады. XVIII век стал эрой «реформ», и Типу проявлял столь же пристальный интерес к этим проектам, как и любой европейский «реформатор»; именно он причастен к внедрению в Майсуре шелководства. Тутовые шелкопряды приобретались в Персии, тутовые деревья были высочайше одобрены, повсюду строились шелкопрядильни. Другие фактории производили сахар, бумагу, порох, ножи и ножницы. «Фабрики по изготовлению снаряжения в Беднуре делали 20 000 мушкетов и пушек ежегодно»{322}. Как заявил Типу французскому атташе, Майсур стал самодостаточной военной державой.

Свидетельства процветания его страны и сравнительной мягкости налогового бремени исходят в основном от изумленных британских чиновников и инспекторов, которые вскоре слетелись в Майсур, как стервятники к трупу. Победив, британцы гордились своим великодушием. Но незначительность протестов и неэффективность интриг во времена Типу показали, что его правление действительно удовлетворяло большинство подданных, как мусульман, так и индусов. «Гражданин Типу», как вскоре стали называть его революционные знакомые во Франции, не был человеком из народа. Он был мстительными и даже жестоким аристократом, охотно вступал в борьбу с врагами, как индийцами, так и британцами. Его образ быстро приобрел демонические черты. Так, в стремлении к реформам и модернизации кое-кто видел параллели с радикализмом парижских революционеров. Томас Манро, вероятно самый уважаемый британский чиновник, позже служивший в Майсуре, был большим почитателем достижений Типу и отмечал в основном его «беспокойный дух и желание всему дать начало»{323}. Высоко индивидуализированный характер его правления был и слабостью, и силой. Пока Типу был жив, у британцев почти не имелось шансов примириться с Майсуром на тех же условиях, что и с Хайдарабадом или Авадхом. Приручить Типу, «тигра Майсура», означало разрушить его среду обитания.

История вышла неприглядная. Если завоевание Бенгалии частично диктовалось жаждой личного обогащения, завоевание Майсура больше обязано личной славе. Третью майсурскую войну (1790–1792) объявил и по большей части возглавил лорд Корнуоллис, генерал, сдавшийся Джорджу Вашингтону в Йорктауне во время американской Войны за независимость. Честный и трусоватый вояка. Корнуоллис ждал три года, чтобы напасть на Типу. Однако, развязав войну, он шел к своей цели, руководствуясь собственной военной репутацией. Ничто, кроме позорной сдачи Типу, не могло его удовлетворить. По контрасту Ричард Уэллсли, граф Морнингтон, генерал-губернатор, ответственный за Четвертую майсурскую войну (1799), оказался готов к битве, едва ступив на индийскую почву. Бескомпромиссный империалист, чье назначение определенно не было случайным, Уэллсли немедленно начал настоящую дигвиджайю, в которой осмотрительный Майсур стал легкой добычей толпы горячих офицеров, включая его брата Артура, будущего герцога Веллингтона.

Сам Типу не был невинной жертвой. Не избегая спорной политики объединения и провоцирования соседей, он дерзко их поддерживал. Третья война была спровоцирована Корнуоллисом под прикрытием «атаки» на Траванкор, самое южное из малабарских княжеств. Типу не брал на себя ответственность, но вместо того, чтобы тихо отступить, заявлял о своих сомнительных интересах в регионе и должным образом подпитал британскую паранойю полномасштабным вторжением в Траванкор. Тройной союз, заключенный Корнуоллисом с маратхами и низамом Хайдарабада и призванный напугать Типу, только усугубил вражду. Британцы с трудом мобилизовали армию в 20 000 человек для вторжения в Майсур. Вначале Типу перехитрил их, перенеся войну в Карнатаку. Но Корнуоллис в конце концов захватил Декан, обрушился на Бангалор и продвинулся к Шрирангараму. Между тем другая британская армия наступала с Малабарского побережья, и к Корнуоллису присоединились союзники, маратхи и Хайдарабад. Противники Типу серьезно превосходили его по числу солдат и пушек. И все же он продержался большую часть года, прежде чем принял крайне унизительные условия сдачи. Они включали контрибуцию в размере восьмизначной суммы, отказ от половины территории и передачу двух сыновей — восьми и десяти лет — под опекунство Британии в качестве заложников.

Неожиданно контрибуция была выплачена, сыновья воссоединились с любящим отцом, а урезанное царство Типу оказалось восстановлено в своем завидном благополучии. Поскольку Четвертая война уже приближалась, хвастливое утверждение Корнуоллиса, что он «на многие годы лишил Типу власти и даже воли беспокоить нас», вызвало насмешки. На самом деле это было преуменьшение. Победа Корнуоллиса «вымостила путь британскому господству в Индии»{324}. Более того, она действительно лишила Типу сил противиться Британии. Решение возобновить военные действия в четвертый и последний раз полностью исходило от генерал-губернатора Уэллсли.

В оправдание приводят тот факт, что Наполеон только что высадился в Египте и не скрывал своих планов на британские колонии в Индии. Поэтому когда открылось, что Типу состоял в переписке с французским командиром на Иль-де-Бурбоне в Индийском океане и недавно получил от него нескольких рекрутов-якобинцев, Уэллсли обрел повод, которого ждал. Под прикрытием переписки, опротестовывающей дружеские отношения между Калькуттой и Майсуром, он мобилизовал армию в 40 000 человек, к которой присоединилось вдвое больше гражданских плюс 100 000 волов, потребных для самой большой грузоперевозки, какую знала история.

Между тем Уэллсли самодовольно писал в отчетах, что «заманил чудовище из джунглей» [т. е. Типу] в ловушку. «Ловушка» едва ли тянула на кампанию. По сравнению с транспортными проблемами обеспечения такого вторжения припасами сражение было сугубой формальностью. Все закончилось в три месяца. Шрирангарам был захвачен, а затем разграблен с пылом, которого постыдился бы и Атилла. Среди 9000 погибших майсурцев нашли и тело султана Типу. Он был заколот штыками, получил два огнестрельных ранения, его украшенная драгоценностями перевязь для меча пропала. Потери британцев составили менее 400 человек, в основном ранеными.

Последовавшее «наказание» сделало Британию непререкаемой хозяйкой на полуострове. Майсур урезали до размеров мини-государства, которым он был до завоеваний Хайдара Али. Его подарили ребенку из древней династии Вадияров, вместе с достаточным числом подарков и британских телохранителей, чтобы гарантировать подчинение. Британцы заняли еще больше территорий, включая побережье Карнатаки. А в 1800 году благодетель-низам помог им снова. Вместо субсидий, которые полагалось уплатить за присутствие британских войск на его территории, он передал Компании все земли, которыми владел в Майсуре. Благодаря этому соглашению низамы следующие 150 лет совершенно бесплатно пользовались защитой англичан, а также обладали большим личным влиянием — за счет уменьшения власти.

Укрощенные маратхи

Индия вошла в XIX век в неожиданном политическом состоянии. Регионы, которые обычно оставались неуязвимыми к внешним вторжениям, вроде юга или востока, находились напрямую или косвенно под иностранным правлением, тогда как обычно более уязвимые запад и север пребывали под властью местных правителей. Этих режимов насчитывалось множество. Империя на севере, еще раз сменив «окраску», теперь оказалась разделена на лоскутки княжеств. Сюда относились бесчисленные государства раджпутов в Раджастхане и не только, различные индо-афганские анклавы вроде Рохилканда, мусульманские эмираты и племена в Синде и на границах, несколько новых кастовых образований неясного размера, вроде учрежденного Джетами в регионе Агры, а также близкородственный клубок джетсикхских государств в Пенджабе.

Еще были маратхи. Совместно они контролировали самую большую территорию, собирали больше всего налогов и располагали наибольшим войском. Некоторое время, в первые десятилетия XVIII века, они действовали сообща. Но к 1740 году крупные семьи маратхов начали сходить на нет. В ходе децентрализации, схожей с той, что охватила империю Моголов, Холкары из Индора, Скиндии из Гвалиора, Г&иквады из Бароды и Бхонсле из Нагпура, продолжали признавать власть пешва в Пуне, а к отдельным пешвам относились как к равным вождям, чье одобрение желательно, но не обязательно.

Принимая во внимание разобщенность сил маратхов и разнесенность их операций практически по всему континенту, неизбежным кажется, что они реагировали больше на местные возможности и проблемы. Вторжение маратхов в Ориссу и Бенгалию, которое в полной мере прочувствовал набоб Аливарди-хан в 1740-х годах и которое побудило его построить «ров маратхов» в Калькутте, было заслугой Бхонсле из Нагпура. Пешва возмутился и даже послал собственные войска в Бенгалию, чтобы отбить вторжение Бхонсле. После чего Нагпур начал игнорировать приказы из Пуны и, занятый вымогательством налогов в Ориссе и вдоль границы с низамом, перестал играть главную роль в совместных операциях маратхов.

В следующее десятилетие другие маратхи, а именно Малхар РаоХолкар из Индора и Джайяппа Скиндия из Гвалиора, победили в спорах о наследии среди раджпутов и распространили свои налоговые притязания на Раджастхан. В 1752–1753 годах они снова вмешались в запутанные дела Дели и выступали за ослепление и смещение тогдашнего императора. Осуществляя дальнейшую экспансию маратхов, Рагунатх Рао, брат пешвы Баладжи Баджи Рао (и сын Баджи Рао I), двинулся в Пенджаб в результате отступления афганцев после того, как Ахмед-шах Абдали разграбил Дели в 1756 году. В Лахоре, как и в Дели, маратхи были значимыми фигурами, тогда как в далеком Декане поражение низама в 1760 году не заставило пешва в Пуне беспокоиться за свои владения в Махараштриане.

Действительно, 1760 год считается «зенитом славы маратхов». Остановив мгновение во всей его славе, Джеймс Грант Дафф, автор классической «Истории маратхов» XIX века, неожиданно отдает дань образу династии прошлой эры таким высокопарным слогом:

Превосходство, которого добились маратхи, было славным и воодушевляющим. Их право на сбор дани было признано на берегах Колеруна (нижнее течение р. Кавери в Тамилнаде), а лошади Декана утоляли свою жажду в Инде. Народ маратхов гордился завоеваниями соплеменников…{325}

Мгновение славы было кратким. До конца года полководец пешва, только что победивший низама, повел основную армию на север, чтобы отвести угрозу повторного вторжения Абдали. Тот мог рассчитывать на поддержку афганцев, а также рохиллов, и победил могущественного (а потому все еще независимого) набоба Авадха. С другой стороны, Холкар, семья Скиндия и другие вожди маратхов собирали, как положено, растушую армию пешвы. Это была самая многочисленная и великолепная армия, когда-либо собранная маратхами, с современной артиллерией и «деканскими лошадьми» Даффа. В век, когда верность сект редко выходила за рамки политической выгоды, она могла сойти даже за всеиндийское войско, если бы оправдались надежды на появление единоверцев — раджпутов и Джетов.

Тем не менее Дели удалось отбить, и маратхи двинулись вверх по Джамне. 14 января 1761 года у Панипата, в ста километрах к северу от столицы и полей многочисленных решающих сражений (при Карнале, Тараине и Курукшетре), они наконец встретились с афганской армией. Пару часов казалось, что маратхи побеждают. Затем — очень своевременно — Абдали ввел в бой десятитысячный резерв кавалерии. Как он описал это в письме Раджу Сингху из Джайпура, «внезапно я ощутил дуновение победы и, по воле Аллаха, негодяи деккане были полностью разбиты… 40–50 тысяч кавалеристов и пехотинцев врага были скошены нашими безжалостными мечами»{326}.

По своему обыкновению, вскоре Абдали снова отступил. Банды сикхов грабили его груженные добычей караваны, когда он возвращался в Пенджаб. Такова была традиционная тактика маратхов. Если бы они предпочли ее открытому столкновению на холмах у Панипата, все для них могло сложиться удачнее. Лидеры маратхов быстро восполнили потери, восстановили свой авторитет в регионе, бывшем ранее под их властью, и заявили права на сбор налогов в других землях, например в государствах раджпутов. Но Панипат нанес престижу пешвы серьезный урон. Находящийся у власти Баладжи Баджи Рао скончался несколько недель спустя, предположительно от сердечного приступа. Хотя молодой наследник, Мадхава Рао, на краткое время восстановил власть, после его скоропостижной смерти в 1722 году начался такой запутанный кризис престолонаследия, что он продлился несколько поколений и лишил власть влияния. Императору Моголов и его правительству жилось не лучше. После Панипата он находился в подчинении у набоба Авадха. А что касается самого набоба, единственного князя Индии, вышедшего победителем из той битвы, пять лет спустя британцы усмирили его при Бакасаре.

«Никогда еще поражение не было столь полным и никогда еще катастрофа не вызывала такого ужаса», — писал Маунтстюарт Элфинстон о Панипате. Однако это не было очевидно в то время, и в течение следующих 20 лет политика Компании оставалась той же. что и в «огороженной» Бенгалии и в других поселениях в составе буферных государств, способных самортизировать все еще внушительный удар кулака маратхов. Лондонские директора Компании с глубоким неодобрением относились к военным затратам Клайва и Манро в Бенгалии и Авадхе. Вышло предписание о сокращении финансирования, а для Уоррена Гастингса в 1770-х годах было критично избегать внимания маратхов.

В редкие моменты единодушия и генерал-губернатор, и его советник обличали договор о союзничестве 1775 года, ускоривший Первую англо-маратхскую войну, как «безрассудный, неполитичный, несправедливый и несанкционированный». Несанкционированным он был потому, что правительство Бомбея заключило его без согласия своего начальства в Калькутте, несправедливым — потому, что не британское дело блуждать в лабиринте споров о наследовании титула пешвы, неполитичным — потому, что его швырнули в лицо политике невмешательства Гастингса, а безрассудным — потому, что Бомбею недоставало средств, чтобы выполнить свою часть договора. Поэтому Первая маратхская война не была продолжением Панипата или новой угрозой гегемонии маратхов. В значительной степени ее спровоцировали поспешные действия Бомбея.

Бомбей, хотя его торговое значение росло, все еще оставался политически и территориально незначительным по сравнению с Калькуттой или Мадрасом. Чтобы частично исправить ситуацию, губернаторы поочередно домогались двух соседних анклавов — острова Салсет и порта Бассейн, некогда португальских, но перешедших к маратхам (и оказавшихся вблизи от расползающегося Бомбея). Предложение о передаче острова и порта в обмен на помощь Рагунатху Рао, одному из претендентов на титул пешвы, военной силой численностью 2500 человек, было слишком привлекательным, чтобы его упустить. После переговоров документ был подписан в Сурате в 1775 году, и объединенная англо-маратхская армия вошла в Гуджарат и одержала несколько побед, пока не была остановлена порицанием из Калькутты.

Отрядам из Бомбея приказали вернуться в лагерь, а британский посол отправился в Пуну на переговоры с советом регентов при пешве. Он согласился отказаться от поддержки Рагунатха в обмен на компенсацию и уступку Салсета. Но ни одна из сторон не приняла эти условия, и в 1778 году Бомбей снова поспешил на помощь Рагунатху. На сей раз он собрал армию в 4000 человек, выдвинувшуюся из Бомбея и разбитую наголову на подступах к Пуне в Западных Гхатах.

Соглашение Вадгаона (1779), подписанное на месте в результате этого поражения, настолько напоминало сдачу, насколько это было возможно со времен предыдущей капитуляции Бомбея перед Аурангзебом во время «Могольской войны Чайлда». В Пуне совет регентов под контролем грозного Наны Пхаднависы выжал из своего успеха максимум и, усилившись, недолго наслаждался поддержкой Холкара, Скиндии и Гаиквада. В 1780 году ходили даже разговоры о великом альянсе, которого так страшились британцы, — союзе маратхов, низама и Хайдар Али из Майсура. На фоне Второй майсурской войны и нараставшей враждебности между Англией и Францией Уоррен Гастингс аннулировал Вадгаонское соглашение и снова вступил в прямые переговоры с Пуной. Шанс на примирение с Пхаднивисой был невелик, но возможность нарушить единство сторонников маратхов существенно возросла благодаря появлению на западном берегу британских сил, посланных сушей из Бенгалии.

В силу своей должности генерал-губернатора британских владений в Индии Гастингс был вовлечен во все индийские дела. Состояние Бомбея, хоть и вполне заслуженное, нельзя было игнорировать. Соответственно, в 1778 году Гастингс приказал шести батальонам сипаев отправиться через субконтинент в Гуджарат. Выступив с Бенгальского мыса в Авадхе, они добирались до западного берега большую часть года, но их прибытие, как и в случае армии, посланной по суше в Мадрас по следам триумфа Хайдара Али в Полилуре, существенно изменило расстановку сил.

Когда переговоры с Пуной провалились, Г&иквад, чье положение в Гуджарате было наиболее уязвимым, решил испытать судьбу. Между тем Махаджи Скиндия был глубоко шокирован, когда выяснилось, что самому сердцу его земель, в ста километрах к северу от Малвы, угрожает другая армия из Бенгалии. Их скалолазы даже забрались на утесы Гвалиора и захватили крепость, что считалась до сих пор самой неприступной твердыней Индии. Дома дела у маратхов пошли лучше, и, хотя их побили при Ахмадабаде в начале 1780-го, в 1781 году им удалось успешно отбросить британцев, двигавшихся через Гхаты к Пуне.

Тогда уже Скиндия попытался выступать миротворцем, а Гастингс, взбудораженный успехами Хайдара Али в Карнатаке, тоже собирался завершить противостояние. Поэтому враждебные действия окончились в 1781 году, а мирный договор, подписанный в Салбае, был ратифицирован в 1782–1783 годах. Первая маратхская война, как и первые две майсурские, не дала никаких территориальных приобретений ни одной из сторон. Маратхи, однако, сохранили свободу действий и обязали британцев отказаться от поддержки Рагунатха Рао. Гастингс, с другой стороны, мог поздравить себя с тем, что помог выпутаться Бомбею, продемонстрировал потенциал Британии наносить удары практически по всей Индии и добился того, что переговоры также урегулировали отношения Британии и маратхов с низамом, Майсуром и Францией. Это он считал основным итогом сделки.

Учитывая, что мир продлился четверть столетия, надежды Гастингса на долгое перемирие были обоснованными. Но миром англичане обязаны прежде всего поколению выдающихся вождей маратхов, правивших в середине 1790-х годов. Нана Пхаднависа, брахман, которого даже британцы признавали самым проницательным политическим лидером своего времени, продолжал контролировать Пуну до 1796 года. Когда юный пешва, от чьего имени он правил, вошел в возраст, его телохранители просто стали тюремщиками, а Пхаднависа сохранил власть. Он сражался по примеру Типу, в том числе не слишком активно поддерживал Корнуоллиса в ходе Третьей майсурской войны и совершил ряд территориальных приобретений в Карнатаке. Важнее то, что ему удалось устранить угрозу своему положению со стороны других вождей маратхов.

Это были Холкары из Индора, чьи основные владения в Малве переживали нечто вроде золотого века под властью Ахальябхаи, невестки Малхар Рао Хол кара. Судя по их переписке, Малхар Рао всю жизнь целиком полагался на мудрость юной Ахальябхаи. Он скончался в 1766 году, его никчемный сын, муж Ахальябхаи, умер раньше, а после умер и не менее никчемный внук. У Ахальябхаи не осталось очевидных конкурентов. Пол все равно не позволил бы ей наследовать трон, если бы она не выказала экстраординарные способности, завоевав уважение подданных и союзников, включая Пхаднавису Примерно за 30 лет твердого и сострадательного правления она принесла мир и процветание в южную Малву. Для администрации маратхов, напротив, ее правление было немногим лучше узаконенного вымогательства. Правление Ахальябхаи характеризовали «умеренные налоги и почти сакральное уважение к правам местных деревенских чиновников и собственников». Сэр Джон Малкольм, британский служащий, напрямую заинтересованный в заселении центральной Индии и собиравший устные воспоминания о ней в 1820-х годах, видимо, был не на шутку очарован ею:

Местные жители Малвы… считают ее святой и называют аватарой, или инкарнацией, Божества. Наиболее рациональным объяснением этого можно считать ее характер. В своей узкой сфере она является одним из лучших и наиболее идеальных правителей, существовавших когда-либо{327}.

Позднейшие биографы называют ее «царицей-философом», отсылая, вероятно, к «царю-философу» Бходжу, чья столица Дхар находилась на расстоянии недолгой прогулки верхом от излюбленной резиденции Ахальябхаи около Нармады, в священном городе Махешвар. Построенные при ней крепости и дороги обеспечили Малву дополнительной защитой, а покровительство храмам и другим религиозным учреждениям, даже в Варанаси и Дварке (Гуджарат), прославило ее по всей Индии. И слава ее жива до сих пор. «Сегодня в Малве у нее репутация святой, — сообщает современный автор. — Таков результат хорошего, честного правления»{328}.

По контрасту, ее современник и северный сосед Махаджи Скиндия редко покидал седло. Он также правил более 30 лет, охромел в битве при Панипате и за это время завоевал больше северных земель, чем любой другой маратх. В конце концов, хоть и не без потерь, он утвердил Пвалиор в качестве крепости Скиндиев, вернул Дели и Агру, сделал действующего императора ставленником маратхов и выступал гарантом салбайского договора от лица всех маратхов. Позже он нанес серьезное поражение афганским рохиллам, а в 1790 году практически уничтожил раджпутов Джайпура и Джодпура. Их территории еще не оправились после опустошения, когда в 1820-х годах полковник Джеймс Тоуд, исследуя те же «поселения» в Раджастхане, которые изучали в Майсуре Томас Манро, а в центральной Индии — Джон Малкольм, впервые открыл своих любимых раджпутов.

Выдающийся успех Махаджи был основан на созданной им профессиональной армии под командованием графа Бенуа де Буаня, француза и ветерана Английской компании. Он набрал несколько бригад пехоты и артиллерии под началом европейцев, в основном из мусульманских и раджпутских наемников, которых предпочитала Компания. Результат оказался весьма впечатляющим. Но наемники стоили дорого, и, в случае задержки выплат, возникали сомнения в их верности. Превосходство Махаджи на севере, как и среди товарищей-маратхов, достигалось той ценой, которую едва могли себе позволить его наследники, и такими способами, которым они едва могли следовать.

Когда Махаджи умер в 1794 году, он вел в Пуне переговоры с Пхаднависой по поводу признания пешвой его заслуг и выплаты компенсации за содержание его войска. С его смертью начался быстрый упадок маратхов. В следующем году умерла Ахальябхаи, а ее наследник из Холкаров открыто оспорил превосходство Скиндии. Затем в 1796 году бессильный, но все еще необходимый пешва совершил самоубийство. Потомства он не оставил, поэтому для рода Рагунатха Рао вновь открылась возможность прийти к власти. Четыре года Нана Пхаднависа выступал судьей в этом крайне запутанном деле. В результате Баджи Рао II, старший сын Рагунатха, был признан пешвой при поддержке наследника Махаджи, Даулата Рао Скиндии. Но в 1800 году, когда умер сам Пхаднависа, «правительство [Пуны] лишилось мудрости и умеренности». Вскоре Пуну охватила война между Ясвантом Рао Холкаром и Даулатом Рао Скиндией за контроль над новым пешвой. Холкар вышел победителем в напряженном сражении. Новый пешва Баджи Рао II, отчаявшись сохранить независимость, бежал через Гхаты к побережью, в распростертые объятия британцев.

Бомбей обнадежил Баджи Рао обещанием помощи. Зная воинственность генерал-губернатора Ричарда Уэллсли, опальный пешва вряд ли остался разочарован. По договору Бассейна (1803) Британия брала на себя ответственность за восстановление власти Баджи Рао в обмен на его содействие, оплату нахождения английских солдат на своей территории, присутствие британского резидента в столице и все остальные ограничения, связанные с привычной ролью «второстепенного союзника». Артур Уэллсли, после побед в Майсуре, был послан на север для завершения новой фазы дигвиджайи своего брата и должным образом охранял пешву в Пуне. «Этот факт представлял собой конец государства маратхов как независимой силы. Окончилась история британским завоеванием на деньги завоеванной территории»{329}.

Финальная фаза

Вторая маратхская война была спровоцирована британцами, предположительно от имени пешвы, чтобы помешать оппозиции маратхов присвоить себе власть пешвы. Однако намерение маратхов, особенно Скиндиев, состояло в том, что война, словами генерал-губернатора, заложит «основание для империи в Азии». Ричард Уэллсли. к слову, предвидел империю, а не доминион или владения, в Азии в качестве противовеса чисто индийской ситуации. Когда англичане двинулись дальше на запад и север, казалось, что судьба может завести их куда угодно. Менее упрямые, вроде Томаса Манро, считали, что после Второй маратхской войны «мы теперь абсолютные хозяева Индии».

Хотя война продолжалась менее года (1803–1804), она уничтожила власть маратхов и привела к торжеству Британии по всей северной и центральной Индии. В Декане к югу от Нармады Артур Уэллсли нанес поражение армиям Скиндиев при Ассае, в битве, которую будущий герцог считал более трудной, чем битва при Ватерлоо. Затем он повторил этот успех с Бхонсле при Аргаоне. Удивительно то, что бенгальская армия под командованием генерала Джерарда Лейка наткнулась на севере на силы Скиндиев. Оставшись почти без европейских офицеров, Скиндии тем не менее достойно проявили себя в финальной битве при Ласвари. Но потом Лейк занял Дели, обрушился на Агру и сместил императора Моголов (Шаха Алама, унылого и слепого 80-летнего старца в лохмотьях, в котором трудно было узнать того лихого князя, который назначил Клайва своим диваном). В других сражениях англичане лишили Нагпура Бхонсле Ориссы, а Скиндиев — остатков территорий в Гуджарате. В виде эпилога Холкар, а потом и Джат Раджа из Бхаратпура (около Агры) оказали упорное сопротивление и поставили в затруднительное положение силы генерала Лейка, прежде чем их принудили к повиновению.

Это был не совсем конец маратхов. Дорогая кампания Ричарда Уэллсли весьма смутила чиновников в Лондоне. Самовольный удар по Холкару стал последней каплей. Уэллсли с позором отозвали из Индии, и его планы по колонизации центральной и западной Индии так и не воплотились в жизнь. Тем не менее Дели, Агра и дельта Ганга — Джамны стали новым форпостом Британии на северо-западе.

Новая британская граница предположительно проходила на севере по Джамне, хотя некоторые вожди с земель между реками Джамна и Сатледж (Сатледжские княжества) предложили вступить в союз с генералом Лейком. Это повлекло за собой потенциальный конфликт англичан с Ранджитом Сингхом, юным лидером сикхов, отличившимся в отражении атак афганцев, потомков Ахмед-шаха Абдали. С тех пор как Ранджит оккупировал Лахор, он проводил политику завоеваний и альянсов, напоминавшую британскую. В 1805 году он укрепил центр сикхов в Амритсаре и обрел возможность превращать религиозное покровительство в политическую силу. Свой личный авторитет он распространил почти на весь Пенджаб, включая некоторые из «государств Кис-Сатледжа», как называли их англичане. Но пока царство Ранджита, как и Типу, впитывало в себя европейские черты и представляло угрозу Британии, сам Ранджит слишком трезво смотрел на вещи, чтобы брать на себя риск войны. По Амритсарскому договору 1809 года он уступил эти государства Кис-Сатледжу, поэтому Сатледж, а не Джамна, стал англо-сикхской границей. В обмен Ранджиту гарантировали признание Британией его независимой власти «раджи Лахора». Банальности о дружбе и невмешательстве для разнообразия не нарушались в течение следующих 30 лет. Раджа Лахора был сравнительно свободен от Британии и превратился в Магараджу Пенджаба, основателя наиболее выдающегося неколониального государства Индии.

В других местах результаты Второй маратхской войны были менее значительными. Британия сохранила свои завоевания в дельте Ганга — Джамны, в основном благодаря Скиндиям, чьи амбиции в дальнейшем сдерживались союзническим договором. Но из центральной Индии и Раджастхана пришлось уйти и отказаться от всех притязаний. Возможно, британцы пребывали в шоке от собственных завоеваний и точно были обеспокоены растущими затратами. Предсказуемым результатом стал хаос. Вожди маратхов, истощенные, опозоренные и глубоко оскорбленные расширением британских границ, вернулись к беспорядочному грабежу. Многие их отряды, жаждавшие оплаты, ушли в банды мародеров, так называемых пиндаров. Хроническое беззаконие распространилось от Малвы, от Берара Бхонсле, от Раджастхана в сторону Декана, Хайдарабада, британской Дельты. Вот четкий результат британской политики, или ее отсутствия — анархия, которая взывала к дальнейшему вмешательству.

Оно пришло в 1817 году в виде честолюбивой военной силы, призванной покончить с пиндарами. Вожди маратхов были вынуждены поддержать эту операцию. Но когда они увидели политические приготовления к ней и массовую мобилизацию, то убедились, что цель атаки — не только пиндары, но и они сами. Подозрения укреплялись, когда стали известны условия нового договора с Британией, недавно навязанного пешве. Он был гораздо более жестким, чем Бассейнский договор, и включал пункт, по которому пешва отказывался от любых притязаний на главенство над другими вождями маратхов. Власть пешвы. средоточие их лояльности, была важна для маратхов, хотя они постоянно о ней злословили. Особенно они ценили самого пешву Баджи Рао II. Под предлогом сбора войск для участия в операции против пиндаров Баджи Рао внезапно обратился против британского контингента в Пуне. Английская резиденция была разрушена до основания, а резидент — будущий историк Маунтстюарт Элфинстон — с трудом сбежал. Затем армия пешвы промаршировала мимо казарм англичан. Ей дали отпор, и, пока подходило подкрепление британцев, пешва покинул поле боя. Он находился в бегах до середины 1818 года, и за это время его земли систематически завоевывали.

Похожее восстание наместника Бхонсле в Нагпуре привело к схожим результатам. По ставшей привычной процедуре несовершеннолетнего назначили магараджей сократившегося государства Нагпур и обременили всеми атрибутами отношений с Британией. Для пешвы, уже имевшего статус подчиненного союзника Британии, такого доброго отношения не нашлось. Его земли аннексировали, а когда он наконец был схвачен, его осудили и отправили в комфортабельную отставку в британскую Дельту. Место проживания пешвы было избрано рядом с Канпуром. Там он и умер в 1851 году. Его приемный сын Нана Сахиб был извлечен из безвестности и поднял флаг пешвы во время восстания 1857 года.

Пиндарская и Третья маратхская войны завершили долгое неповиновение маратхов. В Махараштре только в маленьких государствах Колхапур и Сатара, где правили потомки самого Шиваджи, оставались следы автономии. На раджпутов Раджастхана, как и на уцелевших маратхов в центральной Индии, распространялся статус подчиненных союзников или «княжеских государств». «Британское политическое господство признали по всему субконтиненту, за исключением Ассама, Синда и Пенджаба, — замечает Пендерел Мун. — Так начался Pax Britannica»{330}.

Глава 17

PAX BRITANNICA

1820–1880 гг.

«Сикх транзит глория»

В отличие от похождений Наполеона в Египте, британское завоевание Индии себя окупало. Хотя Ост-Индская компания после 1776 года все больше контролировалась и чуть ли не напрямую управлялась британским правительством, она все же оставалась концерном, далеким от офисных зданий на Лиденхолл-стрит в лондонском Сити, где сидели первые ее акционеры. Компания располагала кораблями и грузами, нанимала для их сопровождения войска, ее бюджет был хорошо сбалансирован, так что с ней приходилось считаться. До 1760 года прибыль значительно превосходила затраты. Но в последние десятилетия XVIII века, по мере того как войск требовалось все больше, коммерческая выгода терялась. Прибыль от компенсаций, податей и арендной платы от индийских государств и налоги с территорий, подчиненных непосредственно Компании, стали главным источником ее доходов, а значит, и всех британских владений. Pax Britannica.

Завоевания и захват земель со временем приносят несомненный доход, но сами по себе они затратны. Пиршество британских побед прерывалось периодами экономии, когда участники застолья отодвигали тарелки, вставали и заявляли, что уже, пожалуй, достаточно. Такие перерывы делались в основном для оценки силовых решений в отношении новых территорий и пересмотра, обычно в сторону ужесточения, финансовых требований, так называемых платежных соглашений. Действие этих соглашений на экономику сельскохозяйственной Индии оказалось весьма значительным. Здесь можно отметить, что порядок и стабильность, которые неизбежно приносило британское правление, стоили недешево. В этом смысле термин «Pax Britannica» (британский мир) логичнее переделать в «Тах Britannica» (британский налог).

Конечно, Pax Britannica не сулил устойчивый мир ни Индии, ни другим британским владениям. Чтобы увеличить доход с земель, приходилось защищать границы. Разоренные поселения жителей лесов и гор исключались из облагаемых налогом зон, а зоны эти требовалось распространить до самых дальних гор, лесов и болот. В том, что с началом века приступили к массовой вырубке лесов субконтинента{331}, «британский топор» сыграл роль не меньшую, чем «британский налог» в разорении сельскохозяйственной экономики колониальной Индии. Экономической политике империи сопутствовали вооруженные конфликты по внешним политическим границам и по внутренним экологическим. За период, который признан временем Pax Britannica, — от наполеоновских войн до Первой мировой войны — не было ни года, чтобы британские вооруженные силы не оказались вовлечены в какой-либо конфликт.

В этой печальной статистике видное место занимает Индия. Непосредственно перед тем, что генерал-губернатор изволил назвать усмирением 1818 года (Третья англо-маратхская война), британский корпус из Индии вторгся в Индонезию и Непал. В Индонезии делами заправляли Нидерланды, под властью Наполеона оказался остров Ява, а главный султан острова «имел дерзость осквернить» дальнюю Айодхью, то есть Джакарту. Томас Стэнфорд Раффлз, назначенный генерал-губернатором острова, назвал Яву ост-индской Бенгалией. Его очень обрадовали обнаруженные на Яве древние надписи и памятники индийской культуры. Он решил, что Ява может стать отличным плацдармом для создания еще одной Британской Индии. Но вышло иначе. После Ватерлоо Яву вернули голландцам, и Раффлз отправился на другой плацдарм в Юго-Восточной Азии, а именно в Сингапур.

Британо-гуркхская война с Непалом (1814–1816) прошла менее ожесточенно, но принесла Британии горные районы, которые ныне находятся в штате Химачал-Прадеш и на северо-западе Уттар-Прадеша. В отличие от Явы, эти районы Британия удержала, и хотя доходы с них оказались ничтожными, британцы быстро оценили привлекательность дальних Гималаев. В 20-х и 30-х годах XIX века там были основаны отличные «горные станции», такие как Наинитал, Муссури, Дехрадун и, конечно, Симла. Один из лучших военных историков назвал эти поселения колыбелью политического безумия, охватившего весь Индостан{332}.

Продолжая историю конфликта, через шесть лет после «усмирения», из-за вторжений бирманцев в Ассам началась Первая бирманская война. Возвращаясь из похода, армия завернула в Рантун. Ассам присоединили по частям с 1826 по 1838 год. В это время британские войска подавляли мелкие восстания в долине Брахмапутры и совершили поход в горы Кхаси. В то же время, в 1825–1826 годах, вторично пришлось осаждать, а затем брать штурмом джатскую крепость Бхаратпур возле Агры. В 1830–1833 годах народы Ориссы бунтовали беспрерывно. В 1830 году потребовалось новая военная операция в Майсуре, чтобы дать отпор правительству махараджи Вадияра. В 1834 году последовало вторжение в горы Курга, которое закончилось присоединением этой области на юго-западе Карнатаки. И все это, нужно заметить, уместилось в 20 лет, которые принято считать периодом мира и консолидации.

Если обернуться назад, может действительно так показаться. Кампании 30-х годов выглядят жалкими потугами в сравнении с войнами 40-х, не говоря уже о горнилах 50-х. Все войны 40-х годов разгорелись на северо-западе субконтинента. Земли, которые впоследствии отошли к Республике Индия, находились под прямым или косвенным управлением Британии. Теперь настала очередь земель, впоследствии отошедших к Пакистану.

Когда Ранджит Сингх — сикхский раджа Лахора — был после Второй маратхской войны отстранен от управления сикхскими княжествами на реке Сатледж, британская экспансия перехлестнула водораздел между Гангом и Индом и достигла сегодняшней индо-пакистанской границы. Это случилось в 1809 году, пиршество завоевания северо-запада продолжилось через поколение. К 40-м годам XIX века британская власть в Бенгалии насчитывала уже 90 лет, в Майсуре — 50. Пенджаб, Синд, Кашмир и Пограничье вряд ли можно назвать запоздалой находкой, поскольку Уэллсли «положил глаз» на Пенджаб еще на рубеже столетия. Но его опыт колониального управления в то время был куда менее богатым и, пожалуй, гораздо менее болезненным. Если вспомнить алчность Клайва в Бенгалии в первые годы британской власти, вспомнить, как Ост-Индская компания и сипаи сражались за наследие Великих Моголов, вспомнить военные и религиозные предательства во время вспышек насилия 1857 года— станет понятно, что у народов северо-запада сложилось не лучшее мнение о британском владычестве.

Они вовсе не собирались терпеть англичан или сотрудничать с ними. Но за долгую историю этих краев слишком часто через них прокатывались волны завоевателей и мигрирующих народов. И местные, в большинстве своем мусульмане, к XIX веку стали относиться к подобным явлениям прагматично. На северо-западе сикхи, как и мусульмане, легко приняли условия колониального правления. В отличие от многих индусских народов остальной Индии, они даже предпочли подписать мирный договор. Правда, в 40-х годах этого еще не произошло. Если большая часть того, что ныне называется Индией, очутилась под властью Британии посредством договоров или аннексий, то большая часть того, что ныне называется Пакистаном, была просто завоевана. Сражения здесь проходили чаще, потери были тяжелее. Северо-западный придаток британских владений достался завоевателям самой кровавой и самой сомнительной ценой.

В безумном порыве коммерческих амбиций и стратегической паранойи британские власти в 1830 году поручили генерал-губернатору лорду Уильяму Бентинку открыть на реке Инд пароходную навигацию и в то же время избавить Британскую Индию от угрозы со стороны царской России, осуществлявшей экспансию в Среднюю Азию. Несколько миссий отправились вверх по реке и в глубь материка, в Пенджаб, Афганистан и ханства Средней Азии. Писались многочисленные отчеты, публиковались красочные рассказы, предъявлялись новые «географические открытия». Осторожные умы предупреждали, что Инд уже давно «открыт», насколько позволяет его непостоянная глубина и блуждающие грязевые отмели, а говорить о русском вторжении несколько преждевременно. Они заявляли, что набеги скорее усилят враждебность местного населения. Но близкий Афганистан дразнил фантазии бюрократов и амбиции штабных генералов.

В то же время концепции Афганистана как отдельной и независимой политической единицы, а не просто буферной зоны на индо-персидской границе, недоставало твердости. С одной стороны, Кабул в самом деле был пограничной провинцией Великих Моголов. Но большая часть того, что стало Афганистаном, обычно находилась под властью персов или узбеков. Еще недавно изменчивое царство Ахмад-шаха Абдали опиралось на завоевания в Индии и все равно не продержалось долго. К 1814 году внуки шаха, один из которых уже был ослеплен, бежали из Афганистана. Сперва они закрепились в сикхском княжестве в Лахоре. Там, стараниями главным образом шаха Шуджи (зрячего), Ранджит Сингх заполучил алмаз Кохинур в обмен на защиту и покровительство. Драгоценный камень сыграл роль отнюдь не семейного проклятия, а скорее, спасительного талисмана. В 1833 году Ранджит Сингх вместе с британцами помогал шаху Шудже вернуть царство. Но попытка оказалась неудачной. Вскоре в Кабуле обосновался Дост Мухаммед, глава соседнего пуштунского клана.

Другое британское посольство в Кабуле в 1837 году хорошо отзывалось о Дост Мухаммеде. Британцы поспешили поддержать его в претензиях на Пешавар, вскоре отнятый у афганцев Ранджит Сингха. Предполагалось, что взамен Дост Мухаммед станет союзником британцев против Персии и России. Британцы очень старались, поскольку до них дошли сведения о том, что в Кабул явился русский посланник, предложивший Дост Мухаммеду от имени своего повелителя поддержку против Ранджит Сингха, если англичане это сделать откажутся.

Отчет об этих событиях кружок «безумных политиков» свалил на лорда Окленда — самого нерешительного из генерал-губернаторов — в его летней резиденции в Симле в 1838 году. Предположение о том, что Дост Мухаммед может заручиться поддержкой русских, подкреплялось «необоснованными претензиями» и «возрастающими амбициями, губительными для мира на границе с Индией». В великой спешке был заключен союз с Ранджит Сингхом и изгнанным шахом Шуджой. Дост Мухаммеда следовало сместить. На его место должен был сесть шах Шуджа. Для верности был организован еще и британский корпус, которому заодно поручили собрать контрибуцию с сикхов и афганцев. Эта «Индская армия» насчитывала около 20 000 человек, и примерно вдвое больше невоенных обеспечивали ее продвижение. В начале 1839 года они прошли 1500 км по испещренной оазисами пустыне, опустошили местные поля, прежде чем вскарабкаться в горы, в Боланский проход, откуда почти никто из них не вернулся.

Первая афганская война считается самым крупным поражением британцев на Востоке вплоть до самой Второй мировой, когда японцы, ровно через сто лет, высадились в Малайе и захватили Сингапур. И в обеих этих войнах большую часть солдат и большую часть погибших составляли индийцы, а не британцы. Человеческая трагедия Индии скрыта под грудой имперской спеси Британии. Даже те сипаи, которым посчастливилось пережить поход на Кабул, вернувшись в Индию, часто становились изгоями. «Это убивает меня!» — восклицал Сита Рам. сипай-брахман, который попал в плен, а затем бежал в Индию и был представлен как «надежный свидетель событий»{333}. В Афганистане Сита Рам был рабом, большинство его товарищей насильно обратили в ислам, они потеряли свой кастовый статус, нарушив запрет покидать Индию. Выжившие подверглись такому остракизму, что «я почти жалел, что не остался в Кабуле, где ко мне были не столь беспощадны»{334}. Та же предвзятость по отношению ко всему «заморскому» привела к небольшому мятежу во время Бирманской войны. Но в Афганистане ущемленное кастовое сознание не исцелилось бальзамом побед, восстановление статуса не было оплачено новыми завоеваниями. Служба в войсках Ост-Индской компании вдруг перестала быть престижной. Преданность делу компании стали проявлять реже, зато больше внимания уделялось условиям службы.

Хуже того, в запруженных телами теснинах реки Кабул красные от крови воды смыли миф о непобедимости солдат Компании, дисциплине армии и храбрости офицеров. Скорое новое вторжение и тяжкие карательные меры до некоторой степени восстановили бы британскую гордость, но, поскольку страна была опустошена до крайности, вставал вопрос о политической мудрости или, вернее говоря, о безумии «глиняных идолов» из Симлы и Калькутты, отдававших подобные приказы.

Завоевание и присоединение Синда в 1843 году — побочный результат нового вторжения в Афганистан — этих сомнений не рассеяло. Генерал-майор сэр Чарльз Нейпир мудро заметил: «У нас нет права захватывать Синд». Но даже он «втравливал» (его собственное слово) жителей Синда во враждебные действия, а затем со всей возможной грубостью проводил то, что называл «дозой очень выгодного, полезного, человечного жульничества». Он пачками нарушал договоры, заключенные им же самим с эмирами Синда. В Британии его методы повсеместно осуждали. Существует история о том, как Нейпир отправил известие о своей победе с помощью одной из самых коротких телеграмм: «Синдство совершено». На самом деле, такой заголовок напечатал английский юмористический журнал «Панч», поскольку Нейпир действительно совершил настоящее свинство, расположив к себе эмиров, а потом отняв у них владения. В Англии по этому поводу поднялась буря критики{335}. Впоследствии Синд, хотя в Карачи и построили морской порт, не мог обеспечить доходов, на которые рассчитывал Нейпир. Хуже того, людям наподобие сипая Ситы Рама он доставил новые огорчения, поскольку большая часть Синда находилась за Индом и служба в его гарнизонах грозила проклятием — потерей касты. А компенсация за «заморскую» службу уже не полагалась, поскольку теперь это была британская территория. Неудивительно, что в бенгальских отрядах, отправленных в Синд, то и дело вспыхивали мятежи.

Маунтстюарт Элфинстон, возглавивший первое британское посольство в Афганистане в 1809 году, затем последний британский резидент при дворе пешвы в 1816-м, еще позже написавший превосходный труд по истории Индии, сравнивал поведение британцев в Синде после афганского похода с драчуном, которого на улице поколотили и он идет домой бить жену. Но если Британия — драчун, Синд — его несчастная жена, а Афганистан — улица, то хозяин улицы — Лахор. Чтобы не злить Ранджит Сингха, Дост Мухаммеда рисовали злобным врагом. Чтобы не пересекать сикхское царство в Пенджабе, «Индская армия» совершила тяжелый переход через Афганистан. Чтобы не допустить синдо-сикхского союза, пришлось сместить эмиров. Совершалось неслыханное — британцы ходили на цыпочках вокруг индийского правителя. Ранджит Сингх для прибоя британских завоеваний оказался утесом пенджабского гранита.

Подписав в Амритсаре договор о ненападении с британцами в 1809 году, Ранджит создал царство, скорее даже империю, которую один из путешественников описал как самое чудесное место на земле{336}. Объединив Пенджаб, он достиг удивительных успехов в примирении мусульман, индусов и сикхов. Затем «раджа Лахора» заявил права на Мултан и Пешавар, завоевал большую часть горных княжеств Пенджаба и занял Кашмир. В 1836 году один из его вассалов, принадлежавший к народу догров, пересек соседний Ладакх по западной оконечности Тибетского плоскогорья. Оттуда в 1840 году, являя редкий пример агрессивности индийцев за пределами родины, Зоравар Сингх, генерал догров, фактически вошел в самый Тибет. Подобно действиям «Индской армии» и почти в то же время, этот поход сперва имел успех, затем окончился сокрушительным поражением. В разгар зимы на высоте 5000 метров над уровнем моря 6000 обмороженных догров столкнулись с китайским воинством, вдвое более многочисленным и гораздо лучше одетым. В тот трагический день «большая половина войска не могла удержать в руках оружия». Кто мог бежать — бежал. Китайцы не стали утруждать себя погоней, «зная, что безжалостная стужа не отпустит никого»{337}.

Конечно, это были незначительное поражение и незначительная стужа, по сравнению с разгромом наполеоновской армии в России тридцатью годами ранее. Неудача в Тибете вряд ли сказалась на боевом духе армии в Лахоре, и, подобно давно забытому Канишке, повелитель сикхов все-таки шагнул в Гималаи. Как современники и могущественные противники Британии, Ранджит и Бонапарт напрашиваются на сравнение. Французский путешественник назвал безобразного сикха маленьким Наполеоном. Британцы вторили ему, признавая обоих военными гениями. Более того, «сикхская монархия была наполеоновской по своему внезапному возвышению, блестящему успеху и полному разрушению»{338}. Сравнение особенно уместно из-за той готовности, с которой Ранджит пользовался услугами бывших наполеоновских офицеров. Ему служили генералы Авитабиле и Вентура, полковники Кур и Аллар и целая группа офицеров, сменивших пехоту и артиллерию на сипайскую армию Ост-Индской компании. «По выправке, оружию, организации, тактике, обмундированию, системе оплаты, устройству лагеря, порядку следования регулярные части сикхской армии сильно напоминают армию своих противников (британцев). В самом деле, в бою отличить сипая в алом мундире от сикха в алом мундире можно только по цвету пояса»{339}. Это была пенджабская армия с сикхским ядром. «Наряду с мусульманами, индусами-дограми, джатами и раджпутами больше половины сикхской армии составляли… сикхи, и их число достигало 50 000 человек»{340}. Среди государственных советников и высших чинов тоже преобладали сикхи. В государстве Ранджита, особенно в армии, религия сикхов служила средством достижения такого самоосознания и единства цели, какое было характерно для структур Ост-Индской компании и делало влияние Британии столь значительным.

