Виктор Викторович Бочаров, Александра Михайловна Шишкова

Особенности личностного и семейного функционирования родственников наркозависимых

© В. В. Бочаров, А. М. Шишкова, 2016

© Издательство «Нестор-История», 2016

Введение

В настоящее время число россиян, употребляющих психоактивные вещества, превышает 4 миллиона человек, при этом количество наркозависимых продолжает неуклонно расти. Больной наркотической зависимостью, как правило, не способен к самостоятельному существованию и тесно связан, прежде всего, с родительской семьей. Наркотическая зависимость приносит мучительные страдания не только самому больному, она зачастую оказывается личной трагедией для его родственников. В связи с этим выявляется необходимость создания эффективных моделей психологической помощи семьям и родственникам больных наркоманией.

Острота данной проблемы определяется также тем, что психическое и соматическое состояние родственников больного в значительной степени влияет на успешность всего терапевтического процесса. Эффективность лечения наркомании на современном этапе развития научных знаний обусловлена комплексностью подхода, который должен учитывать разнообразные факторы, оказывающие влияние на развитие и течение заболевания. Важнейшим микросоциальным фактором, определяющим эффективность всей реабилитационной системы, является семья больного. В зависимости от состояния семейной системы она может как оказывать патологизирующее влияние, так и являться ресурсом, оптимизирующим терапевтический процесс.

Следует отметить, что в настоящее время в различных специализированных учреждениях, занимающихся терапией и реабилитацией больных наркотической зависимостью, традиционно осуществляется диагностика физического и психического состояния наркозависимого, в то время как родственники больного, оказываясь вне поля зрения специалистов, фактически остаются один на один со своими проблемами. Это делает актуальным изучение их психологического состояния.

В настоящем исследовании предпринята попытка комплексного исследования личностного и семейного функционирования родственников больного наркоманией, фактически речь идет об оценке психологического статуса близких наркозависимого для выявления потребности и необходимости организации специальных форм помощи родственникам таких больных.

В первой главе представлен анализ современной литературы по проблемам психического функционирования родственников аддиктивных больных. В результате такого анализа установлено, что широко используемое понятие «созависимость» часто не раскрывает сути психологических проблем близких и родных наркозависимого.

Предпринятое комплексное исследование касается таких категорий родственников, как родители, супруги, братья и сестры. В то же время в монографии подробно не рассматриваются вопросы, связанные с психическим функционированием детей наркозависимых родителей.

В следующей главе представлены методы исследования и характеристика той выборки, на которой оно проводилось. Здесь приведены социально-демографические и клинические характеристики, которые могут оказаться полезными читателю при интерпретации тех фактов, которые приведены в последующих главах.

Третья глава монографии включает такие разделы, как: личностное функционирование родственников пациентов с героиновой наркоманией; семейное функционирование родственников пациентов с героиновой наркоманией; распространенность нарушений личностного и семейного функционирования у родственников больного героиновой зависимостью; биопсихосоциальные детерминанты развития нарушений в эмоциональной, когнитивной и семейной сфере у родственников больного героиновой зависимостью; дискриминантный анализ групп родственников наркозависимых.

В данной главе представлены результаты комплексного исследования психологического статуса родственников пациентов с героиновой наркоманией, описана феноменология распределения стрессовой нагрузки, связанной с болезнью одного из членов семьи. Показано, что представленная феноменология отражается в многообразных симптомах личностной и семейной дисфункциональности, наблюдаемых у родственников наркозависимого. Описаны паттерны личностной и семейной дисгармонии у родственников больных. Показано, что такие паттерны оказываются тесно связаны с занимаемой ими ролью в семье.

Далее представлен анализ нарушений личностного и семейного функционирования у родственников в соответствии с их семейными ролями. Описаны различия в распространенности признаков личностной дисфункциональности и семейной дисгармонии между родственниками пациентов и их сверстниками из групп нормативного контроля.

Приведены биопсихосоциальные детерминанты развития нарушений в эмоциональной, когнитивной и семейной сфере у родственников больного героиновой зависимостью.

В завершение главы описаны результаты дискриминантного анализа групп родственников наркозависимых. В разделе представлены переменные, наиболее существенно характеризующие психологический облик каждой из исследованных групп, а также результаты успешности предсказания (классификации) отнесения респондентов к заданным классам родственников.

Четвертая глава посвящена описанию особенностей проведения психологической диагностики и коррекции родственников пациентов с героиновой наркоманией. Здесь определены принципы и формы рекомендуемого психокоррекционного воздействия, описаны выявленные на основе анализа особенностей личностной и семейной дисфункциональности «мишени» психотерапевтических и психокоррекционных мероприятий наиболее нуждающихся в специализированной психологической помощи членов семьи.

Прежде всего выражаем благодарность Российскому гуманитарному научному фонду, финансовая поддержка которого позволила осуществить данное исследование.

Благодарим также директора ФГБУ «СПб НИПНИ им. В. М. Бехтерева» Минздрава России, проф. Н. Г. Незнанова и главного экономиста С. И. Поносову за помощь в организации исследования.

Отдельную благодарность выражаем проф. Е. М. Крупицкому, советы которого оказались чрезвычайно полезны при выборе дизайна проведенного исследования.

Благодарим главных врачей СПб ГУЗ МНД № 1 и СПб ГУЗ ГНБ, а также заведующего отделением терапии больных с аддиктивными расстройствами ФГБУ СПб НИПНИ им. В. М. Бехтерева за возможность проведения исследования на их клинических базах, а также врачей, психологов и социальных работников, помогавших при сборе клинического материала.

Выражаем искреннюю признательность Ирине Федоровне Карловской за плодотворное сотрудничество в рамках исследовательского проекта РГНФ: 12-36-01011 а1 – «Психологические детерминанты психической дисфункциональности членов семьи пациентов с героиновой наркоманией», реализованного в 2012–2014 годах, а также за помощь в подготовке клинических иллюстраций, необходимых для лучшего понимания тех психологических явлений, которые наблюдаются у родственников наркозависимых.

Благодарим А. Я. Вукса, Е. П. Скурат и О. В. Яковлеву за неоценимую помощь, оказанную при статистической обработке эмпирических данных.

Выражаем благодарность также всем сотрудникам лаборатории клинической психологии и психодиагностики НИПНИ им. В. М. Бехтерева, советы и помощь которых на протяжении всего исследования существенно облегчали нашу работу.

Особую признательность выражаем членам наших семей, терпение и понимание которых позволили создать необходимую атмосферу для работы над монографией.

При написании монографии были использованы результаты исследования, выполненного при поддержке РГНФ в рамках научного проекта № 12-36-01011.