Трезво оценивая возможности друг друга, Лахор и Калькутта старались избегать прямых столкновений. К удовольствию британцев, Ранджит восхищался их методами управления. К удовольствию Ранджита, удачливые генерал-губернаторы спешили принести ему дань уважения и свои заверения в безопасности границ. Но в 1839 году, едва совместное афганское предприятие сдвинулось с мертвой точки, Ранджит умер. При жизни он осчастливил многих жен и еще больше других женщин, так что без наследников он не остался. Но его правление было столь единоличным, а власть столь абсолютной, что в государстве не имелось даже институтов передачи власти и утверждения наследника. Когда двор раскололся на враждебные фракции, каждая из которых стояла за своего кандидата, власть вернулась в первоначальную среду — в армию. В 1843 году, когда был убит уже второй со времени смерти Ранджита махараджа, началось настоящее кровопролитие. Не секрет, что британцы готовились к вторжению и, конечно, готовы были воспользоваться хаосом. Отправка 32 000 солдат на судах по Сатледжу, якобы для защиты сикхских княжеств от беспорядков, выглядела вызывающе. Сикхская армия надеялась только на себя, а претенденты на трон ожидали поддержки извне, в том числе от британцев, скорее всех готовых вступиться за нужного кандидата. Неизбежное столкновение произошло в конце 1845 года, когда с востока подошла еще одна британская армия. Сикхское войско перешло Сатледж ей навстречу.

Первая сикхская война началась с двух ожесточенных сражений вблизи Фирузпура. Британцы балансировали от поражения до победы дорогой ценой, чему способствовал один из сикхских предателей-придворных с собственной армией, которая в 1846 году использовалась при Аливале и Собраоне. Во втором случае потери сикхов составили 10 000 человек, а у британцев полегли 2400. Заманчивому, но затратному штурму Лахора британцы предпочли подписание мира на условиях выплаты контрибуции, частичной аннексии, сокращения сикхской армии и других мер безопасности.

Аннексия включала часть Пенджаба, так что граница британских владений отодвигалась от Сатледжа до реки Биас. Вдобавок взамен части контрибуции Британия занимала Кашмир со всем горным краем между Биасом и Индом. Затруднившись удерживать власть над столь обширным регионом, британцы продали его Гуляб Сингху, радже Джамму из народа догров, бывшему даннику Ранджита. Потеряв повелителя во время недавних беспорядков и став посредником на мирных переговорах в Лахоре, Гуляб Сингх сменил сикхских сеньоров на британских.

Так образовалось княжество Джамму и Кашмир, которым потомки Гуляб Сингха будут владеть на правах махараджей до 1947 года. Продажу целого индийского государства за три четверти миллиона фунтов резко критиковали, особенно когда стало очевидно его исключительное стратегическое значение для Британской Индии. Но особенность индусского правления в Пенджабе, среди мусульманских государств, осталась незамеченной. Чаще всего мусульмане управляли индусским населением, как в Авадхе, Хайдарабаде и много где еще. Не было причин думать, что власть индусов над мусульманами таит в себе взрывоопасный потенциал. Так считали целое столетие, на протяжении которого Кашмир наслаждался миром и процветанием, какое редко встречалось под властью сикхов или афганцев.

Как победа Корнуоллиса над Типу в Третьей майсурской войне оказалась лишь прелюдией к «охоте на тигров» Уэллсли в Четвертой, так и за Первой сикхской войной вскоре последовала Вторая. Обстоятельства, однако, изменились. После Первой сикхской войны часть британских войск, британский резидент и самые активные его помощники, оставленные в Пенджабе для образования совета регентов и управления им, действовали от имени нового махараджи Дхалип Сингха. Считалось, что только так может сикхский двор устоять против мятежников в армии, не говоря уже о других, менее дисциплинированных войсках.

В этом случае британское присутствие расценили как оккупационное, и начались беспорядки. Однако британцы продолжали придерживаться своего курса. В 1848 году гарнизон махараджи в южной части Мултана взбунтовался. Были убиты двое англичан, некстати там оказавшиеся. Сообщение о подходе крупных британских войск на ситуацию не повлияло. Но в 1848 году в Индии появился новый генерал-губернатор. Это был лорд Дальхузи, модернизатор и властный трудоголик, не скрывавший, что Индия должна служить расширению британского влияния, несмотря ни на какие протесты. Мултанский мятеж как раз был одним из таких протестов. Если быстро его подавить, это послужит укреплению существующего режима. Если оставить без внимания, он расползется на весь Пенджаб. Тут же значительные силы были сосредоточены вдоль сикхской границы, готовые к полномасштабному вторжению, если таковое потребуется. За вторжением должна была последовать аннексия.

Так и случилось. За четыре месяца мятеж распространился по всему Пенджабу Мятежники призывали на помощь афганцев. Положение войск и чиновников, уже находившихся в Пенджабе, стало опасным — мог случиться второй Кабул. И снова возле Фирузпура крупная британская армия перешла Сатледж, затем Рави и Чинаб. В начале 1849 года сражение при Чилианвале, на реке Джелум было объявлено сикхами победой. Хотя британцы считали иначе, они потеряли в этом бою 3000 человек, больше, чем при Полируре, самом тяжелом поражении войск Ост-Индской компании на субконтиненте. Отыгрались они через месяц, в битве за Гуджарат. Британцы принудили сдаться армию сикхов, что дало Дальхузи повод для аннексии. «29 марта 1849 года махараджа Дхалип Сингх в последний раз в жизни провел прием, на котором латинскими буквами подписал документ об аннексии и стал британским пленником. «Покров величия», поднятый махараджей Ранджит Сингхом, канул в прошлое»{341}.

Одно из условий Лахорского соглашения касалось «драгоценного камня, именуемого Кохинур, который взят у шаха Шуджи аль-Мулька махараджей Ранджит Сингхом. Сей камень махараджа Лахора должен отдать королеве Английской». Этот камень потерял Джон Лоуренс, член британского триумвирата, взявшего власть над Пенджабом. Позже алмаз был найден его слугой и вверен Дальхузи, который лично отвез камень из Лахора в Бомбей. «Он был зашит и еще раз зашит в пояс, обернутый вокруг моей талии. Один конец пояса цепью я пристегнул к шее. Я не расставался с поясом ни днем ни ночью»{342}. Алмаз не произвел впечатления на королеву Викторию, но она в 1850 году забрала добычу в Букингемский дворец.

Реформа и реакция

Ахалиабхаи Холкар, «царица-философ» Малвы, стала проницательным очевидцем крупных политических событий. В письме к пешве в 1772 году она предостерегала от отношений с британцами и сравнивала их объятья с медвежьими.

Иные твари, вроде тигров, могут быть убиты силой или хитростью, но убить медведя очень трудно. Он умрет лишь от прямого удара в морду. Иначе, застигнутый в своей силе, он защекочет добычу насмерть. Англичане действуют так же. По этой причине победить их трудно.

Иные враги проявляют свои намерения, порицая чью-либо семью или веру, разоряя деревни и разрушая города. Британцы, столь сдержанные на язык и столь выученные в поле, совсем не таковы. Их вражда может выглядеть как дружба, а война — как любезность. Против такого поведения трудно найти средство{343}.

«Иные твари», о которых писала Ахалиабхаи, несомненно означали афганцев и мусульман вообще. Мусульманские завоеватели в своих намерениях были откровеннее британцев. В контексте исламского триумфализма изгнание неверных и разрушение языческих храмов считалось благодеянием. А если, из-за политики или сочувствия, им пренебрегали, мусульманские историки всегда рады были приписать правителю благородство. От исламского правителя ожидали соблюдения исторических, летописных канонов.

С другой стороны, британцы имели обыкновение осуждать агрессию. Они казались непривычно свободными от религиозного фанатизма и династических амбиций. Их уважение к индусским и мусульманским традициям было похвальным, уважение к существовавшим институтам власти положительно приветствовалось. «Щекотливые» в вопросах покровительства, индийские правители готовы были терпеть невосполнимую потерю власти, если она давала возможность повысить престиж. Из путаной индийской иерархии начала выкристаллизовываться более стройная система княжеских титулов и званий. Раи и раджи были рады найти свое место в этой системе. Некоторые раджи, такие как предводители раджпутов и маратхов, стали махараджами. Среди мусульман, в индо-афганской династии Бхопалов прижились титулы вроде набоба или, в женском варианте, бегумы. Самый знаменитый из вождей пиндари взял титул набоба Тонка. В Майсуре молодой Вадияр получил царственное имя Кришнадева Рая III, обеспечив духовную связь с первым Кришнадевой, который из Виджаянагара гордо правил большей частью полуострова.

Хотя все перемены диктовались политическим расчетом, этот расчет не был циничен. Сотрудники Ост-Индской компании делали многое для сохранения туземной культуры, они были заинтересованы в том, чтобы индийцы знали свою историю. Пытливые и любознательные умы умели оторваться от круговорота купли-продажи и подсчета прибыли. Они обращались к таким предметам, как овладение языками и литературой Индии, восстановление ее истории, составление карт, классификация флоры и фауны. Эти «ориенталисты» обладали настоящим чувством чудесного. Их исследования были не просто пробой сил, попыткой осознать Индию. Источники сведений, чаще всего брахманы и джайны, разжигали интерес иностранцев и пользовались их покровительством. Из «открытий» таких исследователей, как сэр Уильям Джонс и Джеймс Принсеп, многие образованные индийцы узнавали о своей неординарности, о причинах гордиться прошлым. Неру стал одним из первых националистов, выразивших Джонсу и другим европейским ученым глубокую признательность{344}. Не последнюю роль в этих научных достижениях сыграли усилия Уоррена Гастингса, основавшего в 1784 году Бенгальское Азиатское общество, которое под председательством Джонса стало центром сбора научных сведений об Индии. Гастингс, как и Джонс, интересовался индийскими древностями, глубокое впечатление произвела на него та часть священных текстов, с которой он сумел ознакомиться. Он надеялся, что вооруженный подобными знаниями крестьянин сможет управлять Индией согласно своим обычаям и благодаря им сделает это лучше, чем кто бы то ни был.

Такой идеализм характеризовал эпоху Гастингса, на рубеже веков он породил поколение ученых-администраторов. Такие люди, как Колин Маккензи и Томас Манро на юге, Джон Малькольм в центральной Индии, Маунтстюарт Элфинстон и его помощник Джеймс Гфант Дафф в Махараштре и Джеймс Тоуд в Раджастхане, занимавшие важные военные или политические должности, внесли огромный вклад в изучение истории и географии этих областей. Неудивительно, что их наука временами превращалась в активное покровительство народам и династиям, которые они изучали, а порой история становилась веским аргументом в пользу британского вторжения. Конечно, поводом могло служить все, что угодно, но редкие индийские документы подходили для этого лучше, чем истории избиения индийцев мусульманскими завоевателями, описанные в мусульманских же летописях.

Малькольм, на основании опыта, приобретенного им в 20-х годах, отметил «всеобщее мнение местных жителей о нашем превосходстве в вере, мудрости, силе, по сравнению с их собственными правителями». Верное или нет, это замечание, подкрепленное наблюдениями других, оказало вдохновляющее действие. Встречаясь с другим, менее лестным убеждением, он рассуждал о прекрасном идеале, на котором основано мнение индийцев.

Немалое впечатление производит то внимание, с которым мы относимся к их обычаям, учреждениям и обрядам — с терпением и добротой, с которыми мы преподносим им сами себя. Любым действием, оскорбляющим их веру или суеверия, можно испортить это впечатление. Любым проявлением презрения или пренебрежения к их общинам или отдельным личностям, любой грубостью завоевателя, забывшего о тех принципах, на которых основана эта великая империя, которые одни только ее хранят{345}.

Томас Манро более легко относился к реальностям британского правления в далеких поселениях вокруг Мадраса. Он не предавался самодовольному патернализму. Верно, что некоторые завоеватели обращаются с индийцами грубо и жестоко. «Но никто не обращается с ними с таким презрением, как мы, никто не клеймит их, как народ, недостойный доверия, не знающий чести, годный лишь на то, с чем мы без них не справимся». Правосудие и управление следует передать в их руки, потому что (как он писал директорам Ост-Индской компании):

Ваше правление им чуждо и никогда не станет популярным. Вам есть что предложить вашим подданным, но вы не можете смотреть на это иначе, как на раздачу милостыни… Вместо этого следует развивать местную систему, использовать ее на пользу местных жителей, а не против них. Когда, с течением времени, ваши подданные смогут создать собственное действенное правительство, заслуженная слава и чувство исполненного долга будут наградой за ваши усилия{346}.

Такие покровительственные или пессимистические заявления начала XIX века стали, однако, неприемлемы в середине столетия. Изменилось британское представление о дееспособном правительстве. «Всеобщее мнение местных жителей» больше в расчет не принималось. Возможность «развивать местную систему» канула в небытие навеки. А мысли «ориенталистов» о том, что управление губительно для индийских традиций, потускнели благодаря жадности набобов, укрылись за холодной утилитарной логикой и подточились свободой торговли, которую поощряла церковь.

Торговое лобби настаивало на том, что экономику Индии следует открыть для внешних инвестиций и иностранных предприятий, бросая вызов монополии, на которой держалась Ост-Индская компания. Компания стала предметом пристального контроля со стороны правительства с конца 70-х годов и прямого управления со стороны Бюро контроля с 1785 года. Она утратила политическую независимость и большинство покровителей. Ее коммерческие интересы были разодраны в клочья во имя свободной торговли. Правительство, в интересах мануфактур, мечтавших получать новые прибыли на индийском рынке, и британских торговых домов Азии, желавших торговать индийской продукцией, периодически меняло содержание королевских хартий, урезая коммерческие привилегии. Все больше разоряясь, как это было в Майсуре и в государстве маратхов, Компания в 1793 году была вынуждена пойти на уступки, отказаться от монополии на торговлю с Индией в 1813-м и от еще более выгодной монополии на торговлю с Китаем в 1833 году.

Утратив коммерческие выгоды, Компания сохранила статус политического поприща и козла отпущения. Невнимательность Лондона и удаленность Индии могли бы позволить ей существовать дальше, но слишком известна была легенда о ее неподотчетности. В конце концов формулировка «неверное руководство компанией» звучала не так грозно, как «злоупотребление должностью». Поэтому, несмотря на победоносные армии, шагавшие по субконтиненту, силы Компании таяли. Афганская, синдская и сикхская кампании прошли либо в интересах правительства, либо были спровоцированы его ставленниками. Компания молча уступала, потому что уже, по сути, была национализирована. Подобно набобам Авадха, проводившим дни в пышных шествиях под британским покровительством в Лакхнау, или бывшему пешве, получавшему пенсию в Канпуре, или даже самому Великому Моголу, коротавшему жизнь в душных комнатах делийской крепости, заслуженная Компания превратилась в еще одного кукольного деспота Индии, тщившегося словить ускользнувшую власть.

Среди условий возобновления хартий компании в 1813 году было и разрешение деятельности в Индии христианских миссий. Компания неохотно на это согласилась. Уже давно назревала опасность того, что индусы и мусульмане сочтут британское правление угрозой для своей религии. Но клэпхемская секта евангелистов заполучила в свои сети генерал-губернатора (сэра Джона Шора) и ведущего директора Компании, а также приобрела большое влияние в Вестминстере, так что противостоять давлению миссионеров стало невозможно. Уильям Уилберфорс, борец против рабства и член клэпхемской секты, заявил, что успех в деле отправки миссионеров в Индию «станет важнейшим после запрета работорговли»{347}. В 1813 году он в палате общин называл это дело весьма важным, «ибо наша вера высока, чиста и благодетельна, тогда как их — ничтожна, безнравственна и жестока». Подобно мусульманам, которых ужасало язычество, он объявил индуистских богов «настоящими чудовищами похоти, беззакония, разврата и зла». С таким определением охотно согласился Джеймс Милль, автор «Истории Британской Индии», опубликованной в 1820 году. «Поскольку индуизм является самым досадным и самым сильным из суеверий, какие когда-либо донимал) i и развращали человечество, индусы в самом деле наиболее порабощенный из человеческих народов»{348}. Избавление от этой «великой мерзости» — такой же священный долг всякого христианина, как и освобождение африканцев от рабства.

Лорд Уильям Бентинк, генерал-губернатор (1828–1835), симпатизировавший евангелистам, начал «реформацию» Индии. Преступлениями были объявлены сожжения вдов (сати) и ритуальные убийства на дорогах (тхаги). Эти ритуалы не являлись общепринятыми, не были центральными или непременными в индуизме. Законы, принятые против них, могли сберечь чьи-то жизни, но они в принципе заклеймили индуизм в христианском сознании. Хотя индийцев, принявших христианство, было немного и от худших проявлений евангелизма они были защищены, новая агрессивная идеология распространялась среди английского населения Индии. Само управление страной все больше преподносилось как священная миссия. Былая толерантность и даже содействие местной религии исчезали. Росла убежденность в превосходстве христианства. Если ранее европейцев заботила возможность индусов соблюдать запреты, то теперь до запретов дела не было. Раньше, когда напыщенный армейский капеллан или его исполненный благих намерений помощник изволили читать сипаям проповедь о «христианских ценностях», тем оставалось только поддакивать. Теперь, при слухах о грядущем обращении или принуждении к нарушению кастовых запретов, они мрачно роптали.

Уилберфорс никогда не бывал в Индии. Как и Джеймс Милль, который, как историк, а затем влиятельный представитель Ост-Индской компании в Лондоне, рассуждал о теории и практике управления Индией на основе научного анализа и утилитаристского политического мышления. Знание об индийском хуманизме и его ужасающем многообразии многое дало бы этим исследованиям. Миллю и его приближенным, в том числе сыну Джону Стюарту Миллю, тоже служившему в Компании, было очевидно, что «счастье многих» зависит от того, как составлены законы, о полезности и моральности которых можно судить по простым признакам — они должны приносить максимум выгоды. В Британии промышленная революция развернулась, когда паровая машина потащила общество в направлении изобилия и благоустройства, и все общество подчинилось необходимости социальных и избирательных реформ. Хотя в таком доиндустриальном государстве, как Индия, не усматривалось явного кандидата на место в парламенте, реформы и модернизация были необходимы.

«Низкие налоги и хорошие законы — вот все, что требуется для национального и индивидуального благополучия на всей земле», — заявлял Милль-старший. Бентинк с ним соглашался. За время долгого правления он сокращал расходы, активно разрабатывал законы и провел целый ряд реформ. Но сокращение расходов сказалось на армии, положение которой ухудшилось, и не привело к снижению налогов. Налоги служили основным источником дохода с земель, поэтому неразрешимые разногласия возникли между защитниками «перманентного» соглашения о доходах, которое ввел в Бенгалии Корнуоллис, и системы риотвари, которую предпочитал Манро на юге. Первая сформировалась под влиянием британской аристократии в Бенгалии. Она позволяла главным заминдарам собирать налоги. Их посчитали за землевладельцев и фактически таковыми сделали. Система Манро, на которую больше повлияли местные традиции южных поселений, зависела от сборов с риотов (крестьян). Все вышестоящие посредники при такой системе считались паразитами. Утилитаристы предпочитали вторую систему. Ее, правда со значительными доработками, применили в землях маратхов, затем в районе, который британцы называли Северо-Западными провинциями, вокруг Дели и Агры.

Но в горячих спорах о достоинствах этих систем часто не замечали, что обе они основаны на некоторой новой величине — платежеспособности. Эта величина показывала, кто на самом деле владеет землей. Неспособность заплатить стала поводом для исключения из законных процедур. Такие схемы предполагали максимальное налогообложение и минимум исключений. Земледелец, платящий налоги, становился, скорее, арендатором. И арендатору, и землевладельцу права на землю больше не давались даром. Тяжелые налоги индийцам были не в новинку, хотя обычно они появлялись в периоды затишья и благополучия. Но в британском исполнении налогообложение оказалось негибким и неизбежным. Если задолженность по налогам оставалась неоплаченной, должник лишался собственности, которая изымалась в судебном порядке и направлялась в свободную продажу. Конечно, обвинения в том, что британский сборщик налогов вместе с индийским ростовщиком подрывают сельскохозяйственную экономику страны, выглядели чересчур упрощенно. Но постоянное вмешательство правительства вызывало критику и враждебное отношение.

Призыв Милля к принятию «хороших законов» вызвал шквал законодательной деятельности. Чтобы помочь Бентинку с формулировками, Томас Бабингтон Маколей, сын преподобного лидера евангелистов, был отправлен в Индию в качестве советника генерал-губернатора по юридическим вопросам. Его проект уголовного кодекса был принят только через 20 лет, а главный вклад в проведение реформ он внес в области образования. Миссионеры полагали письменность и образование важными инструментами христианства. Маколей, считавший утилитаризм в европейской науке и культуре свежим просветительским веянием, настаивал на том, что это должны быть именно английская письменность и западный курс обучения. Он стремился создать «класс индийцев по крови и цвету кожи, но англичан по вкусам, суждениям, нравам и интеллекту… Они стали бы посредниками между нами и теми миллионами, которым мы правим»{349}. Средства на это выделялись смешные, но сами принципы были одобрены, и в 1835 году признали, что обучение следует вести на английском языке. Вместо того чтобы британцам разбираться в сложной семье индийских языков и с трудом преодолевать культурную пропасть, приспосабливаясь к путанице местных институтов и традиций, проще было подвергнуть индийцев англификации и приобщить их к западной мысли и науке.

Столь важному решению индийское общественное мнение могло только аплодировать. Когда пришло время сформулировать требование независимости, это было сделано на языке и по принципам западной либеральной мысли. Британцы попались в собственную ловушку. Возможно, благодаря этому Индия обошлась без революций, которые сотрясали Россию и Китай. Но это не удалось бы сделать, не изучая персидский язык и санскрит, не враждуя с брахманами и мавлави, изучавшими и сохранившими эти языки, не ценя искусство, литературу и традиции древней Индии. Маколей подошел к вопросу с простой позиции: «Даже одна полка в хорошей европейской библиотеке ценнее, чем вся литература Индии и Аравии». Этим высказыванием он опозорил своих ученых соотечественников. «Их медицине не поверит даже английский коновал, их астрономией только девочек английской начальной школы смешить, история повествует о царях высотой тридцать футов и царствах, существовавших 30 000 лет, география — о морях из патоки и морях из масла». Хотя эта знаменитая тирада была произнесена в шутку, читать подобное сегодня попросту смешно.

Как евангелисты осуждали индийские верования, так правители порицали индийское литературное наследие. Культурная пропасть британцам была не страшна. Убежденные в своем вечном превосходстве в интеллектуальных достижениях, художественных вкусах и нравственных устоях, в своей способности добиться, при желании, чего угодно, они считали себя ничем не обязанными Индии. Когда улучшилось транспортное сообщение, жены и дочери поспешили воссоединиться со своими мужчинами не только в столицах, но и в гарнизонах мелких городишек по всему субконтиненту. Там. за зарослями опунций, цвели сады, там находили себе место любители романтики, там портные становились модельерами. Но с появлением «мэмсаиб» слуг перестали селить в доме, двери клубов закрылись для индийцев. На чашку чая стал чаще заходить викарий. Британцы обособлялись, становились недоступными, недосягаемыми.

После Бентинка реформы заглохли, правительство увлеклось войнами в Афганистане, Синде и с сикхами, а убеждение в том, что британское правление лучше прочих, осталось. И то, что его следует распространить как можно шире, согласно христианскому долгу и утилитаристской логике, было для генерал-губернатора лорда Даль-хузи очевидно. Под его решительным руководством в 50-х годах реформы и модернизация возобновились. Новые законы защищали права индусских вдов, дозволяя им повторное замужество, и бывших индусов (в основном обращенных в христианство), помогая им не потерять наследство.

Законы были разумными, но трудно применимыми на практике. В то же время несомненно полезные общественные работы (проведение опросов, строительство дорог, простых и железных, телеграфных линий, оросительных каналов) сближали правительство с сельскими жителями. Для них правительство становилось могучим источником перемен. Глядя на новые карты, можно было подумать, что Индия запуталась в стальной сети телеграфных проводов и железнодорожных рельсов.

Кастовые запреты с прогрессом не уживались. Была масса волнений из-за того, что железнодорожные вагоны не предусматривали разделения пассажиров по кастам. Дальхузи и его советникам было ясно, что местные государства или, как он выражался, «эти княжества-однодневки» не должны мешать поезду или телеграфному проводу. Он не видел причин, почему те, кому не повезло родиться в этих княжествах, должны обходиться без благ прогресса. Поэтому Дальхузи настаивал на «консолидации территорий, которые уже принадлежат нам», и предлагал отбирать в государственную собственность все, что мешает прохождению через них.

Доктрина «права прохода» позволяла отнять власть у правителя княжества, объявленного некомпетентным, или аннексировать княжество, если правитель умер, не оставив прямых наследников. Поскольку этим нарушался древний индийский обычай, по которому правитель мог избрать наследника по собственному желанию, раньше эта доктрина применялась редко и с большой осторожностью. А теперь она стала чуть ли не правилом. Правительство, по словам Дальхузи, «обязано забрать то, что отходит к нему по праву». За несколько лет он фактически аннексировал семь государств. Среди них: Сатара в землях маратхов, где долго правили прямые потомки Шиваджи; Нагпур династии Бхонсле, где к поражению добавилось бесчестье, когда имущество махараджи было распродано; и Джханси, которым правил мелкий раджа из маратхов, чья молодая рани едва не стала персонажем наподобие Ахалиабхаи Холкар, но к участи вдовы добавились несчастья в виде низложения и лишения собственности.

Другие правители сильно встревожились. Великий Могол стал всего лишь «царем Дели», его лик исчез с монет. Дальхузи рассчитывал, что его наследник будет считаться только князем, и Красный форт в Дели, где располагался двор, будет передан британцам. Нана Сахиб, которого выбрал наследником пешва Баджи Рао II, находясь в изгнании близ Канпура, остался без государства, без титула и без средств к существованию. Подобно прочим разжалованным князьям, он писал жалобы в Лондон, но положительного ответа не получил. Несколько крупных британских чиновников, в том числе резиденты Сатары и Нагпура, тоже заявляли протест, считая, что низложение династий плохо влияет на их подданных. Но Дальхузи, никогда не слушавший советов подчиненных, был неумолим. В 1856 году, перед тем как покинуть Индию, он завершил свое дело мастерским ударом — аннексией Авадха.

Почти самое крупное, вероятно, самое богатое и наверняка самое старшее и самое лояльное из всех туземных государств, Авадх заставил сомневаться, насколько хороша вера, которой гордились британцы. Еще со времен Клайва правители Авадха были союзниками Ост-Индской компании, соглашались с территориальными и финансовыми требованиями и обеспечивали живой силой немалую часть Бенгальской армии. Правда впоследствии набобы (британцы предпочитали называть их королями), раздувшись от могольской гордости, совсем запустили дела государственные. Лакхнау — столица Авадха в то время — сочетал в себе монументальное величие Дели времен Шах-Джахана и пряное очарование сказочного Багдада. В последнем всплеске архитектурного стиля, который называют индо-сарацинским, набобы создали город с пышными дворцами, воротами, галереями и мечетями. Большая Имамбара высотой 50 метров — возможно, самая крупная сводчатая галерея в мире и, конечно, одно из самых красивых зданий Индии{350}. Она датируется 1780 годом, но по масштабам Лакхнау — это старая постройка. Большая часть исторических зданий относится к XIX веку. Плохая сохранность объясняется бомбардировками, которым подвергался город, и постоянным пренебрежением властей.

Не менее чудесным, чем архитектура, был роскошный стиль жизни в Лакхнау. Ценители изысков и экзотики, набобы покровительствовали прославленным поэтам культуры урду персидским каллиграфам, шиитским святым. При дворе служили индусские менестрели, танцовщицы и артисты наряду с английскими парикмахерами, шотландскими волынщиками и европейскими часовщиками. Венценосную персону вечно окружали сонмы евнухов, куртизанок, наложниц и мальчиков. Иными словами, все свои последние средства набобы пускали на поддержание образа восточных деспотов, какими те представлялись европейцам.

Но как в 1828 году отмечали даже директора Ост-Индской компании, это было вполне грамотное и вполне британское управление. Потому что «в таком царстве хаоса нельзя достигнуть порядка, если близорукость и жадность варварского правительства не вооружены военной силой другого, цивилизованного»{351}. Британские войска не только обеспечивали безопасность Авадха. Они помогали собирать налоги. Набобам оставалось лишь тратить доходы. Их странности тоже не всегда вызывали осуждение. Ссуды, взятые Компанией у правительства Авадха, помогли финансировать несколько войн, а Гуркхскую войну 1814–1816 годов обеспечили полностью.

По условиям договора 1801 года набобам вменялось в обязанность считаться с интересами подданных и советоваться с британцами. Фактически же они этого не делали. Решение Дальхузи об аннексии Авадха было принято после многократных предупреждений и вызвано желанием положить конец «позору нашей империи». При этом, как он отмечал в другом месте, решение было «справедливым, практичным и верным», хотя и сомнительным в смысле законности. Но сомнения рассеялись, во-первых, когда набобы отказались утвердить порядок наследования власти, во-вторых, когда Дальхузи решился на ограниченное применение силы. Дело в том, что Авадх приносил очень хороший доход. Если бы расчеты британцев велись честнее или если бы набобы вели себя менее расточительно, часть этих средств можно было вложить в развитие Авадха, а так они просто оседали в казне Компании.

БРИТАНСКИЕ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРЫ ИНДИИ

Уоррен Гастингс 1773–1785

* Джон Макферсон 1785–1786

Чарльз Корнуоллис, второй граф Корнуоллис 1786–1793

Джон Шор 1793–1798

Ричард Уэллсли, второй граф Морнинпон 1798–1805

Чарльз Корнуоллис, второй граф Корнуоллис 1805

* Джордж Барлоу 1805–1807

Гилберт Эллиот, первый граф Минто 1807–1813

Фрэнсис Гастингс, второй граф Мойры 1813–1823

* Джон Адам 1823–1824

Уильям Амхерст, первый граф Амхерет 1824–1828

Лорд Уильям Бентинк 1828–1835

* Чарльз Меткалф 1835

Джордж Иден, первый граф Окленд 1835–1841

Эдвард Лоу, первый граф Элленборо 1841–1844

Генрн Хардиндж 1844–1848

Джеймс Эндрю Дальхузи 1848–1856

Чарльз Канниш, первый граф Каннинг 1856–1862

* И. о. генерал-губернатора

Жителям Авадха причин аннексии никто не объяснял.

Немногие могли понять, отчего слабый, беззащитный князь, который не делал худа британцам, но, как и его предки, доверял им, отстранен от власти. Он не был жестоким тираном. Его изнеженность и беспечное отношение к средствам подданных не являлись в глазах народа таким грехом, как для британцев{352}.

Взамен «беспечного отношения» и самодержавной эксплуатации британцы возвестили о своем прибытии радикальными переменами в вопросах сбора налогов. Основываясь на опыте соседних Северо-Западных провинций и стремясь иметь дело напрямую с земледельцами, они оставили не у дел влиятельную аристократию Авадха, потомственных сборщиков налогов, талукдаров. Земледельцы, трудами которых собирались попользоваться, тоже были изрядно напуганы.

Аннексия произвела то же впечатление, что и в Пенджабе. Часть армии была демобилизована. 40 000 человек из Бенгальской армии, набранных в Авадхе, потеряли свои привилегии. Когда статус их родины понизился до британской провинции, эти люди утратили привилегированный статус, который обеспечивал их семьям и родственникам безопасность и неприкосновенность. Теперь они отличались от прочих брахманов и раджпутов — сипаев, набранных в Бихаре, Варанаси и Аллахабаде — только подозрительностью. Они боялись, что их пошлют служить за пределы Индии. Они боялись чужого начальства, которому нет дела до их веры. И они как-то очень по-своему горевали из-за того, как обошлись с их наследным правителем в Лакхнау Любая из этих причин могла привести к волнениям — и кое-где приводила. Все вместе стало поводом к восстанию.

1857 год и далее

«События 1857 года… нашли больше эмоциональных откликов в литературе, чем какое-либо другое событие в истории Индии»{353}. Таков итог анализа документов тех времен. Этот год стал водоразделом между британским правлением и индийским ответом на него. Но интерпретация этих событий остается противоречивой, как и их характеристика. Британцы говорят о Сипайском, Бенгальском или Индийском мятеже. Индийцы славят Национальное восстание или Первую войну за независимость. Источники, менее близкие к обоим народам, упоминают Великое восстание. В любом случае то, что произошло в 1857 году, простому анализу не поддается.

К примеру, нельзя этот мятеж приравнивать к традиционной, даже «феодальной» форме реакции, которая, не увенчавшись успехом, открыла новую эру национализма и политически организованного протеста. В Сипайском восстании приняло участие множество различных групп, каждая с собственным поводом для недовольства. Не всегда решающим фактором становились плюсы и минусы британского правления. Линия фронта порой проходила между городским и сельским населением, между оседлыми и кочевыми народами, между высшими и низшими кастами, землевладельцами и арендаторами, мусульманами и индусами. Странно при этом искать национальный характер сил, поддержавших восстание или ему противостоявших.

Из пострадавших и недовольных многие оказались настойчивы в своих претензиях и спровоцировали первые протесты и мятежи. Некоторых мятежников преподносили и продолжают преподносить как националистов. Но всеиндийским патриотизмом они еще не обладали. Это отражалось даже в том, что британское правительство не воспринимало Индию как единую страну. Каждое представительство (Калькутта-Бенгалия, Мадрас, Бомбей) имело свою армию и свою администрацию. Поэтому, хотя восстание охватило почти все общины, главным образом в северной Индии, и хотя без националистической риторики не обошлось, немалая часть будущего народа и крупные центры британского правления остались неохваченными. Более того, если «историки будущего начнут трактовать национализм шире и обнаружат его проявления ранее»{354}, не стоит сбрасывать со счетов и традиционные формы сопротивления, которые встречались гораздо раньше 1857 года. Иными словами, «великий водораздел» индо-британских отношений оказался широким плато, на котором потоки нередко текли в разные стороны.

Но, по крайней мере, можно согласиться с тем, что Сипайское восстание началось в войсках Ост-Индской компании. Оно было не первым. Накануне битвы при Баксаре, случившейся столетием раньше, сипаи отказались повиноваться и были жестоко наказаны Гектором Манро. В 1806 году при Веллоре, в Тамилнаде, новые требования к униформе и указание носить на головном уборе значок из кожи (что неприемлемо для индусов) привело к восстанию в мадрасской армии. И, как уже говорилось, во время бирманской, синдской и пенджабской кампаний сипаи несколько раз устраивали бунты, поскольку «чужеземная служба» лишала их кастовой принадлежности.

В 1857 году, вскоре после того, как Дальхузи остудил все еще тлевшее недовольство по поводу «чужеземной службы», бенгальских сипаев начало беспокоить другое посягательство на их верования. Патроны для новых ружей хранились в бочонках со смазкой, предположительно содержавшей свиной и говяжий жир. Кроме того, патроны еще и требовалось скусывать зубами. Для почитающих коров индусов и для неприемлющих свинины мусульман новая амуниция была столь же отвратительной, как если бы ее обваляли в экскрементах, и столь же смертельной, как если бы ее отравили цикутой.

Хотя вызвавшие протест патроны довольно быстро заменили, теперь вся амуниция казалась подозрительной, как и продовольствие — мука и растительное масло. Однажды пойманным на нечестивости, британцам приходилось следить за каждой мелочью, чтобы не оскорбить обычаи сипаев. Ведь так можно было лишиться возможности обращать последних в христианство. В самой Бенгалии мятеж из-за патронов был с легкостью подавлен в феврале 1857 года, но его отголоски распространялись повсюду, множились и набирали силу.

Свидетельства об организованной подготовке восстания неубедительны. Организатором стало недоверие, вдохновителем — британская черствость. В гарнизоне Мирута — важного города в 60 километрах от Дели — британцы особенно жестоко обошлись с 85 солдатами, отказавшимися стрелять новыми патронами. Они были публично унижены перед гарнизоном. На следующий день их сослуживцы восстали, требуя освободить товарищей из заключения. Они принялись ломать оружие и убивать живших в городе европейцев. Начинался май, жаркий месяц в засушливой провинции. Сухие, как трут, гарнизонные казармы из прутьев и соломенные крыши офицерских домов запылали, подожженные в порыве ярости.

Во многих английских описаниях событий того времени фигурируют образы трута и искры. В Мируте был зажжен огонь, который расплескался пожаром по иссохшей долине Ганга и глубоко забрался в лесные заросли центральной Индии. Никто не знал, где в очередной раз вспыхнет пламя мятежа. Даже потушенное, оно разгоралось вновь. Представляя мятеж как национальное бедствие, стремятся показать его особенность. Что еще можно сказать, когда с тупой жестокостью и без всякой видимой цели убивают своих и чужих, невинных очевидцев, женщин и детей?

Мятежники, однако, понимали цель пожара. Из Мирута первые недовольные двинулись сразу на Дели, к высшей власти Великого Могола. Бахадур-шах Зафар (Бахадур Шах II), 82-летний старец, занимал Красный форт Шах-Джахана последние 20 лет. У царя не было ни подданных, ни войска. Да если бы вдруг те и появились, его положение вряд ли бы улучшилось. Тем не менее его британских тюремщиков перехитрили, задавили числом и вышвырнули из города. Когда местные сипаи присоединились к тем, что пришли из Мирута, царю оставалось только их поддержать. Но если Великому Моголу не было пользы от повстанцев, то для повстанцев одобрение Великого Могола значило очень многое — оно преобразило восстание. За несколько часов полковая смута обернулась политическим мятежом, бросавшим вызов режиму на законных основаниях. «Не оставалось ни малейшего сомнения в том, что мятежники захотят избавиться от иноземных правителей и восстановить старый порядок, которого царь Делийский был законный представитель»{355}.

Если случай в Мируте послужил примером для других военных мятежей, то благословение Великого Могола привлекло и гражданское население. Всем, кто жаждал перемен, но опасался наказания за прошлые грехи или боялся пострадать от властей в будущем, восстание предоставило легитимный способ перейти от слов к действиям. Антиправительственными стали уже операции британцев и их союзников— сикхов, гуркхов и прочих иноземцев, явившихся из-за пределов Арьяварты. Сикхи особенно давно питали вражду к Моголам, и Бенгальская армия, вернувшись впоследствии под британские знамена, обошлась с ними наиболее жестоко. А пока в Пенджабе и в других районах британцы поспешно разоружали и распускали подозрительные бенгальские части, понимая, что доверие утрачено, а власть стремительно ускользает. Врагом оказалась не администрация, а само присутствие британцев и те, кто способствовал ему или получал из него выгоду. Восстанавливались старые порядки, время словно двинулось вспять. Бахадур Шах назначил правящий совет. Авадх извергнулся, как вулкан. Канпур пал. Агру, Аллахабад, Варанаси и Гвалиор охватили мятежи. Жаркий сезон с пожарами закончился, а восстание не думало утихать. Боги послали природе тропические дожди, благословляя борьбу мятежников.

К тому времени отряды британцев, сикхов и гукхов собрались на Хребте Дели. Хотя ни британцы на Хребте, ни повстанцы в городе не находились в осаде, стороны два месяца обменивались вылазками и обстрелами и вели перегруппировки, типичные для осадного положения. В самом городе власть переходила попеременно то к неуправляемым сипаям, то к бездарной могольской администрации. Когда в сентябре город наконец пал в ходе британского штурма, многие повстанцы рассеялись по округе. Тем не менее британцы понесли тяжелые потери и жаждали мести. К списку несчастий Дели добавилось еще одно — беспримерное убийство, очередная злодейская оргия. Двое сыновей и внук Бахадур Шаха были застрелены стражей, предположительно при попытке к бегству. Сам монарх заплатил за несколько месяцев жалкого существования позорным судом. Сосланный в Рангун, бывший повелитель «сделался игрушкой судьбы и умер на чужбине, вдали от земли предков, обесчещенный и позабытый, хотя, быть может, кем-то и оплаканный»{356}.

Дели, как и Великий Могол, действовал в своих интересах. Для мятежников потеря города была не столь катастрофична, как для британцев. Плохо вооруженные в сравнении с британской армией, без командного состава, без надежных коммуникаций, повстанцы не рассчитывали удерживать крепостные твердыни и стратегические позиции. По своим свойствам и составу, сильно разбавленному местными ополченцами и бандами разозленных крестьян, раздираемые на части различными религиозными и крестьянскими движениями, они уповали на мобильность, на тактику, при которой отряды то собираются, то рассеиваются по большой площади.

К сентябрю 1857 года стало ясно, что к югу от Нармады восстание поддержки не находит. Мадрасская и Бомбейская армия остались верны британцам. На северо-западе Синд пребывал в покое, новый махараджа Кашмира поддержал британцев, а Пенджаб стабильно поставлял сикхских и патханских рекрутов. На востоке Бенгалия и большая часть Бихара оказались нейтрализованы своевременным прибытием британских войск, перенаправленных из Китая и с Персидского залива. Таким образом, мятеж сконцентрировался в основном в долине Ганга, где находятся современные штаты Уттар-Прадеш, Мадхья-Прадеш и прилегающие районы Раджастхана и Бихара.

В центре этого региона главной ареной восстания стал Авадх — вербовочная площадка, в которой обычно набиралась треть Бенгальской армии, недавнее царство, чьего набоба столь поспешно сместили с трона. Теперь Авадх стал британской провинцией, и систему сбора налогов в нем поменяли радикально. В Авадхе восстание началось как армейский бунт и превратилось в политический переворот. Получив поддержку крестьянства, это восстание стало общенародным. Среди повстанцев Авадха число отставных солдат и крестьянских ополченцев превышало количество таковых в Бенгалии. Лакхнау превратился в военный центр восстания, затмив Дели. Нана Сахиб — наследник последнего пешвы — как ключевая фигура метил на место Великого Могола.

Величественный Нана Сахиб был популярен в британском обществе Канпура. Даже лишившись доходов пешвы и злясь на британское правительство, как и Великий Могол, он неохотно приветствовал мятеж, поскольку власть его над мятежниками была сомнительной. Тем не менее он принял титул пешвы и капитуляцию 400 британцев Канпура, сдавшихся после трехнедельной осады. Когда они сели в лодки, чтобы отправиться в Аллахабад, их перебили. Технически Нана Сахиб ответствен за их гибель, поскольку обещал безопасность. Но в то время страсти кипели. За отчетами о британских репрессиях в Варанаси поступали новости о виселицах по всей дороге оттуда до Аллахабада. Возмездие распространялось вверх по Гангу. По милости Канпура, на берегах не найти было живого места. Первые расстрелы произошли, вероятно, по ошибке. Нана Сахиб не отдавал приказа убивать, напротив, спас нескольких британок, захваченных водоворотом беспорядков.

Выжившие женщины и дети, всего около двухсот человек, укрылись под защитой Нана Сахиба. С подходом британских сил, быстро наступавших от Аллахабада, все чаще предлагали использовать этих пленников как заложников. Но если такой план и существовал, исполнять его не пришлось. Вместо этого командование повстанцев решило отступать и отдало приказ уничтожить пленных. Работу, омерзительную для истинного воина, поручили пяти базарным лавочникам. К тому же двое из них работали мясниками. Способ, каким устроили бойню, был не садистским, а, скорее, топорным. Но жестокость, с которой это было проделано, британцы припоминали индийцам все время, пока оставались в Индии. Дикое варварство «избиения невинных» может сравниться лишь с отвратительным уничтожением британцами десятков столь же невинных индийцев в ходе карательных мер.

Считается, что Нана Сахиб остался не менее равнодушен ко второму массовому убийству, чем к первому. Вместе со своим земляком и лучшим из командиров, известным, как Тантия Топи, он бежал из Канпура. Позже его видели в Лакхнау. Вместе с соратниками он укрылся в Непале. Главная его черта заключалась в дурном образе жизни, а прославился он прежде всего благодаря потребности индийцев в национальных героях, а англичан — в козлах отпущения. Его фигура, как и фигура Бахадур Шаха имела в основном символическое значение.

Отвоевав обратно Канпур, британцы получили плацдарм, с которого могли освободить своих товарищей в Лакхнау. Живописная столица Авадха досталась повстанцам в конце июня 1857 года. В это время в укрепленной британской резиденции на окраине города нашли убежище около 750 военных-европейцев, столько же индийских солдат, 1400 человек прислуги, женщин и детей. Благодаря их стойкости особняк выдержал настоящую осаду. Первая попытка освободить их, предпринятая в сентябре, оказалась неудачной, но прибавила сил защитникам. Осада длилась почти пять месяцев. В глазах британского сообщества Индии Лакхнау выглядел моделью восстания в целом — сага о геройских деяниях, разбитых надеждах и спасении в последний момент.

Маленькая группа укрывшихся в резиденции не просто вошла в историю. Она попала в летописи. Их убежище стало одним из святых мест британского империализма. Их борьба отображена в стихах и прозе, воплощена на сцене, пережита душами многих зрителей, пронизана имперским духом и украшена имперской догмой со всей ее машинерией чудес и мученичества{357}.

Когда британцы узнали о канпурском убийстве, привыкшее к обходительности английское сознание испытало слишком сильное потрясение. Оно погрузилось в липкое царство кошмаров и бурлящих страстей. Но Лакхнау стал победным взлетом духа, вошедшим в легенду. День и ночь будет реять над резиденцией британский флаг, все 90 лет, что осталось править британцам в Индии.

Для повстанцев Лакхнау тоже играл важную роль. Осада резиденции оказалась чем-то вроде центра восстания в Авадхе. Чем дольше она продолжалась, тем более убежденными участниками мятежа становились индусы и мусульмане. тем более верными сторонниками — крупные местные талукдары. Лакхнау опять сделался средоточием власти. На трон посадили, предположительно, сына последнего набоба, уже формировался костяк администрации. Все это продлилось до марта 1858 года, когда город пал перед превосходящими силами британцев, перед самой большой армией, противостоявшей сипаям. Чтобы подавить восстание в остальном Авадхе, потребовались еще год и отмена земельного соглашения 1856 года. Но с падением Лакхнау, с разгромом «этого индийского Вавилона» восстание потеряло силу.

Последние случаи сопротивления возникали к югу от Джамны, на территориях княжеств, в местах более диких, между реками Чамбал и Бетва. Это Бунделкханд, среди его государств числилось Джханси — маленькое княжество маратхов, которое Дальхузи успел аннексировать «по праву прохода». Последняя вдова раджи — Лакшми Бай — произвела глубокое впечатление на британцев, отнимавших у нее государство. «Характером она обладала властным, и всякий ее уважал». Она была еще сравнительно молода, «вполне очаровательна и изящно сложена». Хотя Лакшми, как Великий Могол и Нана Сахиб, питала к британцам сильную неприязнь, в мятеже среди бенгальских войск, стоявших в Джханси, она роли не сыграла. Там, словно под копирку, повторились события Канпура. Невеликое британское население укрылось в местной крепости, но скоро сдалось в обмен на обещание беспрепятственного отъезда. Уверенные в своей безопасности, британцы вышли из крепости и были перебиты. И снова Лакшми Бай была, скорее всего, не виновата. Она переложила ответственность на мятежников и обронила, что сама тоже жертва, без денег и пушек, и вынуждена иметь с ними дело. Мятежники ушли на Агру и Дели, а Джханси оставили без защиты.

Разбираться с пустяковым делом было некому, свободных войск не нашлось. Но вскоре рани узнала, что появились претенденты на владения и титул ее мужа — соседние раджпутские раджи Датии и Орчхи. Когда второй из них вторгся в Джханси, вероятно от имени британцев, она собрала войска и сама повела их навстречу пришельцу. Это случилось в сентябре 1857 года. Интересно, что в первый раз военную славу рани засвидетельствовали не британцы, а местные соперники. Хотя ее силы находились далеко от повстанцев, в переписке она продолжала протестовать против правления британцев. На смену старым династическим отношениям пришли новые соглашения, заключенные под прикрытием восстания.

Положение изменилось в начале 1858 года, когда часть британской Бомбейской армии продвинулась на север. Не достигнув понимания в переписке с британцами, рани вместе со своими советниками осознала, что ее власть и даже жизнь находятся под угрозой. Только теперь она по-настоящему примкнула к восстанию и установила контакт с Тантией Топи, помощником Нана Сахиба, обосновавшимся в Калпи на Джамне. В марте, когда британцы осадили Джханси, Тантия поспешил на помощь, но был отбит. Лакшми Бай мужественно сопротивлялась, но Джханси пал. Однако его яростная правительница, эта индийская Иезавель, как назвал ее британский писатель{358}, успела в последний миг (как любит фольклор маратхов эти спасения в последний момент!) ускользнуть и с группой верных соратников ускакала в Калпи.

Там снова собирались соединенные силы повстанцев. 1 июня 1858 года они решились на крупнейший за всю историю восстания поход. Когда британцы уже считали, что в Бунделкханде мятежникам не спастись, Лакшми Бай и Тантия Топи захватили Пзалиор. Столица династии Синдхиев и крупнейшая естественная крепость Индии, Гвалиор в качестве последнего оплота был отличным выбором. Сам Синдхия оставался верен Британии, но когда в ГЪа-лиоре обосновались мятежные войска, заявил, что сочувствует повстанцам. Пешва, который в то время считался у маратхов старше по титулу, призвал его на свою сторону. Это не убедило Синдхию, зато посеяло смуту в его войсках. С их помощью Тантия Топи вошел в город вместе с рани, заплатил войскам из сокровищницы и превратил город в «поля Авраама».

Эта картина, столь дорогая националистам, радовала взор почти три недели. Окончилась она геройской смертью Лакшми Бай. Объезжая укрепления, рани попала под град пуль, выпущенных британцами во время штурма. Здесь же ее кремировали. Один из восхищенных британцев назвал ее единственным мужчиной среди этих разбойников. Через три дня крепость пала, и на этом завершились организованные действия повстанцев. Тантия и его последователи еще год скитались по Раджастхану и Мадхья-Прадешу, ускользая из-под носа у британцев. Затем Топи предали, схватили и казнили. Тем временем Нана Сахиба и остатки мятежных отрядов из Авадха заблокировали у непальской границы. К 1860 году даже эти «угольки» потухли или были раскиданы и их положение стало совсем безнадежным.

Если принять во внимание уступки, на которые пошли британцы, нельзя сказать, что восстание сипаев закончилось поражением. Конечно, британцы убедились, что нельзя оставлять уязвимые места и надеяться, что никто их не тронет. К 1863 году численность индийцев в Бенгальской, Бомбейской и Мадрасской армиях снизили примерно до 40 %, численность же англичан возросла до 50 %. То есть соотношение индийцев и британцев составляло менее 1:3, достигло минимального значения. В 1857 году оно превышало 9:1. Отныне индийским частям не доверяли артиллерию. Набор рекрутов из Авадха и Бихара переместился в Пенджаб и пограничные горные районы. Считалось, что там «военные люди» надежнее и меньше озабочены кастовыми запретами. В то же время солдат по частям распределяли так, чтобы в одном месте не собиралось слишком много земляков. Быстрое строительство железных дорог и телеграфа предупреждало распространение мятежей. К 1856 году было уложено 250 км рельсов, к 1870 году уже 6400, а к 1880-му — 60 000 км. Кроме того, открытие Суэцкого канала облегчило сообщение между Европой и Индией, а в 1870 году наземная телеграфная связь улучшила координацию имперской политики и управление из Лондона.

Вопрос об оскорбительных для индийцев патронах, конечно же, решили очень быстро. Войска отныне смазывали ружья той смазкой, которая им больше нравилась. Эта процедура вообще перестала быть необходимой, когда в Индии появились замковые ружья. Другие уступки, сделанные в результате мятежа, оказались еще важнее. Принимая во внимание, что мятежники больше всего боялись, что их обратят в христианство, церковные миссии стали сворачивать свою деятельность, уменьшилось число миссионерских школ. В 1858 году королева Виктория особо отметила недопустимость посягательства на убеждения любого ее подданного и приказала британским чиновникам воздерживаться от вмешательства в обряды и верования индийцев, «чтобы не вызывать Нашего высочайшего неудовольствия».

Стремление к реформам эпохи Бентинка ушло в прошлое. В Британии вышло из моды всезнание утилитаристов, их учение признали особенно неподходящим для Индии, потому что оно стремится узаконить практику, оскорбляющую местные традиции. Исключение сделали только для образования — появлялось все больше школ с обучением на английском языке. Но идея о том, что благо британского правления нужно донести до возможно большего числа индийцев, потеряла свою привлекательность. В частности, процесс поглощения индийских государств и изъятия доходных наследственных земель прекратился. Талукдары Авадха, заклейменные как паразиты в 1856 году и как мятежники в 1857-м, могли смыть с рук английскую кровь и вновь считались надежными союзниками в 1858 году. За ними признали наследственное право собирать налоги с подчиненных, они снова сотрудничали с британцами и заседали в местных магистратах. Подобно бенгальским заминдарам и прочей местной аристократии, они вошли в британский вариант индийской иерархии, как раджи и рай, и стали самыми надежными сторонниками Британии.

Так же поступили их коллеги в других индийских государствах. Хотя аннексированным государствам, наподобие Авадха, независимость не вернули, больше аннексий не было. Тщательно составили договоры с пятью сотнями князей, в том числе по поводу ненавистного «права прохода». Это помогло. За некоторыми исключениями, все князья во время восстания оставались лояльными британцам, а на взгляд последних лояльность значила больше, чем мудрое правление.

Статус князей способствовал появлению новых конституционных отношений между Индией и Британией. В 1858 году королевским указом было оглашено решение парламента о том, что все права Ост-Индской компании переходят британской короне. Таким образом, Виктория становилась королевой не только Соединенного Королевства, но и Индии, а генерал-губернатор Индии делался вице-королем, главой исполнительной власти британского правительства в Индии. Фиктивное правление Компании закончилось. Ост-Индская компания, столь же неуместная, как Великий Могол, закончила свое существование вместе с восстанием сипаев. В отличие от Могола, она не томилась в Рангуне, а еще несколько лет ютилась в лондонской конторе, «обесчещенная и позабытая, хотя, быть может, кем-то оплаканная».

Так у Индии появился новый сюзерен. В Британии монархию подпирали наследственные феодальные отношения и звания, пожалованные за заслуги, и эту систему перенесли в Индию. Звезда Индии, королевский орден индийского рыцарства, был учрежден в 1861 году, а первое его вручение представителям королевского семейства состоялось в 1869 году. В это время индийская аристократия, все эти князья, вожди, раджи, набобы и так далее, вливалась в британскую иерархию. Кратность пушечного салюта и прочие протокольные мелочи, отражавшие статус, и сам статус устанавливались на основе исторических и территориальных прав, качества управления, благотворительной деятельности и, конечно, демонстрации лояльности.

И только, когда формирование структуры завершилось, был установлен замковый камень. В 1876 году, по совету Дизраэли, королева изъявила британскому парламенту свое удовлетворение тем, что ее индийские подданные «счастливы под Моим правлением и покорны Моей власти». Настал подходящий момент, чтобы подновить «королевские титулы и звания». Титул, от которого Виктория позже отказалась, был императорским, а звание — Императрица Индии или, как предпочитали говорить индийские подданные, Кайсар-и-Хинд.

В январе 1877 года в огромном палаточном городке вокруг Хребта, где 12 лет назад индийские войска отбивали Дели, на Имперской ассамблее торжественно провозгласили основание империи. Среди 84 000 официально приглашенных были почти все из 63 правящих князей и 300 титулованных вождей и туземных аристократов. Лорд Литтон, председательствующий вице-король, чьи приготовления послужили прототипом для последующих придворных церемоний, с удовольствием зачитал список присутствующих. Здесь были князья Аркота и Танджура с дальнего юга, главные «талукдары Авадха», «алорские вожди Синда», сикхские сардары, раджпуты и маратхи, «полунезависимый вождь Амба», «арабы из Пешавара», «белуджские томмидуи из Дера Гкзи Хана», послы из Читра-ля и Лесина с высокого Гиндукуша, «которые явились в свите махараджи Кашмира и Джамму». Также в списке Литтона отыскалось несколько бывших князей, таких как внук Типу-султана, сын последнего набоба Авадха и «члены бывшей царской семьи из Дели».

«Присутствие этих потомков некогда великих правящих домов Индии придавало ассамблее вид римского триумфа. Британское понимание индийской истории воплотилось в создании «живого музея», где собраны союзники и враги за весь период завоевания Индии»{359}.

Отныне девизом стало сохранение. Борьба за привилегии и обособленность, в которой винят британское правление, преподносилась как имперская церемония. А поскольку британцы забросили свои планы по быстрой трансформации индийского общества, инициатива постепенно переходила к новой элите, образованной на английский манер и живущей в городах.

Глава 18

ПРОБУЖДЕНИЕ НАЦИИ

1880–1930 гг.

Сельская местность в Индии выглядит совсем не так, как в большинстве бывших экваториальных колоний. В частности, здесь нет бесконечных квадратных полей, характерного признака масштабной сельскохозяйственной экономики. Редко можно встретить гектары растрепанных бананов и взъерошенных кокосов, уходящие за горизонт ряды ананасов или унылые шеренги каучуковых деревьев. Исключение составляют только чайное царство в горах Ассама и Кералы и черноземы Декана, где миля за милей тянутся неприглядные плантации хлопчатника. Большая же часть сельской Индии напоминает лоскутное одеяло. Поля самой причудливой планировки примыкают вплотную друг к другу. Не слишком часто на них можно увидеть технику, а способы выращивания достались владельцам в наследство от колониальных времен.

Но могло выйти иначе. Белые поселенцы и дельцы ожидали, что развитие Индии пойдет по шаблонам, заданным реформами начала XIX века. Отчасти это произошло в отношении двух культур — опиумного мака и индигоферы красильной. Британские инвестиции в производство знаменитого китайского наркотика и синего красителя для различных европейских униформ привели к массовым посадкам этих культур, особенно в Бенгалии и Бихаре. Но Ост-Индская компания старательно мешала европейцам создавать свои поселения, так что горе-плантаторам оставалось только пересмотреть свои планы. В 1859–1861 годах, едва англичане порадовались, что уберегли Бенгалию от бед мятежа, который известен как Красная смута, на западе Бенгалии начались бунты ущемленных в правах плантаторов индиго, так называемая Синяя смута. Бунтовщики пользовались поддержкой калькуттской прессы и рассчитывали на симпатии властей, и это говорит о том, что плантаторы были по большей части англичанами. Но к 1861 году индиго как культуру из многих районов Бенгалии вытеснили{360}. В других же регионах плантаторы подзадержались. В соседнем Бихаре прошло более полувека, прежде чем там появился недавно приехавший из Африки Мохандас Карамчанд Ганди.

В 1861 году, в разгар Синей смуты, мистер Дж. У. Б. Мани, англичанин, рожденный в Калькутте и тоже занимавшийся индиго, вернулся из поездки по Голландской Ост-Индии. Согласно его книге, вызывающе озаглавленной «Ява, или Как управлять колонией», голландцы разработали новую систему, при которой часть земли и рабочей силы резервировалась для производства высококачественной продукции на экспорт. Эта продукция (в основном кофе и сахар) предлагалась правительству или его агентам в обмен на освобождение земель от налогов. Но местное население, похоже, мало интересовали права и привилегии. Людей занимала возможность разбогатеть, а система совершенно точно гарантировала дополнительный доход. Мани утверждал, что она способствует обращению денег и повышает платежеспособность страны{361}.

В Нидерландах эта система, очевидно, стала новым словом экономики. К 1860 году треть годового дохода государства поступала из ост-индской колонии. В самой же стране были снижены налоги, появилась сеть железных дорог. Почему бы Индии, оправившись от Сипайского восстания, не извлекать такую же выгоду?

Но, расхваливая голландскую систему, Мани упустил из вида тот факт, что большая часть яванцев не видела никаких богатств. Скорее можно сказать, что Ява превратилась в государство крепостных, и это никак не согласовывалось ни с концепцией сильного крестьянства Манро, ни с идеями Корнуоллиса о наделении народа землей. Мани также не учел политику невмешательства, из-за которой Английская Ост-Индская компания ранее потеряла монополию на торговлю и с тех пор сдавала одну позицию за другой. В Америках, да и повсюду, в том числе и в Голландской Ост-Индии, экспортеры и торговые конторы отлично работали, не нуждаясь в имперском блеске. Движущей силой была свободная торговля, а не государственное управление.

Более того, плантационная экономика в таких масштабах, как в Индии, целиком направленная на выкачивание урожая, сама по себе превратилась в ходовой товар. Например, в Бенгалии раджа Бурдвана поделил часть заминдаров на лоты (патни). Приобретавшие их патнидары платили налоги. Иногда патнидары перепродавали наделы так называемым дар-патнидарам. а те могли перепродать их дар-дар-патнидарам… К 1855 году считалось, что около двух третей земли Бенгалии находится в такого рода владении. Полагают, что многие из владельцев проживали в городах{362}. Возможность передавать владение по наследству способствовала дроблению земли. Среди владельцев все большую часть составляли городские купцы, ростовщики и финансисты.

«Коммерциализация сельского хозяйства» началась в конце могольского периода и к середине XIX века стала свершившимся фактом. Железные дороги, массовый экспорт хлопка в 60-х годах (благодаря гражданской войне в США) и пшеницы в 70-х обогащали землевладельцев и кормили британские торговые дома и пароходства. Но эта система была настолько перегружена многочисленными посредниками и рантье, а налогообложение сделалось столь изощренным, что доходов хватало только на выращивание следующего урожая. Непосредственный земледелец порой даже нес убытки. Коммерциализация усиливала социальные различия, не стимулируя местное население. Фактически, сельская экономика Индии с развитием плантаций сделала шаг назад, используя труд без капиталовложений. «Важно не то, что многие крестьяне от нее пострадали (они еще пострадают от капиталистической модернизации), но то, что они пострадали напрасно»{363}.

Британцы любят вспоминать, сколько их страна инвестировала в создание инфраструктуры, особенно в железные дороги и оросительную систему Индии. Они отмечают и роль Великобритании в формировании платежной системы. Критики, однако, указывают не на теоретическое процветание Индии, а на фактическую нищету. Еще в 1866 году Дадабхаи Наороджи, будущий Великий конгрессмен, задался вопросом, кому на самом деле выгодны поезда и куда текут каналы? Он фактически разработал «теорию каналов», отголоски которой до сих пор вызывают множество споров.

Эта теория утверждает, что доходы Индии, вместо того, чтобы инвестировать в модернизацию и индустриализацию экономики, чтобы поддерживать нужды растущего населения, выводились из страны. Главный канал вел прямиком в Лондон, англичане называли его «home chargers» — «те, кто отправляет деньги домой». Это всевозможные правительственные чиновники, армейские офицеры, получавшие жалования и пенсии, руководители торговых контор, акционеры частных железных дорог. Если подсчитать, получается, что примерно четверть годового дохода Индии отправлялась платежами в Англию. А если прикинуть, сколько из оставшейся части тратилось на военные авантюры в Афганистане и Бирме, стоит ли удивляться, что Индия жила бедно и что ее народ часто голодал?

Эта теория содержала также анализ работы каналов. Государственный секретарь по делам Индии в Лондоне получал фунты для оплаты счетов служащих в Индии. В Индии эти фунты беспошлинно конвертировались в рупии, чтобы на жалование можно было купить индийские товары. Значит немалую часть в формировании каналов играл частный сектор. Доход от экспорта тоже не приносил ощутимой пользы индийцам. Более того, экспорт составляло главным образом сырье, что мешало развиваться индийской промышленности. Классический пример — хлопок. Во времена Ост-Индской компании британцы закупали в основном готовый штучный товар. Позже фабрики Ланкашира превзошли ручные ткацкие станки индусов, и закупать стали сырой хлопок и пряжу. Потом в Бомбее появились новые ткацкие фабрики, которыми владели зачастую индусы, но британцы задавливали их тарифной политикой.

Промышленность Индии — производство хлопка, джута, кокосового волокна и угля — находилась в зачаточном состоянии и требовала поддержки, а британцы настаивали на свободе торговли. Их политика невмешательства распространялась даже на налоги на землю. На фоне растущих цен на сырье фиксированный земельный налог был весьма неудобен. Однако правительство предпочитало искать другие источники дохода, вместо того чтобы скорректировать земельные поборы. К примеру, был введен подоходный налог. Восстание сипаев показало, насколько неприемлемы для Индии государственные плантации, предложенные Мани, и насколько опасно вторжение в ее экономику.

Консерватизм правительства не означал, что индийцы готовы полностью отказаться от плантаций. В тех регионах, которые ориентировались на определенные культуры, как, например, в горах Ассама, где выращивали чай с 50-х годов XIX века, продолжали использовать труд по кабальным договорам. Упразднение рабства и появление контрактов способствовало перетоку индийской рабочей силы на Шри-Ланку, в Бирму, Малайзию, на Фиджи, Маврикий, в южную и восточную Африку и на Карибские острова. В XIX веке среди этих трудовых мигрантов царила высокая смертность, а условия договоров были столь жестоки, что они мало отличались от рабства. Поток эмигрантов дал импульс пробуждению национального самосознания. М. К. Ганди, побывав в Африке, обрел вдохновение для первых опытов «упорства в истине» (сатьяграха).

Свой путь на родину молодой Ганди нашел в юго-восточной Африке, работая на гуджаратской торговой фирме. Индийские моряки и торговцы поддерживали связь с Юго-Восточной Азией еще во времена Палов и Чолов, а при мусульманах, португальцах и британцах эти связи расширились. Теперь они опоясывали Индийский океан, доходили до Тихого океана, до Адена, Занзибара, восточной и южной Африки, Китая, Японии и даже Тихоокеанского побережья Северной Америки. Во всех местах, где развевался британский флаг, присутствовали небольшие группы индийских клерков, охранников, портовых рабочих и другого персонала. Такие группы, будь они в Ванкувере или в Сингапуре, вносили свою лепту в борьбу за независимость Индии. Они, как и масса мигрантов, работавших по договорам, привлекали к Индии взоры международной общественности.

Диаспоры, поддерживавшие религиозные и культурные традиции, образовали ряд «Маленьких Индий» от Сингапура до гвианского Джорджтауна, где колонии английские порождали колонии индийские. В давно забытые времена Канишки и Каракорумского тракта Индия, даже находясь в состоянии глубокого политического упадка, успешно распространяла свое культурное влияние. Теперь же, связанные телеграфом и судоходными путями, индийцы выступали и как агенты политизации внутрь страны. Из Японии пришли идеи о возрождении Азии, из Европы — новости о борьбе Ирландии против британского режима, из белых поселений Африки и Канады — призывы к обретению автономии и созданию независимого государства. Индия была не одинока. Британский режим — не вечен и уязвим.

Диаспоры, пополняемые в XX веке дальнейшим исходом индусов, в основном в Европу, Северную Америку и страны Персидского залива, стали одним из крупнейших мировых сообществ. В одной лишь Великобритании число иммигрантов с субконтинента превышало число гражданского английского населения Индии за два столетия британского правления. В 1880–1930 годах из Индии в среднем выезжали около четверти миллиона индийцев в год, главным образом из Тамилнада, Кералы и Гуджарата. Но хотя они и оказывали значительное давление на те страны, куда прибывали, на демографии самой Индии это никак не сказалось. Отчасти потому, что эмигранты, отработав пятилетний контракт, обычно возвращались. Так же дело обстояло и с индийскими частями британской армии, служившими в Китае, Юго-Восточной Азии, Персии и Африке. Так же было и с адвокатами, вроде Ганди, администраторами, докторами и прочими выпускниками индийских университетов, которые во множестве разъезжались по чужим странам, чтобы набраться опыта. Некоторые из индийцев вбирали опыт других культур и с высоты его могли судить о самих себе как об индийцах, а не представителях какой-то народности или касты. Неудивительно, что большая часть таких титанов освободительного движения, как Дадабхаи Наороджи, Джинна, Ганди и Джавахарлал Неру вернулись в Индию из-за рубежа.

Возможность учиться за границей была доступна немногим. Для большинства индийцев достижения западной мысли открывались только через университетское образование, а также через газеты и книги. В атмосфере политически напряженной жизни трех основных городов — Калькутты, Бомбея и Мадраса — споры разгорались все сильнее и становились все интеллектуальнее. Приводилось множество аргументов, брались в пример разные идеологии из мирового опыта, особенно японская идея модернизации и англо-ирландские разногласия. Поражает энтузиазм, с каким прилагались политические и социальные усилия для нахождения верного решения. Но в городах, где присутствовали все касты, языковые, профессиональные и социальные группы, национализм воспринимался не как сумма общих усилий, а как единое и неделимое целое. Он был чем-то, ревностно взращенным глубоко изнутри.

Высшим образованием обладала крохотная элита. Книги и газеты редко можно было встретить вне крупных городов. Доморощенный националист мофусила (так называли загородную местность) считал, что его самосознанию мешает исключительно повсеместное присутствие англичан. Как и в 1857 году, сыграла роль разница в восприятии. Кристофер Бейли проводил исследования в Аллахабаде и других северных городах и обнаружил, что в городской среде существуют националистические группы, которые могут представлять единое мнение в Национальном конгрессе. «В основных центрах севера Индии, где говорят на хинди, новые религии и политические ассоциации не теряют связи с уже существующими храмами, сабхами (советами) и коммерческими кругами. К примеру, в Аллахабаде великий праздник омовения Магх (или Кумбха) Мела сплачивает торговые и религиозные сообщества не хуже, чем «Бар Лайбрери» (клуб юристов в Белфасте){364}.

Похожие связи прослеживались и между мусульманской прислугой и членами образовавшейся впоследствии Мусульманской лиги. В Махараштре сообщество брахманов Пуны превращало свои празднества в митинги протеста. Службы использовались для политической пропаганды. И такое происходило постоянно. «Стиль индийской политики, ведущий начало из городской общественной жизни конца XIX века, остается актуальным. Не важно кто его олицетворяет: «Хинду махасабха» 30-х годов XX века, Джана-сангх 70-х или даже его более поздняя инкарнация, партия Бхаратья Джаната»{365}. Короче говоря, существовала (и существует поныне) третья перспектива. Национализм не как неделимое целое и не как сумма составляющих в районных центрах, но как явление, выросшее глубоко изнутри, представляющее интересы местных социальных групп, гордых тем, что они не заимствуют идеи у чужеземцев.

Умеренные

Первое Имперское собрание лорда Литтона, проведенное в Дели в 1877 году, представляло собой странное зрелище, на котором индийцы почти полностью исключили каждую из трех перспектив. Оно совпало с самым тяжелым за столетие голодом, унесшим почти 5,5 миллионов жизней в Декане и на юге. Поэтому трудно предположить, что Собрание создало формат работы Индийского Национального конгресса, который был созван через восемь лет. Но параллели между ними хорошо прослеживались. «Первые заседания комитетов Всеиндийского конгресса больше напоминали дурбар (царский зал приемов), где появлялись важные особы и произносили речи». Выражения звучали соответствующие. Лидеры Конгресса говорили о прогрессивном правительстве, о достатке и процветании индийского народа и вице-короля. Когда они потребовали свободного доступа коренного населения к гражданским должностям и чтобы больше индийцев заседали в государственных министерствах, правительство Калькутты пошло им навстречу. В 1858 году королева издала указ, обещавший, что всякий должным образом подготовленный индиец может свободно и беспрепятственно быть назначен на королевскую службу. Некоторых и в самом деле назначали, но поскольку количество должным образом подготовленных индийцев росло, приходилось это учитывать. Зажатые в рамки британского представления о «великом делийском дурбаре», участники Конгресса могли обсуждать национальное движение лишь в начальной фазе. Будучи, фактически, первыми националистами, они призывали к большей лояльности индийскому правительству, нежели Британской империи{366}.

Эти призывы не были чем-то крамольным. Сам Ганди в своем воззвании 1858 года требовал от британцев прекратить расовую дискриминацию. Еще до этого высказывалось мнение, что индийское правительство слишком неповоротливо, что даже британцы проявляют больше внимания к нуждам Индии, отправляя в Лондон делегации индийцев и организуя общества в их поддержку. Одной из первых таких организаций была Ассоциация Восточной Индии, основанная в 1866 году Дадабхаи Наороджи, преуспевающим дельцом, членом маленькой, но влиятельной общины парсов в Бомбее. (Парсы исповедуют доисламский зороастризм, родом из Персии.) Большую часть своей карьеры Дадабхаи Наороджи сделал в Лондоне, затем присоединился к возвращавшимся в Индию специалистам, которые возглавили многие из ассоциаций Конгресса. Он сам выступал на первом Индийском Национальном конгрессе и был избран председателем второго. Чтобы представлять мнение индийского народа, он сделался членом парламента в Вестминстере. В 1893 году, являясь депутатом палаты общин, он снова вернулся в Индию и председательствовал на Конгрессе.

Бескомпромиссный империализм Литтона (1876–1880) или выжидательная позиция Дафферина (1884–1888) заставляли применять обманную тактику. Напротив, от либерального вице-короля, такого как лорд Рипон (1880–1884), ожидали, что он будет сочувствовать индийцам, как Гладстон сочувствовал ирландцам, и сможет оказать поддержку национальному движению. Но Рипон вечно пропадал в Лондоне, а через своих представителей в Индии делал гораздо меньше, чем обещал. Он с удовольствием отменил драконовскую цензуру национальной прессы, введенную Литтоном. Еще он учредил органы местного самоуправления, члены которых отчасти избирались, отчасти назначались и отвечали за такие вопросы, как дороги, школы и посевы. Выполнить это оказалось непросто, особенно в Калькутте, Бомбее и Мадрасе, где основная масса образованных индийцев вызывала сильное недоверие властей. Более того, образованные патриоты преуспели в изучении «теории каналов» Наороджи, но мало смыслили в настоящих каналах. Они приветствовали идеи Рипона, ценили политическую инициативу, исходящую снизу, но жадно ожидали возможности пролезть наверх.

Эта тенденция пошла на убыль в 1883 году, когда выглядевший вполне невинным Илбертский законопроект вызвал бурную реакцию среди британцев, живших в Индии. Этот документ, выдвинутый на рассмотрение властями Калькутты, повышал статус индийских судей до уровня, который позволял им судить как индийских, так и британских подданных. Для плантаторов и дельцов, составлявших основную массу белого населения, это было чересчур. Одно дело, когда индус служит судьей, совсем другое — когда он может выносить приговор представителю правящей расы — а может быть, даже представительнице! Такое предположение вызвало безобразный истерический всплеск расизма. Рипона запугивали напоминаниями о Канпуре и Красной смуте. Взамен Синей смуте 1860 года лоялисты обещали устроить Белую смуту, которая разделается с правительством изменников. Они намеревались преподать индийцам урок «неуправляемой, но хорошо организованной кампании»{367}. Угрозы подействовали, Илбертский законопроект выхолостили, большинство других реформ Рипона дискредитировали. Вот другая манера общения британцев, отличная от манеры дурбара и гораздо более убедительная. Ее индийцы тоже усвоят в должное время.

Шоу вокруг Илбертского законопроекта разворачивалось в основном в Бенгалии, где британских плантаторов, промышленников и торговцев было больше всего. Но бенгальцы составляли большую часть индийцев, получивших образование на Западе. Они встали на защиту Рипона, их поддержали представители разных верований, каст, классов и народностей по всей Индии. Всеиндийское движение, провозглашавшее «конституционное собрание в поддержку политики правительства», проводило шествия под музыку. Особенно ярким было выступление в конце 1884 года в Бомбее.

Из Мадраса и Майсура (по сообщению «Таймс оф Индиа»), из Пенджаба и Гуджарата они явились сюда, чтобы высказать единую волю. Общины, позабыв о расовых и кастовых разногласиях, подняли знамена, они мчатся в экипажах, толпятся на крышах. Они заполонили даже деревья. Они громогласно приветствуют своего героя, выражая поддержку новой политике правительства{368}.

В декабре 1885 года, спустя ровно год, тоже в Бомбее, вызванный отчасти этими выступлениями, был созван первый Индийский Национальный конгресс. И это был настоящий конгресс — собрание, а не движение, не акция одной партии. В то же время (в следующем году) прошло собрание в Калькутте. Конгресс был не только индийским. Один из его почетных основателей, шотландец Аллан Октавиан Хьюм, ранее служил министром сельского хозяйства в правительстве Калькутты. Он был признанным орнитологом и, как и его отец, радикальным либералом, «жарче и упорнее всех в Вестминстере отстаивавшим всякую реформу, отмену или запрет», долгое время не привлекавшим внимания властей, которым служил. Хьюм прославился критикой «миллионов и миллионов растранжиренных Литтоном индийских денег», выступая на Имперском собрании в Дели. Он выступал в 1878 году, когда Вторая афганская война стала очередной партией в «Великой игре» между Россией и Великобританией за азиатские страны.

Затем настали более удачные времена правления Рипона, и Хьюм освоил роль посредника между правительством и индийскими подданными. Роль, без сомнения, ему подходила, как члену Теософского общества, которое он основал в Мадрасе. В обществе активно использовались индуистские идеи о переселении душ, спиритические откровения медиумов. Среди информаторов Хьюма фигурировали таинственные махатмы. Подобные контакты никого не удивляли. Подобное было обычным делом в поздневикторианском обществе. Теософия находилась среди тех течений, которые оказывали влияние на социальные реформы и на религиозную и культурную реабилитацию, начавшуюся с возрождением нации.

Британцам казалось, что многие из этих течений опровергают друг друга. Например, социальные реформаторы требовали отменить детские браки, а ревайвалисты — сторонники старых традиций — их поддерживали. На севере поборники языка хинди спорили с апологетами литературного наследия, написанного на языке урду. Маратхи, которые в память о Шиваджи готовы были узаконить акты насилия, противоречили универсалистам, таким как Брахмо Самадж, провозглашавшим гуманность и индуистское ненасилие. В Бенгалии, как и в Махараштре, индийское возрождение часто противопоставлялось британскому правлению, равно как и его предшественникам — мусульманским падишахам и набобам. Те и другие считались для индусов равно чуждыми. Банким Чандра Чаттерджи пошел еще дальше. Его знаменитый роман «Обитель радости» («Ананда Матх», 1882) призывал к борьбе не против британцев, пришедших в Индию как освободители, но против тирании и засилья мусульман{369}.

Нужно ли говорить, что мусульмане не примкнули к этому и многим другим течениям индусов? На севере активизировались как исламские фундаменталисты, взывавшие к поддержке бедноты, так и те, кто более гибко подходил к вопросам веры, пытаясь приспособиться к западной политике. Отличным примером последних является Саид Ахмед-хан, основавший в 1875 году в Алигархе (между Дели и Агрой) Англо-мусульманский Восточный колледж, позже университет.

Все эти движения и течения наполняли политическую борьбу религиозными, социальными и культурными оттенками. Когда Вивекананда, первый из индийских гуру, обратился к мировому сообществу, он постарался привлечь на свою сторону международное общественное мнение. Когда Арья Самадж, реформатор и основатель агрессивного индуистского «Арийского движения», проводил в Пенджабе показательные акции, он апеллировал к мировой науке, в особенности к таким сторонникам панарийской теории, как Макс Мюллер, профессор санскрита в Оксфорде. Вдобавок высокопоставленные теософы показали отличный пример ежегодных собраний. Но главной политической силой в Калькутте, Бомбее и Пуне был Дадабхаи Наороджи со своими сторонниками. Они первыми провозгласили необходимость национального конгресса. Организация его началась во время гонений на Рипона, зимой 1884 года{370}. Аллана Хьюма европейские историки признают зачинщиком. 72 делегата первого Конгресса считали, что Хьюм отлично подходит на роль секретаря и спикера как человек, который не принадлежит ни к какой касте или общине.

А еще Хьюм располагал достаточным количеством времени и денег, чтобы потратить их на Конгресс. В последующее десятилетие Конгресс собирался ежегодно, его организовывал местный комитет города, в котором решали проводить заседания. Председателя выбирали каждый раз заново. «Нет ни оплачиваемых участников, ни постоянной организации, ни должностных лиц кроме генерального секретаря (как правило, Хьюма), ни центральной конторы, ни фондов»{371}. Конгресс собирался на рождественских каникулах, чтобы не мешать повседневной работе юристов, журналистов и других гражданских служащих. Заседания велись на английском языке, единственном доступном всем делегатам. Предполагалось, что Конгресс носит всеиндийский характер, поэтому вопросы местного характера следовало обобщать, принимая единые для всех решения.

Неудивительно, что в первые годы заседания Конгресса проходили в атмосфере сдержанности и настороженности. Дафферин едко замечал, что на нем представлены «микроскопические меньшинства». Лорд Керзон (вице-король в 1899–1905 гг.), хотя и считал, что полупостоянные комитеты превратились уже, скорее, в партию, говорил, что Конгресс стремительно движется к падению. Разочарование охватило даже сторонников, порицавших Конгресс за «нищенство», когда в 90-х годах на ритуальные просьбы о пожертвовании на политические, экономические и социальные нужды пришел ответ из Лондона в виде субсидий. Хотя Конгресс продолжал играть роль зародыша всеиндийского парламента, свои упования он возлагал на парламент в Вестминстере, а в нем на Британскую либеральную партию и на влиятельных лиц в Лондоне, наподобие Дадабхаи Наороджи.

Закон о советниках 1892 года явился общепризнанным триумфом Конгресса. Он упразднял назначенных вице-королем советников губернаторов в провинциях. Теперь такие должности могли занимать индийцы, посредством выборов, пусть и не прямых. Это выглядело как дальний отголосок свараджа (самоуправления), о котором столько говорилось на Конгрессе, и давало возможность большему числу индийцев заняться политикой. Доступ к высшим ступеням управления открылся в 1893 году, когда парламент в Вестминстере признал требования Конгресса о том, чтобы экзамены на высшие государственные должности проводились в Индии, как и в Англии. Этому сопротивлялось уже индийское правительство, мотивируя отказ тем, что свободный конкурс будет дискриминировать местных кандидатов. Он даст преимущество, считали в правительстве, образованной индусской элите в ущерб менее ученым мусульманам и сикхам северо-запада, на чьей лояльности держатся индийская армия и британское правление.

Опасения мусульман не подтвердились. Хьюм отчаянно добивался поддержки мусульман, но как только он в 1892 году уехал в Англию, стала укрепляться оппозиция Саида Ахмед-хана. Высказывая аргументы, которые в конечном счете привели к появлению Пакистана, Саид настаивал на том, что хорошее правительство должно работать в стране, связанной воедино узами расы, веры, обычаев, этики, культуры и исторических традиций, а если этих условий нет, оно способно лишь нарушать спокойствие и благоденствие. Эту страну он любил описывать как ясноглазую невесту, один глаз которой индийский, а другой мусульманский, и оба сияют одинаково ярко. Любая косметика, которая скроет один глаз в пользу другого, испортит красоту.

БРИТАНСКИЕ ВИЦЕ-КОРОЛИ ИНДИИ

Чарльз Джон, 1-й граф Каннинг 1858–1862

Джеймс Брюс, 8-й граф Элгин 1862–1863

сэр Джои Лоуренс 1864–1869

Ричард Берк, 6-й граф Мэйо 1869–1872

Томас Баринг, 1-й граф Нортбрук 1872–1876

Эдвард Литтон, 1-й граф Литтон 1876–1880

Джордж Робинсон, 1-й маркиз Рипон 1880–1884

Фредерик Блэквуд, 1-й маркиз Дафферии и Эйва 1884–1888

Генри Фицморрис, 5-й маркиз Ландсдоун 1888–1894

Виктор Брюс, 9-й граф Элгии 1894–1898

Джордж Керзон, 1-й маркиз Керзон из Келлестона 1898–1905

Гилберт Элиот, 4-й граф Минто 1905–1910

Чарльз Хардинг, 1-й барон Пенсхерст 1910–1916

Фредерик Тенгер, 1-й виконт Челмсфорд 1916–1921

Руфус Айзекс, 1-й маркиз Рединг 1921–1926

Эдвард Вуд, лорд Ирвин, 1-й граф Галифакс 1926–1931

Томас Фримэн, 1-й маркиз Уиллиндон 1931–1936

Виктор Хоуп, 2-й маркиз Линлитгоу 1936–1943

Арчибальд Уэйвелл, 1-й виконт и граф Уэйвелл 1943–1947

Луис Маунтбегген, 1-й виконт и граф Маунтбегген 1947

Негодование высказывали в Конгрессе не только мусульмане. Многие возмущались приверженцами элиты, «попрошайками» и особым положением английского языка. В конце 90-х годов, на фоне волнений на фабриках, голода и вспышек чумы, в Махараштре появились первые признаки поляризации Конгресса. Умеренные, предпочитавшие конституционные методы, хотя и опирались на подорванную экономику и спорную политику, были представлены Фирузшахом Мехтой и Гопалом Кришной Гокхале. Их влияние опиралось на интеллектуалов Бомбея. В то же время радикалы напирали на популизм Маратхи и более практичные методы Бала Гангадхара Тилака, который наибольшее влияние имел в Пуне.

Гокхале — лектор Бомбейского университета — и Мехта — парс, работавший юристом — считали, что нужно набраться терпения, и делили время между председательством в Конгрессе и участием в совете вице-короля. Тилак же, происходивший из того сообщества брахманов, из которого выросло государство Маратха с его пешвами, знал общественное мнение из опыта работы редактором в газетах Маратхи. Тут и придание политической окраски празднествам, связанным с культом Ганапати (Ганеши), и патриотические марши неповиновения Шиваджи, и осторожные бойкоты и акции гражданского неповиновения. В 1897 году Тилак описал самый известный из подвигов Шиваджи — как тот выпустил кишки биджапурскому полководцу Афзал-хану с помощью страшных стальных когтей. Вскоре был убит британский офицер, и Тилака обвинили в подстрекательстве. Он, как козел отпущения, был приговорен к тюремному заключению за первый приписанный ему террористический акт. Это превратило Тилака в жертву политических репрессий. Новое убийство, в 1908 году, всколыхнуло весь Бомбей. Тилак сделал важное открытие — последствия экстремистской риторики могут превосходить то, к чему эта риторика призывает.

Такие просвещенные бенгальцы, как Ауробиндо Гкош, социальный и религиозный реформатор, и Рабиндранат Тагор — поэт, философ, просветитель и первый индийский лауреат Нобелевской премии по литературе, — тоже внесли свою лепту в эту борьбу. Гкош выступал за пассивное сопротивление, а Тагор — за физическое, но оба оказали сильное влияние на образование и экономику. И оба оказались драматическим образом вовлечены в водоворот раздела Бенгалии в 1905 году. Первая фаза национальной борьбы подошла к апогею, на этом этапе характерной приметой времени была не столько резкость решений Конгресса, сколько обходительность Британии и величайшего из ее проконсулов.

Разделяй и властвуй

Джордж Натаниэль Керзон, барон Кедлестон, сконцентрировал в своих руках такую власть, какой не было ни у кого из британских вице-королей. Об Индии он мечтал, еще когда учился в Итоне. В 1890 году он во время обеда в палате общин заявил, что стать вице-королем — его самая амбициозная мечта{372}. С точки зрения происхождения, ему там было самое место. Резиденция вице-короля в Калькутте, построенная Уэллсли столетием ранее, была скопирована с Кедлестон-холла, фамильного имения Керзонов. В общем, в Индии его словно поджидал родной дом.

Интересно, что зарабатывать он предпочитал, путешествуя и делая записи не о самой Индии, а о ее пограничье и о пустынях Средней Азии. В представлении Керзона Индия находилась в положении пресловутого алмаза из королевской короны. «Пока мы управляем Индией, — говорил он премьер-министру Артуру Балфуру, — мы — величайшая держава мира». Это делало пост вице-короля алмазом в короне имперского покровительства. И кому же было носить его, как не Джорджу Натаниэлю Керзону, самой выдающейся личности эпохи, как назвал его стихотворец? По всеобщему мнению, Керзон не только был блестящим администратором от науки, но и самым видным империалистом своего времени. Фразой, которая развеивала робкие надежды Конгресса, он ответил Балфуру: «Будет неплохо для Англии, хорошо для Индии и превосходно для всей прогрессивной цивилизации, если мы ясно дадим понять, что не испытываем ни малейшего желания оставить наши индийские владения. Совершенно невероятно, чтобы такое желание изъявили наши потомки»{373}.

Одним из бесспорных достижений Керзона как вице-короля было учреждение Археологического управления Индии, призванного восстановить и сохранить «величайшую в мире галактику памятников». История Индии зачаровывала его, он знал об индийских языках и обычаях, пожалуй, больше любого британского правителя со времен Уоррена Гастингса. Зато он мало знал о народе Индии, успехах администрирования и унаследованном им упадке. Возможно, это Керзона и не беспокоило. Подобно Тадж-Махалу, которому он уделял много внимания, Индия была великим храмом империи, который он взялся отреставрировать и законсервировать. Страна требовала твердой руки, а не нежностей. История, к великому кладезю которой обращался Керзон, учила, что такое внушительное строение требуется обезопасить извне — от нападений и изнутри — от всякого рода распада. Ради этого он трудился геройски и самоотверженно. Но его пример скорее ужасал, чем вдохновлял, сила его проницательного ума скорее опустошала, чем освещала. Даже жившие в Индии британцы считали Керзона совершенно несносным человеком.

Керзон в самом деле навел порядок на беспокойной северо-западной границе, где Британская Индия терялась в горах, среди смут афганских племен и провальных походов. Британские войска ушли с афганской границы. Была создана буферная зона, на которой ополчения, набранные из местных племен и находившиеся под британским командованием, следили за порядком. Специально для этого в 1901 году вся местность к западу от Инда была отделена от Пенджаба и превращена в Северо-Западную Пограничную провинцию. Дальше на север, на высоком Гиндукуше, британские войска действовали от имени махараджи Джамму и Кашмира и продвигали границу к китайскому Синьцзяну. Благодаря этому территория Кашмира почти удвоилась, и выдвижение России к Каракорумскому тракту удалось предотвратить. Любое вторжение стало почти физически невозможным. Тем не менее для надзора за «крышей мира» было основано Гилгитское ведомство, номинально считавшееся частью Кашмира.

Восток Кашмира, неподеленное захолустье Тибета, сорвал начинания британцев. Для такого строгого ума, каким обладал Керзон, неопределенный статус Тибета и наивный, безразличный к мирским делам режим правивших там монахов был бельмом на глазу. Поводом для вторжения послужили сомнительные слухи о каком-то нелепом русском шпионе в Лхасе. В 1904 году через границу отправили грубо замаскированный под политическую миссию военный отряд под командованием Фрэнсиса Янгхазбенда. Компанию по завоеванию британцы вели более успешно, чем замерзшая армия Зоравара Сингха, благодаря такому смертоносному изобретению, как пулемет Гатлинга. Но отчеты этой кампании, а тем более фотографии монахов, которые, путаясь в своих одеяниях, размахивали мотыгами или теребили кремневые ружья, не добавляли заслуг империализму. Как и «прогрессивной цивилизации», по замечаниям международной критики.

Если цивилизация претендовала на прогрессивность, правительство должно действовать эффективно. Строилось больше железных дорог, копалось больше каналов, особенно в Пенджабе. Курс на эффективность отличал все реформы Керзона, и теперь результат их многократно превосходил деятельность индийского правительства, превратившегося в бюрократического Левиафана. В 1901 году Керзон высмеял одну особенно важную годичную экспедицию. «Вращаясь по кругу, подобно суточному обращению Земли, шла колонна — статно, торжественно, уверенно и неторопливо. И теперь, в должное время, она завершает свой круг, и я приглашен засвидетельствовать последний шаг»{374}. Колонна, о которой шла речь, двигалась в связи с очередным пересмотром границ, таким же крупным, как создание Северо-Западной Пограничной провинции. Одного этого было достаточно, чтобы вице-король мог отнестись к экспедиции с уважением. Она решала столь важный вопрос, как разделение Бенгалии.

Раздел Бенгалии стал для Керзона гибельным. Этот процесс совершенно дискредитировал империализм, пробудил первое общенародное движение сопротивления и привел к открытым столкновениям, да еще добавил в британо-индийские «споры» такой аргумент, как насилие. Только самых неистовых мог увлечь этот прожект, только самый самонадеянный из самодержцев мог его осуществить. Но наиболее крупный, густонаселенный и беспокойный из районов Британской Индии — Бенгалия — принял вызов. То, что население Бенгалии вдвое превышает население Великобритании, причем на западе живут преимущественно индусы, а на востоке преимущественно мусульмане, выглядело слабым доводом в пользу разделения. Но Керзон проявил настойчивость.

Он сильно удивлялся мнению, что бенгальские критики тоже разделятся. «Лучшая гарантия достижения наших политических целей — действовать наперекор партии Конгресса», — заявил он госсекретарю. Можно спорить, в чем он собирался перечить Конгрессу и насколько серьезно. В 1904 году в своей речи в Дакке, столице предполагаемой новой провинции Восточная Бенгалия и Ассам, он заверил мусульман, что «нововведение поможет восстановить такое единство, какого не видели со времен мусульманских правителей». Он имел в виду двор XVIII века, очень персидский по характеру и переполненный набобами. Для восточной Бенгалии, где жили в основном представители низших каст, принявшие ислам, это было не актуально. С другой стороны, это оскорбляло индусских заминдаров, патнидаров и бесчисленных субарендаторов, которые составляли немалую часть аудитории агитаторов-англичан из Калькутты.

Предостережениями звучали обвинения в макиавеллистской политике по принципу «разделяй и властвуй» и попытках раздуть вражду между индусами и мусульманами. Но в реальности того времени смысла в этих обвинениях было немного. Принцип «разделяй и властвуй» предполагал наличие целого, которое можно разделить. В Индии, которую объединяло только правление англичан, где не сформировалось даже единой оппозиции этому правлению, целого просто не существовало. Разделение выглядело обыденно. Как позже заметил Маулана Мухаммед Али: «Мы разделяем, а вы властвуете». Без хорошо продуманного и тщательно спланированного разделения британское господство в Индии стало бы невозможным. С другой стороны, британцы редко проявляли заинтересованность в мелких стычках между сектами.