1. Обзор исследований по проблеме личностного и семейного функционирования родственников больных с химическими аддикциями

1.1. Психическая травма и хронический стресс у близких аддиктивного больного

Неизлечимую болезнь одного из членов семьи еще в прошлом веке стали рассматривать как чрезвычайный по силе психотравмирующий фактор для родственников больного (Diagnostic and statistical manual of mental disorders, 1987). Так, например, наличие нарушений физического или психического развития у ребенка, по мнению ряда авторов, относится к событиям, исключительным по своей травмирующей силе для его родителей. Переживаемый ими дистресс часто сопровождается деформацией семейных отношений, нарушением психического и/или физического здоровья, которые, в свою очередь, обусловливают дальнейшую дезадаптацию членов семьи больного (Голубева, 2006; Хазова, Ряжева, 2012; Dumas, Wolf, Fisman, Culligan, 1991; McCubbin M. A., McCubbin H. I., 1988; Hastings [et al.], 2005; Whalen [et al.], 2006; Tunali, Power, 1993).

Ряд авторов отмечает, что нарушения выявляются не только у родителей, но и у других членов семьи (Harris, 1994). Так, например, сиблинги больных аутизмом находятся в группе повышенного риска развития различных поведенческих и эмоциональных расстройств в результате переживаемого ими стресса, обусловленного болезнью брата/сестры (Hastings, 2003; Howlin, 1988; Fisman, Wolf, Ellison [et al.], 2000; Fisman S. [et al.], 1996).

Психотравмирующий характер диагноза хронической болезни одного из членов семьи позволяет отнести это событие в категорию ситуативного семейного кризиса (Patterson, Garwick, 1994).

Обычно выделяют два типа семейных кризисов: кризисы развития (нормативные) и ситуативные (ненормативные) кризисы (Клиническая психология / под ред. Бауманна и Перре, 1998). Первые являются универсальными, они связаны с нормальными стадиями развития любого человека или семьи. Их можно предсказать в силу того, что такие кризисы имеют биологическую или культурную природу и с большей или меньшей вероятностью наступают у всех членов определенного культурного сообщества (Клиническая психология / под ред. Бауманна и Перреб, 1998). К жизненным событиям, часто вызывающим нормативные кризисы, можно отнести, например, пубертатный возраст, поступление в школу, рождение ребенка, взросление детей и их уход из родительского дома, выход на пенсию и т. п. (Hoff, 2001). Поскольку такие события предсказуемы, семья может заблаговременно подготовиться к ним. Вторые (ситуативные семейные кризисы), в свою очередь, непредсказуемы и, как правило, значительно нарушают функционирование всей семейной системы (Клиническая психология / под ред. Бауманна и Перре, 1998; Hoff, 2001), которая пытается поддержать равновесие, используя семейные ресурсы и копинги, чтобы справиться с требованиями и стрессорами, обусловленными, например, болезнью близкого (Patterson, 1988; Patterson, 2002).

Неблагоприятными последствиями воздействия выраженных по силе психотравмирующих событий, равно как и хронических повседневных стрессоров, могут оказываться межличностные конфликты в семье, личностная психопатология и развивающиеся психосоматические заболевания (Chandorkar, Chakraborty, 2000; DeMyer, 1979; McCubbin M. A., McCubbin H. I. 1989; Patterson, 1989). Супружеские конфликты, возникающие в семьях, воспитывающих ребенка с ограниченными возможностями, например, часто связаны с финансовыми трудностями, возникающими вследствие необходимости оплаты медицинских услуг, усталости родителей и отсутствия у них свободного времени из-за необходимости постоянно осуществлять уход за больным ребенком (McAndrew, 1976).

Определение взаимосвязи между событиями, способными привести к семейному дистрессу и протективными семейными факторами (индивидуальная выносливость членов семьи, ее сильные стороны и стратегии преодоления), является одной из центральных задач теории семейного стресса (Kobasa, 1982; McCubbin, Patterson, 1982; McCubbin M. A., McCubbin H. I., 1989). Остановимся на более подробном рассмотрении концепций, применяемых в работе с семьями, где есть хронически больной.

Как пишет в своей книге «Individual and Family Stress and Crises» («Индивидуальный и семейные стресс и кризис») J. G. Weber (2011), для того, чтобы объяснить «предрасположенность к кризису или свободу от него у семей», R. Hill еще в середине прошлого века (1958) предложил получившую широкое распространение ABCX-модель (Hill, 1958). Данная модель рассматривает следующие переменные: A – обусловливающее кризис событие/стрессор; B – ресурсы семьи; C – оценка семьей события; X – кризис.

Под обусловливающим кризис событием/стрессом (A) R. Hill подразумевал ситуацию, к которой у семьи была минимальная предшествующая подготовка или такая подготовка полностью отсутствовала, вследствие чего данная ситуация рассматривалась как трудная, или проблемная. Такие события затрагивают семьи по-разному в зависимости от сложностей, сопровождающих их. Например, стресс, связанный с необходимостью службы отца/мужа в армии, может сопровождаться такими трудностями, как: резкие изменения в доходе семьи, необходимость проживания с родственниками со стороны супруга и/или другими родственниками, болезнь жены или детей, необходимость жене работать и выполнять ролевые обязанности по воспитанию детей за обоих родителей.

Ресурсы семьи (B) – это такие факторы семейной организации, которые при их наличии препятствуют возникновению кризиса в семье, в то время как их недостаточность обусловливает возникновение кризиса. К ресурсам семьи относятся, например, семейная интеграция, семейная адаптабильность.

Оценка семьей события (C) представляет собой субъективное определение семьей как самого события, так и сопровождающих его трудностей. Тенденция определять событие и сопровождающие его трудности как провоцирующие (crisis-producing/-provoking) делает семью более подверженной кризису (crisisprone).

О кризисе (X) говорят в том случае, если у семьи имеются изменения ролевых паттернов и сдвиг ожиданий, которые приводят к сокращению «эмоционально удовлетворяющих действий». Так, например, семьи, переживающие кризис, могут испытывать резкие изменения в сфере сексуальных взаимоотношений, в частоте и паттернах сексуального взаимодействия. Такое проявление кризиса особенно часто наблюдается в том случае, если в качестве стрессора выступает утрата ребенка (Weber J. G., 2011).

Концепция семейного стресса R. Hill (1949, 1958) легла в основу последующих многочисленных разработок, среди которых, например, The Double ABCX Model (McCubbin, Patterson, 1983) и Typology Double ABCX model (McCubbin, M. A., McCubbin, H. I., 1987), позже известная как Typology Model of Family Adjustment and Adaptation.