Всего лишь за 10 лет до этих событий войска из Бенгалии, Бомбея и Мадраса, собранные для подавления мятежа, успешно действовали вместе. Такое объединение казалось более эффективным, чем принцип «разделяй и властвуй». По тем же причинам Северо-Западная Пограничная провинция была скроена из Пенджаба, Бенгалии и Ассама. Теперь же формировалась Западная Бенгалия (с Ориссой и Бихаром) и Восточная Бенгалия (с Ассамом). Считалось, что это разделение сократит число сектантских мятежей. И уж точно для такого олицетворения британского господства, как вице-король Керзон, не было смысла в разжигании вражды. В это время националистические идеи уже оформились, и мусульмане бойкотировали Конгресс. Серьезный конфликт нанес бы урон работе правительства. Вражда обходилась дорого, подрывала бизнес, подвергала опасности лояльность мирного населения и объединенной индийской армии.

Все эти причины были оглашены, когда в 1911 году объявили, что раздел, осуществленный Керзоном, отменяется и Бенгалия восстанавливает свое единство. Зато Бихар и Орисса отделяются в самостоятельную провинцию, таким же образом отделяется Ассам. «Единство», обещанное бенгальским мусульманам, продлилось целых шесть лет! Разочарованию мусульман не было предела. Усугубило его известие о том, что столица переносится из Дели — традиционного центра власти мусульман — в Калькутту, символ власти англичан (за это мусульманам пожаловали Нью-Дели). Если для мусульманского населения севера идея была приемлемой, то для крестьян провинции, которая стала называться Бангладеш, она была бессмысленна. То, как бенгальские мусульмане восприняли отмену раздела, плохо согласовалось с заявлениями, будто это сделано в угоду бенгальскому патриотизму. В самом деле все общины Бенгалии говорили на одном языке, имели общее богатое литературное наследие, общую историю и общую любовь к своему плодородному краю. Но взрыв протеста, который вызвало «керзоново сечение» и который потряс всю Индию, имел другие причины.

Многие к этим причинам относят бедственное положение, в которое попали индусы, потерявшие из-за раздела Бенгалии работу. В «Восточной Бенгалии и Ассаме» они составили религиозное меньшинство среди мусульман. В «Западной Бенгалии, Ориссе и Бихаре» они составляли языковое меньшинство, поскольку большая часть населения говорила не на бенгали. В какой бы части Бенгалии они ни жили, из-за разделения они проигрывали. Еще вызывали сожаление требования Конгресса, целый список, с выполнением которого правительство не торопилось. И самые серьезные возражения против действий Керзона вызывала поспешность, с которой проводились в жизнь его планы. Как заявил в 1905 году на заседании Конгресса Гокхале: «Ни одного бенгальца не спросили, ни одного возражения не выслушали».

План разделения был состряпан втихую и принят вопреки яростной оппозиции, что отлично показало правительство, находящееся у власти последние полвека, с худшей стороны, как бюрократическую машину, которой безразлично общественное мнение, которая претендует на высшую мудрость, небрежна к важнейшим людским устремлениям и глуха к призывам к справедливости и долгу по отношению к тем, кем она правит{375}.

Здесь нужно напомнить, что Гокхале относился к числу умеренных. Другие предпочитали словам действия. Толпы перекрывали главные улицы Калькутты, Дакки и других бенгальских городов. Газеты заполонили памфлеты и воззвания. За месяц после правительственного указа страну облетело воззвание, получившее известность как свадеши. «Свадеши» значит «отечественное», «из своей страны»; воззвание призывало к развитию отечественного производства и бойкоту импортных товаров, особенно британских тканей. Те, что находились в продаже, публично уничтожались, поставлять их со складов стало бессмысленно. В то время как индийские фабрики и многие кустарные производители процветали, ланкаширские предприниматели прогорали.

Интересно, что именно на волне свадеши парс Джамшед Ткта, владелец фабрики, получил большую прибыль и построил литейный завод. Он основал «Тата айрон энд стил компани» на базе предприятий «стального города» Джамшедпура в Бихаре. Его завод станет одним из крупнейших в мире, а семейство Тата — одной из главных опор индустриализма в Конгрессе и Индии в целом. Ограничение импорта товаров и развитие отечественного производства грело души националистам. Самостоятельность, провозглашенная Ганди, и замещение импортных товаров, провозглашенное Неру, определяли подход к экономике еще долгое время после обретения Индией независимости.

В памфлетах, газетах и устном пересказе свадеши распространялось по всей Индии так быстро и с таким эффектом, что скоро затмило собой то разделение, которым оно было вызвано. В это же время, в 1905 году, Япония одержала громкую победу над европейской державой. Русско-японская война подогревала чувства индийских патриотов, вызывала ощущение близости происходящего. В Бенгалии самые жесткие формы бойкота, распространявшиеся на правительственные заведения, коллегии и конторы, жестоко подавлялись охранкой. Бойкот не признавало «охвостье» Конгресса, высказывавшееся за постепенность борьбы. В 1906 году Конгресс избежал раскола, в третий раз пригласив восьмидесятилетнего Дадабхаи Наороджи на роль председателя и напридумывав разной чепухи. Одно из решений, принятых Конгрессом прямо, но абсурдно, призывало к свараджу («самоуправлению»), «как в Соединенном Королевстве или в колониях». В 1907 году в Сурате противоречия между экстремистами вроде Тилака и умеренными вроде Гакхале достигли предела. Суратский Конгресс утонул в хаосе и был распущен.

Экстремисты, отколовшиеся как группа под названием «Лал, Бал и Пал», прельщали молодежь своей решительностью. Их название звучало, как мантра. Лал — это Лала Ладжпат Рай, военный лидер Арья Самадж из Пенджаба. Бал — яростный ревайвалист из Маратхи, Бал Гангадхар Тилак. Пал — радикальный бенгальский лидер Бипин Чандра Пал. Еще Пал издавал журнал «Банде Матарам», названный в честь патриотического бенгальского гимна, который написал Банким Чандра Чаттерджи на слова Тагора. Идеи свадеши довели до реформы образования, организации труда, программ взаимопомощи и культурных мероприятий. Но, защищая бойкот и выступая за прекращение сотрудничества с англичанами, в том числе за неуплату налогов, «Лал, Бал и Пал» обратила на себя жестокие репрессии правительства. В 1907 году, через полвека после того, как Великих Моголов выпроводили в Бирму, незадачливый Лал отправился дорогой изгнанника в Мандалай. В 1908 году за ним последовал Бал. Подстрекательства Тилака остановили промышленность Бомбея, поскольку левый национализм, эта «массовая вспышка пролетарского гнева, стал основной приметой времени»{376}. Еще большим взрывом недовольства обернулся приговор Тилака к шестилетнему заключению. На улицы вывели войска, сообщалось о 16 убитых. В более спокойном Мандалае Тилак пересмотрел свои взгляды. И ожидая, пока «зарю раскатом грома из-за моря пришлет Китай», писал комментарии к «Бхагават-гите».

Тилака обвиняли в том, что его выступления способствовали терроризму. Когда в ответ на репрессии правительства заговорили бомбы, как выражался Тилак, их голос впервые раздался в Бенгалии в 1907 году. Подорвали поезд лейтенант-губернатора. Другая трагедия произошла в 1908 году в Бихаре, когда в Музаффарпуре были убиты двое Кеннеди, мать и дочь. Бомбу в их экипаж бросили по ошибке, приняв за экипаж непопулярного магистрата. Признание преступников помогло обнаружить целую фабрику по изготовлению бомб в саду дома братьев Гкош в Калькутте. В числе прочих под суд попал Ауробиндо Гкош. Разочаровавшись, подобно Тилаку, он нашел «царский путь для почетного отступления»{377} в религии. В Пондишери (где у власти еще оставались французы) он отыскал убежище от английских властей, место, где решил построить Ауровиль — интернациональный город, в котором представители разных культур могли бы найти общий язык. В отличие от Тилака в Мандалае, он там и остался.

Отдельные убийства и свадеши дакаити (политический террор) продолжались, особенно в Махараштре и Бенгалии. Подпольные революционные группировки возглавляли Вир Саваркар, Раш Бихари Бос и другие лидеры, имевшие связи за пределами Индии. В 1909 году Лондон своими глазами увидел, каков из себя гнев Индии. Керзон Уилли, чиновник Индийской службы, был застрелен пенджабцем по имени Мадан Лал Дхингра.

Подобные покушения, многие из которых не удавались, были постоянной угрозой, как для британских, так и для индийских чиновников. Только один — последний — вице-король Индии был убит террористами, и то скорее ирландскими, чем индийскими. Это лорд Луис Маунтбеттен. Но в 1913 году лорд Хардиндж, один из предшественников Маунтбеттена на высоком посту, совершал торжественный выезд в Дели в честь назначения города столицей. В его хауду бросили бомбу. И вице-король, и слон были жестоко изранены, но выжили. Виновником оказался бенгалец, один из последователей Раша Бихари Боса. «На наше мужество они ответили надменностью», — писал один безответственный, но типичный апологет революционеров{378}. К счастью, к 1910 году угрозы удалось смягчить, и «умеренное охвостье» Конгресса наконец приложило какие-то усилия к тому, чтобы доказать свою умеренность.

Керзон правил во время разделения Бенгалии, но в результате этого раздела его правление окончилось. Настоящим унижением для него было находиться рядом с главнокомандующим, лордом Китченером, более прославленным, чем он сам. Пережить такое оказалось труднее, чем свадеши. Его преемник, лорд Минто, попал в Индию в конце 1905 года, как раз когда власть в Лондоне перешла к либеральным министрам. Когда государственным секретарем Индии назначили ученого-либерала Джона Морли, на рассмотрение поступила новая программа реформ и уступок. Приняли ее только в 1909 году, но слухи о ней, и еще требования индусов, выраженные в свадеши, привели к тому, что в конце 1906 года в Симлу, в резиденцию вице-короля, явилась делегация мусульман.

Депутаты, ободряемые британцами, пожаловались на притеснение мусульман со стороны тех индусов, что избраны в официальные структуры, и потребовали, чтобы в дальнейшем для мусульман проводились отдельные выборы. Еще им хотелось, чтобы была создана сбалансированная система, учитывавшая процент мусульманского населения и важность его вклада в безопасность империи. Делегацию возглавлял Ага-хан, она представляла интересы землевладельцев и торговцев Соединенных провинций (то же самое, что Северо-Западные провинции в начале XIX века или будущий Уттар-Прадеш). Депутаты разделяли недоверие Саида Ахмад-хана к Конгрессу. В начале 1907 года это недоверие вылилось в создание Всеиндийской Мусульманской лиги. Однако не все мусульмане ее поддержали. Некоторые группы остались верны Конгрессу. Одну из таких групп возглавлял блестящий молодой правовед из Бомбея Мухаммед Али Джинна.

Реформа Морли-Минто, принятая в 1909 году, была первой серьезной реформой с 1892 года, но не более того; Минто говорил о «небольшом расширении» принципа формирования советов. Эти советы в Калькутте все еще относились к центральному правительству, но в Дели и других местных управлениях, теперь многочисленных, — в Мадрасе, Бомбее, Агре (Соединенные провинции), Лахоре (Пенджаб и Северо-Западные Пограничные провинции) и так далее, — перешли в ведение местного правительства. Повсюду возникали так называемые законодательные советы. Все больше в них становилось неофициальных представителей и все больше последних избирали непрямым голосованием. Индийцев устраивало, что численность законодательного совета превышает 60 человек. Среди них находились люди, представлявшие самые разные взгляды. Эти советы превратились, скорее, в палаты и. хотя Минто отрицал самую мысль об этом, служили предвестниками парламентской системы.

Но законодательными они не были и не обладали правом предлагать или отменять закон. Они могли только обсуждать и критиковать. Индия оставалась под эгидой британского самодержавия, хотя и получила совещательный голос. Кроме того, индиец Сатьендра Синха был принят в исполнительный совет при вице-короле, и в Лондоне двое индийцев служили в совете при государственном секретаре по делам Индии.

С самого начала реформы поддержал Конгресс, но не Мусульманская лига. Когда позже были внесены поправки и оказалось, что часть мест резервируется для мусульман и избирают на эти должности мусульмане, ситуация изменилась. Теперь протестовал Конгресс, а Лига поддерживала. Другая часть мест резервировалась в интересах различных сект. Противоречия вызывал не сам принцип резервирования, но раздельное голосование, поскольку оказалось, что ислам исповедуют около 20 % населения и они рассеяны по всему субконтиненту. По мнению мусульман, было справедливо, чтобы пятая часть Индии голосовала отдельно.

Уже не узнать, какой порядок устроил бы британцев больше всего. Но они опять умело и твердо использовали принцип «разделяй и властвуй». Тот не давал сбоев при текущем положении дел и не грозил проблемами в будущем. Разделение не создавало ничего, что не существовало бы раньше, не налагало невыполнимых требований. Фактически, семь лет спустя Конгресс и сам согласился разделить электорат. В 1916 году в Лакхнау был подписан пакт Конгресса и Мусульманской лиги о совместной программе, согласно которой Лига формирует представительства в областях с мусульманским большинством населения (как в Восточной Бенгалии), а Конгресс — с индусским (как в Соединенных провинциях). Это была политическая махинация в угоду рабочему большинству. Обе стороны это понимали, даже такие экстремисты, как недавно вернувшийся Тилак. На стадии, когда одно разделение провалилось, думать о другом было не просто легко. Невозможно было не думать.

Полдень в Амритсаре

Привычные к постепенному развитию конституционного общества, британцы считали, что создание действенного. представляющего народ правительства — дело нескорое. Минималистская программа Рипона растянулась на десятилетие, а выполнение первого закона о советниках (1892) — еще дольше. Реформа Морли— Минто, как ожидалось, сулила затянуться на такой же срок. Призвания Конгресса к свараджу еще не приняли форму ультиматума, их тоже устраивало действенное правительство под присмотром более просвещенных британцев. При том порядке, который позже часто описывали, как отношения «доктор — пациент», Индия могла получать питательную клизму уступок до тех пор, пока священные коровы не вернутся домой.

Первая мировая война все изменила. Доктор-империалист оказался перегружен работой, и пациентке-Индии пришлось подрабатывать сиделкой. Однако сиделка оказалась способнее, а доктор слабее, чем представлялось вначале. Обходя палаты, сиделка прослышала об американском чудо-лекарстве под названием самоопределение и о революционном режиме, с успехом утвердившемся в России. И вообще, так ли уж ей необходима больница? И если врач делает ошибки, стоит ли больному терпеть ошибки врача?

Вести о войне вызвали в Индии демонстрации. Сперва это был только порыв в поддержку Британии. Британские сердца таяли при виде того, как недавние смутьяны обещают поддержку, причем не только льстивые марионетки в правительстве, но и Конгресс, и Мусульманская лига. Воинский призыв превзошел все ожидания. Вскоре индийские солдаты уже отправлялись навстречу судьбе на поля Фландрии, в Галлиполи и Междуречье. Свыше двух миллионов индийских солдат и обслуживающего персонала отправились на чужбину, и это не считая имперских поборов и контрибуций на военные нужды. «Такое поведение Индии удивило весь мир и взволновало сердце каждого британца», — говорил Джон Бьюкен, когда писал свой роман «39 ступеней»{379}.

Пока военные корабли уходили от берегов Индии, другие индийцы возвращались домой. Тогда же из Африки уехал в Британию Мохандас Карамчанд Ганди. Он пытался поступить в военный госпиталь, но ему это не удалось. Из своих 46 лет 20 он провел в Африке, и эти годы превратили неуклюжего и неудачливого юриста в закаленного активиста-общественника с отличным опытом оппозиционной работы. В Индии он продолжил поддерживать стремление помочь Британии. Он сохранил веру в справедливость британских устремлений и признал своим учителем Гокхале, бомбейского умеренного конгрессмена.

Но это означало, что Ганди не мог погрузиться в обычную политическую борьбу. Для соотечественников, не имевших возможности изъявить политическую волю, он разработал метод протеста, который назвал сатьяграха — «упорство в истине». Для многих сторонних наблюдателей это выглядело как пассивное сопротивление, но для Ганди это было нечто более конструктивное и гораздо более ответственное. Основываясь на традициях родного Гуджарата, джайнских и вишнуитских традициях ненасилия, он поднял понятие страдания и идею избавления от него почти до религиозного уровня, подобно йоге или медитации. Зная, что сила состоит в истине и самоотречении, которое достигается самодисциплиной, можно протестовать самим знанием. Фактически, внешние формы протеста (бойкоты, петиции и прочее) без этого знания, без внутренней сатьяграхи будут только провоцировать насилие и ненависть, с которыми предполагалось бороться. Значит, сатьяграху, как тайное оружие, нужно изучать и умело ей пользоваться, применять избирательно и в нужных дозах.

Вместо того чтобы излагать свои соображения обучавшимся на Западе интеллектуалам Конгресса, Ганди целый год изучал обстановку, а потом еще два года провел в скитаниях вдали от столиц. На далеком севере сатьяграха пришлась по душе крестьянам на плантациях индиго, которые трудились по таким же кабальным договорам, что и на родине Ганди. В 1917 году сатьяграха стала ответом на требования сборщиков налогов у крестьян, затем ее приняли рабочие ткацких фабрик Ахмадабада. Не все шло гладко, но поддержка, которую они получили у тех слоев населения, что ранее считались политически неактивными, укрепила репутацию Ганди. Того, кто сам считался представителем угнетенного народа, ходил в простой одежде и вел образ жизни, подобно святому садху, почитали не просто политическим лидером, его стали называть Махатмой («великая душа»). Первым этот титул использовал Тагор, и вскоре так называть Ганди стали повсюду. Среди его последователей в Бихаре был юрист Раджендра Прасад, будущий президент Индии. В Гуджарате— Валлабхаи Патель, землевладелец и юрист, ставший влиятельным конгрессменом после обретения страной независимости. Короче говоря, возвращение Ганди на родину хотя и не было шумным, зато осветило новые возможности.

Другие, вернувшиеся домой в начале войны, проявили себя менее ярко. В сентябре 1914 года японский пароход высадил более трех сотен пенджабцев, в основном сикхов, в Бадж Бадже, порту на реке Хугли, возле Калькутты. Изначально корабль заказывали сикхские дельцы из Сингапура, чтобы перевезти пассажиров из разных индийских поселений Восточной и Юго-Восточной Азии в Ванкувер, навстречу новой жизни. Но канадские власти не дали разрешения на высадку. Теперь корабль, пересекший Тихий океан, на котором шла война, вызвал подозрение британских властей Индии. На берег пассажиров сопровождали солдаты, а когда кто-то попытался добраться до Калькутты, открывали огонь. 22 человека погибли, остальных поездом отправили в Пенджаб, под строгий надзор. Для британцев вернувшийся Ганди воплощал приемлемый вариант протеста, а «тихоокеанские пенджабцы» другую его сторону — мятеж.

«Гхадр» (мятеж) — так назывался еженедельник, который ходил в то время среди высланных из страны индийцев на Дальнем Востоке и в Северной Америке. И если у кого-то еще оставались сомнения насчет его политической направленности, подзаголовок уточнял: «Враг британского правительства». Партия с таким же названием, основанная в США, но действовавшая в Британской Колумбии, отчасти состояла из сингапурцев, заказавших тот пароход. С началом войны в Индию вернулись и другие корабли из Северной Америки и Азии и привезли других мигрантов, сочувствовавших гхадровцам. Задавшись целью свергнуть власть британцев, партия Гхадр рассматривала войну как прекрасный повод поднять восстание. Немецкий крейсер «Эмден» уже затонул в Индийском океане, успев перед тем потопить немало английских судов. Если верить архивам Французской Ост-Индской компании, в сентябре 1914 года он даже обстреливал Мадрас. Тогда на минуту показалось, что война, грохотавшая по всему миру, может коснуться и Индию.

Но обстрел с «Эмдена» не повторился, и сторонники Гхадра вскоре поняли, что просчитались. Многие из них так и не вернулись в Пенджаб, других погубила собственная неосторожность и то, что большинство жителей Пенджаба были лояльны британцам. Вдобавок война закалила способность британцев решать подобные вопросы при помощи закона об охране порядка. Было уничтожено некоторое число убийц и разбойников, но запланированное восстание не состоялось, и к 1916 году большая часть из примерно пяти тысяч активистов Гхадра оказалась за решеткой. Из тех, кого судили в Пенджабе, 46 человек повесили, а две сотни выслали или посадили в тюрьму. Единственный мятеж, причем поддержанный как мусульманами, так и сикхами, произошел в начале 1915 года в гарнизоне Сингапура. По приговору военного трибунала 37 мятежников встали перед расстрельной командой. Как пишет один из лучших специалистов по истории Индии XX века, «эти бедные гхадровцы-крестьяне и герои-сипаи не так запомнились, как бхадралок (собрание аристократии) бенгальских террористов. Вот они точно заслуживали лучшей участи!»{380} Британия наверняка запомнила их надолго. Бунт солдат в Пенджабе — гораздо более серьезное дело, чем в Бенгалии. А за Пенджабом присматривали с особым пристрастием и жестокостью. Последствия такого надзора наступили в 1919 году, и Ганди по праву назвал их дьявольскими.

Пока Ганди обходил мофусилы и не вмешивался в политику, пока гхадровцы один за другим оседали в тюремных камерах, а индийские солдаты испытывали на себе ужасы и ошибки командования в окопах Междуречья, правительство и политиканы продолжали разглагольствовать о гибнущей экономике и пресловутых уступках. Чтобы обеспечить себе поддержку на время войны, сгладить экономические трудности, смягчить опасности, связанные с уменьшенным по случаю войны британским контингентом, правительство объявило о разработке нового пакета реформ. Это было в 1915 году. В 1916 новый вице-король лорд Челмсфорд и либеральный госсекретарь Эдвин Монтегю принялись обсуждать реформы. В 1917 году вышло публичное постановление. В 1918-м начался опрос всех заинтересованных групп населения. Наконец в 1919 году было объявлено о реформах Монтегю — Челмсфорда («Монтфорда», как говорили в народе). И только в 1921 году реформы стали внедрять. «Я просил соблюдать девиз «торопись не спеша», — признавался Челмсфорд.

«Не спеша торопились» и умеренные со своими запросами о равном доступе к гражданским должностям, в то же время прибегая к таким методам, которые в военное время можно было расценить как бунт. Здесь открывался простор для деятельности Бала Тилака, который в 1914 году вернулся из бирманской ссылки с пожилой компаньонкой и умелой соратницей Анни Безант. В 1907 году интересы Безант — профессиональное покровительство разного рода радикалам — занесли ее в Мадрас, где ирландский характер послужил причиной вступления в активную и бурную борьбу за самоуправление Индии (индийский гомруль). В 1916 году они с Тилаком организовали Лиги гомруля, не подчинявшиеся Конгрессу, и очень этим гордились.

Тилак сосредоточил усилия на своих любимых «угодьях» — Декане. Здесь его принимали как национального героя, поборника идеи самоуправления, которая предполагала, среди прочего, обучение и газеты на национальных языках: маратха, каннада и телугу. Впоследствии этот языковой критерий лег в основу образования штатов Махараштра, Карнатака и Андхра-Прадеш. Другие лидеры, мусульманские и индусские, брали за основу другие критерии — религиозные, кастовые, по группам языков, по экономическим интересам и организации труда. Политизация населения с одной стороны повышала его осведомленность, с другой — обостряла конкуренцию между разными группами. Практически бешеная закулисная активность Конгресса в Лакхнау напоминала политику, царившую после обретения Индией независимости, когда во множестве образовывались и распадались кратковременные альянсы. В Лакхнау не только Конгресс и Мусульманская лига вырабатывали общую программу. После смерти умеренного Гокхале и Фирузшаха Мехты в 1915 году Безант с Тилаком договорились вернуться к общему формату Конгресса.

Это не значит, что они воздерживались от экстремизма. За шесть месяцев риторика Безант обрела такой накал, что даму арестовали. Ответом на это стал протест националистов всех мастей. Даже Ганди, не любивший ни Безант, ни ее вестминстерские методы, угрожал сатьяграхой. Но Монтегю и Челмсфорд сохраняли относительное спокойствие. Опираясь на интересы Британии, они утверждали, что цель реформ — постепенное развитие институтов самоуправления и создание действенного правительства, чтобы Индия могла выступать как равноправный субъект Британской империи.

Пирог «постепенного развития» оказался слишком жестким для конституционных зубов. Его выплюнули, с возмущением заявив, что на вкус он не лучше гомруля. Как только Конгресс перевел дух, Монтегю и Челмсфорд постарались поскорее предложить окончательный вариант пакета реформ. Анни Безант отпустили после трех месяцев ареста, и в сентябре 1917 года она была избрана председателем Конгресса. Консультации по реформам шли весь 1918 год. Тем временем подошла к концу война, и правительство вместо столь эффективного против гхадровцев закона об охране порядка стало применять превентивные суд и заключение. Законы Роулатта с формулировкой «без обвинения, суда и обжалования» сделали обстановку совершенно невыносимой. Они противоречили духу реформ, оскорбляли чувства людей, имевших перед империей большие заслуги, и давали дорогу дальнейшим репрессиям со стороны британских властей. Даже те индийцы, которые заседали теперь в вице-королевских советах, яростно отвергали эти законы. Лиги гомруля под руководством Безант и Тилака приготовились сопротивляться. И, что самое важное, они доверились Ганди, который, перестав глядеть на события свысока, объявил первую общенародную сатьяграху. Хотя многие националисты и заглотили наживку обещаний «Монтфорда», но с репрессиями Роулатта примириться не смог никто.

Первый общенародный хартал («закрытие лавок», прекращение работы и торговли), проведенный 6 апреля, принес неоднозначные результаты. В Дели дату проведения акции не согласовали и провели ее 30 апреля. Народ всюду выражал протест, кое-где даже гремели выстрелы. Бомбей был полностью парализован. В большинстве городов происходили беспорядки. Ганди, который поехал на север, чтобы посмотреть, как проходит сатьяграха в Дели и Пенджабе, высадили из поезда. Его свобода передвижения была ограничена Бомбейским округом. Такой «арест» вызвал еще больше недовольства, особенно в Бомбее и Гуджарате. Но именно в Пенджабе, где еще хватало отчаянных гхадровцев и где заправлял делами лейтенант-губернатор Майкл О’Двайер, произошла трагедия.

Хотя большая часть пенджабцев плохо понимала идею сатьяграхи, а многие не знали, что такое «Ганди» — человек или название{381}, его призыв нашел отклик даже в Амритсаре, священном городе сикхов. Там двое из тех, кто участвовал в протестах 6 апреля, 10 числа были арестованы за подстрекательство. Их сторонники вышли на улицы 11 апреля. Их остановили войска, обстрелявшие шествие. За этим последовала волна насилия и поджогов, унесшая жизни пяти европейцев. Как гласит бесстрастное заключение, «судя по особым методам, принимавшимся в Пенджабе в отношении протестующих, и по реакции толпы, трудно отрицать, что насилие вызвано в основном действиями правительства»{382}. Не смягчив своих бескомпромиссных методов и не пытаясь с кем-нибудь посоветоваться, О’Двайер запросил подкрепления. То прибыло уже на следующий день, и командовал им бригадный генерал Реджинальд Дайер, которого из-за его заносчивости и похожей фамилии стали путать с губернатором. Дайер установил по всему городу пикеты и издал указ, запрещавший любые митинги и демонстрации.

В воскресенье, 13 апреля, поступило сообщение о том, что на Джаллианвала Багх — площади, со всех сторон окруженной домами — собрался народ. В этот день сикхи отмечали Байсакхи — праздник весны, — и на площади собралось несколько тысяч человек, в том числе приехавших из окрестных деревень. Вполне возможно, что Дайер ничего не знал о празднике. Он прибыл на площадь и растерялся, увидев столько народа, что его броневик не может проехать. Он укатил обратно и вернулся в сопровождении индийских и гуркхских солдат, которым приказал стрелять по толпе. Солдаты стреляли, пока патроны не закончились.

Людей не предупреждали, им не угрожали, все общение свелось к ружейным залпам. Поскольку главный выход с площади был перекрыт солдатами, образовалась страшная давка возле второго выхода. У стрелявших попросту не было возможности промахнуться, да они и не пытались. Получив приказ прекратить стрельбу, они взяли оружие на плечо, развернулись и ушли. Никто не подбирал раненых, не оттаскивал убитых. Дайер уехал, посчитав дело сделанным.

Позже официальное расследование показало, что выпущено 1650 зарядов, более 1200 мужчин, женщин и детей получили серьезные ранения, 379 убиты (в другом, надежном, хотя и неофициальном источнике говорилось о 530 погибших). И это если не считать задавленных насмерть. В тот апрельский день в Амритсаре все усилия военных лет, все надежды на мирное сотрудничество Британии и Индии были развеяны в прах.

Этому убийству не может быть оправданий. Чрезвычайное положение никто не вводил, но даже если бы оно и действовало, приказ Дайера нельзя оправдать никакими военными законами. И, что хуже всего, Дайер гордился своим поступком. Он считал, что отомстил за предыдущие убийства и преподал урок всякому, кто вздумает бунтовать в Пенджабе. Для этой цели он также избивал заключенных, иногда публично, и велел индийцам ползать по улице, где до этого случилось нападение на даму из английской миссии. И он не был одинок в своих зверствах. Те же провокационные методы применялись в Лахоре, где тоже случались поджоги. В городе Гуджранвала, когда ситуация грозила выйти из-под контроля, ОДвайер попросту приказал поднять в воздух аэропланы и бомбить город.

Дайер был родом из британской семьи, давно проживавшей в Индии. Семейство владело пивоварней под Симлой и там же впитало все расистские страхи, какие терзали белых сельских жителей с 1857 года. Определенно, Дайер знал историю своей семьи. Репрессии, которые он проводил в Канпуре, и все его поведение соответствовали 1857 году, когда бытовала идея «спасения Пенджаба» и Дели тоже охватывали беспорядки. Более того, вскоре стало ясно, что многие британцы с ним солидарны. Дайера хоть и отстранили от командования, но серьезного наказания он не понес. Считалось, что если его наказать, это вызовет недовольство белой части населения, как реакция на Илбертский законопроект. Но и в Англии он продолжал пользоваться почетом. Газета «Морнинг пост» собрала пожертвования в честь «Спасителя Пенджаба», которые составили 26 000 фунтов стерлингов. Ему была вручена почетная позолоченная шпага с надписью «Защитник империи».

Насколько репрессивными были методы пенджабских властей, настолько остро отреагировало индийское общественное мнение на зверства Дайера. Подробности амритсарского убийства дошли до правительства и Конгресса не сразу, а только после многократных протестов. Ужас индийцев перемежался одобрительным бормотанием индийских британцев. Для многих умеренных националистов этот момент стал переломным. К примеру, Тагор отказался от рыцарского титула.

В декабре 1919 года Конгресс рассматривал амритсарское дело уже как государственную измену. Председательствовал Мотилал Неру, преуспевающий юрист из Аллахабада, которому незадолго до того не позволили приехать в Пенджаб, чтобы защитить интересы одного из амритсарских «мятежников».

До того дня трудно было найти в Индии человека, настроенного более пробритански, нежели Мотилал. Он восхищался британскими идеалами гуманизма и законности, так надеялся на сотрудничество Британии и Индии, что отправил единственного сына Джавахарлала в школу в Харроу и в университет Кембриджа. Когда Джавахарлал вернулся домой, отцу пришлось усмирять его радикальные выпады против Британии. Теперь же он их поддержал. Британия потеряла уважение индийцев. Из дома Неру в Аллахабаде, который назывался Ананд Бхаван (Обитель Радости), выбросили всю европейскую мебель. Неру выкинул костюмы с Сэвилроу и надел одежды из домотканного хлопка, которые советовал носить Ганди. Одним из самых ранних воспоминаний его внучки Индиры, родившейся в 1917 году, был огромный костер, в котором горели платья, галстуки, боа и шляпы, выброшенные Неру. Хотя Мотилал по-прежнему оставался противником любых действий, которые шли вразрез с законом, он присоединился к движению несотрудничества и принес дорогую жертву, отказавшись от практики юриста.

Пурна сварадж

В 1920–1922 годах по Индии валом прокатились сатьяграха, бойкоты-свадеши, забастовки и волнения, массовое несотрудничество и организованные акции протеста. Наконец Ганди был признан лидером и после смерти Тилака в 1920 году стал центральной фигурой Конгресса. При нем эта организация превратилась в постоянный, представительный и эффективный орган. Для привлечения широких масс вступительный взнос снизили. Поменялась структура комитетов, появился «рабочий комитет». Конгресс стал чаще собираться на уровне страны и провинций. После того как были отменены законы Роулатта и осуждены жестокости, связанные с ними, внимание Конгресса сосредоточилось на двух других вопросах — политических соглашениях, обусловленных реформами Монтегю — Челмсфорда, и выработке позиции относительно столь дорогой сердцу мусульман идеи создания халифата.

Титул халифа — высший политический и религиозный титул, согласно многим вариантам мусульманского закона — долгое время почитался в разных местах, от Багдада до Каира, а затем в Константинополе и империи турок-османов. Именно в Константинополь обратился в 80-х годах XVIII века Типу Султан за подтверждением права царствовать в Майсуре. Когда Турция вступила в Первую мировую войну на стороне Германии, некоторые мусульмане из индийской армии отказывались воевать против турецкой армии, представлявшей их духовного вождя. Британцы успокаивали их, обещая, что как только мирный договор будет заключен, интересы халифата будут учтены. Однако сторонников халифата держали во время войны под особым надзором. В 1919 году этих активистов выпустили, и они, опасаясь, что новое индийское правительство неспособно на серьезные решения, снова принялись продвигать свою идею.

Путь к независимости

Требования и протесты националистов

Год

Уступки и реформы Британии

. . . . . . . . . .

—

1880

Вице-король Рипон учреждает сельские и муниципальные ведомства

. . . . . . . . . .

—

1881

Судебная реформа вызывает протест британцев против Илбертского законопроекта

. . . . . . . . . .

Выступления в поддержку Рипона

1884

—

. . . . . . . . . .

Первый Индийский Национальный конгресс

1885

—

. . . . . . . . . .

—

1892

Закон о советниках. Позволены непрямые выборы в законодательные советы

. . . . . . . . . .

Сильный голод (1895–1900)

1895

—

. . . . . . . . . .

Чума (1896–1898)

1896

—

. . . . . . . . . .

Движение свадеш против разделения Бенгалии

1905

Керзон проводит раздел Бенгалии

. . . . . . . . . .

—

1906

Отмена разделения

. . . . . . . . . .

Арест Тилака вызывает волнения в Махараштре

1908

—

. . . . . . . . . .

Первые взрывы и убийства

1909

Реформы Морли — Минто. В законодательные советы избирается больше депутатов

. . . . . . . . . .

—

1910

Отдельные выборы для индусов и мусульман

. . . . . . . . . .

Движение Гхадр

1914

—

. . . . . . . . . .

Договор в Лакхнау. Лиги гомруля

1916

—

. . . . . . . . . .

Первая сатьяграха Ганди

1917

Постановление о намерениях Монтегю

. . . . . . . . . .

Амритсарская бойня

1919

Реформы Монтегю — Челмсфорда

. . . . . . . . . .

Движение за создание халифата (1920–1923)

1920

—

. . . . . . . . . .

Ганди обещает сварадж

1921

Разрешена финансовая автономия

. . . . . . . . . .

—

1922

Улучшены условия доступа индийцев к судебным должностям

. . . . . . . . . .

Конгресс бойкотирует Саймона. Требование полной независимости

1928

Комиссия Саймона

. . . . . . . . . .

Провозглашение независимости

1929

Ирвин подтверждает статус доминиона

. . . . . . . . . .

Соляной марш. Кампания гражданского неповиновения (1930–1931 и 1932–1933)

1930

Круглый стол

. . . . . . . . . .

—

1931

Пакт Ганди — Ирвина. Предожения по созданию федерации

. . . . . . . . . .

—

1935

Закон о правительстве Индии

. . . . . . . . . .

Выборы. Конгресс побеждает в 7 провинциях

1937

—

. . . . . . . . . .

Лига осуждает правление Конгресса

1938

—

. . . . . . . . . .

Министры Конгресса отклоняют предложенную Лигой Пакистанскую резолюцию Антивоенная сатьяграха

1939–1941

—

. . . . . . . . . .

Движение «Оставьте Индию»

1942

Миссия Криппса подтверждает независимость, но отказывается осудить образование Пакистана

. . . . . . . . . .

Срываются переговоры Ганди — Джинна

1944

—

. . . . . . . . . .

—

1945

Конференция в Симле. Джинна требует привилегий

. . . . . . . . . .

Выборы. Конгресс побеждает. но Лига набирает все большее влияние

1946

Эттли объявляет конец британского правления в 1948 году

. . . . . . . . . .

«День прямого действия» и Калькуттская резня

1947

Маунтбеттен признает Пакистан

. . . . . . . . . .

Неру становится временным премьер-министром. Независимость и разделение

1947

14–15 августа 1947

Ганди много работал вместе с мусульманами. Он представлял, насколько важно сотрудничество индусов и мусульман для борьбы за независимость, и привлекал сторонников создания халифата. Была разработана программа несотрудничества, а в 1920 году, когда по Севрскому мирному договору священные для мусульман места в арабских странах были отняты у Османской империи, эту программу привели в действие. Возвращались боевые награды, отвергались чины и должности, бойкотировались школы и государственные учреждения.

Потом случилась хиджра — исход, подобный тому, когда пророк Мухаммад ушел из Мекки в Медину. 30 000 мусульман бежали из Пенджаба, от правительства неверных, к своим братьям по вере в Афганистан. Большинство из них вскоре притащились обратно, без гроша и страшно разочарованные. Те братья в Индии, служившие в сипаях, которые отказывались выполнять приказы, пошли под арест. Движение помогло объединить многие ветви ислама и включить в политическую борьбу беднейшие слои мусульман. Благодаря Ганди народ поверил в то, что индусы и мусульмане могут бороться против британцев сообща. Но на самом деле индусы и мусульмане боролись не сообща, а просто одновременно{383}.

Идея образования халифата работала не на независимость Индии, а на независимость дар аль-ислама, исламского мира. Банди надеялся, что совместная деятельность укрепит связь между народами. На некоторое время это произошло. Движение несотрудничества, начатое Ганди и сторонниками халифата в середине 20-х годов, вскоре поддержал Конгресс, потрясенный зверствами в Пенджабе. Пора было проводить долго откладывавшиеся реформы Монтегю — Челмсфорда.

Индийское влияние в правительстве возрастало на всех уровнях. Появился новый принцип, известный как диархия. Теперь повседневные вопросы — сельское хозяйство, здравоохранение, образование, местное управление — из центрального правительства передавались в управления провинций. В провинциях появились министры, которые избирались из местных законодательных советов и отчитывались перед ними. Сами же советы выбирали индийцы. Диархия означала, что названные вопросы передавались под контроль индийцев, с той оговоркой, что на решение министров мог наложить вето губернатор. Вдобавок в исполнительном совете при вице-короле место одного индийского советника заняли сразу трое, а центральный законодательный совет разделился на две палаты — законодательное собрание и государственный совет. В обеих большинство депутатов были выборными, но и здесь вице-король сохранял высшие полномочия.

До войны такие новшества вызвали бы сенсацию, но в 20-х годах их едва ли было достаточно. За заслуги во время войны Индии позволили отправить своих представителей на Версальскую мирную конференцию, ее включили в Лигу Наций. Национальные аппетиты Индии выросли, она уже не довольствовалась жидким питательным бульончиком конституционных уступок. Ганди удалось чуть не угрозами выжать из Конгресса слова признательности за реформы, это была скорее вежливость, чем благодарность. После Амритсара для Ганди, как и для большинства депутатов Конгресса, диархия означала неловкое извинение за «дайерархию». Кроме того, власть, данная вице-королю и губернаторам, практически сводила на нет тонкий налет самостоятельности. Что касалось новых должностей, то едва Конгресс снова объявил акцию несотрудничества, от них первых стали отказываться.

В сентябре 1920 года на собрании Конгресса в Калькутте Ганди, предлагая новую программу бойкота, уверенно заручился поддержкой большинства. К декабрю, когда состоялись выборы, пусть и оставался значительный раскол по группировкам, Конгресс был готов занять более жесткую позицию. Несотрудничество нашло такую поддержку на всех уровнях, что Ганди не без гордости пообещал сварадж через год.

В 1921 году Индию посетил принц Уэльский (будущий Эдуард VIII). Он прошествовал по улицам в полной тишине — сказывался бойкот. Земледельцы Уттар-Прадеша и других районов образовывали кисан сабхи (крестьянские союзы), чтобы отстаивать свои интересы. Заводские рабочие от Бомбея до Бенгалии устраивали забастовки и тоже объединялись в союзы. Среди десятков тысяч человек, брошенных на короткое время за решетку, оказались и двое Неру.

Но 1921 год закончился, а сварадж, который обещал Ганди, так и не наступил. Более того, Ганди, похоже, потерял контроль над ситуацией. Он рассматривал сварадж, как и сатьяграху, и в личном, и в общегосударственном смысле. Это слово можно перевести как «самоконтроль», «самостоятельность», «самоуправление». Политическая свобода вырастает из освобождения экономического и зависит от того, какие товары производятся, какие закупаются. Оно требует идеологического освобождения от западного материализма, личного освобождения от привычки к рабству и от засилья страстей. Ганди призывал прясть, всей страной крутить колеса прялок и носить одежду из кхади (домоткани). Его призывы казались странными на фоне общенационального подъема. Но он усматривал в этом дисциплину и средство достижения мировой гармонии. Короче говоря, у него были свои цели, как и у всех остальных. А пока приверженцы халифата взирали на полумесяц международного ислама, первые коммунисты Индии размахивали молотом марксизма, а социалисты, такие как Джавахарлал Неру, брались за серп крестьянских союзов. Индусы-ревайвалисты мечтали о Рамрадже (утопии «Рамаяны»), сикхи — о возвращении закона кхалсы. Практически любая каста и любой народ имели шанс проявить себя. Ганди в то время думал о спасении Человека.

В начале 1922 года, пытаясь переориентировать движение, он объявил о новой фазе гражданского неповиновения, которая должна была начаться в гуджаратском городе Бардоли и включала в себя полный отказ от уплаты налогов. Сидевшие за решеткой активисты приободрились. Индия вступала в решающую схватку. Затем внезапно Ганди призвал все прекратить. Сотрудничество индусов и мусульман и так висело на волоске. М. А. Джинна вышел из состава Конгресса, бойкотируя новые реформы и считая методы Ганди пустой болтовней. В далекой Керале каликутские и каннанорские мопла (мусульмане, происходившие от первых арабских торговцев, поселившихся на Малабарском побережье) подняли оружие против индусов и европейцев. На севере Мадан Мохан Малавия основал ревайвалистскую партию Махасабха, напоминавшую Арья Самадж. Его обвиняли в том, что он насильно подвергает мусульман индуистскому посвящению. Когда пришли новости из Уттар-Прадеша, прокатилась волна насилия. Был сожжен полицейский участок, и в огне погиб 21 полицейский. Для Ганди это стало последним ударом. Определенно, Индия не готова к самоуправлению. Он вернулся к прялке. Вскоре его арестовали за подстрекательство и приговорили к максимальному сроку заключения в шесть лет. Ганди смиренно принял приговор.

Отчасти из-за разочарования, отчасти из-за сорвавшихся надежд этого года Мотилал Неру и прочие смогли доказать в Конгрессе, что ограничения реформ можно выгодно использовать и что система рождает сварадж. Их стали называть свараджистами, они выступали за выборы и дутые должности и поддерживали линию правительства. Но вскоре сторонников Мотилала переиграли силы, представлявшие вице-короля и губернаторов, поэтому их пыл поугас, и они стали более активно сотрудничать с Конгрессом.

Так к 1923 году многие члены Конгресса растеряли энтузиазм, а мусульмане считали, что индусские соратники их предали. Еще хуже обстояло дело с халифатом. В 1924 году турок Кемаль Ататюрк сверг последнего османского султана и упразднил мусульманскую систему управления. Индийские мусульмане остались в таком одиночестве, в каком не бывали никогда. По словам известного историка, «их построили, а вести некуда». «Они направили свою повозку на полумесяц халифата, а в результате только прокатились по парку»{384}. Обретя горький опыт, мусульмане Индии еще десять лет собирались с духом, чтобы объединиться вновь. К тому времени Али Джинна вступил в Мусульманскую лигу и идею халифата сменила идея индийского дар аль-ислама.

Пока Ганди томился в тюрьме, некоторые из его учеников, например Раджендра Прасад, продолжали бойкотировать правительственные должности и сосредоточивали усилия на социальной программе, столь дорогой их лидеру. С 1925 года в этой программу нашлось место образованию и помощи обездоленной части индийского общества, известной под названием «наприкасаемые». Ганди переименовал их в хариджанов (божьих детей). Тем временем Джинна отошел от обеих группировок Конгресса. «Коммунальный раздор», как называли индо-мусульманский конфликт, усугублялся. В 1926 году мятежи в Калькутте унесли более сотни жизней.

Британцы, весьма довольные ссорой националистов, ликвидировали две смущавшие их уступки: доступ к главным административным должностям и к руководящим постам в армии.

Когда Индия обрела финансовую автономию, значительная часть «теории каналов» стала неактуальна. Вскоре налоги на импортную одежду выросли настолько, что продукция ланкаширских фабрик перестала занимать первое место на рынке. «У британцев в Индии остались громадные экономические интересы, но появился принцип тарифной автономии, и дни былого экономического империализма закончились»{385}.

Политические достижения оказались более спорными. Реформы Монтегю — Челмсфорда предусматривали реорганизацию и дальнейшее развитие «деятельного правительства» в течение 10 лет. В 1928 году парламентская комиссия под руководством сэра Джона Саймона собралась, чтобы проанализировать ситуацию и сделать выводы. Но «по недосмотру» в ней не оказалось ни одного индийца. Кроме того, консервативное правительство Болдуина прославилось своей непопулярностью, несмотря на реформы «Монтсфорда». По всей Индии комиссию встречали массовые демонстрации. Конгресс открыто ее бойкотировал, а Ганди, освобожденный по медицинским показаниям, вернулся в политическую борьбу.

Когда не помогли другие меры, британский снобизм вынес решение, на которое националисты отреагировали с редким единодушием. Опровергая доклад Саймона, Конгресс призвал провести съезд всех партий и объявить доминион Республикой Индия, подобно тому, как произошло в Канаде и Австралии. В конце 1928 года молодой Джавахарлал Неру провел в Конгрессе идею пурна свараджа — полного самоуправления. Это означало независимость. В декабре 1928 года Конгрес поднял зелено-бело-шафрановый флаг под крики: «Да здравствует революция!» Первый День независимости, увенчавший долгую борьбу против британской короны и утвердивший пурна сварадж, праздновался 26 января 1930 года.

Этот триколор и сейчас является флагом Индии, и, хотя независимости пришлось ждать 17 лет, праздник отмечается до сих пор. Но, по иронии, в тот день, когда родилась Республика Индия, Конгресс собрался в Лахоре — городе, который ныне относится к Пакистану и который по стратегическим причинам может стать его столицей. Зеленая полоса на флаге означает ислам, шафрановая — индуизм. Но Мусульманская лига для рождения республики не сделала ничего. Джинна покинул съезд после того, как его предложение об отдельной мусульманской «курии» отвергли. Он сказал тогда, что если не принять мер, то всех ожидает революция и гражданская война. Его слова восприняли как угрозу, но это было пророчество. Последующие десятилетия ушли на решение проблем политического устройства субконтинента, вытеснение британцев и наведение порядка в постколониальном мире.

Глава 19

КОГДА ПРОБЬЕТ ПОЛНОЧЬ

1930–1948 гг.

Разобрать баррикады

Фигура Махатмы Ганди, с тонким длинным посохом в худых руках, повязанная платком и дхоти, скоро стала хорошо узнаваемым символом антиколониального протеста. Скудная одежда подчеркивала беззащитность апостола ненасилия, крепкий посох означал несгибаемость духа борца за права народа. Но если полуобнаженный Ганди призывал мир обратить внимание на борьбу Индии, то Джавахарлал Неру, выглядевший безупречно даже в домотканом костюме, призывал Индию обратить внимание на борьбу в мире.

Во время поездки по Европе в 1927 году Неру посетил Конгресс угнетенных народов в Брюсселе, его выбрали в исполнительный комитет Лиги против империализма и пригласили в Москву на десятилетие Октябрьской революции. Неру был социалистом еще со времен учебы в Кембридже, у него остались тесные контакты с британской лейбористской партией. Мировое марксистское движение видело в нем удачное пополнение. Неру в 1930 году заставил Конгресс потребовать полной независимости Индии, затем подкрепил эти требования новой программой гражданского неповиновения, а теперь обращал внимание на то, как изменилась международная обстановка.

По всей Азии борьба против колониализма тоже входила в финальную стадию. Сукарно — еще один обаятельный молодой лидер — бросил вызов Нидерландам в их ост-индских владениях или, как стали говорить, в Индонезии. Подобно Индийскому Национальному конгрессу, Национальная партия Индонезии (НПИ), добиваясь независимости, получила мощнейшую народную поддержку. Когда в 1930 году Сукарно судили за подстрекательство, он произнес одну из самых выдающихся речей своего времени. «Солнце не встанет от крика петуха, — утверждал он. — Петух кричит, оттого что восходит солнце». Освобождение от колониального управления было исторически неизбежно, пробуждение народов Азии — неостановимое явление, а не результат воли их лидеров. Даже Неру не смог бы сказать лучше. С берегов реки Рави, из окрестностей Лахора, в новогоднюю полночь 1930 года он приветствовал новый индийский флаг. Заря нового десятилетия предвещала светлую эру освобождения и процветания для всей Азии. «Можно даже услышать, как звучат обещания, которые держат, — говорил Сукарно своим сторонникам. — Как далекий звук гамелана лунной ночью».

В Манчжурии уже рассвело. «Восходящее солнце» выплыло на хвосте претензий Японии на материковые территории, которые затрагивали и Индонезию Сукарно, и даже Индию Неру. Первая проба деколонизации, пусть негромкая, произошла в северном Китае и тоже в 1930 году Британцы спустили флаг в порту Вэйхай, который называли вторым ГЬнконгом. Со времен Войны за независимость США это был первый случай, когда Британия отдавала территории национальному правительству. В том же году в настоящем ГЬнконге группа вьетнамских беженцев, которой руководил Нгуен Ай Куок, основала Коммунистическую партию Индокитая. Позже эта партия станет главной силой антифранцузского Вьетминя. Нгуен Ай Куок после десяти лет подпольной работы приобретет известность под именем Хо Ши Мин.

Это был год больших надежд для национальных движений. Год, когда великие державы распростились с мыслью о том, что они представляют мировой порядок. Упадок в Малайе был столь силен и настолько снизил спрос на каучук, что наемные работники-тамильцы стали возвращаться в Индию, а плантаторы-европейцы одалживали денег, чтобы уехать домой. Индийским капиталистам тоже пришлось тяжело. Промышленность Бенгалии, зависевшая от экспорта джута, стояла на пороге краха. Даже в Лондоне и Нью-Йорке дела обстояли не лучшим образом. В 1929 году обрушились рынки. В 1930-м разразилась Великая депрессия. Концертные залы превратились в столовые, а улицы промышленных городов наполнились толпами голодных безработных. Избранные правительства осторожничали. Приоритет получали расходы на внутренние социальные нужды. Власти добивались сторонники этого приоритета, как, например, лейбористская партия Великобритании, те, кто критиковал международные программы поддержки и приветствовал распад империи. Западный капитализм пребывал в кризисе, там же находилась и колониальная система, которую (если верить империалистам) он подпитывал или которая (если верить марксистам) подпитывала его. В любом случае после 1930 года западные империи стали терять Азию. Великий идол империализма XIX века сотрясся, и его механизм поломался. За 30 лет все империи покинули Азию, только американский фургон застрял в болотах Вьетнама.

Интернационалистам, таким как Неру, не терпелось разобрать баррикады, но непостижимый Ганди начал свой марш в историю, и водовороты бурного времени словно его сторонились. В 1920 году он занимался прялками, в 1930 — солью. Неру был в отчаянии. «Соль внезапно стала мистическим словом, словом силы… Мы в замешательстве, национальную борьбу нельзя заправить обычной солью»{386}. Комиссия Саймона рекомендовала не менять центральное правительство и даже не думать о статусе доминиона, на котором настаивали Беспартийный съезд и Мотилал Неру в своем докладе. Казалось, даже питательный бульон уступок высох. Теперь борьба нового Конгресса за полную независимость и деятельность Неру и Ганди нуждались в новых инструментах и требовали новой программы действий.

Но Ганди решил в последний раз напрямую обратиться к вице-королю, лорду Ирвину. Он потребовал снизить налог на землю вдвое, закрепить курс рупии, запретить продажу алкоголя, защитить индийских производителей одежды, отменить налог на соль, выпустить политических заключенных и много чего еще. Никто не ожидал, что Ирвин на это согласится. Махатма, жалостливый взгляд которого таил хитрость и непреклонность, проверял, насколько действенным при такой расстановке сил окажется воззвание к массам. В конце февраля 1930 года он объявил, что главной точкой приложения усилий станет соль. Массовое неповиновение должно было означать, что человек вправе пользоваться обычными, общедоступными благами беспошлинно.

Соль издавна добывали в прибрежных солеварнях, откуда увозили на продажу в глубь материка. По крайней мере, со времен Великих Моголов эта добыча составляла монополию государства и облагалась налогом. В XVIII веке Ост-Индская компания получила фирман падишаха Фаррухсияра, освобождавший ее от местного налога на соль. Распространив это право на своих агентов, Компания захватила монополию на торговлю солью в Бенгалии и пользовалась ей до самой битвы при Плесси. Роберт Клайв отменил монополию Компании, и с тех пор налоги стали отходить правительству. Налог был низок. Керзон пытался снизить его еще сильнее. Потом он немного повысился, но все равно составлял менее четверти рупии в год на человека. В сумме он не приносил и четырех процентов государственного дохода. Зато его собирали повсюду — ведь соль употребляли все. И возмущались тоже все. Как объяснял Ганди, «кроме соли, да еще воды, нет ничего такого, за что можно обложить налогами всякого, даже миллионы голодающих, больных, увечных и беспомощных. Значит, этот налог — самый бесчеловечный, каким можно обложить население». Из древнего пережитка налог внезапно превратился в вопиющую несправедливость. Поскольку монополия на соль имела законные основания, все, кто ее нарушал, подлежали наказанию.

По этому поводу Ганди собрал сторонников, оповестил прессу и приступил к одной из главных стадий борьбы за независимость — начал месячный соляной поход от своего ашрама Сабармати под Ахмадабадом до Данди, на побережье Гуджарата. Там «6 апреля 1930 года, взяв щепотку соли, Ганди-джи торжественно провозгласил Движение гражданского неповиновения, каковое в истории национального освобождения осталось непревзойденным для тех крестьянских масс, которые оно избавило от гнета»{387}.

По всей стране, от северо-западных границ до Восточной Бенгалии и Тамилнада, состоялись и другие походы. Некоторые имели своей целью крупные соляные заводы, где тысячи протестующих были избиты полицией и арестованы. Правительство, удивленное, что предметом яростных протестов стал такой пустяк, как налог на соль, вначале реагировало осторожно. Но активное гражданское неповиновение, поддержанное даже пассивными сторонниками несотрудничества, бросало открытый вызов закону. По мере того как движение распространялось, повсюду начинались споры, нужно ли платить арендную плату, подоходный налог, отдавать в залог землю и имущество. Многие этого не делали. К тому же движение совпало со всплеском активности террористов на таких окраинах, как Читтагонг и Пешавар. Менее чувствительным, зато более эффективным было массовое участие людей в мирных акциях, в пикетировании заводов, производивших алкоголь, в бойкотах-свадеша, в харталах торговых предприятий и сельских сатьяграхах (приправленных нарушением лесных границ). Позже Джавахарлал Неру оценил количество участников акций протеста 1930 года в 92 000 человек (по официальным данным — около 60 000). Среди задержанных оказывались и он, и Мотилал, и вся верхушка Конгресса, и даже Ганди. Комитеты Конгресса были объявлены незаконными, вышли специальные указы о цензуре прессы и запрете пикетов.

Однако кампания оказалась сравнительно недолгой. Она едва дотянула до 1931 года, и хотя в 1932–1934 годах возобновлялась, полной силы уже не набрала. Более того, если она была призвана «не столько ослабить администрацию, сколько усилить и объединить индийский народ, чтобы он мог влиять на политику»{388}, успехи ее были невелики. В отличие от выступлений против законов Роулатта в 1919–1922 годах, протесты 1930–1931 годов не получили поддержки мусульман. Приправа оказалась не столь универсальной, как надеялся Ганди, и мусульмане предпочли соль правительства соли Конгресса. Фактически, Джинна и другие мусульманские лидеры оказались на стороне Лондона. Они, как и в случае реформ «Монтфорда», пожертвовали революцией ради нового витка дискуссий.

Чтобы сгладить негативную реакцию на отчет Саймона, вице-король Ирвин заявил, что своей целью реформы «Монтфорда» ставили достижение статуса доминиона. Он предложил созвать конференцию, на которой будут представлены интересы всех партий. Причем предполагалось не ограничиваться обсуждением доклада Саймона. Фактически британцы надеялись отвести индийцам глаза, чтобы вместо волнений из-за мелких реформ они занялись обсуждением будущего статуса Индии, ее положением автономного государства и доминиона в составе Британской империи. Образно говоря, участникам конференции предлагалось обсуждать границы леса на карте и позабыть о живых деревьях.

Конгресс, имея более привлекательные ориентиры, отказался от участия. Там рассматривали статус доминиона как альтернативу пурна свараджу, полной независимости, и подозрительно относились ко всему, что было связано с конференцией. Первое заседание конференции состоялось, как выразился Ганди, словно «Гамлет» без принца. Но когда в 1931 году конференция собралась на второе заседание, Ганди посетило одно из его внезапных озарений. После личной беседы (уязвленный Уинстон Черчилль иронизировал над тем, что представитель короля снизошел до разговора с «полуголым факиром») Ганди и Ирвин подписали пакт об освобождении арестованных и других уступках. Теперь Ганди доверял Ирвину и с готовностью принял участие в конференции, которая возобновила заседания в конце 1931 года.

Уже на первом заседании были представлены различные мусульманские партии, включая Лигу, индуистские ревайвалисты из Махасабхи, сикхские и христианские общины, хариджаны, индийские англичане, многочисленные профессиональные группировки; присутствовала и внушительная делегация британских парламентариев. Даже без принца список был внушителен. А кроме того, принцы там были, да еще целая армия рыцарей: на конференцию явились представители многих индийских княжеств, большинство которых получили титулы от британской короны и носили свои, индийские, каковые сперва приравнивались к официальным, а потом стали их дополнять.

Крах идеи федерации

Хайдарабад, Джамму и Кашмир, Майсур, Траванкор, государства маратхов в центральной Индии, фалангу раджпутских государств в Раджастхане и целый архипелаг княжеств Гуджарата, Ориссы, Бенгалии. Ассама. Уттар-Прадеша и Пенджаба объединяло подчинение имперскому правительству. Подобно вассальным государствам прошлого, они представляли собой «общество царей», которое узаконил империализм и которое удовлетворяло его нуждам. Но все вместе они составляли более трети населения субконтинента и около половины его площади. Без них Индия стала бы побитым молью платком, готовым рассыпаться при малейшем прикосновении.

Пока британцы управляли остальными провинциями Индии, самостоятельность этих княжеств их не особенно заботила, поскольку каждое из них по отдельности заключало союз с Британией, находилось под присмотром британских чиновников и признавало британское превосходство. Но как только власть Британии в этих провинциях ослабела, проблема княжеств обострилась. Если британцы уйдут, станут ли эти государства действовать самостоятельно? Будут ли соблюдаться условия подписанных с Британией договоров? Будет ли по-прежнему признаваться превосходство Британии? И как будут совмещать левые из Конгресса свои претензии на автономию и территориальную целостность с правом наследования феодальной аристократии, которая не заботится о социальной справедливости и далека от вражды с британцами?

В феврале 1931 года по указанию из Лондона столицей страны был объявлен Нью-Дели. Это была последняя имперская причуда. Столица переносилась в хижины и трущобы, между старой столицей Шах-Джахана и засиженными летучими мышами стенами прочих старых Дели. Такой перенос служил отличным примером империалистического мышления того времени. Столица оказалась в священном сердце города, на красноватом акрополе, стоящем на вершине холма Райсина. Акрополь огибают классического вида секретариаты работы Герберта Бейкера, а венчает храм дома вице-короля, работы Эдвина Лютьенса, где стоят четыре колонны, означающие Канаду, Южную Африку, Австралию и Новую Зеландию. Эти колонны словно приглашают Индию в компанию британских доминионов. Но интересно, что в каждом из этих доминионов содержалась целая федерация различных провинций и протекторатов, которые подчинялись центральному правительству. Считалось, что лоскутное одеяло индийских провинций и княжеств тоже требует создания федерации.

Прогрессивной части британского населения и умеренной части индийского федерация представлялась не только средством дальнейшего дробления Индии, но и возможностью для широкого круга индийцев попасть в центральное правительство. Когда эту идею неожиданно поддержали большинство князей, сторонники федерации воспряли духом до высот холма Райсина. Но все же идея пришлась по вкусу не всем. Такие закоренелые империалисты, как Черчилль, противились всему, что ограничивало власть Британской империи, будь то федерация или что-либо еще. Проект создания федерации они встретили в штыки. Сходным образом отреагировала и большая часть Конгресса — они увидели в проекте попытку не объединить Британскую Индию с княжествами, а, скорее, их разделить. И, конечно, властвовать, разрушив единство индийского народа.

Подобные подозрения возникли не на пустом месте. Если центральное правительство становится федеральным, объединяя власть над провинциями и княжествами, Британия может сыграть роль инспектора. Княжества по-прежнему будут оглядываться на британских чиновников, защищаясь от любых посягательств на свою автономию. С такой поддержкой, да еще при содействии меньшинств (мусульман, сикхов и т. д.), британцы смогут повелевать большинством в федеральном центре. Таким образом, вопросы обороны и иностранных дел останутся под британским контролем на неопределенное время. Как и британские чиновники, которые будут и дальше обеспечивать службу индийской армии на благо Британской империи. Проще говоря, где бы создание федерации ни считалось путем к интеграции и независимости, в Индии оно привело бы к обратному результату — раздроблению и сохранению зависимости.

Несмотря на противоречивые возможности и раскол во мнениях, знаменитый закон о правительстве, принятый в 1935 году после обсуждений на конференции, оказался вполне однозначным. Хотя на деле федерация так никогда и не была создана, значительная часть этого закона была посвящена именно ей. Этот же закон сыграл важную роль в разделении 1947 года, в результате которого появились две конституции и два государства.

Другим неотъемлемым элементом этого закона нужно признать пакет реформ, запустивший долгий процесс индианизации и демократизации провинций. Но он фактически делал провинции автономными. Хотя пользу из этих реформ извлекали не все (действовали имущественные и гендерные ограничения), количество людей, имевших право голоса, увеличилось с семи до тридцати пяти миллионов. Число провинций тоже выросло. Синд отделился от Бомбея, Орисса — от Бихара. Все провинциальные собрания были реорганизованы так, что выбранные индийцами депутаты теперь составляли большинство и могли формировать правительство. Множество субъектов оставалось в подчинении центрального правительства, и многие силовые структуры оставались в подчинении британцев. Но с 1937 года, когда провели первые выборы по новой схеме, провинциальные правительства Британской Индии больше не нуждались в присмотре метрополии.

Тем не менее Неру назвал закон «новой крепостной грамотой». Ему было слишком далеко до идеалов пурна свараджа. На выборах 1937 года Неру голосовал за оппозицию, чтобы продемонстрировать силу Конгресса, и ожидал, что все, кого выбрали, в знак протеста откажутся от должности. Отлично показав свою организованность, партия Конгресса победила на выборах, получив 70 % голосов и, несмотря на раздельное голосование, заняв больше половины кресел. Затем, после долгого и мучительного — почти до синяков — самокопания и против ожиданий Неру, лидеры партии позволили победившим кандидатам занять места в правительстве.

Новым министрам и их почтенным сторонникам тут же нашлась подходящая работа. В каждой провинции свежеизбранные индийцы создавали свои правительства, назначали индийских министров и защищали интересы индийцев. Провинция становилась основной ареной политической жизни, влияние в провинции и самоосознание становились главными инструментами национальной политики. На пути к независимости, когда провинции стали составляющими государства Индия (и Пакистана), этот этап формировал понятие общеиндийской (общепакистанской) национальной власти{389}. Даже национальное правительство Конгресса не могло сравниться с хорошо организованными, целеустремленными региональными лидерами.

В 1937 году семь провинций (всего их стало 11) обзавелись правительствами, сформированными Конгрессом. Исключениями оказались Бенгалия и Пенджаб, в которых мусульмане слегка превышали по численности другие конфессии. Обе провинции подверглись расколу, и в обеих он закончился почти одинаково. В Бенгалии правительство сформировало мусульманское большинство. Влиятельный англоязычный индусский бхадралок — благородные землевладельцы, «отцы», имевшие влияние в Конгрессе с самого его основания — ощутили грубую реальность демократии и осознали себя выставленными за дверь. Они осудили систему раздельного голосования, и это сделало возможность их избрания еще менее вероятной, чем когда они полагались на мусульман как на предпочтительную, решающую силу. Таким образом, «пока все националисты Индии отвергали «автономию», предложенную в правительственной Белой книге, как фальшивку, бенгальский бхадралок занимался собственными провинциальными политическими амбициями»{390}. Осудив систему раздельных выборов как «позорную уступку мусульманам», они позорно требовали точно такой же уступки индусам, считая их меньшинством и обеспечивая себе электорат.

Существовал и другой вариант. Политическую арифметику можно пересмотреть, если сменить величины, которыми она оперировала. Керзоново разделение Бенгалии, против которого успешно боролся бхадралок в 1905 году, можно считать не таким уж неэффективным.

В Пенджабе местные интересы тоже ставились высоко, но вместо того, чтобы делить общественные интересы, там закрепили отношения между конфессиями. Под эгидой Юнионистской партии мусульмане, индусы и сикхи работали в правительстве сообща. Сельскохозяйственная продукция Пенджаба закупалась британцами, 3/5 армии набиралось тоже отсюда. Благодаря новым оросительным каналам появлялись новые пахотные земли. По этим причинам Пенджаб стал преуспевающей провинцией, где аграрии заняли привилегированное положение. И индусы, и мусульмане, и сикхи заботились о том, чтобы это положение уберечь, особенно от агрессии городских кредитных капиталов. Разногласия возникали не между индусами, сикхами и мусульманами, а между аграриями и торговцами. Юнионистская партия боролась за законы, которые защищали бы землевладельцев от отчуждения земли и которые в противостоянии интересов городского и сельского населения обеспечивали бы приоритет сельского{391}.

В 1937 году Юнионистская партия намного опередила остальных по числу кресел в правительстве Пенджаба. Ни Конгресс, ни Мусульманская лига не получили большого влияния. В отличие от Бенгалии, Пенджаб казался менее всего подверженным расколу по религиозному признаку, хотя именно там впоследствии возник рассадник тройственного разделения: индусские коммуналисты (Харьяна), оплот сикхских сепаратистов (Индийский Пенджаб) и краеугольный камень исламского государства (Пакистанский Пенджаб).

В новой системе было много неясного. Против отдельных выборов для меньшинств активно выступал Конгресс, не одобрявший сам принцип. Почти все остальные были не согласны с какими-либо частностями. Ганди, занимавшийся неиндусскими общинами, сделал особое исключение для Хариджана — он был готов сам поститься, лишь бы убедить других отказаться от этого блюда. Это ему удалось. Отдельные выборы для Хариджана запретили, зато для его депутатов зарезервировали больше мест в правительстве. Так называемое «Общинное решение» расписывало число мест для каждой партии, причем это число определяли британцы, не советуясь с индийцами. Естественно, такое решение никого не устраивало. Местный бенгальский Конгресс, представленный индусским бхадралоком, очень быстро откололся от Национального конгресса, как только такие активисты, как Субхаш Чандра Бос, потребовали открытых действий против «Решения». Это отняло у Конгресса часть голосов мусульман, которые еще его поддерживали. Претендовать на общегосударственное лидерство он уже не мог.

В большей опасности оказалась судьба федерации. Процесс ее создания должен был начаться, как только большинство князей подпишет акт о вступлении. Но процесс забуксовал, отчасти из-за противодействия таких динозавров империализма, как Уинстон Черчилль, отчасти благодаря соперничеству между князьями. Князья преследовали свои цели. Кого-то интересовала финансовая сторона дела, кого-то вопрос раздела власти. Но сильнее всего беспокойство внушал триумфализм Конгресса после выборов 1937 года.

Сильная позиция Конгресса обескураживала провинциальные подразделения в княжествах. Но местных лидеров, многие из которых уже попали в правительство, это не смущало. Приводя аргументы, которые больше подошли бы Дальхузи, когда тот в 50-х годах XIX века защищал британские аннексии, они объявляли правление князей пережитком прошлого. Как не прислушаться к беспристрастному мнению коллег и соседей, которым выпало жить под гнетом самодержавия? В княжествах проводилась финансовая и организационная поддержка популистских движений. Активисты и агитаторы так и сновали через границы. В Кашмире, Хайдарабаде, Майсуре и других местах вспыхивали беспорядки, звучали требования

назначить более подходящее правительство. Там, где князь-индус правил мусульманами, как в Кашмире, или наоборот, как в Хайдарабаде, возникала напряженность на религиозной почве. Неудивительно, что низамы, набобы, раджи и махараджи перепугались. Если местные представительства Конгресса являются такой грозной силой, что будет, когда партия возьмет на себя руководство на федеральном уровне?

Конгрессу ситуация представлялась иначе. Если федерация будет создана, депутаты двух палат будут избираться косвенным голосованием, кандидатов станут выбирать провинциальные собрания (в Британской Индии) и князья (в княжествах). На выборах 1937 года Конгресс сделал все, чтобы оставить за собой внушительный блок мест в правительстве. В дальнейшем такое удастся только при условиях контроля над кандидатами из княжеств. А это, в свою очередь, возможно, только если заставить князей присылать кандидатов по народным мандатам. «То есть, — пишет Айен Коупленд в подробной работе, посвященной княжествам, — сложность новой стратегии Конгресса в княжествах состояла в том, чтобы заставить князей назначать в федеральные законодательные органы только кандидатов, избранных народом»{392}.

Уж если князья впадали в панику при мысли о федерации, то мусульмане тем более. На первых порах отношение Мухаммеда Али Джинна и Мусульманской лиги к новой системе было неоднозначным. Как националисты они ее отвергали, поскольку она ограничивала их независимость. Как меньшинство они прельщались очевидной безопасностью. Но в 1938 году, когда Конгресс надавил на княжества, а региональные правительства, посаженные Конгрессом, ограничили власть мусульман, Али Джинна тоже заявил об опасности наступления «царства Конгресса». Если обвинения в дискриминации мусульман в провинциях раздавались и раньше, теперь они получили широкую огласку. Под лозунгом «Ислам в опасности» Лига начала готовить массовое сопротивление, которого до этого избегала. Правившая в Бенгалии Мусульманская партия, входившая в Лигу, большинство мусульман в Уттар-Прадеше и Пенджабе первыми начали подрывать согласие, достигнутое юнионистами. Претензии Лиги на выражение воли большинства мусульман наконец-то стали воплощаться в жизнь.

Схема создания федерации, рассчитанная на поддержку князей и мусульман, вероятно, и так была обречена на провал, но началась Вторая мировая война, которая похоронила ее окончательно. Этот провал оставил пятно на репутации Конгресса, как и раскол общественного мнения, и испуг князей. Принимая власть в провинциях, депутаты Конгресса вскоре обнаружили, что им придется пожертвовать частью принципов. Планы аграрной реформы были подправлены, отношения с профсоюзами рабочих пересмотрены в пользу таких промышленников, как Тата и Бирла, поскольку они финансировали Конгресс. Ответственность за закон и порядок заставила более осторожно подходить к радикальным элементам. «Для руководства Конгресса и партийных министров характерен устойчивый уклон вправо при сохранении левой риторики». Даже Неру, для которого британцы были немногим лучше коммунистов, «вместо того чтобы проводить левые акции на родине, все чаще совершал какие-нибудь международные жесты, вроде поездки по охваченной войной Испании»{393}.

Из-за разногласий между социалистической и коммунистической частями Конгресса новые возможности появились для радикального бенгальского лидера, Субхаша Чандры Боса. Неистовый противник бхадралока в 1935 году, он был в 1938-м избран председателем Конгресса и показал себя противником новой системы, в частности, общинных решений и федерации. Конгресс был готов прекратить сотрудничество с провинциями и грозил новой волной сатьяграхи ради подлинной независимости. ГЬн-ди в 1934 году почти ушел из Конгресса, но, не доверяя Босу, вновь вернулся в схватку и при поддержке Неру и прочих в 1939 году добился смещения Боса. Бос, который вскоре станет известен как Нетаджи (Вождь), основал радикальную партию Форвард Блок и принял террористические методы. В 1940 году он был арестован. Накануне суда ему удалось бежать, сперва в Афганистан, затем в Москву и Берлин.

Продолжил свою деятельность Бос под покровительством Японии, высадившись в 1943 году в Сингапуре с японской подводной лодки. Подобно Сукарно в Индонезии, несмотря на левые взгляды. Бос восторгался японской дисциплиной, дерзким вызовом мировым державам и вдохновлялся ее успехами в Азии. Когда ему пришлось выбирать между двумя империями, он отдал предпочтение той, которая на тот момент казалась более динамичной и понятной.

К концу 1943 года Бос привел японский империализм на родину, став главой государства Азад Хинд (Свободная Индия) и главнокомандующим Индийской Национальной армии (ИНА) численностью 20 000 человек, набранных из индийских военнопленных в японских лагерях. Государство Азад Хинд и Андаманские острова в Бенгальском заливе — единственная индийская территория, оккупированная японцами. До этого Андаманские острова служили Британской империи местом заключения политических преступников. Как ни странно, проделав путь в 20 000 километров, Бос попал в то самое место, куда был сослан, словно бы и не убегал из Индии.

Не было бы счастья…

Во Вторую мировую войну Индия вступила так же, как и в Первую. Ни с кем не посоветовавшись, не спросив ни у кого согласия, вице-король просто объявил народу, что страна находится в состоянии войны. Но, в отличие от прошлого раза, бурной реакции не последовало. Вместо шквала телеграмм с заверениями о поддержке и очередей в пунктах призыва послышались голоса протеста, а в конце 1939 года депутаты Конгресса начали массово покидать провинциальные правительства. В тех провинциях, где Конгресс формировал правительство, бойкот открыл прямую дорогу британскому правлению и введению мер военного времени. В других районах у князей появилась надежда, Мусульманская лига объявила день избавления от гнета власти Конгресса.

Лига оказалась среди тех немногих, кто приветствовал нацистскую агрессию. Как позже заметил Джинна, «не было бы счастья, но война, которой никто не хотел, помогла». Если бы не война, Лига не смогла бы претендовать на роль изъявителя воли большинства мусульман, а Джинна, который с 1936 года стал лидером Лиги, не смог бы получить власть. Может, ему и недоставало обаяния Неру, пламенности Боса или популярности Ганди, зато Джинна обладал проницательным умом, сочетавшимся с качествами превосходного тактика. Ни один лидер XX века не может с таким основанием считаться отцом нации. Закаленный в школе судебных поединков, будучи бомбейским исмаилитом, свободный от многих предрассудков и ограничений, свойственных правоверным мусульманам, он возвышался над сторонниками и над противниками. Этот величественный, внушавший почтение персонаж был рожден не столько вдохновлять, сколько руководить. Но когда он снисходил до того, чтобы ударить, эффект пропадал. Чтобы унизить Неру, обещавшего пурна сварадж в 1930 году, он провел ту же операцию в 1940-м в Лахоре и добился подписания Лигой совершенно иной резолюции, изменившей подход к вопросу о независимости.

Хотя текст известен как Пакистанская резолюция, собственно о Пакистане в нем не упоминается вообще. Это слово — выдумка ученых. Впервые его использовала группа мусульман в Кембридже в начале 30-х годов как удобный вариант названия великого мусульманского отечества, состоящего из Пенджаба (П), Афгании, то есть Северо-Западных провинций (А), Кашмира (К), Ирана (И), Синда (С), Туркестана (Т), Афганистана (А) и Белуджистана (Н). Еще оно означает, согласно замыслу создателей, землю паков — чистых духом. Поскольку для Бенгалии в названии нет буквы Б, видимо, этот регион решили присоединить позже.

Лахорская резолюция касалась вопросов, которые долго откладывались, — озабоченности мусульман созданием федерации и недовольства правительствами Конгресса в провинциях. Основной целью резолюции провозглашалось создание мусульманского государства на юге (Усманистана со столицей в Хайдарабаде, где правили низамы), а также государств на северо-западе и востоке. Но заключительная часть резолюции была более реалистичной и более важной. «Признавая тот факт, что мусульмане являются отдельным народом, следует выделить области, где мусульмане составляют численное большинство, например в северо-западной и восточной областях Индии, и сгруппировать их в Независимые штаты, конституционно обладающие автономией и суверенитетом».

Как эти «штаты» будут связаны с федерацией, друг с другом и с остальной Индией, оставалось неясным. Бенгальцы, которые, как вдруг оказалось, живут в восточном Пакистане, резонно заявили, что по условиям Лахорской резолюции им положена независимость. Также было непонятно, как географически сгруппировать эти области.

Провинции поименно не перечислялись, отчасти потому, что Лига могла получить неожиданно мощную поддержку в любой из провинций, отчасти потому, что Али Джинна оставил за собой право выбора. В самом деле, всю резолюцию можно было счесть тактической уловкой, как полагал вице-король, поводом поторговаться. Но она очень быстро утратила роль предмета торговли. Идею мусульманского суверенитета подхватили, и мусульмане принялись объединяться вокруг Лиги, значительно укрепив этим позиции Джинны в переговорах с Конгрессом и с британцами.

Британцы были слишком заняты военными действиями. Чтобы заручиться военной поддержкой Индии и ее политической лояльностью, срочно требовались свежие идеи и приманки. Они появились в марте 1942 года, вместе с посольством Стэффорда Криппса: возможность представительства в центральном правительстве, участие в войне, конституционное собрание, получение статуса доминиона. Потом пал Сингапур, в японском плену оказались 100 000 военнослужащих, в основном индусов, а японские войска наступали через Бирму прямо на Индию. Наступило время смыкать ряды, время простых и благородных поступков. Посольство Криппса, плод усилий лидера лейбористов Клемента Эттли, возглавляемое известным сторонником независимости Индии, казалось Британии отличным инструментом для таких действий. Вдобавок к уже имевшимся предложениям оно ясно дало понять, что после войны статус доминиона превратится в полную независимость.

Двумя годами ранее такие условия приняли бы с радостью. Но, как случалось и прежде, Лондон предложил то, на что Индия и так рассчитывала. Теперь речь шла не столько о том, когда будет получена независимость, сколько о том, кто ее получит. Криппс был разочарован. Упрямый Ганди счел предложения запоздалой проверкой на платежеспособность. Но истинная проблема заключалась не в способности, а в имени плательщика. Поскольку Криппс, как и все прочие, полагал, что нужно успокоить мусульманских националистов и уважить автономию княжеств, выходило, что часть провинций может отпасть. Это было неприемлемо для любой фракции Конгресса. Это противоречило идее единой и неделимой индийской нации, которой нужна независимость. Это противоречило идее Конгресса о светской партии, представляющей все общины Индии, невзирая на религиозные различия. И наконец, это противоречило приоритету демократического представительства, на котором основывались национальный консенсус и политика Конгресса.

«Нельзя сказать наверняка, но возможно, что если бы Британия сразу и четко дала понять, что не станет поощрять разделение Индии, идея создания Пакистана была бы забыта»{394}. Пендерел Мун — ключевая фигура в истории раздела, — как и многие другие британские чиновники в Индии, видел в разрушении Индии не колоссальную человеческую трагедию, но затянувшуюся политическую невнятицу. Будь у маркиза Линлитгоу, который занимал пост вице-короля во время войны, больше времени, он постарался бы заделать брешь между Конгрессом и Мусульманской лигой. Тогда Джинна был бы вынужден пойти на компромисс. Но все внимание маркиза, как и его окруженных соотечественников, занимала война. Постимпериалистическая стратегия была нацелена на отчаянную борьбу за выживание в Европе и в Азии. Нельзя было ссориться с Джинной из-за Пакистана и настраивать против себя Лигу в тот момент, когда Конгресс уже готов отказаться от сотрудничества. Фактически, именно Конгресс жестоко недооценили. Не заручившимся его поддержкой британцам пришлось играть на руку сторонникам создания Пакистана.

И Ганди, и Неру лично сочувствовали антигерманскому союзу. Но для пацифиста Ганди война сама по себе была отвратительна. А по мнению социалиста Неру война между соперниками-империалистами не должна затрагивать Индию. Еще до прибытия посольства Криппса около 20 000 человек, в том числе и Неру, были брошены в тюрьмы за антивоенные выступления. Когда прибыло посольство, их выпустили. В это время первые японские бомбы начали падать на индийские дома, и Ганди не выдержал. Заявив, что только уход британцев и официальный нейтралитет спасет Индию от японского вторжения и что лишь настоящая независимость позволит противостоять японцам, он выступил против британского правления под девизом «Сейчас или никогда».

Конечно, его протест основывался на ненасилии. Но в августе 1942 года его и других лидеров Конгресса на всякий случай арестовали. Тогда движение «Оставьте Индию» ответило жестокими и непредсказуемыми выступлениями. Начались стачки и бойкоты, были парализованы телеграф и железнодорожное сообщение, взрывались мины в полицейских участках и на железнодорожных станциях, во многих районах Бихара и восточного Уттар-Прадеша правительство временно прекратило свою деятельность. Вице-король Линлитгоу назвал эти выступления самым серьезным мятежом с 1857 года. В горячке военного времени он прибегнул к массовым репрессиям, в которых были задействованы десятки тысяч солдат, арестовано примерно такое же количество гражданских, а около тысячи человек погибли.

Самый яростный всплеск насилия миновал за несколько недель, а прожженные империалисты, вроде Черчилля и Линлитгоу, убедились, что Британия необходима Индии, чтобы поддерживать мир. Но большинство британских политиков соглашались с коллегами из других стран, особенно американскими, в том, что после войны британское владычество над Индией следует прекратить. «Оставить» Индию необходимо, потому что в мирное время проводить подобные репрессии для поддержания порядка немыслимо и непрактично. Ганди добился своего, хотя и не так, как рассчитывал. Однако в 1942 году партии Конгресса сопротивление удавалось хуже, чем протесты против законов Роулатта в 1919–1921 годах или соляные походы 1930–1931 годов. После ареста лидеров партия не могла ни управлять движением напрямую, ни извлекать из него пользу. Из-за того что лидеры просидели по тюрьмам остаток войны, партия не смогла подготовиться и к послевоенному розыгрышу позиций. А Мусульманская лига, которой не мешали ни британцы, ни Конгресс, продолжала организовывать и мобилизовывать своих сторонников.

Час свидания

Три года напряженных переговоров привели в 1947 году к окончательной передаче власти от британской короны двум государствам-наследникам — Индии и Пакистану. Мирное завершение этих переговоров преподносилось как великая победа. Ее праздновали даже британцы, поскольку им еще грозило вооруженное противостояние в Индонезии и Индокитае. Но великую победу омрачали поражения и предательство.

Для Неру, Конгресса и большинства граждан Республики Индия сам по себе Пакистан был поражением, как неоправданное исторически решение и гуманитарная катастрофа. Многие британские чиновники видели в нем измену идее объединения Индии — они хотели бы считать единую Индию своим детищем. Еще британцы винили в поражении князей, которые не смогли найти убежище под зонтиком федерации и были вынуждены влиться в соответствующие государства, отдавшись на волю националистов, которым так не доверяли. Лига потеряла своих сторонников, живших в областях с мусульманским меньшинством и не вошедших в Пакистан. Конгресс тоже обвинял в измене своих сторонников на территориях, которые стали Пакистаном, особенно пуштунов, которые очень долго сопротивлялись Лиге и разделению Индии. А в двух разделенных провинциях — Бенгалии и Пенджабе — все партии, участвовавшие в переговорах, подвели тех мусульман, сикхов и индусов, кто погиб и был обездолен, когда их отечество разделилось, экономические связи нарушились, культура гибла.

Неудивительно, что переговоры, увенчавшиеся целым списком ошибок, подробнейшим образом исследованы. Инициатива Ганди в 1944 году по прямым переговорам с Джинной стала первым посылом к послевоенному сближению. Ее критикуют как грубую ошибку, послужившую усилению позиции Джинны. Конференция в Симле 1945 года оказала такое же действие. Граф Уэйвелл, сменивший Линлитгоу на посту вице-короля, руководил конференцией. На ней прозвучало предложение преобразовать вице-королевский исполнительный совет в нечто вроде правительства. Конгресс отверг это предложение, вместо того чтобы назначить туда своих представителей, в том числе и мусульман. Джинна настаивал, чтобы всех мусульман назначила Лига. В результате и Джинна, воспользовавшись правом вето, отклонил предложение.

В начале 1946 года под руководством набиравших силу британских лейбористов в Индии состоялись новые выборы, которые подтвердили религиозный раскол общества. Впервые с 1937 года выборы сильно запоздали. Они стали прелюдией к дальнейшим переговорам. Но они основывались на принципах реальной, хотя и очень скромной выгоды и на сохранившейся с 1936 года системе резервирования мест. Когда Лига заняла все зарезервированные места, а Конгресс — все свободные, религиозный раскол усилился. Кроме Северо-Западной Пограничной провинции, где племенные отношения и пуштунский язык способствовали сохранению верности Конгрессу, и Пенджаба, где большинство мусульман стояли за не расколовшуюся на течения, крестьянскую Юнионистскую партию, Джинна собрал всех мусульман Индии. Противиться его требованиям о создании Пакистана было решительно невозможно. Конгресс же, наоборот, хоть и имел численное превосходство, больше не представлял интересы всех общин. Критики, главным образом левые, утверждали, что имей все равное право голоса, результаты выборов оказались бы совсем другими. Возобладали бы претензии Лиги и идеология социалистов с их заботой о промышленных и сельскохозяйственных нуждах, с их позицией третьей силы в межобщинных спорах. Короче говоря, выборы оказались еще одной уступкой, еще одной ошибкой.

Тревога Уэйвелла привела к тому, что в марте — июне 1946 года в Индию направилась миссия британского правительства. Последовали мучительные переговоры по поводу созыва учредительного собрания (которое должно принять новую конституцию) и временного правительства для решения внутренних вопросов. Обе стороны, хотя это и не странно, наделали ошибок. Джинна, казалось, отказался от идеи Пакистана, когда ему сказали, что по условиям Лахорской резолюции понятие «областей, где мусульмане составляют численное большинство», означает, что из состава Пакистана следует исключить те районы Пенджаба и Бенгалии, где большинство составляют индусы. Затем он вместе с Конгрессом взялся за сложный процесс группирования провинций для выборов учредительного собрания. Это было расценено как прорыв. Но система оказалась настолько сложной, что каждая сторона воспринимала ее по-своему. Последовали взаимные обвинения, и дошло до того, что в августе 1946 года Лига призвала «мусульманский народ» к «открытым действиям». Результаты таких действий предсказать трудно, но они могли быть ужасными. Временное правительство было назначено, но только с одобрения вице-короля. Неру стал премьер-министром, а Лиакат Али Хан из Лиги занял пост министра финансов. Это правительство наглядно показало, почему коалиции не удается совместная работа.

В отчаянии от пагубной поддержки Лондона и от непримиримых индийских лидеров, Уэйвелл из самых лучших побуждений и в качестве последнего средства предложил «План прорыва». Само понятие прорыва подразумевало, что Конгресс и Лига не могут договориться в формате, предложенном миссией. Британское правительство, конечно, не одобрило «План прорыва». Уэйвелл, как главнокомандующий, выводивший в 1942 году армию из Юго-Восточной Азии, планировал подобное отступление и из Индии, фактический вывод британских солдат и чиновников сперва с юга на север, затем из провинций, подчиненных Конгрессу, в провинции, подчиненные Лиге. Он также предполагал, что вывод будет завершен к 31 марта 1947 года.

Несмотря на военную окраску такого отступления, его политические последствия трудно себе представить. «План прорыва» больше походил на план разрыва. Он мог послужить хорошим поводом для восстановления позднемогольских отношений и для начала гражданской войны. Из всего плана одобрили только дату вывода войск. В феврале 1947 года было объявлено, что к июню владычество Британии в Индии закончится.

Вначале и Конгресс, и Лига торжествовали. Потом срочность вопроса придала дискуссиям остроты. Конгресс, не соглашаясь на компромиссы, добавлял жара требованиями отправить в отставку всех министров из Лиги, не желавших сотрудничать. Лига раздувала огонь попытками сместить правительства Пенджаба и Северо-Западной Пограничной провинции, ей не подотчетные.

В марте 1947 года, когда условленный срок приближался, правительство Эттли заменило Уэйвелла на Луиса Маунтбеттена и, что важнее, уполномочило того вершить дела, не советуясь, как было заведено раньше, с Лондоном. Маунтбеттен казался удачным кандидатом. Как кузен короля, он имел отношение к высокой политике, а как главнокомандующий в Юго-Восточной Азии в последние годы войны, сочувствовал националистам Индонезии. У него не было своих планов относительно Инди и а его ненасытное самолюбие делу не вредило. Во всяком случае требовалось все завершить поскорее. Назначение Маунтбеттена показывало, насколько сильно Великобритания стремилась уложиться в срок. Неру оценил это стремление. Он очень хорошо принял лорда Луиса и особенно его жену Эдвину. Легендарное обаяние Маунтбеттена способствовало тому, что двухсотлетняя колониальная эксплуатация закончилась теплыми улыбками и сердечными рукопожатиями.

Всем, даже разочарованному Уэйвеллу было ясно, что Джинна и мусульмане не отступятся от идеи Пакистана, одобренной самими британцами. Тем не менее Маунтбеттен предложил тщательно изучить расстановку сил — какие провинции и княжества собираются присоединяться к Индии, какие к Пакистану, а какие не собираются вовсе. Это не устраивало Неру, который заговорил о «балканизации» Индии. Его протесты не позволили провести подробное исследование, и Маунтбеттену пришлось смириться с неизбежным разделением.

Итак, в июне 1947 года вице-король с гордостью объявил о соглашении Конгресса и Лиги по разделению власти на два государства. Провинции приняли свое решение. Бенгалия и Пенджаб были разделены по религиозному признаку, княжества торопились примкнуть к Индии либо к Пакистану. Чтобы ускорить формальности и оставить британской гордости фиговый листик, решили оставить третью сторону для контроля над разделом. Было решено, что власть будет делиться на основе статуса доминиона. Это требовало поправки к закону об Индии 1935 года, чтобы его можно было отменить и принять законы о соответствующих новых государствах. Чтобы помочь неловкому временному правительству, Маунтбеттен даже перенес окончательный срок вперед, на 15 августа 1947 года. Еще десять недель было выделено для конституционной, общественной, военной и инфраструктурной вивисекции субконтинента.

Джинна настаивал на том, что Пакистан отделяется от Британской империи, а не от независимой Индии, поэтому День независимости в Карачи праздновался 14 августа. Маунтбеттен присутствовал на церемонии, несмотря на панику из-за бомбы, которую кто-то подложил на трибуну Джинна, в отличие от Неру, не был очарован мальчишеским обаянием Маунтбеттена. Отказав вице-королю, пожелавшему стать генерал-губернатором обоих государств, он сам занял пост генерал-губернатора Пакистана и стал первым председателем конституционного собрания. Он именовался «Каид-и-Азам» («Верховный вождь»), и во время пятничной молитвы верующие молились за него. Он сделался не просто главой государства и отцом народа, но конституционным халифом. Для представителей места не оставалось, даже для близко связанных с домом Виндзоров.

Ночью 14 августа Маунтбеттен из Карачи самолетом направился в Дели, где состоялось гораздо более торжественное празднество. В эту ночь Неру произнес одну из самых знаменитых своих речей. По стилю она неприкрыто напоминала речи Черчилля, с его затейливыми «свиданиями с судьбой», и перекликалась с «часом свидания» в «Хорасе Уолполе» — знаменитой поэме, написанной человеком, который воспитывал индийскую науку, Томасом Бабингтоном Маколеем. Короче говоря, речь предназначалась для истории.

Много лет назад мы назначили свидание с судьбой, и сейчас настала пора выполнить свое обещание, не сполна, но в весьма существенной степени. Когда пробьет полночный час и весь мир будет спокойно спать, Индия проснется, чтобы жить и быть свободной. Наступает миг, который редко случается в истории, когда мы перешагиваем из старого в новое, когда кончается эпоха, когда душа народа, столь долго притесняемая, находит освобождение. И в эту торжественную минуту мы, как подобает, даем обет служения Индии, ее народу и еще более великой цели — всему человечеству.

«Безумие охватило людей»

Неру, Маунтбеттен и многие из их сторонников ясно осознавали, что сейчас творится история. В речах, мемуарах и хрониках они сами об этом говорят. Историки им признательны. Но существует опасность, что иную картину откроют такие документы, как протоколы конференций или журналы правительственной палаты, где точно расписано, что, когда и зачем. Вдали от пятнистых лужаек Нью-Дели громкоговорители на городских площадях огласят новые программы, пусть и не так решительно, как в те дни, когда объявляли независимость.

В стране ограниченного сотрудничества, зато безграничного несотрудничества довольно сложно назначать свидания и выполнять обещания, поэтому переход от жестокого противостояния к взаимному одобрению был весьма неожиданным. В других местах историю творили не столь осознанно. Часто более поучительно и всегда более мучительно, что заставляло приглушить благородный восторг, мешало разглядеть разницу между старым и новым, не говоря уже о «редком миге истории», который их разделял.