Дальнейшие разработки теории семейного стресса подчеркивают кумулятивный эффект ежедневного стрессового напряжения, который, постепенно накапливаясь, может со временем превысить адаптивный потенциал семьи, препятствуя как поддержанию эффективной семейной организации, так и способности решать возни кающие проблемы. Снижение адаптивного потенциала семьи, в свою очередь, является фактором риска возникновения различных расстройств у ее членов и/или приводит к дальнейшему нарушению семейных взаимоотношений. По мере накопления стрессового напряжения семьи становятся все более уязвимыми к воздействию любых новых трудностей. По сравнению с выраженными по силе, но редко возникающими стрессовыми событиями, хронические, длительно неразрешимые повседневные трудности могут оказывать даже более деструктивное воздействие как на всю семью, так и на отдельных ее членов, поскольку, постепенно истощая ресурсы семьи, ставят под угрозу психическое и физическое здоровье ее членов (Kiehl, Carson, Dykes, 2007).

В настоящее время широко применяется Family Adjustment and Adaptation Response model – FAAR (модель приспособительных реакций и адаптации семьи) разработанная J. M. Patterson (1988). Высокая, сохраняющаяся до настоящего времени распространенность применения этой модели в работе с семьями хронически больных требует более подробного ее рассмотрения.

Согласно FAAR, семья вовлечена в активный процесс сохранения равновесия между своими актуальными требованиями (demands) и возможностями (capabilities) семьи. Этот процесс связан с семейными смыслами (meanings) и определяет, может ли семья адаптироваться привычными способами или необходима ее существенная перестройка.

Требования, по мнению J. M. Patterson, включают: нормативные и ненормативные стрессоры, текущее семейное напряжение, ежедневные трудности. К семейным возможностям автор относит как материальные (например, финансы), так и неосязаемые психологические ресурсы (например, самооценка), а также совладающее поведение (Patterson, 2002).

J. M. Patterson отмечает, что семейные требования и семейные возможности могут относится к различным уровням семейной экосистемы, а именно: уровню отдельного члена семьи, уровню семьи как целого (семейной единицы), уровню семьи в контексте окружающего сообщества. Так, например, диагноз хронической болезни одного из членов семьи (ребенка) относится к уровню отдельного члена семьи; супружеский конфликт, возникающий на почве необходимости ухода за больным членом семьи, соответствует уровню семьи как целого; общественная стигматизация, связанная с наличием больного в семье, отражает уровень семейных требований в контексте окружающего сообщества. Автор подчеркивает необходимость учитывать как контекст переживаемого семьей стресса, так и культуральные особенности окружающего семью сообщества.

Важным и новым в концепции J. M. Patterson является развиваемое им положение о семейных смыслах. Семейные смыслы определяют процесс оценки семьей переживаемого стрессора и ресурсов, имеющихся в наличии для его преодоления. J. M. Patterson выделяет три уровня семейных смыслов. Первый охватывает оценку семейных требований (стрессоров) и возможностей (ресурсов и копингов). Второй уровень представляет собой идентичность семьи, то есть то, как семья рассматривает себя в качестве целого (семейной единицы). Семейная идентичность формируется посредством установления общепринятого порядка повседневной жизни, ритуалов и ценностей, которые поддерживаются в семье, а также позволяет семье чувствовать свою уникальность, отличность от других семей (Patterson, 1988). Третий уровень семейных смыслов – мировоззрение семьи, то есть то, как семья рассматривает себя относительно большей системы (сообщества, общества в целом). Мировоззрение – восприятие семьей мира вокруг, ее ориентация в нем, которая охватывает религиозные верования, а также другие системы взглядов, служащие ориентиром в понимании происходящих вокруг изменений и выборе действий по совладанию с ними (Patterson, 1988).

Автор выделяет три фазы, характеризующие реагирование семьи в процессе адаптации к стрессу различной степени выраженности: приспособления, кризиса, адаптации.

Фаза приспособления (аdjustment phase) – относительно стабильный промежуток времени, в течение которого семья пытается уравновесить актуальные требования и наличествующие у семьи возможности, приспосабливаясь к существующей семейной ситуации. Во время этой фазы семейная идентичность и мировоззрение остаются незатронутыми. Однако в том случае, если актуальные требования значительно превышают существующие у семьи возможности, наступает фаза кризиса.

Фаза кризиса (сrisis phase) характеризуется дисбалансом актуальных требований и возможностей, нарушением семейного равновесия и значительной дезорганизацией семейной системы. Эта фаза часто является решающим моментом, отправной точкой для начала изменения структуры семьи и паттернов семейного взаимодействия.

Определяя фазу адаптации (adaptation phase), J. M. Patterson подчеркивает, что на данном этапе семья стремится к восстановлению стабильности (гомеостаза), используя так называемую регенеративную силу (McCubbin, Patterson, 1983) одним из трех способов: пытаясь уменьшить требования, повысить собственные возможности или приписать иной смысл травматическим событиям. Этот процесс может затронуть семейную идентичность и мировоззрение, которые могут меняться под влиянием значений, приписываемых семьей стрессору. Например, в случае хронической болезни близкого семьи с высоким внутренним локусом контроля могут изменить свое отношение к жизни, приняв мировоззренческую позицию, состоящую в том, что они не могут управлять всеми аспектами мира вокруг, тем самым изменив баланс локуса контроля в семье (Patterson, 1988).

В случае положительного исхода кризиса семья достигает повышения адаптивности (bonadaptation), однако исходом может также являться и снижение адаптации – возрастание семейной уязвимости к стрессу (Patterson, 2002).

Семьи не всегда последовательно проходят все представленные в FAAR фазы, может происходить «застревание» на одной из фаз или возврат к более ранней.

Развитие представлений о регенеративной силе нашло отражение в разработанной M. A. McCubbin и Н. I. McCubbin (1991, 1993) концепции семейной устойчивости (Resiliency Model of Family Stress, Adjustment, and Adaptation). Семейная устойчивость понимается как способность (системы) к восстановлению функций, то есть способность семьи прийти в норму после травмы или несчастья (Walsh, 1998).

В данной концепции, в отличие от более ранних моделей, акцент в большей степени делается на сильных сторонах и ресурсах семейного функционирования, чем на дефицитах и патологии. В основу концепции семейной устойчивости легли представления о соотношении психической болезни и психического здоровья как континуальном единстве. Это позволило перейти от вопроса о том, как бороться с тем или иным конкретным заболеванием, к рассмотрению факторов, способствующих движению к полюсу здоровья (Antonovsky, 1979; Stinnett, DeFrain, 1985; Family Resources… / ed. by M. Karpel, 1986). Исследователи, придерживающиеся данной концепции, осуществляют поиск протективных факторов, способствующих адаптивному поведению и гармоничным отношениям в семье, позволяющих ей оставаться здоровой в прогностически неблагопрятных условиях (Walsh, 1998; Patterson, 2002).