В 1943 году незваным гостем из прошлого нагрянул голод, который охватил значительную часть нижней Бенгалии. В тяжелые военные годы бескормицу ждали. Когда Бирму заняли японцы, прекратились поставки риса. Собственные запасы зерна в восточной Индии ушли на военные склады, которые оказались им завалены. Вдобавок железные дороги тоже заняли военные, а корабли с бенгальских рек реквизировали, боясь, как бы на них не приплыли японцы. К тому же урожай был невелик, но если бы власти распределяли его экономно, чтобы спекулянты не сложили все в амбары и не подняли потом цены на зерно, голода бы не случилось. Причиной стала ошибка чиновников. Когда в июле Калькутту заполонили ходячие мертвецы, испускавшие дух прямо на улицах, Линлитгоу уехал в Англию, оставив Индию, как он писал, «в неплохом состоянии». В правительстве Бенгалии тоже произошли некоторые изменения. Министры из Мусульманской лиги оказались неопытными и растерялись. И что хуже всего — британский губернатор провинции, наделенный большой властью как раз на случай подобного кризиса, был до того болен, что не смог подняться с постели.

С июля по ноябрь голод свирепствовал почти бесконтрольно. Когда в октябре недавно назначенный Уэйвелл посетил пораженные голодом районы, он назвал положение «худшим из бедствий, поражавших народы под властью британской короны». Он не преувеличивал. Погибших от голода было столько, что их даже не смогли сосчитать. Оценки расходились в цифрах от двух до четырех миллионов человек. Но даже если принять за правду меньшую из величин, выходит, что голод убил больше индийцев, чем обе мировые войны, вся война за независимость и межобщинные стычки из-за разделения Индии. «Британское правление началось с голода в Бенгалии в 1770 году. Сейчас перед нами такая же катастрофа»{395}.

В это время репрессировали Конгресс, а его лидеры после озвучивания лозунга «Оставьте Индию» попали за решетку. Многие их сторонники в индусском бхадралоке Бенгалии временно переключились на поддержку индусской экстремистской партии Махасабха. Махасабха, по своему обыкновению, обвинила в голоде Мусульманскую лигу, якобы та устроила беспорядки, чтобы прибрать к рукам распределение материальных благ. Лига, со своей стороны, обвиняла индусских закупщиков зерна в том, что они затарили хлебом склады. Помимо голода были и другие беспорядки в сфере сельского хозяйства и промышленности (например, упадок в производстве джута). Разгоралась межобщинная ненависть.

Но индо-мусульманская «общинная» война не была неизбежностью. Согласно историкам левого толка, если бы руководство Конгресса не спешило любой ценой получить власть, удалось бы избежать и резни, и раздела. В ноябре 1945 года британцы судили в Дели троих боевиков ИНА, организации Субхаша Чандры Боса. (Сам Бос погиб в авиакатастрофе за несколько недель до этого.) Один из обвиняемых был сикхом, второй мусульманином, а третий индусом. Из-за этого их не смогли обвинить в дискриминации какой-либо общины. Такой же беспристрастностью отличались действия националистов. В поддержку арестованных выступили калькуттские студенты, затем в Бомбее моряки подняли бунт на кораблях Королевского Индийского флота, потом в Карачи зеленый флаг ислама взвился рядом с красными знаменами коммунистов и социалистов и триколором Конгресса. Это была отличная иллюстрация общинной гармонии, к которой стремились трудовые союзы и другие группы энтузиастов.

Начались столкновения с полицией и войсками. Особенно опасен был бунт на кораблях, британцы даже хотели их бомбить. Конгресс отправил к мятежникам делегацию, которую возглавлял Валлабхаи Патель. Хотя Конгресс и выступал в защиту осужденных, но его лидеры явно растерялись. Ведь близились переговоры и принятие соглашения, военный мятеж больше не требовался. Он подрывал авторитет переговорщиков и дестабилизировал обстановку в государстве, которое Конгресс мечтал унаследовать.

Затем последовало то, что многие историки называют ростом национализма. В апреле 1946 года в Бенгалии после периода прямого правления губернатора опять выбрали министров из Лиги. Их возглавлял Хусейн Шахид Сухраварди, который, как министр гражданского снабжения, в 1943 году был назначен ответственным за борьбу с голодом и организацию восстановительных мер. В августе Сухраварди откликнулся на призыв к прямым действиям, который распространял Джинна, и объявил народный праздник. Он полагал, что полиция в этот день тоже возьмет выходной. Мусульмане, которые были охочи до речей и шествий, восприняли это как приглашение грабить и жечь те лавки индусов, что оставались открытыми. Поджоги продолжились убийствами, жертвы сопротивлялись. За три дня беспорядков погибли около четырех тысяч мусульман, сикхов и индусов. Эти события получили название Калькуттской резни. В октябре побоище распространилось по Восточной Бенгалии, по Уттар-Прадешу и Бихару, убитых становилось все больше. Неру в ужасе заламывал руки. «Безумие охватило людей», — писал он. На сцене появился Ганди, героически обходя опустевшие общины и призывая к миру, «вытирая каждую слезинку с глаз каждого». Последовало затишье, но в марте 1947 года первые признаки нового «безумия» проявились в Калькутте и, более отчетливо, в Пенджабе.

Хотя для Неру разделение Индии было трагедией, Джинна видел в нем необходимость. По его мнению, трагедия заключалась в разделе Бенгалии и Пенджаба. Намереваясь объединить эти провинции, он настаивал на необходимости коридора через Уттар-Прадеш и Бихар. Этого не позволили, тогда он решил Пенджаб и Бенгалию целиком включить в состав Пакистана, поскольку Пакистан, разделенный Уттар-Прадешем и Бихаром, без индусских областей в восточном Пенджабе и западной Бенгалии (куда относилась и Калькутта), будет «просто тенью, шелухой». Наконец его поставили перед выбором: «изувеченный, расчлененный, побитый молью» Пакистан, либо вообще никакого Пакистана. Джинна все еще не мог принять решения. На итоговой встрече, не в силах сказать «да», он лишь кивнул головой. Это было расценено как знак согласия, но возможно, он просто впал в ступор.

В Бенгалии деятельность по отсечению мусульманских областей от немусульманских велась довольно бойко. Пример такой деятельности уже показал Керзон. Ганди после Калькуттской резни 1946 года взял Бенгалию под собственное покровительство. Там предполагался массовый исход беженцев в обоих направлениях и грандиозные экономические потрясения. Без Калькутты и других промышленно развитых областей Восточная Бенгалия выглядела, как выразился один из британских чиновников, сельской глухоманью. Без полей Восточной Бенгалии замерли фабрики Калькутты. Но разделение обошлось почти без кровопролития — население пресытилось недавними убийствами.

В Пенджабе все сложилось иначе. Здесь, благодаря британским вербовщикам, население поддерживало прочные связи с армией, в семьях царили военные традиции. Пенджабские мусульмане, в отличие от большинства выходцев из низших каст Восточной Бенгалии, были потомками раджпутских племен, принявших ислам давно (бхатти, гхаккар и др.), а также тюрков, монголов и афганцев, часто заходивших в этот регион. Пенджабские индусы (в основном джаты и догры) считались не менее «крепкими», как воинственные крестьяне и как неукротимая пехота. А сикхи — третье слагаемое пенджабского уравнения — обеспечивали солдатами две трети индийской армии и считались самым воинственным из религиозных сообществ субконтинента. Хотя сикхи мало где составляли большинство населения, они почти по всей провинции расселились равномерно, так что она считалась их отечеством и сердцем страны сикхов.

Первые трудности с Пенджабом проявились в начале 1947 года. Хотя Мусульманская лига получила на выборах 1946 года сенсационную поддержку, властвовать единолично ей не позволила коалиция министров из остатков Юнионистской партии, сикхов и Конгресса. Лига призвала к гражданскому неповиновению и в марте 1947 года добилась отставки министров. Сикхи, больше всех потерявшие от присоединения Пенджаба к Пакистану, выдвинули требование о создании «Сикхистана». Во многих городах начались беспорядки. К августу число убитых достигло пяти тысяч человек. Но с этого времени сикхи, согласившись на особый статус в пределах индусского куска Пенджаба, признали неотвратимость разделения. Шквал насилия не затихал, но официальные противники — британцы и индийцы — как будто успокоились.

Новая граница, которую в большой спешке провела специальная комиссия Конгресса и Лиги под руководством английского судьи (сэр Сирил Рэдклифф), начала действовать только после Дня независимости. Сикхи требовали, чтобы демаркационная линия, отделившая немусульманский Восточный Пенджаб от мусульманского Западного Пенджаба, учитывала храмы и места, священные для них, связанные с подвигами и легендами. К примеру, Лахор, первоначальная столица Раджит Сингха, нельзя относить к Пакистану только на основании того, что большинство живущих в нем — мусульмане. Демаркационная комиссия не приняла к сведению эти пожелания. Все определила демография — Лахор отошел к Пакистану.

В начале августа восточные сикхи, недовольные решением, начали изгонять несикхов и отнимать их земли. Эти действия, как ответ на прошлые выступления мусульман на западе, вызвали точно такие же выступления. Объявление об установлении границы 17 августа обернулось вспышками вражды и кровной мести. Поток беженцев пре-656 вратился в наводнение — из-за вражды, грабежей и убийств жить на прежних местах стало невозможно. Волна насилия росла. Через границу, пыхтя, проносились поезда-призраки, груженные одними трупами. В «краю пяти рек» речная вода окрасилась кровью, дороги покрылись изувеченными беженцами. 20 000 солдат, присланных для наведения порядка, не смогли справиться и только усугубляли всеобщее безумие. «Недавно прибыл конвой, — сообщал британский губернатор Западного Пенджаба. — Больше тысячи человек из тех, кто смог добраться до пограничного поста, просто легли на землю и умерли. Они не смогли идти дальше. Дорога на целые мили завалена телами»{396}.

С востока на запад и с запада на восток, спасая жизни, перебрались около 10 000 000 человек. Это величайший исход за известный нам период истории. Убийства докатились даже до Дели, где немусульмане, всего несколько дней назад приветствовавшие независимость, Неру и Маунтбеттена, пошли на своих соседей-мусульман с дубиной и ножом. Чем больше было убийств, тем сильнее накалялись страсти. С августа по октябрь при разделении Пенджаба и сопутствовавших тому событиях было убито от 200 000 до 1 000 000 человек. Но как и в случае голода, убийств в Бенгалии и Бихаре и тому подобного «роста национализма», имена убитых неведомы и число их не сосчитано. В новом государстве, разоренном и растерянном, едва теплилась жизнь. А тем временем Маунтбеттен, решив «держаться от этого дела подальше»{397}, как он сам говорил, умыл в Пенджабе руки и направился в горы. Творители истории занялись другими вопросами.

Глава 20

СМЕНИТЬ КОЛЕЮ

1948—

Спор за Кашмир

Для индийского субконтинента, как и для остального колониального мира XX век ознаменовался достижением независимости. Этой победы индийцы добились благодаря национальному самоосознанию, международному признанию и представительному правлению. Но для того, чтобы и дальше радоваться этим достижениям, требовалось их закрепить и научиться ими пользоваться. Вторую половину XX века Индия провела во внутренних раздорах и пограничных стычках. Оглядываясь на годы жертв и борьбы, еще больше восхищаешься дружными усилиями и высокими достижениями. Все не пропало втуне, только сказать, куда же движется страна, трудно. Цель теряется среди ежегодных отчетов с изложением фактов и цифр.

Где-то в середине столетия, когда явилась истинная нег зависимость, история наконец вошла в круговорот будничных событий. Паровоз времени сбавил ход, далекие горизонты прошлого подернулись дымкой, а впереди проступили более четкие очертания грядущего. Тут историк, заботливо собрав знания, вынужден покинуть комфортабельный экспресс с кондиционером и тонированными стеклами на окнах, сменить колею и пересесть на шумный состав, где в окнах нет стекол, а двери в вагонах не закрываются. Здесь нет отдельных купе, вагон завален мешками и корзинами, а спокойно полюбоваться видом из окна удается редко. Принципы общежития не слишком сочетаются с личными удобствам.

Столкнувшись с суровой реальностью, историк вскоре делает неутешительное открытие. Ему навязывается роль участника-наблюдателя, одного из тех хронистов-очевидцев, чьи свидетельства он так часто разыскивал. Теперь уже не удивляют их ошибки. Оказывается, нелегко осознать смысл того, что происходит на твоих глазах. Объемность и яркость рисунка проявляются на расстоянии. Вблизи вместо связного рассказа выходит лишь описание личных впечатлений, вместо картины — грубый набросок.

Недостаток перспективы — одна из проблем. Дальнейшая компиляция получается, только если разделить век на две половинки. 1947 год оказался настолько важным, разделив Индию психологически и политически, что слово «Разделение» стали писать с заглавной буквы, как и «Независимость». В самом деле, судя по таким фразам, как «Индия после Разделения», оно стало даже более значимым, чем «Независимость». Катастрофическое событие, подобно еврейскому холокосту, никогда не повторится, но помниться будет всегда.

Но в Индии нет точек, как заявляет персонаж сборника современных индийских притч, изданного в 1991 году журналистом Марком Талли{398}. В стране, которая больше известна долгими пассажами и запятыми, расколы и раздел в 1947 году не закончились. Они продолжали довлеть над правительствами обеих стран. Первое разделение обусловило отношения Индии и Пакистана и экономику обеих стран. Боясь нового дробления, страны поспешили закрепить отношения, которые господствовали во время разделения. В 1971 году Пакистан претерпел дальнейший раскол. Обе страны пол века шли от одной угрозы раскола к другой. Кошмар начался уже в октябре 1947 года, когда обе страны взялись за оружие из-за княжества Джамму и Кашмир. Отделись это княжество, это было бы равносильно второму Разделению.

За неделю до Дня независимости большинство княжеств объединились в крупные субъекты, наподобие Раджастхана, и вошли в состав новой Республики Индия. Князья пошли на это охотно, сохранив за собой титулы и привилегии. Технически они не могли выбирать между Пакистаном и Индией. Тем, что находились к западу от разделительной линии, пришлось примкнуть к Пакистану. Но большинство присоединилось к Индии и составило значительную ее часть.

Только с тремя из государств возникли серьезные проблемы. Джунагадх, расположенный в Гуджарате, на полуострове Саураштра, был слишком мал, чтобы вызвать серьезный кризис. Маленький, преимущественно индусский Джунагадх гордился скалой Ашоки в Гирнаре, а также санскритолюбивым Рудрадаманом и лотосостопыми Майтраками. Он всегда считал себя частью Индии. А вот правитель Джунагадха был мусульманином, но не того сорта, чтобы опасаться Конгресса и Валлабхаи Пателя — главного «переговорщика». На тот момент 11 % государственного дохода уходило на содержание княжеской псарни, где около 800 собак содержались в такой роскоши, какой не видело большинство подданных Джунагадха. Говорят, на вязку любимой золотой ищейки князя пригласили 50 000 гостей, в том числе самого вице-короля. Конечно, Пакистану он решил присягнуть не из-за собак, а по религиозным соображениям. Силовое решение со стороны Дели заставило князя бежать в Пакистан, прихватив четырех своих собак и столько же жен. Пакистан, конечно, протестовал против решения индийских властей. Затевать из-за Джунагадха войну не хотелось, но еще долго Пакистан считал его своей территорией, и на пакистанских картах рисовали посреди индийского Гуджарата зеленое пятно.

Подобная ситуация, только гораздо серьезнее, произошла и в Хайдарабаде. Низам и его двор считались оплотом мусульманской культуры среди султанатов Декана, несмотря на то что большинство населения было индусским. Неру и Патель и мысли допустить не могли о том, что Хайдарабад не станет индийским. Но визири низама советовали не торопиться с выбором Индии, Пакистана или собственной независимости. Перед лицом международной общественности правительство Дели дало Хайдарабаду год на то, чтобы принять окончательное решение. Но год этот оказался отсрочкой перед казнью. В сентябре 1948 года решение так и не было принято, и индийские войска бесцеремонно нарушили границы государства. Пакистан снова выразил протест, но после «полицейской акции» согласие Хайдарабада становилось пустой формальностью. Низам, как положено, поставил свою подпись.

К моменту решения участи Джамму и Кашмира прецедент силового решения со стороны Индии уже имелся. Правда, там ситуация была обратной. Махараджа индусской народности догра правил государством с неиндусским большинством населения. В области Ладакх жили в основном буддисты. В Джамму было немало индусов. Но большую часть горной местности, отданной под власть махараджей из стратегических соображений британцами, населяли мусульмане, как и многие долины Кашмира. Пакистан на основании этого решил, что будущее Джамму и Кашмира принадлежит ему, отдав этой области букву «К» в акрониме «Пакистан». Но поскольку «Дж» для Джамму в названии не нашлось и поскольку область Джамму и Кашмир лежит между Индией и Пакистаном, в Индии возникло решение разделить область.

Имелись, однако, некоторые трудности. В Кашмире этот вопрос получил особый резонанс из-за того, что Неру происходил из семьи пандитов (учителей) Кашмирской долины и из-за Конгресса, почитавшего делом чести добиться присоединения Кашмира к Индии. Вдобавок Конгресс связался со светской партией, известной как Национальная конференция Джамму и Кашмира. Этот политический фронт, которым руководил шейх Мухаммед Абдулла, еще с 30-х годов требовал проведения народного голосования. Шейх Абдулла был, как и Неру, одиозной фигурой. Его называли Кашмирским Львом. Его левые взгляды сочетались со светским характером управления. Кашмирское простонародье относилось к исламу достаточно легко. Абдулла, как никто, умел выразить общественное мнение кашмирцев, снискать поддержку народа, насколько это возможно. Он претендовал на то, чтобы решать судьбу края более, чем махараджа.

Независимость застигла шейха Абдуллу в государственной тюрьме. Его Национальная конференция подавлялась конкурирующей партией, тесно связанной с Мусульманской лигой. И махараджа Хари Сингх, столкнувшись с национальным и религиозным расколом, оказался перед дилеммой. Все партии, ссылаясь на пример Швейцарии, выступали за нейтральный и независимый Кашмир. Но с точки зрения закона, такое предложение было сомнительным и, уж конечно, не удовлетворяло интересам ни Индии, ни Пакистана. Не годилось оно и в качестве идеи, объединяющей народ, расколотый на группировки.

Два месяца государство и его правитель мучились «Гималайским вопросом». Наконец 22 октября 1947 года мусульманские боевики на грузовиках заняли единственную дорогу, ведущую в Кашмирскую долину, толкнув тем самым махараджу в распростертые объятия Индии. Боясь, что его вот-вот свергнут, махараджа освободил шейха Абдуллу и отправил в Дели договариваться с Неру. Четыре дня спустя решение махараджи при поддержке шейха о присоединении страны к Индии принесло свои плоды. Индийская авиация начала высадку десанта в Шринагаре — столице края, — чтобы противостоять захвату. Началась Первая индо-пакистанская война.

Все больше добровольцев из северного Пакистана пересекали границу Кашмира. Ни одна из сторон официально войны не объявляла, и регулярная армия Пакистана задействована не была. Но нерегулярных соединений из пакистанского Пенджаба и Северо-Западного Пограничья хватало для военных действий. Границы владений махараджи были настолько нечеткими, что у каждой из сторон нашелся повод для претензий. Когда в 1948 году вопросом прекращения огня занялась ООН, Пакистан оставил за собой горную дугу вокруг Кашмирской долины (которая с тех пор называется Северными районами) и западную оконечность самой долины (известную как Азад Кашмир — Свободный Кашмир). К Индии отошло остальное. После этого Индия начала постройку дороги в долину, куда теперь можно попасть только через пакистанскую территорию, и второй дороги — к Ладакху.

Линией прекращения огня стала — и до сих пор остается — черта, через которую огонь велся к моменту его прекращения. Она не обусловлена ни географией, ни стратегической логикой, не говоря уже об экономических или социальных факторах. Хотя она фактически разделила штат Джамму и Кашмир, Индия и Пакистан никогда не признавали ее как границу. Силы ООН в Кашмире проводят самую длительную за свою историю миссию. Они не имеют полномочий миротворцев, только наблюдают и фиксируют нарушения.

С точки зрения закона проблема осталась нерешенной. Индия упирает на решение махараджи о присоединении к Индии и общественное мнение, предположительно олицетворяемое шейхом Абдуллой. Если брать за отправную точку решение махараджи, то как относиться к тому, что Индия проигнорировала решение князей Джунагадха и Хайдарабада? Что же касается шейха, то его мандат как представителя народа весьма сомнителен, как сомнительно и его стремление соединиться с Индией. Четверть века его поддерживало большинство кашмирцев. Большую часть этого времени он провел в индийском заточении, как сепаратист, а не в индийском правительстве как сторонник интеграции.

Позиция Пакистана в спорном вопросе более уверенная, но не бесспорная. Она основана на том, что большинство населения составляют мусульмане и на отказе Неру проводить всенародное голосование. Последнее противоречит резолюции ООН и обещанию самого Неру который, придя к власти, обещал учитывать мнение людей. Дели возражает, что согласие шейха и последующая победа на выборах могут считаться достаточным показателем народных чаяний. Можно также предположить, что в 1948 году плебисцит в масштабах всего Джамму и Кашмира подорвал бы возможности ООН и добрую волю всех заинтересованных партий. С другой стороны, в 1948 году плебисцит мог решить дело в пользу Индии, тогда как позже — уже наверняка против нее.

Ни один из этих избитых официальных аргументов не требовал переговоров и соглашений, которые могли бы решить проблему Кашмира. Да и возможности попросту не возникало. Кашмир, подобно электрическому предохранителю, тоненькой скрытой проволочкой соединял два полюса высокого напряжения. На протяжении 60-70-х годов китайцы и американцы держали сторону Пакистана, а русские и опять же американцы — сторону Индии. Затем, в конце 80-х, исламские ревайвалисты, ободренные успехами в Афганистане, нашли повод устроить в Кашмире очередной джихад. На это должным образом отреагировали индийские силы госбезопасности и возродившиеся индусские националисты.

«Кто не слыхал про Кашемирский дол?» — вопрошал поэт Томас Мур в своей «восточной поэме» «Лалла Рук», изданной в 1826 году. В 90-х годах XX века о нем тоже всякий слышал, только уже не о «святынях, гротах и ключах прозрачных». «Счастливая долина», как писали о ней туристические буклеты, «благоуханный рай» Джихангира, охотничьи угодья белых сахибов, где весна золотит окаймленные ивами каналы, а осень красит багрянцем высокие чинары, превратилась в страшную, серую зону боевых действий, где смешались политика, милитаризм и религиозный экстремизм. Индийские силы госбезопасности, приглашенные полвека назад, воплощают жестокость и грубую силу. Мирные жители Кашмира перевидали все типы мусульманских фанатиков. От нападений террористов и зачисток сил безопасности каждый год гибнет больше людей, чем за всю Первую индо-пакистанскую войну, а туризм, которым некогда жил Кашмир, теперь напоминает голодную утку в затхлой воде.

Время Неру

По несчастливому стечению обстоятельств, из тех, кто был тесно связан с борьбой за независимость и разделение, большинство умерли вскоре после того, как эти цели были достигнуты. Каид-и Азам Джинна, единственный из пакистанских лидеров, получивший всенародную поддержку, скончался от рака через год после провозглашения независимости. Его последователь и ближайший соратник по Мусульманской лиге Лиакат Али Хан был убит в 1951 году. Валлабхаи Патель — ключевая фигура в Конгрессе, а затем премьер-министр Индии — умер в 1950-м. Но самая тяжелая потеря случилась 30 января 1948 года, когда застрелили Махатму Ганди. Его убийца, Натхурам ГЬдзе, был брахманом из Пуны, связанным с воинствующей группировкой «Раштрия Сваямсевак Сангх» (РСС, Союз добровольных служителей нации), экстремистским ответвлением партии Махасабха. В глазах подобных организаций Ганди заслужил смерть тем, что, несмотря на войну в Кашмире, настоял на выплате Пакистану компенсации за разделение страны.

Оставался Джавахарлал Неру. Ганди избрал его своим политическим наследником, и теперь он превратился в бесспорного лидера Индии. Партия Конгресса получила большинство голосов на всеобщих выборах 1953 года и закрепила свой успех в 1957 и 1962 годах. Неру, как премьер-министр и председатель Конгресса, возглавлял крупнейшую демократическую державу мира, а потому пользовался доверием наибольшего числа людей. С юных лет убежденный интернационалист, он в своей речи, посвященной Дню независимости, провозгласил служение «более великой цели — всему человечеству». Теперь, на основе глобальных стремлений, он стал героем антиколониальной борьбы и для других народов, в том числе для вьетнамцев и индонезийцев. Индийский опыт начали перенимать по всему миру. Социализм и демократия казались всемирной панацеей, а секуляризм — третья из опор Конгресса — толковался очень широко, от равноправия между индусами и мусульманами до сосуществования капитализма и коммунизма. В 1955 году в качестве гостей Сукарно, президента Республики Индонезии, Джавахарлал Неру и его дочь Индира посетили в Бандунге Конференцию стран Азии и Африки, на которой родилось Движение неприсоединения. За год до этого события Неру подписал договор с Китаем, где фигурировали панча сила — пять принципов невмешательства и мирного сосуществования. Эти принципы стали фундаментом Движения неприсоединения, а также государственной идеологии Неру и Сукарно. Индо-китайская дружба (хинди-чини бхаи-бхаи) приветствовалась индусами как залог мира в Азии.

Невмешательство означает взаимное признание территориальной целостности. Однако применять его стали выборочно. Вторжение Китая в Тибет в 1950 году не встретило осуждения со стороны индийского правительства, поскольку его сочли внутренним делом Китая. Конвенция, по которой Индия гарантировала Тибету автономию, была совершенно позабыта{399}. В той же «учтивой» манере собственную аннексию португальского Гоа в 1961 году Неру преподнес как законный возврат территории. Через 15 лет подобный захват португальского анклава Восточный Тймор силами Индонезии международная общественность осудила. Действия Неру вызвали меньше критики, поскольку активного сопротивления не возникло, и демократическая Индия воспользовалась нерешительностью Запада.

Но законность этих действий под большим вопросом. Если Гоа — внутреннее дело Индии, то что можно сказать о Восточном Пакистане (он же Восточная Бенгалия), который тоже окружает индийская территория? Он также внутреннее дело Индии или часть Пакистана? Неудивительно, что генерал Айюб Хан, который в 1958 году завершил первое несчастливое десятилетие гражданского правления в Пакистане эффектным военным законом, получил надежные гарантии помощи. Пакистан был приглашен в такие финансируемые Соединенными Штатами организации, как Организация центрального договора (СЕНТО) и Организация стран Юго-Восточной Азии (СЕАТО), что обеспечивало ему легкий доступ к американским танкам и истребителям, согласно глобальной программе США по «сдерживанию» коммунизма.

В 1959 году далай-лама бежал в Индию, и сотня тысяч тибетцев наконец осознала всю фиктивность автономии Тибета. Кдосаде Пекина, Неру предоставлял тибетцам убежище. После этого факт, что самую протяженную сухопутную границу Индия имеет с Китайской Народной Республикой, приобрел особую важность. Тишина гималайских перевалов огласилась звуками громкоговорителей, там появились отряды Народно-освободительной армии Китая (НОАК). Как мог бы предсказать любой ученик политической мандалы, соседство не привело к гармоничным отношениям.

Через два года интенсивных передвижений войск между Тибетом и Синьцзянем выяснилось, что китайцы построили дорогу через Аксайчин — высокогорную соляную пустыню Ладакха, а значит, через территорию Индийского Кашмира. Последовали политические протесты и перестрелки на границе. В ответ на протесты Китай оспорил законность индокитайской границы в этом районе, а также к востоку от Непала. Там в сентябре 1962 года Неру попытался переломить ситуацию, заняв границу по линии, намеченной британцами. Это была неудачная мысль. Мао не признавал разграничения земель, осуществленного империалистами. Отряды НОАК с легкостью вытеснили индийские силы, затем устремились в стратегический коридор, который связывал Западную Бенгалию и Ассам.

«Вторжение» обернулось, скорее, демонстрацией силы или аргументом в споре за Аксай чин. Во всяком случае с девизом «хинди-чини бхаи-бхаи» пришлось распрощаться. На дерзкие попытки Индии решить вопрос военным путем пришел ответ со стороны Соединенных Штатов, которые рассматривали Китай под управлением Мао как союзника СССР, а следовательно, врага США. Неру как поборник неприсоединения до этих событий остерегался «дьявола из Вашингтона». Теперь индийский премьер сам представил президенту Кеннеди постыдный договор, который включал поставку радарных установок, истребителей (сверхзвуковые, всепогодные, две эскадрильи) и бомбардировщиков (В-47, две эскадрильи). Хотя девиз «хинди-янки бхаи-бхаи» не звучал никогда, идея неприсоединения разлетелась в клочья. Очевидно, Неру потрясло, что Мао грубо отверг его утопический интернационализм, и он так и не оправился от этого потрясения. В начале 1964 года он слег от болезни печени и в мае того же года умер.

В 1963 году генерал Айюб Хан, обрадованный успехами Китая, направил Зульфикара Али Бхутто заключить союз с Китаем для борьбы с Индией. Заняв позицию силы, он постарался решить кашмирский вопрос дипломатическими средствами. Похищение мусульманских святынь вновь всколыхнуло «Счастливую долину». В ответ на это Неру в одной из последних своих речей призвал освободить из очередного заключения шейха Абдуллу Это ничего не дало — Бхутто уже не интересовали требования долгожданного плебисцита. Тогда Кашмирского Льва вернули в клетку, а большинство кашмирцев так и не получили возможности высказать мнение об индийском правительстве.

Лал Бахадур Шастри, миролюбивый, неопытный и скромный политик, показался Айюб Хану отличной возможностью проявить инициативу. В начале 1965 года пакистанские танки пересекли солончаки Качского Ранна, чтобы вытеснить индийские силы из спорного района у границы Синда и Гуджарата. Вскоре огонь был прекращен, но Айюб Хан посчитал Качскую операцию выигранной. Он настолько полагался на пакистанскую армию, что собирался присоединить Кашмир, едва закончится сезон дождей.

В 1965 году война между Индией и Пакистаном продолжалась почти месяц. Пакистан пожал некоторые плоды в пустынях Раджастхана, зато свой главный козырь — дорогу Джамму — Шринагар — утратил, и индийские танки появились в виду Лахора. Обе стороны объявили о победе, но Индии было что праздновать. На мирных переговорах, проходивших при посредстве СССР в Ташкенте, статус кво был восстановлен, применение силы запрещено и объявлен курс на невмешательство и нормализацию отношений. Но саму «Кашмирскую проблему» толком не рассматривали, не говоря уже о поисках решения. В Исламабаде, новой столице Пакистана, призывали к более тесному сотрудничеству с Пекином. Китайское вооружение отчасти заменило американские танки, потерянные во время войны 1965 года. Был заключен договор о строительстве дороги Китай — Пакистан. Это Каракорумское шоссе, которое, хоть и не годилось в качестве торговой артерии, имело стратегическое и символическое значение. Его постройка ясно показала, что на северо-западе субконтинента пришло время трансгималайских контактов.

Исламабад переживал кашмирскую проблему, а Дели почти 20 лет (1966–1984) правления Индиры Ганди совсем отказывался признавать наличие этой проблемы. Его переход к Индии считался свершившимся фактом, а отделение — лишь угрозой. Эту угрозу г-жа Ганди ощущала и в других индийских штатах. Как убежденный централист, она противопоставляла ей изощренный оппортунизм. Но, как и ее отец, она неверно понимала природу угрозы. Под угрозой находилось не единство нации, а доверие к партии Конгресса.

Центр не удержать

Когда была провозглашена независимость, Махатма Ганди предложил распустить Конгресс. На пути избавления от колониализма партия выполнила свои задачи, но в процессе, как считал Махатма, потеряла способность к моральному восстановлению. Индии пора забыть терминологию противостояния, которой пользуются политики Запада, такие слова, как «большинство — меньшинство», «социалисты — капиталисты», «общественная — частная собственность», «центр— регионы». Все эти выражения постоянно слышны при обсуждениях в Конгрессе. Вместо них пора вспомнить такие базовые понятия, как самопомощь и самообслуживание, и восстановить согласие на уровне общин и выше. Как обычно, у Ганди нашлось подходящее слово. «Сарводая» значит «подъем, возрождение всех». Подобно свадеши с домашними прялками и сатьяграхе — упорству в истине, — эта практика ориентировалась на сельское население Индии. Неру не позволил распустить Конгресс, но этот совет, как и многие гомеополитические средства Ганди, оказался пророческим. Первые 50 лет истории Республики Индия представляются историей дробления и упадка могучего Конгресса на фоне возрастающих региональных и религиозных претензий.

В 50-х годах из всех претензий к Конгрессу самыми серьезными были идеологические. Однако левые течения в Индии редко объединялись. Подобно «Форвард блок» Боса, от Конгресса перед войной отделилась Социалистическая партия Конгресса. После вторжения Гитлера в Россию коммунисты Индии объединялись для борьбы с фашизмом, в отличие от социалистов, которые, как и Конгресс, бойкотировали участие в войне. Потом последовала ссора Неру с китайцами и разрыв советско-китайских отношений. Тогда коммунисты разделились на сторонников Пекина (Марксистская коммунистическая партия, МКП) и сторонников Москвы (Коммунистическая партия Индии, КПП).

Постоянные расколы левых сил все больше ослабляли власть Неру. Убежденный сторонник Советской России, ее социального и экономического прогресса, он приветствовал общественную собственность и был противником частных земельных угодий. Он видел панацею в плановом ведении хозяйства, системе пятилеток, развитии тяжелой промышленности и инфраструктуры. Коммунистические партии Индии, не в силах предложить что-либо на государственном уровне, в основном боролись за власть в региональных центрах. Калькутта и промышленная Западная Бенгалия сделались оплотом МКП. Интересно, что Керала — самый христианский и самый читающий из штатов Индии — на выборах 1957 года избрал одно из первых законных коммунистических правительств.

Благодаря личному обаянию Неру и вестминстерской системе выборов (простым большинством голосов), из-за которой мелкие партии в правительство не попали, в центре Конгресс оставался неуязвимым, пока был жив Неру. Одерживал Конгресс победы и на провинциальных выборах в штатах, но реже и только если, как и до независимости, предоставлял местным отделениям свободу действий. Среди штатов, ранее принадлежавших к Британской Индии или бывших княжеств, многие имели, по сравнению с центром, прекрасный опыт самоуправления и собственной политической активности. Конгресс ничего не мог противопоставить Юнионистской партии в Пенджабе, отлично закрепившейся в Мадрасе Партии справедливости и тому подобным местным образованиям. Выражаясь словами новой индийской конституции, правящая в центре партия не должна была злоупотреблять властью в штатах, хотя и располагала возможностью для этого.

Как решило конституционное собрание, созванное Уэйвеллом, новая конституция представляла собой переработанный закон о правительстве Индии 1935 года. А поскольку этот закон, в интересах империи, защищал центральную власть, его переделка содержала меньше демократических гарантий, чем большинство либеральных конституций, и была «не вполне свободна от авторитарных тенденций»{400}. Официально принятая в 1950 году, она оставляла за центром решение вопросов обороны, иностранных дел и связи, но при этом предусматривала такой инструмент, как президентское правление, что давало возможность отправлять местные правительства в отставку. Другие сферы, такие как здравоохранение, сельское хозяйство, образование и полиция, отдавались на откуп регионам, однако целый список пунктов экономического планирования, управления, торговли и промышленности оставался для них закрыт.

Неру, чьи пятилетки и социалистические реформы требовали сильной центральной власти, надеялся, что региональные боссы Конгресса станут с ним сотрудничать. Но даже в те годы, когда Конгресс контролировал большинство штатов, подобный подход не был дальновидным. В таких вопросах, как реформа образования и ограничение площади частных земельных участков, власти штатов имели полномочия вносить изменения в законы. В итоге реформы сводились на нет. Период правления Неру характеризуется зияющей пропастью между законодательными решениями центра и положением дел на местах.

В отличие от парламента в Дели, неудержимо росло число штатов, управляемых не Конгрессом. Они тоже искали возможности отделиться. Повод к этому мог найтись идеологический, но обычно называли несправедливое отношение к региону или религии. Для тех штатов, чье расположение утвердилось еще со времен Великих Моголов и закрепилось во времена Британской Индии, приоритетом являлись этнические и языковые вопросы. На юге дравидское движение упирало на этнические свойства большинства тамильского населения и на отрицание роли брахманов. В плотно населенной долине Ганга в ходу язык хинди, его можно принять за государственный, и против этого ополчились южане, основав в 1949 году партию Дравида Муннетра Кажагам (ДМК).

В это же время раздавалось все больше требований уделить внимание местным, исконным языкам. Среди тех, кто говорил на них, появились оппозиционные движения. Тилак в начале столетия поспешил разделить провинции по языковым признакам, а Конгресс позволил заниматься внутренней организацией. Но Неру боялся, что итогом 672 такой организации станет распад страны, и потому всячески ему противодействовал. В 1953 году в штате Андхра поборник языка телугу в ходе кампании в защиту этого языка до смерти заморил себя голодом. В качестве аргументов в споре приводились уже существующие штаты, разграниченные по языковому признаку. Наконец Неру сдался. В конце 1953 года он назначил комиссию по реорганизации штатов.

По решению этой комиссии и других, более поздних, штат Мадрас превратился в тамилоязычный штат Тамилнад, Карнатаку, где говорят на языке каннада, Андхра-Прадеш, где говорят на телугу, и малайскую Кералу. Таким же образом в 1960 году Бомбей разделили на Гуджарат (язык гуджарати) и Махараштру (язык маратхи). С другой стороны, пойдя навстречу требованиям, язык хинди в самом деле назначили официальным, поскольку на нем говорит большинство населения. При этом он не получил статус государственного, поскольку на это претендовали и другие, а просто стал одним из «официальных» языков.

На первый взгляд, опасения Неру по поводу распада страны подтверждались. Вместо дюжины штатов к 1990 году их было уже 27, еще несколько на подходе. Стало ясно, что вслед за разделением по языковым критериям появятся и другие критерии. Неравномерное распределение по кастам, религиозным и профессиональным группам означало, что преобладание одной из таких групп над другими в пределах какого-нибудь мелкого штата может обернуться новой идеологией. Классическим примером служит Пенджаб, хотя похожие случаи давления в интересах касты или крестьянства происходили в Карнатаке, Гуджарате, Андхре.

На основе единства языка во многих штатах возникло единство культуры и переосмысление истории. К примеру, Махараштра ввела образование, прессу и литературу на языке маратхи. Вскоре были прославлены исторические деяния маратхов, их стали считать пионерами возрождения воинственного индуизма в XVII–XVIII веках. Это послужило поводом для создания таких организаций, как Шив Сена, «Армия Шивы» (здесь под Шивой подразумевается и божественный повелитель Шива, и исторический Шиваджи). От скромной бомбейской группы, созданной для оказания общественного давления, Сена взлетела до победы на выборах в округе, а затем, в 90-х годах, в штате. В других штатах, созданных по национальному признаку, иные партии демонстрировали столь же крутой взлет. А на парламентских выборах в Дели, как и в государственных ассамблеях, их всякий раз подминало большинство, которое в центре поддерживало Конгресс. Тревога г-жи Ганди была вполне обоснованной. Только вот неверно оценив, откуда исходит угроза раскола, она не смогла верно рассчитать, как с ней бороться.

Зеленая революция и «Голубая звезда»

Хотя Неру и создал комиссию по реорганизации штатов, отдавать Пенджаб он не собирался. После Дня независимости старую провинцию Пенджаб переименовали в ПЕПСУ — Союз Патиалы и княжеств Восточного Пенджаба. На его территории проживало население, говорящее на урду, хинди и панджаби. Последние громогласно требовали, чтобы ПЕПСУ — продукт разделения — сам разделился на штаты с населением, говорящим на панджаби и, отдельно, на других языках. Требования выдвигала исключительно сикхская партия Акали Дал, и Неру справедливо рассудил, что здесь вопрос не столько языковой, сколько религиозный. Поскольку почти все сикхи говорили на панджаби и почитали Тфантх (священное писание сикхов), то фактически они требовали отдельного сикхского штата. В условиях светского государства такое было немыслимо. Поэтому правительство категорически отказалось, а агитаторов-сикхов «поставили на место». В 1955 году полиция арестовала активистов Акали Дала на территории Золотого храма в Амритсаре. В глазах сикхов это было святотатством, позже акция послужила примером вторжения правительства в дела духовные. Этот случай еще не раз припомнят и в Амритсаре, и в Дели.

Отношения между центром и штатом осложнились после внезапной смерти Лала Бахадура Шастри. (Он почувствовал себя плохо в 1966 году в Ташкенте, во время подписания соглашения об окончании Второй индо-пакистанской войны, и через несколько часов скончался.) Поскольку о преемнике не позаботились, этот вопрос пришлось решать руководству Конгресса, а провинциальным лидерам — срочным порядком выдвигать кандидата. Они выбрали Индиру Ганди, единственную дочь Неру, оставшуюся в живых. Несмотря на патриотическое имя, несмотря на ее брак с парсом, носившим по случайному совпадению фамилию Ганди, несмотря на свою работу в Конгрессе и участие в политических предприятиях отца, Индира не была готова к лидерству. Руководители Конгресса, избравшие ее, конечно, это понимали. Но заручиться согласием избирателей на Неру третьего поколения было легко, и они надеялись получить удобную, податливую фигуру на высоком посту.

У нее же нашлись другие мысли по этому поводу. Избавившись от всякого давления, она продолжила политику отца в отношении Акали Дала, но позволила создать панджабиязычный, то есть сикхский штат В 1966 году ПЕПСУ разделили на три штата. Горная его часть стала называться Химачал-Прадеш, хиндиязычная, расположенная с севера от Дели — Харьяна, а носителям языка панджаби отошел остальной Пенджаб. Лидеры Акали Дала, выиграв себе штат, потребовали еще Чандигарх — столицу ПЕПСУ, построенную архитектором Ле Корбюзье, которая оставалась на территории Харьяны. Это г-жа Ганди тоже позволила в 1969 году, когда ей требовалась поддержка. Но два квартала города решили оставить за Харьяной. Сикхи с таким решением не согласились. Тогда городу предоставили особый статус союзной территории, что до сих пор возмущает сикхов, а Акали Дал принялся сочинять новые петиции.

Выборы 1967 года Индира Ганди выиграла с обескураживающе малым перевесом, а в штатах Конгресс очень сильно сдал позиции. И. Ганди принялась продвигать тех активистов Конгресса, которые ее выбрали. В 1969 году, после ряда жестоких столкновений по поводу очередных выборов президента (главы государства), «старая гвардия» Конгресса поделила партию на две фракции — правящий Конгресс (П) и оппозиционный Конгресс (О). Впоследствии появилась еще одна фракция (И), за Индиру. Индира пересмотрела радикальные взгляды 50-х годов и объявила национализацию банков, отмену привилегий и пенсий, обещанных князьям, и новые законы о земельных владениях, корпоративных и частных доходах. Методы были социалистическими и тут же получили поддержку социалистов и коммунистов. Зато противники — Конгресс (О), который стали завывать просто «Old» (старый) — примкнули к правым партиям. Но устремления правительства оставались безобразно популистскими. В 1971 году, на выборах под девизом «Гкариби хатао» («Избавиться от бедности») Индира побила всех оппонентов, как из Конгресса, так и прочих.

Перед этими выборами, в их ходе и отчасти после них она получила беспрецедентную поддержку различных политических сил. Враждебность к Конгрессу (И) приравнивалась к антинародной, раскольнической позиции. Правительства в штатах, сформированные ее противниками, как из Конгресса, так и из других партий, попросту отстранялись от дел благодаря режиму президентского правления. За двадцать лет до 1966 года президентским правлением пользовались 10 раз, за последующие двадцать лет — 70. Взамен положения в партийной и правительственной иерархии все большее значение приобретали такие качества, как личная преданность и обаяние. Сам Конгресс Ганди «быстро вырождался в неподотчетную компанию, производящую победы на выборах».

Раньше конфликты между фракциями порождались настоящими идеологическими разногласиями. Теперь разногласия стали инструментальными. Партия действует как механизм для сбора фондов, распределения должностей и проведения кампаний… Когда поддержка получена, обещания розданы, дело считается сделанным — о грубой рутине политической работы никто не вспоминает{401}.

Выборы становились все более дорогими, требовали дополнительных средств, людей, транспорта. Для Ганди это имело самые серьезные последствия. Радж Нараин, закаленный в битвах социалист, который 1971 году безуспешно противостоял премьер-министру в ее родном округе Рае Барели, заявил протест и пять лет впустую проходил по судам.

Хотя от бедности за это время не избавились, Г^нди добилась заметных успехов в этой области и в глазах поклонников выглядела почти святой. Появление новых, высокоурожайных культур и правильное орошение полей позволило стране от голода в некоторых областях в 1965 году подняться до полного самообеспечения зерновыми в 70-х. Это было громадное достижение, особенно если учитывать быстро растущее население и низкий приоритет сельского хозяйства во времена правления Неру. Официально объявили, что Индия способна прокормить себя, по крайней мере, некоторое время. Доходы фермерских хозяйств тоже возросли, особенно в наиболее плодородных районах на северо-западе. Возросли и ожидания потребителей.

Эта «зеленая революция» удивительным образом совпала с другой. В данном случае, зеленым было знамя мусульман, перешедших границу Восточного Пакистана. Там, одержав победу над сепаратистами, которым дали мощный отпор, г-жа Ганди получила едва ли не всенародное одобрение.

Восточный Пакистан со столицей в городе Дакка раньше назывался Восточной Бенгалией. Хотя он находился в равных правах с несколькими провинциями Западного Пакистана (Синд, Пенджаб, Северо-Западное Пограничье и др.), его население превышало население всех этих провинций, вместе взятых. Кроме того, страна не имела экспортного потенциала. Единственной статьей экспорта был джут. Жителям Восточной Бенгалии казалось естественным, чтобы их язык воспринимался, как государственный, подобно тому как в Западном Пакистане был принят язык урду. Также они желали права распоряжаться по своему усмотрению правительственными инвестициями, как это дозволялось регионам Пакистана, тоже находившимся в стесненных условиях.

На деле ничего этого им не досталось. Во время разделения 1947 года бенгальских администраторов-индусов просто заменили на пенджабских администраторов-мусульман. Еще в 1948 году бенгальские депутаты конституционного собрания Пакистана жаловались, что о них позабыли, что к их краю относятся как к колонии Западного Пакистана. В начале 50-х годов вспыхнули языковые бунты, а на выборах 1954 года Мусульманская лига— пакистанский эквивалент Конгресса — потерпела в Восточной Бенгалии поражение. Победу одержала коалиция, в которую входила Народная лига (Авами Лиг), основанная X. Ш. Сухраварди, а секретарем ее был шейх Муджибур Рахман.

Последовала отставка местного правительства, как это делалось в Индии с помощью президентского правления. Правительства не было все время, пока действовала так называемая «базовая демократия» — термин, который Айюб Хан ввел для обозначения своей военной диктатуры. Она продолжалась до 1965 года, пока во время индо-пакистанской войны не потребовалось действующее правительство для решения вопроса по Восточному Пакистану. В 1966 году З. А. Бхутто основал в Западном Пакистане Народную партию Пакистана, в это же время на востоке шейх Муджибур издал программу в шести пунктах с требованием автономии для провинции. Обоих лидеров арестовали. Но протесты продолжались до тех пор, пока генерал Яхья Хан, преемник Айюба, не отменил (под нажимом США) военное положение, объявил всеобщие выборы и в 1970 году вернул страну к мирной жизни.

На выборах в Западном Пакистане большинство поддержало Бхутто, а на востоке шейх Муджибур получил самый твердый мандат за всю историю свободных выборов. Принадлежность края к Пакистану оказалась под угрозой. Созыв национальной ассамблеи откладывался. Переговоры между Бхутто, Муджибуром и Яхьей закончились провалом. В марте 1971 года Народная лига воплотила в жизнь свои угрозы и провозгласила независимость государства Бангладеш. На улицах Дакки появились танки.

Перед этим, в сезон дождей, Бангладеш пострадал от потопов, нередких в этих местах. Десятки тысяч жертв наводнения бежали через границу, на территорию Индии. Теперь за ними последовали миллионы, спешившие уйти от карающей пакистанской армии. Индия воспользовалась случаем и объявила, что больше не может спокойно смотреть на творящиеся в Пакистане беспорядки. Беженцев вооружили, обучили в индийских частях и отправили обратно на родину как борцов за свободу из партизанской армии Мукти Бахини. За ними, в ноябре 1971 года, последовали регулярные части индийской армии. Пакистанские истребители ответили налетами на индийские аэропорты, а индийская авиация начала бомбежки Западного Пакистана. Но в Бенгалии все завершилось за считанные дни. При поддержке разгневанного гражданского населения индийские части 15 декабря захватили пакистанцев в плен. На западе Яхья и его военная команда уступила место Бхутто. В январе 1972 года шейх Муджибур Рахман занял пост премьер-министра независимого Бангладеш.

Поражение Пакистана стало победой для Индии и для Бангладеш. Индира Ганди выиграла выборы 1971 года. Казалось, теперь триумфальный кубок достался ей навсегда. Дополняя свой триумф, в 1974 году Индия успешно провела ядерные испытания. Ранее отец Индиры утверждал, что ядерные исследования в Индии проводятся исключительно в целях получения энергии. Теперь Индира заявила, что испытанное устройство не является ядерным оружием. Но своим отказом подписать обязательство не иметь ядерных вооружений она дала понять, что нераспространение ядерного оружия, как и ненасилие и неприсоединение, больше не являются индийской политикой. Родилась ядерная программа, а вскоре Бхутто, при поддержке Китая, запустил в Пакистане программу сдерживания.

Замена враждебного Восточного Пакистана на дружественный Бангладеш позволила Индии реорганизовать восточные территории. Ассам разделили на два штата (Ассам и Мегхалаю), статус штата пожаловали Трипуре, Мизораму и Аруначал-Прадешу. В регионах продолжались отдельные вспышки насилия, особенно в Нагаленде и Ассаме. Но в 1974 году в штате Пенджаб возникла более серьезная угроза. Акали Дал принял программу, известную как Анадпурская резолюция. Согласно ей, для Пенджаба и для сикхов предполагалась большая автономия, нежели та, что была гарантирована конституцией для всех штатов.

Ганди не препятствовала этому политическому процессу, и через год против нее обратились все враги, старые и новые. Акали и дравиды, князья и коммунисты, Старый Конгресс и новые индусские коммуналисты объединились в массовых протестах, которые возглавил соратник Махатмы Ганди, социалист Дж. Нараян. Выйдя за рамки политического регламента, раскол приобрел внеконституционный характер. Выступая против коррупции и жесткой экономической политики, которая оправдывалась ростом инфляции, ставшей, в свою очередь, результатом роста мировых цен на нефть, Нараян прибыл в долину Ганга, а в июне 1975 года в Дели. Это событие совпало с решением Верховного аллахабадского суда в пользу Раджа Нараина — хромого, но свирепого противника Индиры Ганди на выборах 1971 года. Индира, обвиненная в злоупотреблениях, автоматически освобождалась от должности.

Вместо того чтобы уйти в отставку, она просто объявила чрезвычайное положение, нарушив тем самым конституцию. На улицах появились войска. Внезапно 20 000 политических лидеров, журналистов, юристов и студентов были без суда брошены в тюрьмы. Пресса подверглась жестокой цензуре, судебные заседания проводились в закрытом режиме. Оправданно чрезвычайное положение в гражданском обществе или нет, сказать трудно, но конституция оказалась под угрозой. Крупнейшая демократия в мире рухнула.

Чрезвычайное положение продлилось 18 месяцев. Порядок наводился крепкой рукой Санджая, младшего сына Индиры. Проводилась очистка трущоб, был введен контроль рождаемости. На выборах 1977 года Индира попыталась вновь прийти к власти и проиграла. Провал стал настоящей сенсацией. В 1975 году, предлагая то, что она предпочитала называть дисциплинированной демократией, г-жа Ганди приобрела некоторых поклонников, но еще больше хулителей. Когда она шла на выборы в 1977 году, ей аплодировали за приверженность демократии и так же громко проклинали за неверные суждения. Некрологи индийской демократии 1975 года сменились эйфорическими восторгами по поводу «зрелости» в 1977 году.

Всеобщие выборы в Индии (1947–1999 гг.)

__________

Год

Партия, занявшая большинство мест в правительстве

Премьер-министр

__________

1952

Конгресс

Джавахарлал Неру

__________

1957

Конгресс

Джавахарлал Неру

__________

1962

Конгресс

Джавахарлал Неру

__________

1967

Конгресс

Индира Ганди

__________

1971

Конгресс (П)

Индира Ганди

__________

1977

Джаната

Морарджи Десаи

__________

1980

Конгресс (И)

Индира Ганди

__________

1984

Конгресс (И)

Раджив Ганди

__________

1989

Национальный фронт (Джаната Дал)

В. П. Сингх

__________

1991

Конгресс (И)

Нарасимха Рао

__________

1996

БДП (Объединенный фронт)

(Атул Бехаи Ваджпаи) X. Д. Деве Говда

__________

1998

БДП

Атул Бехаи Ваджпаи

__________

1999

БДП

Атул Бехаи Ваджпаи

Через два года маятник качнулся в обратную сторону. Герои-львы Джаната Морча (Народный фронт, поддержавший протест Нараяна) стали нищими вилланами правящей партии Джаната, которые, выиграв выборы 1977 года и восстановив демократические процедуры, в пылу боя расточили силы. К 1980 году Ганди и Конгресс (И) опять оказались у власти, со свежими мандатами и надеждой на реванш. Вскоре правительства штатов попадали, будто кегли. Диктатуру чрезвычайного положения сменила контузия президентского правления.

Среди прочих счетов у правительства нашелся счет к сикхам Акали Дала. Чтобы усилить беспорядки, к которым сикхи вообще и Акали Дал в частности и без того склонны, Индира Ганди поощряла экстремистские выступления молодого религиозного лидера Сант Джарнаил Сингха Бхиндранвале. Бхиндранвале в качестве резиденции использовал окрестности Золотого храма в Амритсаре. Оттуда, бросая вызов и покровительнице, и врагам, он вел террористическую кампанию, направленную на то, чтобы изгнать из Пенджаба всех несикхов и этим обеспечить автономию штата, а еще лучше, создать независимое государство Халистан. В конце 1983 года убийства и взрывы стали случаться ежедневно. В Пенджабе ввели президентское правление. В штат стягивались боевые отряды, а Бхиндранвале переместился в Золотой храм. Бывший генерал, а теперь один из последователей Бхиндранвале, проходивший закалку в бангладешских отрядах Мукти Бахини, организовал оборону святилища и разместил снайперов в соседних постройках. Когда в июне 1984 года индийская армия начала заключительный этап операции «Голубая звезда» и пошла на штурм, обе стороны понесли тяжелейшие потери, а сикхская святыня была сильно разрушена и осквернена.

Бхиндранвале погиб во время штурма. Конечно, его объявили мучеником. Пролитая кровь взывала об отмщении. Четыре месяца спустя, во время утренней прогулки, Индира Ганди, пренебрегавшая мерами безопасности, была убита в собственном саду, в Дели, двумя своими телохранителями-сикхами.

Как и во время Разделения 1947 года, в Дели началась резня. Толпы индусов стремились отомстить сикхскому населению столицы. Полиция им не мешала. Для поиска жертв использовались избирательные списки. Убийства и поджоги совершались методично. По прошествии пятнадцати лет лишь немногих ответственных удалось призвать к суду.

Шафрановая революция

Убийство Индиры Ганди, казалось, оборвало власть династии Неру-Ганди. Санджай, ее амбициозный сын и предполагаемый наследник, был убит за четыре года до этого, в 1980 году, когда катался на собственном самолете. Раджив, старший и более спокойный сын, тоже водил самолеты, только в качестве пилота авиакомпании. Поднимаясь над политическими схватками, он не скрывал отвращения к стычкам между партиями и не собирался занимать руководящую должность. Но смерть Санджая обязала его поддержать мать, а ее убийство и волна насилия заставили принять тяжкую правду — только потомок Неру-Ганди способен навести порядок в стране. По настоянию президента республики Раджив занял пост премьер-министра и принялся успокаивать народ.

Это ему удивительно хорошо удалось. С незапятнанной репутацией молодого человека, «господина Чистого», он блестяще выиграл выборы 1984 года, нейтрализовал политический кризис в Пенджабе, а затем еще один, в Ассаме. Другие вмешательства центра в дела штатов прекратились. Федеральные принципы конституции были восстановлены, все реже возникала мысль об отставках региональных правительств и введении президентского правления. В то же время все правительства, включая центральное, были несколько ослаблены новыми законами, во имя того, чтобы избранные депутаты сохраняли верность своим партиям, независимо от занимаемого поста или жалования.

Если у Раджива и возникали великие мысли, то, в отличие от матери, не о том, чтобы увеличить власть, а чтобы освободиться от ежедневных подробных расчетов, как ее осуществлять. Он заключил, что правительство слишком агрессивно, а политики слишком легко относятся к своим обещаниям. Жестким нападкам подверглись приспособленцы из Конгресса. Политики, как и вообще всякие люди, по его мнению, должны стремиться в правительство не за удобствами, благами и содержанием, а чтобы реализовать свой потенциал, вносить инициативы, нести личную ответственность и реализовывать возможности.

В вопросах экономики отличия от времен Неру были радикальными. Больше никаких государственных директив, пятилетних планов и лицензий на бизнес. Социалистическая риторика себя дискредитировала, торжествовала культура предпринимательства. Хотя успехи были невелики, но налоги снизили, квоты отменили, лицензии упростили, разрешили частные инвестиции, как от индийцев, так и от иностранцев. Любитель технических новинок, Раджив способствовал тому, что производство от дорогих мегаваттов и низкокачественной крупнотоннажки перешло к выпуску персональных компьютеров, оборудования для спутниковой связи и мультимедийного образования.

Его преемники по креслу премьер-министра в 90-х годах не нарушат эту тенденцию. Раджив проиграл выборы 1989 года, затем, в 1991-м, был убит. Но погиб он не от сикхской пули, а от тамильской бомбы. Он вмешался в войну на Шри-Ланке, куда отправил войска по требованию ланкийского правительства. Хотя Раджив возглавлял лишь одно правительство, оно стало в XX веке последним, избранным абсолютным большинством голосов. С тех пор в бхаванах Нью-Дели союзы появлялись и исчезали с угрожающей скоростью. За десятилетие прошло 4 всеобщих избирательных кампании, появились 8 новых премьер-министров и примерно вдвое чаще менялись коалиции. Только одно правительство Конгресса проработало полный срок (1991–1996 гг.). Его возглавлял Нарасимха Рао. При нем заслуженный министр финансов Манмохан Сингх провел либерализацию экономики. Она ориентировалась в основном на средний класс горожан, и для них жизнь изменилась коренным образом. На смену низкокачественным товарам и тусклой строгости пришла привычка сорить деньгами, покупать импортную роскошь и ездить за границу.

Рао проиграл выборы 1996 года, как и Раджив в 1989-м, обвиненный в коррупции. Либерализация экономики и поощрение частных предприятий дали богатую почву для финансовых скандалов, один из которых потряс фондовую биржу Бомбея в 1992 году, придав рупии необычно высокую волатильность. Обесценивание рупии играло на руку экспортерам, но фермеры, производящие зерно для внутреннего потребления, ощутили, что в новом мире для них места не осталось. Урожаи перестали расти, как в эпоху «зеленой революции», перестали появляться новые оросительные каналы. Если «новая экономическая политика» означала вливание государственных средств, то им предстояло увлажнять всю сельскую Индию.

Трудно сказать, какую роль сыграло бедственное положение земледельцев в новом подъеме индусского национализма и его главного защитника, партии Бхаратия Джаната (БДП). В некоторых штатах фермерское лобби представляли депутаты других национальностей. Так, Коммунистическая партия (марксистская) стала мощным региональным движением в Западной Бенгалии, а Джаната охватила Карнатаку и Гуджарат. Похожая судьба ожидала некогда всемотущий Конгресс. Когда век подошел к концу, БДП, а также его последователи и соперники успешно заявляли права на те регионы долины Ганга и Махараштры, которые еще недавно служили оплотом Конгрессу, откуда набиралась половина депутатов парламента, поскольку именно в них проживает больше всего населения.

БДП (Народная партия) сформировалась из остатков Джан Сангха (который сам возник из индусской Махасабхи времен до независимости), после неудачного разделения Сангха при правительстве Джанаты (1977–1980 гг.). БДП выступила главным соперником Раджива Ганди на выборах 1989 года, закончившихся отстранением Раджива. Сам Раджив поддерживал индусских ревайвалистов, уступив им в требованиях о сносе не действовавшей мечети Бабура в Айодхье. Предполагалось, что прежде на территории заброшенной мечети времен падишаха Бабура когда-то стоял храм повелителя Рамы, построенный на месте его рождения. Считалось, что мусульмане разрушили храм и возвели вместо него мечеть. Кто-то предполагал, а фундаменталисты БДП в это страстно верили. Приравнивая индийский народ к индусам (что неверно, поскольку нужно учитывать большое число мусульман, сикхов и христиан), партия провозгласила принцип «хиндутва» (индийскости) во всех сферах жизни. Какая-то невнятная мечеть Бабура, согласно этому принципу, оскверняла город повелителя Рамы.

Требования снести мечеть ради постройки индуистского храма совпали с показом по телевидению сериалов, посвященных «Махабхарате» и «Рамаяне». В обществе, воспитанном на наследии предков, очень чувствительном к магии кино и быстро усвоившем привычку к домашнему просмотру фильмов, эти многосерийные саги подняли настоящую бурю. Преследуя собственные цели, выступая с трибуны в 1990 году, президент БДП Л. К. Адвани надел шафрановое одеяние и позировал с луком и стрелами на грузовике, декорированном под колесницу повелителя Рамы. Его кавалькада, чрезмерно разбухшая, направилась в Айодхью, но была задержана, как и сам Адвани. Распоряжение об этом отдало правительство под руководством Вишванатха Пратапа Сингха.

В. П. Сингх, некогда министр финансов у Раджива Ганди, теперь представлял собой лидера левого фронта коалиции. Он был возмущен призывами БДП к индусам высших и средних каст и запугиванием представителей низших каст и тех, кто к кастам не принадлежал. Он пообещал выполнить рекомендацию комиссии Мандала 1980 года, которая почти половину правительственных зданий и образовательных учреждений зарезервировала для представителей низших каст. Вдохновленные решением этой комиссии, некогда презренные слои индийского общества сделались более сознательными политически и, голосуя за безобразно популистские местные законы, обеспечили на выборах 90-х годов хорошую явку избирателей.

Бихар и Уттар-Прадеш стали главной ареной борьбы между кастами, хотя в большинстве других штатов тоже появились законодательные инициативы в пользу низших каст. Как ни странно, в борьбе за равенство каст кастовые различия не только не забывались, но напротив, вспоминались и культивировались. Именно этого Ганди и боялся, когда отметил, что Харьяна упустила шанс стать единым электоратом. В знак протеста против решений комиссии Мандала молодые брахманы сжигали себя. Некоторые касты, не слишком обделенные судьбой, нарочно позиционировали себя как «низшие», чтобы добиться привилегий.

В 1992 году, после того, как Нарасимха Рао был назначен главой правительства меньшинства от партии Конгресса, БДП и ее сторонники вернулись к вопросу о мечети Бабура. Выборы предыдущего года дали БДП контроль над правительством Уттар-Прадеша. Как десятилетием раньше в Амритсаре, когда Бхиндранвале и его сторонники пользовались местной неприкосновенностью, городская полиция заняла такую же позицию. Перед толпами индусских фанатиков, которые при поддержке правительства требовали очистить святое место, полиция оказалась бессильна и не смогла сохранить даже видимость авторитета. «Добровольцы» ворвались в мечеть и принялись ее ломать.

Хафи-хан нам поведал, что Шиваджи, вождь маратхов, к примеру которого обращались индусские националисты, «взял за правило не разорять мечетей». Но новое племя зилотов не думало о словах Хафихана, и попытки БДП снять с себя ответственность не выдерживают критики. Список преступлений хорошо известен: взрывы бомб в Бомбее, предположительно, в отместку мусульманам, и боевики Шив Сены, убивавшие мусульман по избирательным спискам, как сикхов в Дели в 1984 году. Когда Шив Сена при поддержке БДП пришла к власти в Дели (1998–1999), жертвами стали и христианские церкви, и миссионеры.

С попустительства БДП, если не сказать — под ее управлением, светскость, столь бережно выращиваемая в Индии, была разрушена вместе с мечетью Бабура. Мирное сосуществование по принципам панча сила похоронила г-жа Ганди. Но для партии и правительства, которыми руководили пережитки индусской гордости, даже принцип ненасилия Ганди был немыслим. В 1998 году, через несколько недель после прихода к власти, правительство БДП взорвало первую в Индии ядерную бомбу в Покхаране (Раджастхан), затем испытало ракету, которая должна доставлять эту бомбу до цели. Пакистан ответил такими же испытаниями. Как ни сомнителен повод для гордости националистов, выпускающих ядерное оружие или выбирающих цели для него, индийская ракета была названа «Агни», в честь ведического бога огня, а пакистанская — «Гурид». в честь Мухаммеда из Гypa, того самого, который пробил путь в Арьяварту битвой при Тараине.

Обе страны чествовали своих ученых, славили взрывы громом националистического триумфализма. Как если бы была завоевана великая награда, одержана невиданная победа. Даже те бледные руки либералов, что в отчаянии заламывались над развалинами в Айодхье, непроизвольно захлопали взрыву в Покхаране. Какой раскол? Даже предостережения выглядели непатриотично. Прежде чем заслуженному писателю Арундати Рою разрешили высказаться против испытаний, ему посоветовали проверить, все ли счета он оплатил и все ли его документы в порядке.

Назвав ядерные испытания последним актом измены правящего класса народу{402}, Рой был шокирован всеобщим одобрением испытаний. Этот народ так плохо образован и настолько беден достижениями, что большинство граждан считает ядерную мощь поводом для веселого праздника. Эта измена ложится не только на правительство БДП, но и на всех его предшественников. Как могут люди, многие из которых даже читать не умеют, представить себе ужас ядерного оружия? И Джавахарлал, и Индира, и Раджив прозевали народ, не дали ему элементарных знаний, все занимались ядерной программой. Премьер-министр БДП Атул Бехари Ваджпаи лишь нажал кнопку.

Даже когда отменили социализм, разрушили секуляризм, взорвали ненасилие, демократия твердо стояла на ногах. Большое количество партий, новых идеологий, нестабильных правительств и беспрерывные выборы усиливали популярность этого великого избирательного базара. Можно сказать, что участники соблюдали индийские избирательные нормы, даже когда они брали верх с помощью собственного обаяния или безумных программ. Можно сказать, что выборы сделались даже слишком популярными, затмив собою цель — создание правительства, которое бы реально правило, а не готовилось к следующим выборам.

Можно считать, что целостность Республики Индия уже не подлежит обсуждению. Наделение штатов полномочиями и развитие региональных и местных партий существенно снизили угрозу раскола. Механизм федерации наконец заработал, избирательные процедуры удовлетворяют параметрам индийского государства. Но есть одно исключение. Поскольку Пакистан продолжает обсуждать статус Джамму и Кашмира и поскольку Индия продолжает считать проблему Кашмира своей внутренней, ни одно из государств не обрело целостность окончательно.

БИБЛИОГРАФИЯ

В библиографии приведены источники, которые более всего использовались при работе над книгой. Список разделен на семь частей: на литературу, посвященную истории Индии в целом, и 6 разделов, разбитых для удобства пользования списком на временные периоды («античный», «средневековый») условно, причем разделение это не является периодизацией индийской истории.

Некоторые сокращения принятые в библиографическом описании этой книги:

HCIP — The Histoiy and Culture of the Indian People ed. Majumdar, R. C. et al)

HOIBIOH — The History of India as Told by its Own

Historians (ed. Elliot, H. M. and Dowson, J.)

NCHI — New Cambridge History of India

(ed. Johnson, G. et al).

Общий раздел

Basham A. L., The Wonder that was India, 1967, repr. Rupa, New Delhi, 1981.

Basham A. L. (ed.), A Cultural History of India, OUP, Oxford, 1975.

Davies Philip, The Penguin Guide to the Monuments of India, vol. 2, Islamic, Rajput, European, Penguin, London. 1989.

Dodwell, H. H. et al (eds), Cambridge History of India, vol. 2, CUP, Cambridge, 1922–1937.

Elliot, H. M, and Dowson, J. (eds.), The History of India as Told by its Own Historians (HOIBIOH), 7 vols, Trubner. London, 1867.

Elphinstone, Mountstuart, The History of India: The Hindu and Mahometan Periods, London. 1874.

Harle, J. C., The Art and Architecture of the Indian Subcontinent, Penguin, Harmondsworth, 1986.

Hunter, W.W., The History of India, London, 1899–1900.

Hunter, W.W., A History of British India, London, 1912.

Johnson, Gordon, Bayly, C. A., Richards, John F. (eds), The New Cambridge History of India (NCHI), 4 pts, numerous vols, CUP, Cambridge, 1987.

Keay John, India Discovered, Windward, London, 1984, repr. Harper Collins, London, 1988.

Ku Ike, H. and Rothermund, D., A History of India, Roudedge & Kegan Paul, London, 1990.

Kumar, Dharma (ed.), The Cambridge Economic History of India, vol. 2, C1757-C1970, CUP, Cambridge, 1963.

Majumdar, R. C. et al, The History and Culture of the Indian People (HCIP), 11 vols, Bharatiya Vidya Bhavan, Bombay, 1950.

Majumdar, R. C. Raychaudhuri, H. C., Data, К. K. (eds). An Advanced History of India, Macmillan, London, 1961.

Michel, George, The Penguin Guide to the Monuments of India, vol. 1, Buddhist, Jain, Hindu, Penguin, London, 1989.

Mill, James, The History of British India, London, 1826.

Panikkar, К. M., Survey of Indian History, London, 1960.

Raychaudhuri, Tapan and Habib, Irfan (eds). The Cambridge Economic History of India, vol. 1, c 1200–1750, CUP, Cambridge, 1982.

Rizvi, S. A. A., The Wonder that was India, vol. 2, London, 1987, repr. Rupa, New Delhi, 1993.

S[h]astri, K. A. Nilakant[h]a, A History of South India from Prehistoric Times to the Fall of VJayanagar, 1955, repr. OUP, Delhi, 1975.

Smith, V. A., Oxford History of India, OUP, London, 1919.

Smith, V. A., The Early History of Indiafrom 600 BC to the Muhammadan Conquest, OUP, Oxford, 1924.

Spear, Percival, A History of India (vol. 2), Penguin, Harmondsworth, 1965.

Stein, Burton, A History of India, Blackwell, Oxford, 1998.

Thapar, Romila, A History of India (vol. 1), Penguin, Harmondsworth, 1966.

Tod, James, Armais and Antiquities of Rajasthan, London, 1960. Watson, Francis, A Concise History of India, Thames & Hudson, London, 1979.

Williams, L. F. Rushbrook (ed.), A HandbookforTravellers inIndia, Pakistan, Nepal, Bangladesh and Sri Lanka, 22nd edn, John Murray, London, 1975.

Wolpert, Stanley, A New History of India, OUP, New York, 1982.

Yule, H. and Burnell, A. C., Hobson-Jobson: A Glossary of Colloquial Anglo-Indian. Words and Phrases, 1886, repr. Routledge & Kegan Paul, London, 1985.

Главы 1–4 Доисторические времена

Allchin, В. and F. R., The Birth of Indian Civilisation: India and Pakistan Before 500 BC, Penguin, Harmondsworth, 1968.

Allchin, B. and F. R, The Rise of Civilisation in India and Pakistan, Cambridge, 1982.

Basham, A. L., History and Doctrine of the Ajivikas: A Vanished Indian Religion, Luzac, London, 1951.

Bechert, Heinz (ed.), When did the Buddha Live? The Controversy of the Dating of the Historical Buddha, Sri Satguru Publications, Delhi, 1994.

Dani, A. H. (ed.), India Civilisation: New Perspectives, Islamabad, 1984.

Deshpande, M. M. and Hook, P. E. (eds), Aryan and Non-Aryan in India, University of Michigan, 1979.

Drekcmeier, C., Kingship and Community in Early India, Stanford, 1962.

Dutt, N., Early Buddhist Monasticism, Calcutta, 1973.

Edwardes, M., In the Blowing out of a Flame: The World of the Buddha and the World of Man, George Allen & Unwin, London, 1976.

Fick, R., Social Organisation of North Eastern India in the Buddha's Time, Calcutta, 1920.

Ghosh, A., The City in Early Historical India, Indian Institute of Advanced Studies, Simla, 1973.

Ghosh, В. K., in HCIP, vol. 1, The Vedic Age, Allen & Unwin, London,1951.

Kautilya (ed. Rangarajan, L. N.), The Arthasastra, Penguin India, Delhi, 1992.

Kosambi, D. D., The Culture and Civilisation of Ancient India in Historical Outline, 1950, repr. Vikas, New Delhi, 1996.

Kosambi, D. D., An Introduction to the Study of Indian History, 1956, repr: Popular Prakarshan Bombay, 1975.

Lal, В. B. and Gupta, S. P. (eds), Frontiers of the India Civilisation, Books & Books, Delhi, 1984.

Lane Fox, R. Alexander the Great, Allen Lane, London, 1973.

McCrindle, J. W., The Invasion of India by Alexander the Great as Described by Arrian etc., Constable, London, 1893.

Majumdar. R. C., Ancient India, repr. Motilal Banarsidass, Delhi, 1994.

Marshall, J., Moheujo-daro and the Indus Civilisation, Probsthain, London, 1931.

Marshall, J., Taxila, CUP, Cambridge, 1951.

Meyer, J. T., Sexual Life in Ancient India, London, 1952.

Mookeiji, R. K. in HCIP, vo 1.2. The Age of Imperial Unity, Bharatiya Vidya Bhavan, Bombay, 1951.

Mukeijee, S. N. (ed.), India: History andThought, Subamarekha, Calcutta, 1982.

Piggott, S., Prehistoric India, Penguin, Harmondsworth, 1962.

Possehl, G. L. (ed.). Ancient Cities of the India, Vikas, New Delhi, 1979.

Possehl, G. L. (ed.), Harappan Civilisation: A Contemporary Perspective, New Delhi, 1982.

Pusalker, A. D., in HCIP, vol. 1, The Vedic Age, George Allen & Unwin, London, 1951.

Ramagar, Shireen, Encounters: The Westerly Trade of the Harappan Civilisation, OUP, Delhi, 1981.

Ratnagar, Shireen, Enquiries into the Political Organisation of Harappan Society, Ravish, Pune, 1991.

Sankalia, H. D., The Prehistory and Protohistory of India and Pakistan, Bombay. 1963.

Sharma, J. P., The Republics in Ancient India, E. J. Brill. Leiden, 1968.

Spellman. J. W., Political Theory of Ancient India, Clarendon Press, Oxford, 1964.

Thapar, R., «Asokan India and the Gupta Age», in A Cultural History oflndia[ed. Basham, A. L.), OUP, Oxford, 1975.

Thapar, R., «The Historian and the Epic», in Annals of the Bhandar-ka Oriental Research Institute, LX, 1979.

Thapar, R., «The Ramayana: Theme and Variations», in Mukheijee, S. N.. India: History and Thought, Calcutta, 1982.

Thapar, R., From Lineage to State, OUP, Bombay, 1984.

Thapar, R., Cultural Transaction and Early India, Delhi, 1987.

Thapar, R., Interpreting Early India. OUR Delhi, 1992.

Thapar, R. (ed.), Recent Perspectives of Early Indian History. Popular Prakarshan, Bombay, 1995.

Thapar. R., Ancient Indian Social History: Some Interpretations. repr. Sangam, London, 1996.

Varma, V. P., Early Buddhism and its Origins. Munshiram Mano-harlal. New Delhi, 1972.

Wagle, K. N., Society in the Time of the Buddha. Bombay, 1966.

Wheeler, R. E. Mortimer, Early India and Pakistan. London, 1959.

Wheeler, R. E. Mortimer, Civilisation of the Indus Valley and Beyond, Thames & Hudson, London. 1966.

Главы 5–8 Античные века

Ahir, D. C., Ashoka the Great, BR Publishing, Delhi. 1995.

Altekar, A. S.. in The Gupta-Vakataka Age (ed. Majumdar, R. C. and Altekar, A. S.), Motilal Banarsidaas, Varanasi. Benares, 1946.

Bagchi. P. C., India and China. 1944, repr. Hindi Kitabs. Bombay. 1950.

Bana (trans. Cowell, E. R. and Thomas, S. W), Harsa-Carita. Royal Asiatic Society, London, 1897.

Burrow, T, The Sanskrit Language. London, 1965.

Chattopadhyaya, B. D. (ed.). Essays in Ancient Indian Economic History. Munshiram Manoharlal, New Delhi, 1987.

Chattopadhyaya, B. D., Aspects of Rural Settlements and Rural Society in Early Medieval India. Calcutta, 1990.

Coedes, G. (trans. Wright. H. M.). The Making of South East Asia. Roudedge & Kegan Paul. London, 1966.

Coedes, G. (trans. Cowing, S. B.), The Indianised States of South-East Asia. East-West Center Press, Honolulu, 1968.

Dani, A. H., Human Records on the Karakoram Highway, Islamabad, 1983.

Devahuri, R., Harsha: A Political Study. OUP. Delhi, 1983.

Dumarcay, Jacques (trans. Smithies. M.). The Temples of Java. OUP, Singapore, 1986.

Fh Hian, in Hiuen Tfeang (trans. Beat, S.), Si-Yu-Ki. Buddhist Records of the Western World, vol. 1, TYubner, London, 1884.

Fleet, J. F., Corpus Inscriprionum Indicarum, vol. 3, Inscriptions of the Early Gupta Kings and. their Successors, Government of India, Calcutta, 1888.

Gaur, A., Indian Charters on Copper Plates in the Department of Oriental Manuscripts and Books, British Library, London, 1975.

Glover, L. C., «Early TYade Relations Between India and South East Asia», in Occasional. Papers No. 16, Centre for Southeast Asian Studies, University of Hull, 1983.

H[i]euen Tsang, see Fa Hian.

Inden, Ronald, Imagining India, Blackwell, Oxford. 1990.

Kautilya (ed. Rangarajan, L. N.), The Arthasastra, Penguin India, Delhi, 1992.

Keith, A. B., History of Sanskrit Literature, OUP. Oxford, 1920.

Kosambi, D. D., An Introduction to the study of Indian History, 1956, repr. Popular Prakarshan, Bombay, 1975.

Kosambi, D. D., The Culture and Civilisation of Ancient India in Historical Outline. 1950, repr. Vikas, New Delhi, 1996.

McCrindle, J. W.. Ancient India as Described by Megasthenes and Arrian, Calcutta, 1877.

Majumdar. R. C., Ancient Indian Colonies in the Far East, Lahore, Dacca. Madras, 1927–1944.

Majumdar, R. C., «The Rise of the Guptas», in HCIP, vol. 3, The Classical Age, Bharatiya Vidya Bhavan, Bombay, 1954.

Mookeiji, R. K., The Gupta Empire, Hind Kitabs, Bombay, 1947.

Mookeiji, R. K., «AShoka the Great», in HCIP, vol. 2, The Age of Imperial Unity, Bharariya Vidya Bhavan, Bombay, 1951.

Morton-Smith, R., Dates and Dynasties in Earliest India, Delhi, 1975.

Narain, A. K., The Indo-Greeks, OUP, Oxford, 1957.

Ray, H. P., Monastery and Guild: Commerce Under the Satavahana, OUP, Delhi, 1986.

Raychaudhuri, H. C., The Political History of Ancient India, Calcutta. 1953.

Sarkar, H. B., Cultural Relations Between India and South East Asian Countries, Indian Council for Cultural Relations and Motilal Banarsidass, New Delhi, 1985.

Satianathaier, R., «Dynasties of South India», in HCIP. vol. 4, The Classical Age, Bharatiya Vidya Bhavan, Bombay, 1954.

Sharma, R. S., Indian Feudalism, Calcutta, 1965.

S|h]astri, К. A. Nilakantha (ed.), A Comprehensive History of India, vol. 2, The Mauryas and the Satavahanas; Orient Longmans, Calcutta, 1957.

S[h]astri, K. A. Nilakantha; A History of South India from Prehistoric Times to the Fall of Vijay anagar, 1955, repr. OUP, Oxford, 1975.

Sircar, D. C., Successors of the Satavahanas, University of Calcutta, 1939.

Smithies, Michael, Yogyakasta, OUP. Singapore, 1986.

Stein, B. (ed.), Essays on South India, Asian Studies Program; University of Hawaii, 1975.

Subramaniam, N., Sangam Polity, Asia Publishing, London, 1966.

Thapar, R., Ashoka and the Decline of the Mauryas, OUP, Oxford, 1961.

Thapar, R., «Asokan India and the Gupta Age», in A Cultural History of India (ed. Basham, A. L.), OUP, Oxford, 1975.

Tfautmann, T. R., Kaurilyaand the Arthasastra E. J. Brill, Leiden, 1971.

Tfautmann, T R., Kinship and History in South Asia Michigan, 1974.

Warmington, E. H., The Commerce Between the Roman Empire and India, CUP, 1928, repr. Curzon Press, London, 1974.

Wheeler, R. E. Mortimer, Rome Beyond the Imperial Frontiers, G. Bell, London, 1954.

Williams, J. G., The Art of Gupta India, Princeton University Press, Princeton, 1983.

Yazdani, G. (ed.), The Early History of the Deccan, 2 vols, OUP, London, 1960.

Главы 9-12 Средневековый период

Abd-er-Razzak, «Narrative of the Journey of Abd-er-Razzak», in India in the Fifteenth Century (ed. Major, RH.). Hackluyt Society, London, 1857.

Abraham, Meera, Two Medieval Merchant Guilds of South India Munshiram Manoharlal. New Delhi, 1988.

Aiyangar, S. Krishnaswami, South India and her Muhammadan Invaders, OUP, Madras, 1921.

Al-Biladuri, in HOIBIOH, vol. 1, TYubner, London, 1867.

Aitekar, A. S., «The Rashtrakutas», in The Early History of the Deccan (ed. Yazdani, G.), OUP, London, 1960.

Al-Utbi, Shahr-iTarikhi Yamini, in HOIBIOH, vol. 2,TYubner, London, 1867.

Bosworth. С. E., The Ghaznavids, 2nd edn, Librairie du Liban, Beirut, 1993.

Chach-nama or Tarikh-i Hind iva Sind, in HOIBIOH, vol. 1, TYubner, London, 1867.

Champakalakshmi, R, «Urbanisation in Medieval T^mil Nadu», in Situating Indian History (eds Bhattarcharya, S. and Thapar, R.), OUP, Delhi, 1986.

Champakaiakshmi, R., «Urbanisation in South India: The Role of Ideology and Polity», in Indian History Congress, Proceedings of 47th Session, Srinagar, 1986.

Champakalakshmi, R, «State and Economy: South India c400-сЗОО», in Recent Perspectives of Early Indian History (ed. Thapar, R.), Popular Prakarshan, Bombay, 1995.

Coedes, G. (trans. Cowing, S. B.), The Indianised States of South East Asia, East-West Center Press, Honolulu, 1968.

Derrett, J. D. M.. The Hoysalas, OUP, London, 1977.

Digby, S., in The Cambridge Economic History of India, vol. 1, cl200-1750 (eds Raychaudhuri, T. and Habib, L.), CUP, Cambridge, 1982.

Ferishta (trans. Dow, A.), The History of Hindoostan, Walker, J. et al, London, 1812.

Ferishta (trans. Briggs, J.), History of the Rise of Mohammedan Power in India, Longman, London, 1829.

Ganguly, D. C. «Ghaznavid Invasion», in HCIP, vol. 5, The Struggle for Empire, Bharatiya Vidya Ehavan, Bombay, 1957.

Habib, Irfan, in The Cambridge Economic History of India, vol. 1, cl200-1750 (eds Raychaudhuri, T. and Habib, L.), CUP, Cambridge, 1982.

Hall, K. R., Trade and Statecraft in the Age of the Colas, Abhinav, New Delhi, 1980.

H[i(juen Tsang (trans. Beal, S.), Si-Yu-Ki, Buddhist Records of the Western World, 2 vols, TYubner, London, 1884.

Husain, A. H., The Rise and Fall of Muhammad binTughluq, Luzac, London, 1938.

Ibn Asir, Kamilu-t Tatvarikh, in HOIBIOH, vol. 2, TYubner. 1867.

Ibn Batuta (Mohamed Ibn ‘Abd Allah) (trans. Gibb, H. A. R), Travels in. Africa and Asia, Roudedge & Kegan Paul, London, 1929.

Imam, Abu, «Bengal in History», in India: History and Thought[ed. Mukherjee, S. N.), Subaranarekha, Calcutta, 1984.

Inden, Ronald, Imagining India, Blackwell, Oxford, 1990.

Karashima, Noboru, South Indian History and Society: Studies from Inscriptions AD 890-1800, OUP, Delhi, 1984.

Keith, A. B., History of Sanskrit Literature, OUP, Oxford, 1920.

Lal, K. S., History of the Khaljis, Asia Publishing, London, 1967.

Majumdar, R. C. et. al. An Advanced His tory of India, Macmillan, London, 1946.

Majumdar, R. C., «The Palas», in HCIP, vol. 4. The Imperial Age of Kanauj, Bharatiya Vidya Bhavan, Bombay, 1957.

Majumdar, R. C., «Muhammad bin Thghluq», in HCIP, vol. 6, The Delhi Sultanate, Bharatiya Vidya Bhavan, Bombay, 1960.

Majumdar, R. C., Ancient India, repr. Motilal Banarsidass, Delhi, 1994.

Minhaju-s Siraj, Tabakat-i Nasiri, in HOIBIOH, vol. 2, Ttubner, London, 1867.

Narayanan, M. G. S., and Veluthat Kesavan, «Bhakti Movement in south India» in Indian Movements: Some Aspects of Dissent, Protest and Reformed. Malik, S.), Indian Institute of Advanced Studies, Simla, 1976.

Nigam, S. B. R, The Nobility Under the Sultans, Munshiram Mano-harlal. New Delhi, 1968.

Nikitin, Athanasius, «TYavels of Athanasius Nikitin», in India in the Fifteenth Century (ed. Major, RH.), Hackluyt Society, London, 1857.

Nizami, Khaliq Ahmed, Some Aspects of Religion and Politics in IndiaDuring the Thirteenth Century, Asia Publishing. New Delhi, 1961.

Polo, Marco (trans, and ed. Yule, H.), The Book of Ser Marco Polo, John Murray, London, 1871.

Punja, Shobita, Divine Ecstasy: The story of Khajuraho, Viking, New Delhi. 1992.

Puri. B. N.. The History of the Gurjara-Pratiharas, Munshiram Manoharlal. New Delhi, 1986.

Ray, H. P., The Dynastic History of Northern India, 2 vols, Calcutta University Press, Calcutta, 1931.

Sewell, R., A Forgotten Empire (Vijayanagar), SwanSonnenschein, London, 1900, repr. Asia Education Services. New Delhi. 1980.

Shams-i Siraj Afif, Tarikh-i Firoz Shahi, in HOIBIOH, vol. 3, TYub-ner, London, 1871.

Sharma, Dasharata, «The Paramaras of Malwa», in Indian History Congress, A Comprehensive History of India, vol. 5 (ed. Sharma, R. S.), People’s Publishing House, New Delhi, 1992.

Sharma, R. S., Indian Feudalism, Calcutta, 1965.

S[h]astri, K. A. Nilakantha, The Colas, 2nd edn. University of Madras, Madras, 1955.

S[h]astri, K. A. Nilakantha, A History of South India from Prehistoric Times to the Fall of Vijayanagar, 1955, repr. OUP, Oxford, 1975.

Sherwani, H. K.. «The Sahmani Kingdom», in Indian History Congress; A Comprehensive History of India (ed. Sharma, R. S.), vol. 5, pt. 2, People’s Publishing House. New Delhi, 1992.

Spencer, G. W., The Politics of Expansion: The Chola Conquest of Sri Lanka and Sri Vijaya, New Era, Madras, 1983.

Stein, B., Peasant, State and Society in Medieval South India, New Delhi, 1980.

Stein, B., Vijayanagara, in NCHI, pt. 2, vol. 1, Cambridge, 1994.

Sulieman, in HOIBIOH, vol. 1, TYubner, London, 1867.

Venkataramanyya, N., The Early Muslim Expansion in South India, University of Madras, Madras, 1942.

Vemia, H. C., «The Ghaznavid Invasions, Part 2», in Indian History Congress, A Comprehensive History of India, vol. 4, pt 1 (ed. Sharma, R. S.), People’s Publishing House, New Delhi, 1992.

Yazdani, G. (ed.), The Early History of the Deccan, 2 vols, OUP, London, 1960.

Ziau-d Din Barani, Tarikh-i-Feroz Shahi, in HOIBIOH, vol. 3, TYubner, London, 1871.

Главы 13–15 Правление Моголов

Abu’l-Fazl (trans. Beveridge, A. S.), Akbar-nama, Baptist Mission Press, Calcutta, 1907.

Alam, Muzaffar, The Crisis of Empire in Mughal North India: Au>adh and the Punjab 1707–1748, OUP, Delhi, 1997.

Asher, Catherine B., The Architecture of Mughal India, in NCHI, pt. 1, vol. 4, Cambridge, 1992.

Babur, Tuzak-iBaburi(Babur-nama), in HOIBIOH, vol. 4,TYubner, London, 1872.

Babur (trans. Beveridge, A. S.), Babur-nama, Luzac, London, 1921.

Bayly, C. A., Indian Society and the Making of the British Empire, in NCHI, pt. 2, vol. 1, Cambridge, 1987.

Bernier, Francois (trans. Constable, A.), Travels in the MogolEmpi-reAD 1656–1668, OUP, London, 1914.

Duff, J. C. Grant, A History of the Mahrattas, 3 vols, 1826, repr. OUP, London, 1921.

Eraly, A., The Great Mughals, Viking, New Delhi, 1997.

Ferishta (trans. Dow, A.), The History of Hindoostarv Walker, J. et al, London, 1812.

Ferishta (trans. Briggs, J.), History of the Rise of Mohammedan Power in India, Longman, London, 1829.

Gascoigne, B., The Great Moghuls, Jonathan Cape. London, 1971.

Grewal, J. S., The Sikhs of the Punjab in NCHI, pt 2. vol. 3, Cambridge, 1990.

Habib, Irfan, «Monetary system and Prices», in The Cambridge Economic History ofIndia(eds Raychaudhuri, T. and Habib, L.), vol. 1, C1200-1750, CUP, Cambridge, 1982.

Jehangir, Waki'at-iJahangiriin HOIBIOH, vol. 6,Triibner, London, 1875.

Karashima, Noboru, Towards a New Formation: South Indian Society under Vijayanagar Rule, OUP, Delhi, 1992.

Keay, John, The Honourable Company: A History of the English East India Company, HarperCollins, London, 1991.

Khafi Khan (ed. and trans. Moinul Haq, S.), History ofAlamgir, Pakistan Historical Society, Karachi, 1975.

Khafi Khan, Muntakhabu-t Lulab, in HOIBIOH, vol. 7. Triibner. London, 1977.

Lal, K. S., The Twilight of the Sultanate, Asia Publishing House. London, 1963.

Lane-Poole, S., The History of the Moghul Emperors ofHindoostan Illustrated by their Coins, London, 1892.

Majumdar, R. C. et al. An Advanced History of India, Mackmillan, London, 1946.

Marshall, P. J., Bengal: The British Bridgehead, in NCHI. pt. 2, vol. 2, Cambridge. 1987.

Mundy, P., The Travels of Peter Mundy in Europe and Asia, 1608–1667, 2 vols, Hackiuyt Society. London, 1914.

Paes, D.. «Nanatlve of», in Sewell, R., A Forgotten Empire (Vijay a-nagar). Swan Sonnenschein, London, 1900, repr. Asia Education Services, New Delhi, 1980.

Pearson, M. N., The Portuguese in India, in NCHI, pt 1, vol. 1, Cambridge, 1987.

Qanungo, K. R., Sher Shah, Calcutta, 1921.

Qureshi, I. H., Administration of the Moghul Empire, Karachi, 1966.

Raychaudhuri, T., «The Mughal Empire», in «The State and the Economy», The Cambridge Economic History of India, vol. 1, cl 200-1750 (eds Raychaudhuri, T. and Habib, L.), Cambridge, 1982.

Richards, John F., The Mughal Empire, in NCHI, pt 1, vol. 5, Cambridge, 1993.

Roe, Thomas (ed. Foster, W.), The Embassy of sir Thomas Roe to India, 1615–1619, Hackiuyt, Society, London, 1926.

Ross. D., in Cambridge History of India, vol. 5, Cambridge, 1929.

Sardesai, G. S., New History of the Marathas, Bombay, 1946.

Sardesai, G. S., «Shivaji», in HCIP, vol. 7, The Mughal Empire, Bharatiya Vidya Shavan, Bombay, 1974.

Sarkar, Jadunath, History of Aurangzib, 4 vols, Sarkar & Sons, Calcutta, 1912.

Sewell, R., A Forgotten Empire (Vjayanagar), Swan Sonnenschein, London, 1900, repr. Asia Education Services, New Delhi, 1980.

Spear, Percival, Twilight of the Moghuls, Cambridge, 1951.

Stein, B., Vijayanagara, in NCHI, pt 2, vol. 1, Cambridge, 1994.

Stewart, Gordon, TheMarathas 1600–1818, in NCHI, pt. 2, vo 1. 4, Cambridge, 1993.

Theveitot, J. de, «The Third Part of the Travels», in Indian Travels ofThevenot and Carreri (ed. Sen, S.), National Archives of India, Delhi. 1949.

Главы 16–17 Британское правление

Barixett, Richard В., North India Between Empires: Awadh, the Mughals and the British 1720–1801, University of California, Berkeley, 1980.

Bayly. C. A., Indian Society and the Making of the British Empire, in NCHI, pt. 2, vol. 1. Cambridge, 1987.

Chaudhuri, Nirad, Clive of India, London, 1975, repr. Jaico, Bombay. 1977.

Cohn, Bernard S., «Representing Authority in Victorian India», in The Invention of Tradition (ed. Hobsbawm, E. and Ranger, T.), CUP. Cambridge, 1983.