Концепция семейной устойчивости подчеркивает важность взаимопомощи членов семьи в решении проблем, их веры в собственную способность совладать со стрессом, который представляется не только препятствием, но и трамплином для развития (Gupta, Singhal, 2004; Kiehl, Carson, Dykes, 2007).

В ряде работ описываются сходные модели семейного функционирования, однако вместо термина «устойчивость» (resiliency) там используют понятие «выносливость» (hardiness) (Carson, Araquistain, Ide et al. 1994; Weiss, 2002).

На основе анализа литературных данных J. M. Patterson (1991) приводит протективные факторы, характерные для семей, где есть дети с ограниченными возможностями: уравновешивание требований, предъявляемых болезнью, с другими семейными потребностями; поддержание четких семейных границ; развитие коммуникативных компетенций; приписывание позитивного значения ситуации; поддержание семейной гибкости; поддержание чувства семейного единства; вовлеченность в активные попытки совладания; сохранение социальной интегрированности; сотрудничество со специалистами.

Различные авторы дают описание психологических последствий, переживаемых семьей в связи с появлением хронически больного.

S. Olshansky (1962) описал «хроническое горе», переживаемое родителями больных детей, связанное с крушением надежд на возможности больного члена семьи и переживанием семьей утраты того, что, возможно, было бы в их жизни.

P. Boss и B. A. Couden (2002) также описывают происходящее с семьей как переживание потери, подчеркивая ее неоднозначность, поскольку больной член семьи может, физически присутствуя, при этом отсутствовать в психологическом отношении. Так, например, член семьи с диагностированным слабоумием постепенно теряет эмоциональную и психологическую доступность для семьи. Семейная система должна приспосабливаться к двусмысленности его роли в семье, поскольку, несмотря на свое физическое присутствие, он уже не может выполнять семейные функции. Физическое присутствие такого больного члена семьи постоянно активирует и усиливает чувство потери у его близких. Переживаемая двусмысленность может быть особенно выраженной на ранних стадиях болезни, когда члены семьи находятся в отрицании, а лечащий врач выражает оптимизм по поводу состояния больного и прогноза будущего (Sidell, 1997).

Родители хронически больных детей часто переполнены чувствами пессимизма, враждебности и стыда (Rangaswami, 1995). Они также могут испытывать беспомощность, гнев, чувство вины и ощущать себя как неадекватных, не соответствующих окружающей реальности. Чувство вины и стыда характерно не только для родителей, но и для сиблингов хронически больных (Frude, 1992). Шок, обусловленный психотравмирующим событием постановки диагноза неизлечимой болезни ребенка, часто сменяется отрицанием, депрессией, самообвинениями (Frude, 1992).

Л. Г. Заборина (2007), изучая состояние психологической напряженности и эмоциональных переживаний у родителей, воспитывающих детей-инвалидов, пришла к аналогичным выводам. Автор отмечает наличие длительных негативно-окрашенных переживаний, в том числе состояния хронической психической напряженности, эмоций страха и тревоги у родителей детей-инвалидов. По мнению Л. Г. Забориной, такие переживания свидетельствуют о пребывании этих родителей в условиях хронического стресса.

Ежедневные трудности, с которыми сталкиваются родители, воспитывающие детей с ограниченным состоянием здоровья (имеющих диагноз ДЦП – детский церебральный паралич), по мнению С. А. Хазовой и М. В. Ряжевой (2012), сопровождаются депрессивной симптоматикой, ухудшением самочувствия, настроения, снижением активности, приводят к общему истощению, потере интереса к жизни, отсутствию положительных перспектив. Тяжелые эмоциональные состояния, с точки зрения этих авторов, являются следствием невозможности изменить ситуацию или выйти из нее. При исследовании таких родителей авторы выделяют как острый, экстремальный стресс, переживаемый родителями в момент постановки ребенку диагноза неизлечимого заболевания, так и хронический (пролонгированный) стресс, испытываемый ими в связи с неизбежно возникающими трудностями в процессе каждодневного ухода за больным ребенком.

Некоторые авторы отмечают, что эмоциональные расстройства у родителей хронически больных детей могут достигать клинического уровня, проявляясь дистимией, сочетающейся с генерализованным тревожным расстройством и умеренной депрессией (Chandorkar, Chakraborty P., 2000).

J. S. Coffey (2006) в своей работе проанализировала результаты различных исследований, выполненных преимущественно с использованием качественных методов и при помощи специальной технологии – метасинтезиса (metasynthesis) выявила и описала 7 наиболее значимых тем в жизни родителей (матерей и отцов) детей, страдающих хроническими заболеваниями. Автор приводит такие темы, как: «постоянное беспокойство» (living worried), «пребывание в борьбе» (staying in the struggle), «бремя заботы» (carrying the burden), «сохранение семьи» (survival as a family), «связь с окружающим миром» (bridge to the outside world), «критические моменты» (сritical times), «накопление опыта и принятие управления» (taking charge).

Описывая состояние так называемого «постоянного беспокойства» (living worried), Coffey отмечает, что оно является неотъемлемой частью повседневной жизни близких больного. При этом такое беспокойство/тревога охватывает не только настоящий момент времени, но и проецируется в будущее. Например, члены семьи волнуются о том, кто будет заботиться о больном пациенте, если они больше не будут в состоянии оказать помощь. Это беспокойство обычно окрашено гипербдительностью. Матери все время отслеживают изменения в симптомах и состоянии здоровья больного, влияние болезни на других членов семьи (например, сиблингов больного ребенка), а также то, как болезнь затрагивает его социальное функционирование.

Родительская тревога, связанная с сиблингами больного ребенка, включает такие аспекты, как: воздействие хронической болезни одного из детей на взаимоотношения родителей со здоровыми детьми, а также поддержание нормального семейного функционирования; переживания по поводу того, будут ли здоровые братья и сестры заботиться о своем хронически больном сиблинге.

J. S. Coffey также отмечает, что в изученных ею исследованиях переживаемое родителями беспокойство было ассоциировано с постоянной неуверенностью и ежедневными трудностями, возникающими при попытках справиться с болезнью. Такие переживания типичны для родителей, дети которых получали процедуры, включающие введение внутривенных препаратов (например, химиотерапию). Для этих родителей типичным было ожидание/предчувствие худшего.

«Пребывание в борьбе» (staying in the struggle) – это тема, отражающая постоянное эмоциональное перенапряжение, испытываемое родителями детей с хроническими заболеваниями. Такое перенапряжение обусловлено, в первую очередь, «тотальной» ответственностью за собственного больного ребенка вне зависимости от того, находится он в домашних условиях или госпитализирован в стационар.

Родители хронически больных детей часто испытывают амбивалентные чувства, с одной стороны, желая защитить собственного ребенка, а с другой – выйти из ситуации хронического стресса, обусловленной его болезнью. Переполненные чувством вины родители колеблются между надеждой и отчаянием. Кроме того, J. S. Coffey отмечает, что в различных исследованиях у них выявляются: чувство безнадежности, беспомощности, печали, жалости к себе и глубокого разочарования, эмоциональное отсоединение/бесчувствие и истощение, а также злость, которую они часто фокусируют на лечебном персонале.

Анализируя различные исследования, посвященные изучению опыта родителей, воспитывающих хронически больных детей, J. S. Coffey обращает внимание, что тема «бремени заботы» (carrying the burden) оказывается тесно связана с ролью матери. Практически во всех изученных автором исследованиях именно мать выступала в качестве главного члена семьи, осуществляющего функцию опеки за больным ребенком и, вследствие этого, в наибольшей степени ощущала различные проявления «бремени заботы».

Более подробно концепция «бремени семьи» будет рассмотрена нами в следующем разделе.

Тема «сохранения семьи» (survival as a family) связана с адаптацией семьи к хронической болезни одного из ее членов. Как показало исследование, проведенное J. S. Coffey, родители хронически больных детей часто сообщают о значительных трудностях, которые они испытывают, пытаясь одновременно обеспечить выполнение необходимых для больного ребенка мероприятий (например, медицинское обслуживание) и сохранить привычный распорядок семейной жизни (например, исполнение рутинных домашних обязанностей). Автор выявила, что в различных исследованиях упоминается перераспределение семейных ролей, когда здоровые дети берут на себя часть родительских обязанностей, с которыми те не справляются в силу, например, нехватки времени, обусловленной необходимостью заботиться о больном ребенке. Составление расписания и увеличение организации семейной активности (особенно связанной с терапией) помогает родителям более эффективно справляться с выполнением семейных обязанностей. Кроме того, привлечение медсестер для ухода за больным ребенком на дому существенно ослабляет влияние «бремени заботы» на семейную динамику.

Отсутствие социальной поддержки и возникающая с появлением хронически больного ребенка изоляция семьи отражаются в теме «связь с окружающим миром» (bridge to the outside world). Семья, имеющая хронически больного ребенка, часто не получает помощь от микросоциального окружения и не может воспользоваться услугами обычной няни, поскольку необходимость выполнения специализированных процедур воспринимается окружающими как пугающая или чрезмерно обременительная. В ситуациях, когда матери больных детей часто не имеют возможности выйти из дома из-за несметного числа обязанностей по уходу за ребенком, медсестра, осуществляющая уход за больным на дому, может выступать в качестве своеобразного «моста с окружающим миром».

В качестве значимых факторов социальной поддержки для родителей хронически больных детей могут выступать различные внутренние и внешние источники: религиозные убеждения и молитвы, с одной стороны, а также родственники, группы поддержки (состоящие из родителей детей со сходными особенностями) и сам хронически больной ребенок (его поддержка и оптимизм), с другой.

Тема «критические события» (сritical times) связана с описанием значимых (критических) этапов в жизни родителей хронически больного ребенка.

Первая выделенная автором группа критических событий касается постановки диагноза и первой выпиской из больницы. Родители чувствуют себя беспомощными, ощущают страх, изоляцию, неуверенность относительно собственной способности адекватно оценивать состояние их ребенка, у некоторых из них выявляется выраженная депрессивная симптоматика и даже суицидальные мысли. Этап первоначальной домашней адаптации описывается родителями как период «неосязаемых потерь», например, таких, как потеря радости жизни.

Вторая группа критических событий связана с основными этапами взросления хронически больного ребенка, такими как: период, когда ребенок начинает ходить (toddlerhood); поступление в школу; достижение 18 лет. Эти моменты, как правило, служат для родителей напоминанием о наличии хронического заболевания у их ребенка.

Взросление ребенка требует трансформации любой семейной системы, которой необходимо успешно преодолевать нормативные кризисы развития, однако семьи с хронически больными детьми, как правило, сталкиваются с дополнительными трудностями.

Взросление и увеличение физической силы ребенка, казалось бы, должны являться радостными событиями для родителей, однако часто связаны с возрастанием трудностей и конфликтов у родителей с их хронически больными детьми. В качестве примера J. S. Coffey приводит исследование матерей, дети которых больны хроническим диабетом и по достижении ими 3-летнего возраста отчаянно протестуют против вынужденной диеты и постоянных инъекций.

Дальнейшее взросление ребенка и посещение им учебных учреждений требует от него некоторой степени самостоятельности. В этот период родители, как правило, боятся отпустить ребенка, опасаясь, что он будет не способен позаботиться о себе.

Хотя J. S. Coffey обращает внимание на критические этапы в жизни родителей маленького ребенка, критические периоды могут наблюдаться и в жизни родителей взрослого сына или дочери. В качестве событий, определяющих наступление такого периода, могут выступать: поступление ребенка в высшее учебное заведение и определение на работу, его вступление в брак и рождение у него детей. Таким образом, тема критических событий не теряет своей актуальности и в том случае, если хронически больной ребенок становится взрослым. При этом цикличность родительских кризисов сопряжена с цикличностью кризисов в онтогенезе человека.

Тема «накопление опыта и принятие управления» (taking charge) посвящена трансформации роли родителей в терапевтическом процессе, по мере накопления ими информации и обучения уходу за собственными хронически больными детьми. По мере адаптации к новой родительской роли – опекуна хронически больного ребенка, родители начинают занимать более активную позицию, выступая в качестве экспертов в лечении собственных детей. Так, например, родители принимают решение о применении или отказе от приема назначаемых лечащим врачом лекарственных препаратов.

Такая трансформация родительской роли связана с возрастанием их уверенности в себе, большей вовлеченностью в терапевтический процесс, критическому отношению к непоколебимости авторитета медицинского персонала. Это, в свою очередь, позволяет им привносить элемент личного опыта, комбинируя его с научной информацией в процессе принятия решений, способствует улучшению процесса обмена информацией между родителями и специалистами.