Cohn, Bernard S., Colonialism and its Forms of Knowledge: The British in India, Princeton University Press, Princeton, 1996.

Duff, J. C. Grant, A History of the Mahrattas, 3 vols, repr. OUP, London, 1921.

Grewal, J. S., The Sikhs of the Punjab, in NCHI. pt. 2. vol. 3. Cambridge, 1990.

Griffin, Lepel, Ranjit Singh and the Sikh Barrier Between our Growing Empire and Central Asia, Clarendon, Oxford, 1905.

Gupta, P. C., Bafi Rao II and the East India Company 1796–1818, OUP, Oxford. 1939.

Hasan, Mohibul, The History ofTipu Sultan, World Press Pvt Ltd. Calcutta, 1951.

Hibbert, Christopher, The Great Mutiny: India 1857, Allen Lane. London, 1978.

Kamath, M. B. and Kher, V., Devi Ahalyabhai Holkar: The Philosopher Queen, Bharatiya Vidya Bhavan, Bombay, 1995.

Keay, John, The Honourable Company: A History of the English East India Company, HarperCollins, London, 1991.

Majumdar, R. C. et al, An Advanced History of India, Macmillan, London, 1946.

Malcolm, John, A Memoir of Central India induding Malwa and Adjoining Provinces, Murray, London, 1824.

Malcolm, John, The Political History of India 1784–1823, London. 1826.

Marshall, P. J., East Indian Fortunes: The British in Bengal in the Eighteenth Century, OUP, London. 1976.

Marshall, P. J., Bengal: The British Bridgehead, in NCHI, pt 2, vol. 2. Cambridge, 1987.

Mason, Philip, A Matter of Honour: An Account of the Indian Army, its Officers and Men, Jonathan Cape, London; 1974

Metcalf, Thomas R., The Aftermath of Revolt: India 1857–1870, Princeton University Press, Princeton. 1964.

Moon, Penderel, The British Conquest and Dominion of India, Duckworth, London, 1989.

Moorhouse, Geoffrey, India Britannica, Harvill, London, 1983.

Nehru. Jawaharlal, The Discovery of India, Meridian Books, London, 1946.

Pemble, John, The Raj, the Indian Mutiny and the Kingdom of Oudh 1801–1859, Associated University Press, Cranbuiy, NJ, 1977.

Sen, Surendra Nath, Eighteen Fifty-Seven, Publications Division, Government of India, Delhi, 1957.

Sita Ram (trans. Norgate, J. T.), From Sepoy to Subedar: Being the Life and Adventures of a Native Officer in the Bengal Army, 1873, 3nd edn, London, 1911.

Spear, Percival, Twilight of the Moghuls, CUP, Cambridge, 1951.

Stewart, Gordon, The Marathas 1600–1818, in NCHI, pt 2, vol. 4, Cambridge, 1993.

Stokes, Eric, The English Utilitarians in India, OUP, Oxford, 1939.

Stokes, Eric, The Peasant and the Raj: Studies in Agrarian Society and Peasant Rebellion in Colonial India, CUP, Cambridge, 1978.

Stokes, Eric, The Peasant Armed (ed. Bayly, C. A.), Glarendon, Oxford, 1986.

Главы 18–20 Жизнь независимой республики

Adams, J. and Whitehead, P, The Dynasty: The Nehru-Gandhi Story, Penguin/ВВС, London, 1997.

Bayly, C. A., Rulers, Townsmen and Bazaars: North Indian Society in the Age of British Expansion 1770–1870, CUP, Cambridge, 1983.

Brass, Paul, The Politics of India since Independence, in NCHI: pt 4; vol. 1, Cambridge, 1990.

Brown, Judith M., Gandhis Rise to Power: Indian Politics 1915–1922, CUP. Cambridge, 1972.

Brown, Judith M., Modem India: The Origins of an Asian Democracy, OUP, Oxford, 1985.

Chanda, Ashok, Federalism in India: A Study of Union-State Relations, Allen & Unwin, London, 1965.

Chandra, Bipan et al, India's Struggle for Independence 1857–1947, Viking, London, 1988: Penguin, New Delhi, 1989.

Chatterjee, Partha (ed.), State and Politics in India, OUP, Delhi, 1998.

Chatterji, Joya, Bengal Divided: Hindu Communalism and Partition. 1932–1947, CUP, Cambridge, 1994.

Cohn, Bernard S., «Representing Authority in Victorian India», in The Invention of Tradition (ed. Hobsbawm, E. and Ranger, T.), CUP, Cambridge, 1983.

Collins, Larry and Lapierre, Dominique. Mountbatten and the Partition of India, Vikas, Delhi, 1982.

Copland, Ian, The Princes of India in the Endgame of Empire, 1917–1947, CUP, Cambridge, 1997.

Gilmour, David, Curzon, John Murray, London, 1994.

Grewal, J. S., The Sikhs of the Punjab, in NCHI, pt 2, vol. 3, CUP. Cambridge, 1990.

Hardy, P, The Muslims of British India, CUP, Cambridge, 1972.

Khilnani, Sunil, The Idea of India, Hamish Hamilton, London, 1997.

Low, D. A. (ed.), Congress and the Raj, London, 1977.

Low, D. A. (ed.), The Political Inheritance of Pakistan, Macmillan, London, 1991.

Moon, Penderel, The British Conquest and Dominion of India, Duckworth, London, 1989.

Philips, С. H. and Wainwright, M. D. (eds), The Partition of India: Policies and Perspectives 1935–1947, Allen & Unwin, London, 1970.

Robb, P. G., The Government of India and Reform: Policies Toward Politics and the Constitution, 1926–1921, OUP, Oxford, 1976.

Sarkar, Sumit, Modem India, Macmillan (India), Delhi, 1983.

Sayid, Khalid B., Pakistan: The Formative Phase 185 7-1948, OUP, London,1968.

Seal, Anil, The Emergence of Indian Nationalism: Competition and Collaboration in the Late Nineteenth Century, CUP, Cambridge, 1968.

Tully, Mark and Jacob, Satish, Amritsar: Mrs Gandhis Last Battle, Jonathan Cape, London, 1985.

Tully, Mark, No Full Stops in India, Viking, London. 1991.

Wolpert, Stanley, A New History of India, OUP, New York, 1982.

КАРТЫ

INFO

Подписано в печать 19.10.10. Формат 84×108 1/32.

Усл. печ. л. 40,32. Тираж 3000 экз. Заказ № 217

Кей, Д.

К33 История Индии / Джон Кей; пер. с англ. И. Летберга. — М.: ACT: Астрель, 2011. — 761, |7 | с.

ISBN 978-5-17-070521-4 (ООО «Изд-во АСТ»)

ISBN 978-5-271-33326-2 (ООО «Изд-во Астрель»)

УДК 94(540)

ББК 63.3(5Инд)

Научно-популярное издание

Кей Джон

История Индии

Ответственный редактор Е. Г. Кривцова

Выпускающий редактор О. К. Юрьева

Технический редактор Л. Л. Подъячева

Корректоры О. В. Гриднева, Е. П. Николаева, О. В. Фокина

Общероссийский классификатор продукции ОК-005-93, том 2; 953004 — научная и производственная литература

Санитарно-эпидемиологическое заключение № 77.99.60.953.Д.012280.10.09 от 20.10.09 г.

ООО «Издательство АСТ»

141100, Россия, Московская обл., г. Щелково, ул. Заречная, д. 96

Наши электронные адреса: WWW.AST.RU E-mail: astpub@aha.ru

Широкий ассортимент электронных и аудиокниг

ИГ ACT Вы можете найти на сайте www.elkniga.ni

ООО «Издательство «Астрель»

129085, г. Москва, пр-д Ольминского, д. За

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленных диапозитивов в ОАО «Издательско-полифафическое предприятие «Правда Севера». 163002, г. Архангельск, пр. Новгородский, 32.

Тел./факс (8182) 64-14-54, тел.: (8182) 65-37-65, 65-38-78, 20-50-52 www.ippps.ru, e-mail: zakaz@ippps.ru

…………………..

Scan by Vitautus & Kali

FB2 — mefysto, 2022

Текст на задней обложке

Джон Кей — известный ученый, специалист по истории Индии, автор нескольких книг, высоко оцененных как его коллегами, так и читателями.

Индия — страна, подарившая человечеству одну из основных мировых религий, высокое искусство и литературу, уникальное зодчество, множество философских учений… Страна, пережившая множество нашествий, однако век за веком сохранявшая самобытность и становившаяся только сильнее.

«Жемчужина короны Британской империи» XIX века. Родина Тагора, Ганди и Неру. И наконец, современное, динамично развивающееся государство, ставшее на путь модернизации.

В своем глубоком, живо написанном исследовании Джон Кей рассказывает о самой необычной стране нашей планеты — с древнейших времен и до наших дней.

Красочно написанная, исторически познавательная книга!

«Times»

Джон Кей — не только настоящий ученый. Он еще и великолепный писатель, умеющий преподнести сухие исторические факты в обрамлении живой, интересной прозы!

«Guardian»

Комментарии

1

Majumdar, RC., in HCIP. Vol. 1, «The Vedic Age». P. 47.

2

Kesy, J., India Discovered, Harper Collins, London, 1988.

3

Stein; B., A History of India, Blackwell, Oxford, 1998. P. 5.

4

Braudel, F. (trans. Maine, R), A History of Civilisations, Penguin, New York, 1993. P. 217.

5

Adapted from the Satapatha Brahmana as rendered by A. D. Pusalkar; in HCIP. Vol. 1, «The Vedic Age», P. 271–272.

6

Thapar R. «The study of society in Ancient India», in Ancient Indian Social History. P. 213.

7

Bhandarkar D. R. Quoted in Possehl, G. (ed.), Harappan Civilisation. P. 405.

8

Allchin В: and F. R. Birth of Indian Civilisation. P. 131.

9

Ibid. P.132.

10

Ghosh A. 77 ie City in Early Historical India. P. 83.

11

Lal В. B. «The Indus Civilization», in Basham, A. L. (ed.), A Cultural History of India. P. 16.

12

Pusalker A. D. in HCIP. Vol. 1. «The Vedic Age». P. 181.

13

Ratnagar S. Enquiries into the Political Organisation of Harappan Society. P. 152

14

Ratnagar S. Encounters: The Westerly Trade of the Harappan Civilisation. P. 247.

15

Thapar R. «The Image of the Barbarian in Early India», repr. in Ancient Indian Social History. P. 140.

16

Thapar R. «The study of Society in Ancient India», repr. in ibid. P. 190.

17

Asiatick Researches. Vol. 1. 1788. Quoted in Keay John, India Discovered. P. 30.

18

Muller F. Max. Chips from a German Workshop. Vol. 1. 1867. P. 63.

19

Wheeler R. E. Mortimer. «Harappan Chronology and the Rig Veda», repr. in Possehl, G. L. (ed.), Ancient Cities of the Indus. P. 291.

20

Dales G. F. «The Mythical Massacre at Mohenjo Daro», repr. in ibid. P. 293.

21

Elphinstone Mountstuart. The History Of India etc., P. 54.

22

Majumdar R. C. Ancient India. P. 30.

23

Ghosh В. K., «Language and Literature», in «The Age of the Rik-Samhita», bk v in HCIP. Vol. 1, «The Vedic Age». P. 347–348.

24

Rig Veda, Mandala I, 175. Ригведа: Мандалы I–IVI, 126. Пер. T. Я. Елизаренковой. М., 1989. С. 158.

25

Ригведа: Избранные гимны. Пер. Т. Я. Елизаренковой. М., 1972. С. 140.

26

Kosambi D. D. The Culture and Civilisation of Ancient India in Historical Outline. P. 89.

27

Kosambi D. D. An Introduction to the Study of Indian History.

28

Ibid. P. 146.

29

Ghosh A. The City in Early Historical India. P. 34.

30

Thapar R. From Lineage to State. P. 16–17.

31

Законы Ману. IV, 85. Пер. С. Д. Эльмановича.

32

Thapar R. From Lineage to State. P. 73.

33

Ibid. P. 134.

34

Sharma J. P. Republics in Ancient India. P. 9.

35

Thapar R. From Lineage to State. P. 73.

36

Ghosh A. The City in Early Historical India. P. 64.

37

Thapar R. From Lineage to State. P. 102–103.

38

РигведаХ, 90.12. Перевод T Я. Елизаренковой.

39

Thapar R. From Lineage to State. P. 170.

40

Spelman J. W. Political Theory of Ancient India. P. 69.

41

Mountbatten, quoted in Collins L., Lapierre, D. Mountbatten and the Partition of India. P. 70.

42

Lane Fox R. Alexander the Great. P. 56.

43

Marshall J. Taxila. Vol. 1. P. 12.

44

Basham A. L. The Wonder that was India. P. 390.

45

Bechert H. in: When did the Buddha Live?: The Controversy of the Dating of the Historical Buddha / ed. Bechert H. P. 286.

46

Sharma J. P. The Republics in Ancient India. P. 123–124.

47

Mookerji R. K. in: The Age of Imperial Unity // HCIP. Vol. 2. P. 25.

48

Thapar R. A History of India. Vol. 1. P. 59.

49

MaJumdar R. C. Ancient India. P. 101.

50

Lane Fox R. Alexander the Great. P. 331.

51

Mookeiji R. K. in: The Age of Imperial Unity // HCIP. Vol. 2. P. 44.

52

Asiatic Reserches, 1793, quoted in Keay J., India Discovered. P. 35.

53

Уэллс Г. Краткая история мира. Di. 29.

54

Каутилья. Артхашастра или Наука политики. М., 1993. Пер. с санскр. С. Ф. Ольденбурга, Ф. И. Щербатского.

55

Trautmann Thomas R. Kautilya and Arthasastra. P. 187.

56

Fergusson J. A History of Indian Architecture. London, 1897.

57

Yadzani G. The Early History of Deccan. Vol. 1. P. 69.

58

Kosambi D. D. An Introduction to the Study of Indian History. 1975. Preface and P. 17–53.

59

Tod James. Travels in Western India. London, 1839. P. 76.

60

Princep James in: Journal of the Asiatic Society of Bengal. Vol. 8, 1838. Quoted in: Keay J. India Discovered. P. 53.

61

Наскальные указы царя Ашоки // БНЭ XIII. Пер. с англ. А. Шмырля.

62

Mookeiji R. К. Asoka the Great // HCIP. Vol.2 «The Age of Imperial Unity». P. 74.

63

Уэллс Г. Краткая история мира. Di. 29.

64

Каутилья. Артхашастра или Наука политики. М., 1993. Перевод с санскр. С. Ф. Ольденбурга, Ф. И. Щербатского.

65

Арриан. Индия. Пер. О. В. Кудрявцева.

66

Наскальные указы царя Ашоки // БНЭ XI. Пер. с англ. А. Шмырля.

67

Thapar R. Asokian India and the Gupta Age //A Cultural History of India / ed. col1_0 42.

68

Narain A. K. The Indo-Greeks. P. viii.

69

Kulke H. and Rothermund D. A History of India. P. 83.

70

S[h]astri K. A. Nilakanyha. A Comprehensive History of India. Vol. 2, The Mauryas and the Satavahanas. P. 102.

71

Thapar, R. A History of India. Vol. 1. P. 93.

72

Narain A. K. The Indo-Greeks. P. 11.

73

Harle J. C. The Art and Architecture of the Indian Subcontinent. P. 70.

74

Bagchi P. C. India and China: A Thousand Years of Cultural Relations. P.10.

75

Dani A. H. Human Records on the Karakoram Highway. P. 49.

76

Ibid. P 77.

77

S[h]astri K. A. Nilakanyha. A History of South India from Prehistoric Times to the Fall ofVjayanagar. 1955. P. 130.

78

Hart George L. «Ancient Thmil Literature: Its Scholarly Past and Future», in Stein, Burton (ed.), Essays on South India. P. 41–42.

79

Maloney Clarence. «Archeology in South India: Accomplishments and Prospects», in ibid. P. 24.

80

Wheeler R. E. Mortimer. Rome Beyond the Imperial Frontiers. P. 147.

81

Glover I. C. Early Trade Relations Between India and South East Asia P. 47–48.

82

Coedes G. The Indianised States of Southeast Asia. P. 18.

83

Quoted by Sarkar H. B. Cultural Relations Between India and Southeast Asian Countries. P. 87.

84

Quoted in Coedes G. The Indianised States etc. P. 37.

85

Ray Himashu Prabha. Monastery and Guild: Commerce Under the Satavahanas. P. 108.

86

Williams L. F. Rushbrook (ed.). A Handbook for Travellers in India, Pakistan, Nepal, Bangladesh and Sri Lanka. P. 278.

87

Banerjea J. N. «The Satraps of Northern and Western India», in S[h]astri K. A. Nilakantha (ed.), A Comprehensive History of India Vol. 2. P. 283.

88

Ghoshal U. N. «Political Organisation (Post-Mauryan)» in ibid. P. 350.

89

Kosambi D. D. An Introduction to the Study of Indian History. P. 285.

90

Ibid. P. 279.

91

Ibid. P. 286.

92

Bagchi P. C. and Raghavan V. «Language and Literature», in S[h]astri K. A. Nilakantha (ed.), A Comprehensive History of India Vol. 2. P. 632–633.

93

Smith V. A. The Early History of India P. 266.

94

Majumdar R. C. «The Rise of the Guptas», in HCIP, vol. 3, «The Classical Age». P. 4.

95

Fleet J. F. Corpus Inscriptionum Indkarume Vol. 3. «Inscriptions of the Early Gupta Kings and their Successors». P. 10–17.

96

Smith V. A. The Early History of India. P. 274.

97

Kosambi D. D. An Introduction etc. P. 313.

98

Mookerji R. K. The Gupta Empire. P. 38.

99

Inden R. Imagining India. P. 239–240.

100

See Williams J. G. The Art of Gupta India P. 25.

101

Beal S. in H[i]euen Tsang. Si-Yu-Ki. Buddhist Records of the Western World. Vol. 1. P. XXXVII–XXXVIII.

102

Ibid. P. LVII.

103

Altekar A. S. «Religion and Philosophy», in The Vakataka-Gupta Age (ed. Majumdar R. C. and Altekar A. S.). P. 341.

104

Devahuti D., Harsha A. Political study. P. 114–115.

105

Quoted in Keay J. India Discovered. P. 151–152.

106

Williams J. G. The Art of Gupta India. P. 3.

107

Hark J. C. Art and Architecture etc. P. 87.

108

Basham A. L. The Wonder that was India. P. 442.

109

Keith A. B. A History of Sanskrit Literature. P. 94.

110

Kosambi D. D. An Introduction etc. P. 284.

111

Kosambi D. D. The Culture and Civilisation of Ancient India. P.191.

112

Gaur A. Indian Charters on Copper Plates in the Department of Oriental Manuscripts and Books. P. VIII.

113

Fleet J. F. Corpus Inscriptionum Indicum etc. P. 169.

114

H[i]euen Tsang (trans. Beal. S.) Si-Yu-Ki Buddhist Records etc. Vol. 1. P. 120, 137.

115

See Sudhir Ranjan Das. «Types of Land in North-Eastern India (from the Fourth Century to the Seventh Century)», in Chattopadhyaya B. (ed.) Essays in Ancient Indian Economic History. P. 62–63.

116

Basham A. L. The Wonder that was India. P. 449.

117

Devahud D. Harsha etc. P. 71.

118

Ваnа (trans. Cowell E. R and Thomas F. W.) Harsa-Carita.

119

H[i]euen Tsang (trans. Beal, S.) Si-Yu-Ki: Buddhist Records etc. Vol 1. P. 213.

120

Ibid. Vol. 2. P. 256.

121

Michell G. Monuments of India. Vol. 1. P. 332.

122

Satianathaier R. «Dynasties of South India» in HCIP. Vol. 4, «The Classical Age». P. 262.

123

Coedes G. The Indianised States of South East Asia. P. 66.

124

Lamb A. «Indian Influence in South East Asia» in A Cultural History of India [ed. Basham A. L.) P. 446.

125

Smithies M. Yogyakarta. P. 60.

126

Вцпъагсау J. The Temples of Java. P. 5.

127

Inden R. Imagining India. P. 230.

128

H[i]euen Tsang. Si-Yu-Ki. Buddhist Records etc. Vol. 2. P. 272–273.

129

Chach-nama or Tarikh-i Hind iva Sind, in HOIBION (ed. Elliot H. M. and Dowson J.) Vol. 1. P. 142–144.

130

Al-Biladuri, in HOIBION. Vol. 1. P. 119.

131

Majumdar R. C. «Northern India during AD 650–750» in HCIP Vol. 3, «The Classical Age». P. 170.

132

Chach-nama etc., as above. P. 209–211.

133

Al-Biladuri quoted in Ray H. C. The Dynastic History of Northern India. Vol. 1. P. 12.

134

See Puri B. N. The History of Guijara-Pratiharas. P. 445–446.

135

Абу Рейхан Бируни. Индия. Пер. с араб. А. Б. Халидова, Ю. Завадовского.

136

See Inden R. Imagining India. P. 217–228.

137

Suleiman in HOIBION, Vol 1. P. 7.

138

Altekar A. S. «The Rashtrakutas», in The Early History of Deccan (ed. Yadzani G.) Vol. 1. P. 256.

139

In Inden R. Imagining India. P. 260.

140

Puri B. N. The History of Gurjara-Pratiharas. P. 94.

141

Majumdar R. C. «The Palas», in HCIP. Vol. 4, «The Imperial Age of Kanauj». P. 53.

142

Williams L. E. Rushbrook (ed.). A Handbook for Travellers etc. P. 698.

143

Munshi К. M. in HCIP, vol. 4. The Imperial Age of Kanauj. P. xiv.

144

Majumdar R. C. Ancient India. P. 266.

145

See Altekar A. S. «The Rashtrakutas» in The Early History of Deccan etc.. Vol. 1. P. 273.

146

Inden R. Imagining India. P. 259.

147

Sulaiman as quoted in HOIBION. Vol. 1. P. 4.

148

Tabaqat-i-Akbari, as quoted in Ray H. C. The Dynastic History of Northern India. Vol. 1. P. 81.

149

Al-Utbi. Shahr-i Thrikhi Yamini, as quoted in HOIBION. Vol. 2. P. 20.

150

Ferishta (trans. Dow, A.). The History ofHindoostan. Vol. 1. P. 34.

151

Al-Utbi, as above. P. 48.

152

Ibn Asir, Kamilu-tlhwarikh, quoted in HOIBION. Vol. 2. P. 470.

153

Fеrishta. The History of Hindoostan etc. Vol. 1. P. 33–34.

154

Al-Biruni, quoted in Ganguli D. C., «Ghaznavid Invasion» in HCIP. Vol. 5. P. 17.

155

Keay J. India Discovered. P. 98–99.

156

Punja S. Divine Ecstasy: The Story of Khqjuraho.

157

Harle J. C. Art and Architecture etc. P. 311.

158

Champakalalakshmi R. «State and Economy: South India c. AD 400-1300», in Recent Perspectives of Early Indian History (ed. Thapar R.). P. 282.

159

Duby G. (trans. Clark H. B.) The Early Growth of the European Economy: Warriors and Peasants from the Seventh toTwelfth Century. Ithaca, 1974. P. 51–52.

160

Spencer G. W. The Politics of Expansion: The Chola Conquest of Sri Lanka and Sri Vijaya. P. 11.

161

Karashima N. South Indian History and Society: Studies from Inscriptions AD 850-1800. P. 37–40.

162

Narayanan M. G. S. and Kesuvan Veluthat. «Bhakti Movement in South India», in Indian Movements: Some Aspects of Dissent. Protest and Reform (ed. Malik S.). P. 37.

163

Champakalalakshmi R. «State and Economy» as above. P. 298.

164

Spencer G. W. The Politics of Expansion etc. P. 39.

165

S[h]astri K. A. Nilakantha. The Colas.

166

Harle J. C. Art and Architecture etc. P. 321–325.

167

Verma H. C. «The Ghaznavid Invasions, Part 2» in The Indian Histoiy Congress, A Comprehensive History of India. Vol. 4. pt. 1 (ed. Sharma, R. S.) P. 365.

168

Sharma R. S. Indian Feudalism. P. 195–196.

169

Quoted in Ray H. C. The Dynastic History of Northern India. Vol. 2. P. 857.

170

Keith A. B. A History of Sanskrit Literature. P. 53.

171

Sharma D. «The Paramaras of Malwa» in The Indian Histoiy Congress, A Comprehensive History of India. Vol. 5. P. 420–422.

172

Yule H. and Burnell A. C. Hobson-Jobson: A Glossary of Colloquial Anglo-Indian Words and Phrases. P. 754.

173

Ferishta (trans. Briggs, J.) The History of the Rise of Mohammedan Power in India. Vol. 1. P. XX and e.g. P. 175.

174

Tod J. Annals and Antiquities of Rajas'than. Vol. 1. P. 155.

175

Ray H. C. Dynastic History of Northern India. Vol. 2. P. 1086.

176

Elliot H. M., Dowson, J. (eds), HOINIOH. Vol. 2. P. 251.

177

Nizami K. A. Some Aspects of Religion and Politics inlndiaduring the Thirteen Century. P. 76–77.

178

Ferishta (trans. Briggs J.) The History of the Rise etc. Vol. 1. P. 177.

179

Tod J. Annals and Antiquities etc. P. 210.

180

Nizami K. A. Some Aspects etc. P. 91.

181

Munshi, К. M., in HCIP. Vol. 5, The Struggle for Empire. P. XV.

182

Munhaju-s Siraj. Tabakat-iNasiri, in HOIBIOH. Vol. 2. P. 329.

183

Habib I. in CEHI. P. 67.

184

Nizami K. A. Some Aspects etc. P. 90.

185

Nigam S. B. P. The Nobility Under the Sultans. P. 183.

186

Minhaju-s Siraj. Tdbakat-iNasiri in HOIBIOH. Vol. 2. P. 306.

187

Abu Imam. «Bengal in History» in India: History and Thought (ed. Mukherjee S. N.) P. 76–77.

188

Minhaju-s Siraj etc., as above. P. 332.

189

Habib I. as above. P. 78.

190

Ziau-u Din Barani Tarikh-i Feroz Shahi in HOIBIOH. Vol. 3. P. 103.

191

Ferishta (trans. Dow) The History ofHindoostan. Vol. 1. P. 197.

192

Derrett J. D. M. The Hoysalas. P. 33.

193

Ziau-u Din Barani. Tarikh-i Feroz Shahi etc. P. 155.

194

Ibid. P. 163.

195

Venkataramanyya N. The Early Muslim Expansion in South India. P. 31.

196

Ibid. P. 57.

197

Digby S. in CEHI. P. 97.

198

Ziau-d Din Barani. Tarikh-i Feroz Shahi etc. P. 204.

199

Lal K. S. History of the Khaljis. P. 275.

200

Ziau-d Din Barani. Tarikh-i Feroz Shahi etc. P. 195.

201

Ferishta (trans. Dow) The History of Hindoostan. Vol. 1. P. 267.

202

Ziau-d Din Barani. Tarikh-i-Feroz Shahi etc. P. 235.

203

Majumdar R. C. et al. An Advanced History of India. P. 317.

204

Ibn Batuta (Muhammad ibn Abd Allah) (trans. Gibb, H.A.R.) Travels in Africa and Asia. P. 196.

205

Ziau-d Din Barani. Turikh-i-Feroz Shahi etc. P. 241–242.

206

Majumdar R. C. «Muhammad BinTlighluq» in HCIP. Vol. 6. The Dehli Sultanate. P. 64.

207

Ziau-d Din Barani. Tarikh-i-Feroz Shahi etc. P. 238.

208

Digby S. in CEHI. P. 97.

209

Husain A. M. The Rise and Fall of Muhammad Bin Tughluq. P. 134.

210

Ibn Batuta etc. Travels etc. P. 204.

211

Shams-i Siraj Aiif. Tarikh-i Firoz Shahi. in HOIBION. Vol. 3. P. 312.

212

Davies P. The Penguin Guide to the Monuments of India. Vol. 2. P. 138.

213

Malfuzat-i Timuri (Authobiography of Timur) in HOIBION. Vol. 3. P. 446.

214

Ibn Batuta etc. Travels etc. P. 207.

215

Марко Поло. Книга о многообразии мира. Пер. И. П. Минаева. Глава CLXXX.

216

Афанасий Никитин. Хождение за три моря. Пер. Л. С. Семенова.

217

«Narrative of the Journey of Abd-er-Razzak» in ibid. P. 31.

218

Ferishta (trans. Dow) The History of Hindoostan. Vol. 2. P. 292.

219

Haroon Khan Sherwani. «The Bahmani Kingdom» in The Indian History Congress, A Comprehensive History of India. Vol. 5. P. 974.

220

Афанасий Никитин. Хождение за три моря. Пер. К. Соколова.

221

Harle, J. С. Art and Architecture etc. P. 429.

222

Tod J. Annals etc. Vol. 1. P 231.

223

Ferishta (trans. Briggs). History of the Rise etc. Vol. 1. P. 579.

224

Lal K. S. Twilight of the Sultanate. P. 176.

225

Ibid. P. 180.

226

Ross, D., Cambridge History of India. Vol. 5. P. 236.

227

Бабур-наме. События года 932. Пер. М. А. Селье.

228

Там же.

229

Там же.

230

Tod J. Annals etc. Vol. P. 245.

231

Бабур-наме. События года 935. Пер. М. А. Селье.

232

Ferishta (trans. Briggs) History of the Rise etc. Vol. 2. P. 70.

233

Ibid. P.79.

234

Richards J. F. «The Mughal Empire» in NCHI, Pt 1. Vol. 5. P. 11.

235

Habib I. «Monetary System and Prices» in CEHI. P. 360.

236

Harle J. C. Art and Architecture etc. P. 427.

237

Бабур-наме. События года 926. Пер. М. А. Салье.

238

Stein В. Vijayanagara in NCHI, pt 1. Vol. 2. P. 30.

239

Paes D. in Sewell R. A Forgotten Empire. P. 246–247.

240

Majumdar R. C. et al. An Advanced History of India. P. 366.

241

Stein B. Vijayanagara etc. P. 43.

242

Pearson M. N. The Portuguese in India in NCHI, pt 1. Vol. 1. P. 29.

243

Sewell R. A Forgotten Empire. P. 207.

244

Абу-л Фазл Аллами. Акбар-наме. Пер. И. О. Клубковой, А. Е. Дунаева.

245

Lane-Pool S. The History of the Moghul Emperors of Hindustan Illustrated by their Coins. Constable, London, 1892. P. 111.

246

Abu’l-Eazl (trans. Beveridge, H.) Akbar-nama. Vol. 2. P. 59.

247

Абу-л Фазл Аллами. Акбар-наме. Пер. И. О. Клубковой, А. Е. Дунаева. Вступление.

248

Abu’l-Fhzl. Akbar-nama etc. Vol. 1. P. 27–28.

249

Ibid. Vol. 2. P. 271–272.

250

Ibid. P. 236.

251

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 23.

252

Tod J. Annals and Antiquities etc. Vol. 1. P. 253.

253

CEHI.

254

Бабур-наме. События года 932. Пер. М. А. Селье.

255

Habib I. «North India» in «Agrarian Relations and Land Revenue». CEHI. P. 238.

256

Бернье Ф. История последних политических переворотов в государстве Великого Могола. Письмо Кольберу. Пер с фр. Б. Жуховецкого и М. Томара.

257

Raychaudhuri Т. «The Mughal Empire» in «The State and the Economy». CEHI. P. 173.

258

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 63.

259

Raychaudhuri T. in CEHI. P. 179.

260

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 86.

261

Roe Sir T (ed. Foster W.) The Embassy of sir Thomas Roe to India, 1615–1619. P. 283–284.

262

Бернье Ф. История последних политических переворотов в государстве Великого Могола. Письмо Кольберу. Пер с фр. Б. Жуховецкого и М. Томара.

263

Thevenot J. de. «The Third Part of the Travels» in Indian Travels of Thevenot and Careri (ed. Surendranarh Sen). P. 7.

264

Jehangir. Waki'at-iJahangirt, in HOIBIOH. Vol. 6. P. 292.385.

265

Tod I. Annals and Antiquities. Vol. 1. P. 278–292.

266

Jehangir. Wald'at-i Jahangiri. P. 374.

267

Roe Sir T. The Embassy etc. P. 270, 337.

268

Asher С. B. Architecture of Mughal India, in NCHI Pt 1. Vol. 4. P. 200.

269

Mundy P. The Travels of Peter Mundy in Europe and Asia, 1608–1667. Vol. 2. P. 213.

270

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 127.

271

Sarkar J. History of Aurangzib. Vol. 1. P. 302.

272

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 152.

273

Khafi Khan. Muntakhabи-l Lubab in HOIBIOH. Vol. 7. P. 246.

274

Khafi Khan (ed. and trans. Moinul Haq, S.) History ofAlamgir. P. 159.

275

Moinul Haq S. Introduction to ibid. P. xxvii.

276

Bernier F. (trans. Constable A.) Travels in the Mogol Empire AD 1656–1668. P. 334.

277

Khafi Khan. Muntakhabu-l Lubab etc. P. 296.

278

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 178.

279

Gascoigne B. The Great Moghuls. P. 227.

280

Tod I. Annals and Antiquities. Vol. 1. P. 302.

281

Gordons. The Marathas 1600- 1818in NCHI. pt 2. Vol. 4. P. 67.

282

Khafi Khan. History ofAlamgir etc. P. 122–124.

283

Ibid. P.125.

284

Gordon S. The Marathas etc. P. 74.

285

Sardesai G. «Shivaji» in HCIP. Vol. 7, The Mughal Empire. P. 264.

286

Gordon S. The Marathas etc. P. 92.

287

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 220.

288

Quot in Gascoigne B. The Great Moghuls. P. 238.

289

Khafi Khan. Muntakhubu-l Lulab. in HOIBIOH. Vol. 7. P. 485.

290

Richards J. F. The Mughal Empire etc. P. 256.

291

Muzaffar Alam. The Crisis of Empire in Mughal North India: Awadh and the Punjab, 1707–1748. P. 134.

292

Bayly C. A. Indian Society and the Making of the British Empire, in NCHI, pt 2. Vol. l.P. 3.

293

«The Maratta Manuscrips». quot. in Duff, J. C. Grant, A History of the Mahrattas. Vol. 1. P. 322.

294

Khafi Khan. Muntakhubu-l Lulab, in HOIBIOH. Vol. 7. P. 432.

295

Gordon S. The Marathas etc. P. 110.

296

Khafi Khan. Muntakhubu-l Lulab, in HOIBIOH. Vol. 7. P. 483.

297

Ghulam Husain, Siyar-ul-Mutakherin, quot. in Majumdar R. C. et al. An Advanced History of India. P. 529.

298

Gordon S. The Marathas etc. P. 114.

299

Duff J. C. Grant. A History of the Mahrattas. Vol. 1. P. 354.

300

Hunter W. W. History of India. Vol. 7. P. 284.

301

Qout. in Keay J. The Honourable Company. P. 145–147.

302

Bayly C. A. Indian Socienty and the Making of the British Empire etc. P. 48.

303

Marshall P. J. Bengal: The British Bridgehead, in NCHI, pt. 2. Vol. 2. P. 55.

304

Qout. in Keay J. The Honourable Company. P. 215.

305

Bayly C. A. Indian Society etc. P. 46.

306

Gordon S. The Marathas etc. P. 138.

307

Keay J. The Honourable Company. P. 398.

308

Elphinstone Mountstuart. History of India etc. P. 720.

309

Duff J. C. Grant. A History of the Mahrattas etc. Vol 1. P. 511.

310

Qout. Chaudhuri, Nirad C. Clive in India. P. 465.

311

Marshall P. J. East Indian Fortunes: The British in Bengal in the Eighteenth Century. P. 32–33.

312

Qout. Marshall P. J. East Indian Fortunes etc. P. 30.

313

Marshall P. J. Bengal: The British Bridgehead, pt 2. Vol. 2 of NCHI. P. 75.

314

Qout. Keay J. The Honourable Company. P. 303.

315

Marshall P. J. Bengal: The British Bridgehead. P. 77.

316

Marshall P. J. East Indian Fortunes etc. P. 235.

317

Moon P. The British Conquest and Dominion of India. P. 114.

318

Barnett R. В. North India Between Empires: Awadh, the Mughals and the British 1720–1801. R 64.

319

Mohibbul Hasan. The History ofTipu Sultan. P. 6.

320

Moon P. The British Conquest etc. P. 203.

321

Mohibbul Hasan. The History etc. P. 120.

322

Ibid. P. 349.

323

Qout. Majumdar R. C. et al. Advanced History of India. P. 715.

324

Moon P. The British Conquest etc. P. 261.

325

Duff J. C. Grant. A History of the Mahrattas etc. Vol 1. P. 507.

326

Ahmad Shah Abhadi to Madho Singh, letter (trans. Jadunath Sarkor), in Modem Review, May 1946, quoted in HCIP. Vol. 8. The Maratha Supremacy. P. 199.

327

Malcolm J. A Memory of Central India. Qout. in Kamath M. B. and Kher V. B. Devi Ahalyabhai Holkar: The Philosopher Queen. P. 85.

328

Gordon S. The Marathas etc. P. 162.

329

Ibid. P. 172–173.

330

Moon P. The British Conquest etc. P. 409.

331

Bayly C. A. Indian Society and the Making of the British Empire etc. P. 138.

332

Kaye Sir J. as quoted in Moon P. The British Conquests etc. P. 497.

333

Mason P. A Matter of Honour: An Account of the Indian Army, its Oficers and Men. P. 210.

334

Sita Ram (trans. Norgate, J.T.) From Sepoy to Subedar: Being the Life and Adventures of a Native Officer in the Bengal Army. P. 68.

335

Moon P. The British Conquests etc. P. 567–575.

336

Hugel Baron C. von. Travels in Kashmir and the Punjab. London, 1845. P. 293.

337

Cunningham A. Ladak, Physical. Statistical and Historical. London, 1845. Quoted in Keay J. When Men and Mountains Meet. London, 1977. P. 170.

338

Griffin Lepel. Ranjit Singh and the Sikh Barrier between Our Growing Empire and Central Asia. P. 9–10.

339

Mason P. A Matter of Honour etc. P. 229.

340

Grewal J. S. The Sikhs of the Punjab. Pt 2. Vol. 3, of NCHI. P.115.

341

Ibid. P.127.

342

Quoted in Balfour I. Famous Diamonds. London, 1997. P. 168.

343

Sardesai G. S. Marathi Riyasat. Bombay, 1925. Quoted in Kamath M. V., Kher V. B. Ahalyabai Holkar etc. P. 126.

344

Nehru Jawaharlal. The Discovery of India. P. 266.

345

Malcolm Sir J. The Political History of India, 1784–1823. London, 1826. Vol. 2. R cclxiii-iv. quoted in Cohn B. S. Colonialism and its Forms of Knowledge: The British in India. P. 28.

346

Munro Sir T. quoted in Moon P. The British Conquests etc. R 427.

347

Quoted in Stokes E. The English Utilitarians in India. P. 28.

348

Mill J. The History of British India. Vol. 2. P. 166–167. Cited in Metcalf T. R. The Aftermath of Revolt: India 1857–1870. R 8–9.

349

Trevelyan G. O. The Life and Letters of Lord Macaulay. London, 1808. P. 329–330.

350

Davies P. The Penguin Guide to the Monuments of India. Vol. 2. Islamic, Rajput and European. R 243.

351

As quoted in Pemble J. The Raj, the Indian Mutiny and the Kingdom of Oudh 1801–1859. R 59.

352

Moon P. The British Conquests etc. P. 652.

353

Metcalf T. R. The Aftermath etc. P. 46.

354

Bayly C. A. Indian Society and the Making of the British Empire etc. P. 196.

355

Sen, Surendra Nath. Eighteen Fifty-Seven. P. 411.

356

Ibid. P. 113.

357

Pemble J. The Raj, the Indian Mutiny and the Kingdom of Oudh 1801–1859 etc. P. 215.

358

Lowe T. Central India During the Rebellion of 1857 and 1858: A Narrative of Operations… London, 1860. P. 236.

359

Cohn B. S. «Representing Authority in Victorian India» in The Invention of Tradition (ed. Hobsbawn, E. and Ranger, T.) P. 193.

360

Chandra B. et al. India's Struggle for Independence 1857–1947. P. 52.

361

Keay J. Last Post: The End of Empire in the Far East. London, 1997. P. 23.

362

Seal A. The Emergence of Indian Nationalism: Competition and Collaboration in the Late Nineteenth Century. P. 52.

363

Sumit Sarkar. Modem India. P. 30–32.

364

Bayly C. A. Rulers, Townsmen and Bazaars: North Indian Society in the Age of British Expansion 1770–1870. P. 450.

365

Ibid. P. 450.

366

Cohn B. S. «Representing Authority» etc. P. 209.

367

Seal, A., The Emergence etc. P. 165.

368

Quoted in ibid. P. 265.

369

Sayid К. B. Pakistan: The Formative Phase 1857–1948. P. 5.

370

Seal A. The Emergence etc. P. 276.

371

Ibid. P. 278.

372

Gilmour D. Curzon. London, 1994. P. 135.

373

Moon P. The British Conquest etc. P. 912.

374

Quoted in Gilmour D. Curzon. P. 271.

375

Quoted in Wolpert S. A New History of India. P. 273.

376

Sarkar S. Modem India. P. 134.

377

Ibid. P. 125.

378

Mukherjee H. India Struggles for Freedom. Bombay, 1948. P. 96. Quoted in Chandra B. et al. India's Struggle for Independence 1857–1947. P. 145.

379

Quoted in Moon P. The British Conquest etc. P. 968.

380

Sarkar S. Modem India. P. 148.

381

Brown J. M. Gandhi's Rise to Power: Indian Politics 1915–1922. P. 184.

382

Robb P. G. The government of India and Reform: Policies Towards Politics and the Constitution 1916–1621. P. 179.

383

Hardy P. The Muslims of British India. P. 198.

384

Ibid. P. 198.

385

Moon P. The British Conquest etc. P. 1012.

386

Moon P. The British Conquest etc. P. 1039.

387

Quoted in Chandra B. et al. India’s Struggle etc. P. 270.

388

Brown J. M. Modem India: The Origins of an Asian Democracy. P. 265.

389

Ibid. P. 227.

390

Chatteiji J. Bengal Divided: Hindu Communalism and Pertition, 1932–1947. P. 24.

391

Tаlbot I. «The Unionist Party and Punjabi Politics» in The Political Inheritance of Pakistan (ed. Low D. A.) P. 89–90.

392

Copland I. The Princes of India in the Ingame of Empire, 1917–1947. P. 166–167.

393

Sarkar S. Modem India. P. 351, 371.

394

Moon P. The British Conquest etc. P. 1092–1093.

395

Sarkar S. Modem India. P. 406.

396

The Times. London, 4 September 1947.

397

Viceroy’ Personal Report № 17, 16 August 1947, quoted in Collins L. and Lapierre D. Mountbatten and the Partition of India. P. 177.

398

Tlilly Mark. No Full Stops in India.

399

Amar Kaur Jasbir Singh. Himalayan Triangle. London, 1988. P. 139.

400

Chanda A. Federalism in India: A Study of Union-State Relations. P. 67.

401

KhilnaniS. The Idea of India. P. 45, 51.

402

Roy Arundhati. «The End of Imagination» in the Guardian, 1 August 1998 (reprinted from Frontline et Outlook, 24 July 1998).

Content

Джон Кей
ИСТОРИЯ ИНДИИ

Введение

Глава 1 МИР ХАРАППЫ 3000–1700 гг. до н. э

Прорыв вод

Настоящая империя

Глава 2 ВЕДИЙСКИЕ ЦЕННОСТИ 1700—900 гг. до н. э

Мифические арии

Вторжения или миграции?

Хвала щедрым дарам

Пастушеские народы

Глава 3 ЛЕГЕНДАРНАЯ ЭПОХА 900–520 гг. до н. э

«Махабхарата» против «Рамаяны»

Монархии и республики

Город и касты

Глава 4 ДЫМКА МИФОВ РАССЕИВАЕТСЯ 520–320 гг. до н. э

Инд и Индия

Там, где Запад встречается с Востоком

Возвышение Магадхи

Македонское вторжение

Глава 5 СЛАВА ДИНАСТИИ МАУРЬЕВ 320–200 гг. до н. э

Вспышка озарения

Индийский Юлий Цезарь

Величайший из царей

Доколе пребудут на небе солнце и луна

Глава 6 ЭПОХА ПАРАДОКСОВ 200 г. до н. э. — 300 г. н. э

Распад империи, прилив идей

В династической путанице

Через крышу мира

Взгляд на море

Поселения и миграции

Глава 7 ЗОЛОТО ГУПТОВ примерно 300–500 г. н. э

Создано Рудрадаманом

Утопия Гуптов

Глава 8 ВЛАСТИТЕЛИ ВСЕЛЕННОЙ 500–700 гг. н. э

Харша-Вардхана

Вокруг мандалы

Глава 9 ДХАРМА И ПРОТЕСТ 700–900 гг.

Зов муэдзина на заре

Расцвет династии Раштракутов

Канноджский треугольник

Глава 10 НАТРАДЖ, ЦАРСТВО ТАНЦА 950—1180 гг.

Лев из Газни

Тигры Танджура

Рыбные места

Глава 11 ТРИУМФ СУЛТАНОВ 1180–1320 гг.

Друзья, раджпуты и завоеватели

Цари-рабы

Пещера Аладдина

Глава 12 ДРУГИЕ ИНДИИ 1320–1525 гг.

Туглукиды

Кафтан и набедренная повязка

Мертворожденные государства

Ветер в воротах

Глава 13 СОЗДАНИЕ ИМПЕРИИ МОГОЛОВ 1500–1605 гг.

Появление Бабура в Индии

Озарение или интерлюдия

Расцвет и упадок Виджаянагара

Аллах акбар

Глава 14 РОСКОШЬ ВЕЛИКИХ МОГОЛОВ, ИНДИЙСКИЕ ЦЕРЕМОНИИ 1605–1682 гг.

Превосходство

«Государь не признает родства»

Покоритель Вселенной

Глава 15 ОТ ТАДЖА ДО РАДЖА 1682–1750 гг.

«Обман и шпионаж»

Последние годы Аурангзеба

К новому порядку

Общность интересов

Сначала фирман…

Глава 16 БРИТАНСКИЕ ЗАВОЕВАНИЯ 1750–1820 гг.

Пронзенная Бенгалия

Ручной Майсур

Укрощенные маратхи

Финальная фаза

Глава 17 PAX BRITANNICA 1820–1880 гг.

«Сикх транзит глория»

Реформа и реакция

1857 год и далее

Глава 18 ПРОБУЖДЕНИЕ НАЦИИ 1880–1930 гг.

Умеренные

Разделяй и властвуй

Полдень в Амритсаре

Пурна сварадж

Глава 19 КОГДА ПРОБЬЕТ ПОЛНОЧЬ 1930–1948 гг.

Разобрать баррикады

Крах идеи федерации

Не было бы счастья…

Час свидания

«Безумие охватило людей»

Глава 20 СМЕНИТЬ КОЛЕЮ 1948—

Спор за Кашмир

Время Неру

Центр не удержать

Зеленая революция и «Голубая звезда»

Шафрановая революция

БИБЛИОГРАФИЯ

КАРТЫ

INFO

Комментарии