Описывая тему «накопление опыта и принятие управления», J. S. Coffey выделяет преимущественно позитивные моменты такой трансформации родительской позиции, однако не стоит забывать и о возможных трудностях. С нашей точки зрения, в такой ситуации фактически возникает поле для столкновения родительских и врачебных представлений о течении и терапии заболевания ребенка. Эти столкновения потенциально могут в значительной степени осложняться в связи с тем, что каждая из сторон – родители и специалисты – обладают собственной уникальной информацией (опытом) и в зависимости от степени и уровня личностной состоятельности могут практически исключать из рассмотрения альтернативную позицию. Поле адекватного понимания наличной ситуации при этом может быть нарушено как личностными установками матери и врача, так и характером их взаимодействия.

По нашим наблюдениям, при конфликтных вариантах взаимодействия родителей хронически больных детей со специалистами типичной является реакция стигматизации близких больного со стороны медицинского персонала. Специалисты часто начинают описывать родственников как неадекватных, охотно используя ярлыки для интерпретации поведения последних. В наркологии в качестве такого ярлыка часто выступает термин «созависимость» (см. 1.6).

Со стороны родителей конфликт может заканчиваться отказом от лечения у специалиста, поиском нового врача и формированием предубеждений против определенных методов лечения.

Исследование, проведенное J. S. Coffey, подтверждает приведенные выше данные о том, что хроническое заболевание ребенка является выраженным психотравмирующим событием как для его родителей, так и для всей семьи, вызывая переживание острого стресса в момент постановки диагноза и оказывая хроническое стрессовое воздействие в дальнейшем.

Глубокое понимание ситуации, складывающейся в жизни семей с хронически больными детьми, демонстрирует M. D. Jerrett (1994), которая отмечает, что появление в семье хронически больного ребенка требует от родителей не только действий, направленных на обеспечение ухода за ним, но и коренной перестройки их собственного «Я». При этом родители испытывают значительные трудности в осознании и принятии новой действительности, что сопровождается выраженными эмоциональными реакциями (агрессией, тревогой, беспомощностью и т. д.), которые порой трудно выразить общепринятыми терминами. Автор особо подчеркивает, что родители таких детей постоянно находятся в процессе обучения, постепенно овладевая навыками заботы о собственных детях на основе полученного ими жизненного опыта, что вступает в противоречие с «широко распространенным предположением о том, что семья является пассивным реципиентом мнения экспертов» (Jerrett, 1994, p. 1055).

Анализируя гендерные особенности переживания родственниками хронической болезни ребенка, многие исследователи отмечают, что хронический стресс, испытываемый близкими, в большей степени проявляется у матерей, отражаясь в выраженной депрессии, эмоциональном напряжении, более выраженном снижении показателей соматического здоровья (Bouma, Schweitzer, 1990; DeMyers, 1979; Kas ari, Sigman, 1997; Koegel, Schreibman, Loos, 1992; Seltzer, Greenberg, Floyd F. [et al.], 2001; Wolf, Noh, Fisman, Speechley, 1989; Sanders, Morgan, 1997).

Исследование родителей детей, больных аутизмом, проведенное R. P. Hastings, H. Kovshoff, N. J. Ward [et. al.] (2005) показало, что матери и отцы таких детей испытывают одинаковый уровень стресса, однако матери демонстрируют более выраженное снижение уровня психического здоровья, в частности, выраженную депрессивную симптоматику. Авторы отмечают, что родительское благополучие/ неблагополучие взаимосвязано не только с функционированием больного аутизмом ребенка, но также и с психическим здоровьем супругов. Так, анализ корреляций показал, что стресс, испытываемый матерями, взаимосвязан с проблемами в поведении их ребенка и депрессией их партнера. Стресс, испытываемый отцами, напротив, не был связан с особенностями функционирования их детей, но напрямую зависел от депрессии и тревоги супруги. Анализируя эти данные, R. P. Hastings [et. al.] пришли к выводу, что депрессия у матери или отца является предиктором стресса у их партнера. Авторы предполагают, что этот феномен обусловлен нарушением супружеской поддержки. Если стресс обычно уменьшается, когда супруг/супруга ожидает поддержку в будущем от партнера, то в том случае, если партнер находится в депрессивном состоянии, этот механизм может быть менее доступен.

Матери и отцы детей с нарушениями развития используют различные стратегии совладания со стрессом (Essex, Seltzer, Krauss, 1999; Gavidia-Payne, Stoneman, 1997).

Отцы в большей степени склонны справляться с проблемами, избегая непосредственного контакта с ребенком, вовлекаясь в другие виды активности, не связанные с непосредственным уходом за ним. Например, отцы стремятся избежать ежедневного стресса, проводя больше времени на работе (McGrath, Huff, 2003). При этом они остро переживают чувство вины, утраты, обеспокоены тяжестью стресса, который испытывают их жены (Голубева, 2006). Специфика переживаемого отцами стресса связана с материальными тяготами, возникающими в связи с необходимостью затрат на лечение, визиты врачей и госпитализацию, особенно если мать вынуждена была бросить свою работу и принять на себя ответственность по ежедневному уходу за больным (Katz, Krulik, 1999). Исследования показывают, что финансовые вопросы являются непрерывным источником стресса для отцов, имеющих хронически больного ребенка (Goble, 2004). Отцы также сообщают о том, что чувствуют себя «забытыми родителями», потому что они часто не столь включены в заботу о ребенке, как матери (Sterken, 1996).

Матери детей-инвалидов, как правило, в значительно большей степени вовлечены в деятельность по уходу за ребенком по сравнению с отцами (Konstantareas, Homatidis, 1992), сильнее аффектированы их поведенческими проблемами (Hastings R. P. [et al.], 2005). Некоторые авторы отмечают усиливающуюся симбиотическую связь, чаще всего матери (или бабушки) с ребенком (Заборина, 2007).

Е. Г. Бабич (2011) определяет состояние родителей хронически больных детей как ведущее к созависимости, отмечая, что ограничение в состоянии здоровья личности является системной социально-психологической дисфункцией, затрагивает всех членов семьи, но в первую очередь мать.

Таким образом, исследуя психологические последствия, переживаемые семьей в связи с появлением хронически больного, большинство авторов подчеркивают значительное негативное влияние хронического стресса, обусловленного болезнью близкого, на всех членов семьи. Это влияние затрагивает различные уровни личностного и семейного функционирования, проявляясь в виде эмоционально негативных переживаний, вплоть до возникновения тревожно-депрессивных расстройств у членов семьи, нарушениях структуры и функций семьи, а также изменении характера взаимодействия семьи с макросоциальными системами.

В то же время существуют исследования, говорящие о том, что родственники хронически больных, в частности, родители детей-инвалидов, могут испытывать не только негативные, но и позитивные последствия, находясь в ситуации прологированного стресса, обусловленного болезнью близкого (Finzi-Dottan, Triwitz, Golubchik, 2011; Hastings, Taunt, 2002; King, 2000; Scorgie, Sobsey, 2000; Taunt, Hastings, 2002).

В результате борьбы с отрицательными жизненными событиями и неблагоприятными ситуациями члены семьи могут улучшить свои отношения с окружающими, понять и проявить свои сильные стороны, изменить приоритеты и ценности (Joseph, Linley, 2006; Linley, Joseph, 2004). Для определения этого процесса в литературе обычно используют термины «посттравматический рост» («post traumatic growth»), «обусловленный стрессом рост» («stress-related growth»), «рост после несчастья» («growth following adversity») (Calhoun, Tedeschi, 2004; Joseph, Linley, 2008; Park, Helgeson, 2006).

На основе анализа различных исследований, посвященных родителям детей с нарушениями в развитии, R. P. Hastings и H. M. Taunt выделили ряд позитивных компонентов опыта, переживаемого в таких семьях. Например, болезнь ребенка может восприниматься родителями как: возможность учиться и развиваться; фактор, способствующий укреплению семьи и/или брака; событие, дающее ощущение цели в жизни; возможность развития новых навыков, способностей или карьерного роста; возможность стать более хорошим человеком (более терпимым и способным к состраданию, менее эгоистичным); фактор, способствующий увеличению силы личности или уверенности в себе; возможность расширить круг социального общения; возможность духовного роста; возможность изменить взгляд на жизнь (например, прояснить, что в жизни наиболее важно); возможность проживать каждый день максимально полно (Hastings, Taunt, 2002).

Аналогичные данные приводят K. Scorgie и D. Sobsey (2000), отмечая, что некоторые родители ощущают улучшение супружеских отношений, проявляющееся в большей сплоченности семьи в ситуации необходимости ухода за больным ребенком, улучшении коммуникативных навыков, способности договариваться при решении сложных задач, обусловленных его болезнью.

Поскольку семейный кризис, связанный с болезнью близкого, может приводить как к позитивным, так и к негативным последствиям, исследователи активно изучают протективные факторы, способствующие положительному исходу такого кризиса.

Исследуя предикторы личностного роста у родителей детей с дефицитом внимания/гиперактивностью, R. Finzi-Dottan, Y. S. Triwitz и P. Golubchik (2011) пришли к выводу, что эмоциональный интеллект (emotional intelligence) является главным предиктором роста, обусловленного стрессом. Авторы подчеркивают, что это психологическое образование в наибольшей степени способствует совладанию с хроническим напряжением в ситуации болезни ребенка. При этом под эмоциональным интеллектом понимается способность чувствовать и понимать эмоции, интегрировать их, облегчая мыслительный процесс, а также возможность регулировать собственные эмоции, что, в свою очередь, способствует сопереживанию и улучшает совладание в конфликтных ситуациях.

Высокий уровень эмоционального интеллекта позволяет родителям гиперактивных детей регулировать эмоции по отношению к ним. Авторы отмечают, что в большинстве случаев такие родители испытывают амбивалентные чувства. Кроме того, высокий уровень эмоционального интеллекта позволял родителям использовать эмпатическое мировоспрятие и адаптивные копинги в конфликтных или напряженных ситуациях. Преодоление трудностей, с которыми они столкнулись как родители, и обусловливало их личный рост.

A. Gupta, N. Singhal (2004) отмечают, что позитивное восприятие ситуации может рассматриваться как протективный фактор при воздействии стресса, обусловленного болезнью ребенка, на членов его семьи. Положительная эмоциональная реакция способствует поддержанию психологических и физических ресурсов во время стресса, действует как буфер против неблагоприятных физиологических последствий стрессового напряжения и предохраняет от развития клинической депрессии. В том случае, если родители акцентируют внимание на положительных аспектах семейного кризиса, обусловленного болезнью ребенка, минимизируя ограничения и проблемы, связанные с болезнью, возрастает возможность как личностного роста, так и развития всей семьи. Позитивное восприятие формируется при прохождении информации о происходящем через так называемый фильтр – «семейную схему», включающий убеждения, разделяемые членами семьи, значения и ценности, которые развивает семья, чтобы координировать паттерны собственного взаимодействия и следовательно, справляться или приспосабливаться к наличной жизненной ситуации. «Семейные схемы», позволяющие членам семьи сфокусироваться на позитивных значениях при оценке потенциального стрессора, помогают им поддерживать общий позитивный взгляд на события и, таким образом, лучше справляться с проблемами.

Исследование семей, где ребенок страдает церебральным параличом, проведенное S. Bhan, D. Mehta и Y. Chhaproo (1998), показало, что, независимо от экономического статуса семей, оптимизм (позитивное восприятие ситуации) и религиозность матери выступали в качестве протективных факторов, препятствующих возникновению чрезмерного стрессового напряжения и повышающих способность матери совладать с трудностями, обусловленными болезнью ребенка.

Среди факторов, способствующих личностному росту родителей хронически больных детей, также выделяют социальную поддержку. В частности, участие родителей в группах самопомощи и психообразовательных программах повышает уровень позитивного восприятия ими собственных больных детей, способствует формированию уверенности в собственных силах, повышает семейную устойчивость к стрессу (Singer, Marquis, Powers [et al.], 1999).

Распространенными являются исследования защитных механизмов и совладающего поведения у членов семьи хронически больного.

По мнению М. С. Голубевой (2006), событие в семье, когда у ребенка диагностируется тяжелое нарушение зрения или слуха, является для родителей сильной жизненной травмой с тяжелыми негативными переживаниями и трудностями, свойственными экстремальному стрессу. В ходе жизненного цикла семьи стресс снижает свою силу, но не исчезает совсем. Он приобретает характер хронического с ежедневными, неисчезающими трудностями и переживаниями, наличием выраженных защитных механизмов в поведении. Негативные переживания сохраняют свое значение и при осознанно оцениваемых родителями позитивных переживаниях.

Е. Г. Бабич (2011) отмечает, что особенности совладающего поведения родителей, воспитывающих детей с ограниченными возможностями здоровья, обусловлены действием ряда факторов, среди которых центральное место занимает хронический стресс. Стратегии совладающего поведения у таких родителей характеризуются преобладанием базовых пассивных стратегий совладания, в частности, стратегии избегания и пассивной стратегии поиска социальной поддержки. У данной категории родителей наблюдается депривация личностных (эмпатия, самоконтроль, аффиляция – способность к восприятию социальной поддержки) и средовых (оказание различных видов социально-психологической поддержки) ресурсов.

Исследуя матерей детей, больных серповидно-клеточной анемией, S. A. Hill (1994) описал свойственные им различные стратегии преодоления. В качестве таких стратегий могли выступать: поиск информации о болезни; совершенствование форм наблюдения и ухода за ребенком, прежде всего, касающихся симптомов болезни; сокращение последствий стигматизации и попытка установления ощущения контроля; положительное переосознание, заключающееся в переосознании потери и признании других положительных качеств больного члена семьи; религия как совладание, при котором стрессовая ситуация рассматривается как часть духовного роста.

Изучению стрессовых и травматических факторов у родственников больных с различными аддиктивными расстройствами посвящен целый ряд исследований.

Еще в ранних работах в качестве постоянно действующего стрессора описывается сам процесс адаптации семейной системы к болезни близкого. Родственники больного вынуждены постоянно приспосабливаться к ситуации, корректируя свою ролевую позицию в зависимости от того, в какой фазе абстиненции или употребления находится больной. Постоянные колебания больного между трезвостью и употреблением, как правило, характерные для начального периода развития зависимости от психоактивных веществ, приводят семейную систему в состояние нарушенного равновесия, что обусловливает выраженное расстройство ее функционирования (Downs,1982).

Члены семьи испытывают постоянный стресс от ролевой неопределенности (ролевого беспорядка – role confusion), возникающей в связи с непредсказуемостью поведения больного зависимостью от ПАВ, а соответственно, неопределенности, возникающей при оценке его способности к выполнению родительских и супружеских обязанностей (Sher, 1991; Jackson, 1954; Nardi, 1981; Wilson, Orford, 1976; Wiseman, 1975). Важно подчеркнуть, что трансформация отношений затрагивает как родительско-детскую, так и супружескую подсистему семьи.

Исследования показывают, что необходимость постоянной адаптации в ситуации ролевой неопределенности является постоянным источником стресса, особенно для жен больных, которые вынуждены принимать на себя основную часть ответственности за выполнение родительских и некоторых других функций мужа (Esser, 1971; Wiseman, 1975). Обращает внимание то, что в ранних работах исследователи опираются на жестко фиксированную полоролевую модель семейного взаимодействия, когда такие обязанности, как обеспечение семьи, поддержание дисциплины, принятие решений относят к прямым обязанностям мужа.

Неспособность супруга выполнять возложенные на него обязанности приводит к формированию новой семейной системы, характеризующейся гиперфункциональностью жены, в то время как больному зависимостью от ПАВ мужу присваивается статус ребенка. Жены больных, как правило, предпочитают гиперфункциональность постоянной фрустрации в связи с необходимостью адаптации к ролевой неопределенности. Такое положение ролей способствует достижению равновесия в семейной системе, которое будет нарушаться в ответ на попытку обратного перераспределения ролей, связанную с периодом трезвости мужа. В этой связи жена может отказываться оставить свои новые обязанности, препятствуя такому перераспределению (Downs, 1982).

Непоследовательность и противоречивость родительской ролевой позиции и требований приводит к тому, что дети пытаются предугадывать их, основываясь на собственных представлениях, а также выполнять родительскую роль, что лишь усиливает ролевую неопределенность и конфликты (Nardi, 1981).

W. R. Downs (1982) предполагает, что основным источником стресса для близких является неопределенность ролевых ожиданий и их разбалансированность, вызванная чередованием фаз трезвости и интоксикации больного. Автор подчеркивает, что выраженность стресса, переносимого близкими на ранних стадиях алкоголизма, зависит от частоты перемены фаз трезвости/интоксикации у конкретного больного, когда жена и остальные члены семьи должны сначала привыкать к употребляющему, а затем к трезвому родственнику. На более поздних стадиях зависимости, когда употребляющий член семьи преимущественно находится в состоянии интоксикации, в семье может быть достигнуто определенное, пусть и патологическое, равновесие, которое ведет к снижению стресса в семье.

Более схематично процесс адаптации семьи к алкоголизации близкого представлен в описанной W. R. Downs (1982) модели протекания кризиса в семье больного алкоголизмом, разработанной им на основе уже упоминавшейся теории кризисов R. Hill (1949, 1958). Автор выделяет четыре стадии протекания кризиса: начало кризиса, дезорганизация, идентификация алкоголизма, реорганизация.

Начало кризиса в семье больного алкоголизмом обусловлено тем, что неопределенность, связанная с колебаниями между абстиненцией/интоксикацией, начинает оказывать значимое воздействие на уровень семейной организации. Возникает ролевая неопределенность и нарушаются границы между подсистемами, поскольку отец начинает занимать промежуточное положение между взрослым и ребенком и не справляется со своими супружескими обязанностями.

На стадии дезорганизации смена ролей еще более усиливается. Кроме того, возникают дополнительные источники стресса, связанные с социальным неблагополучием и насилием в семье. Семья ощущает возрастание проблем, но отказывается признать пьющего члена семьи алкоголиком, поддерживая веру в трезвого супруга/отца. Стадия дезорганизации продолжается до того момента, когда семья уже не может функционировать без существенного преобразования.

Следующая стадия адаптации семьи к алкоголизации близкого связана с идентификацией болезни родственника. На этой стадии члены семьи начинают идентифицировать своего близкого как больного алкоголизмом. До того момента, как семья определит пьющего члена семьи как алкоголика, при попытке установления равновесия семья ориентируется на образ трезвого отца/мужа. При этом семейные интеракции направлены на то, чтобы остановить или уменьшить употребление им алкоголя. В том случае, если семья идентифицирует пьющего члена семьи как алкоголика, при попытке установить равновесие в семейной системе ориентиром будет являться образ пьющего отца/мужа. В таком случае жена может практически полностью взять на себя выполнение родительских и прочих обязанностей мужа (гиперфункциональность) и вытеснить его из родительской и супружеской подсистемы.

Реорганизация может проходить через многократное возвращение к стадии дезорганизации, когда члены семьи снова и снова будут нуждаться в уточнении сделанного ими определения мужа/отца в качестве алкоголика. Больной, в свою очередь, может препятствовать реорганизации и установлению равновесия в семье, предпринимая попытки сохранить трезвость. В том случае, если больному алкоголизмом удается достичь длительной ремиссии, семья может прийти к новому уровню организации, в которой муж/отец способен выполнять свои функции. Однако данная организация семейной системы будет отличаться от предалкогольной. Если больному все же не удается сохранять трезвость, то он, как правило, полностью исключается из родительской и супружеской подсистемы, а логическим завершением этого процесса является либо развод, либо формирование отдельного (изолированного) пространства для больного члена семьи. На данной стадии члены семьи принимают решение, в какой степени они хотят включить/исключить больного алкоголизмом из семейного функционирования. Этот процесс, как правило, сопровождается выраженным чувством вины за то, что «сдались», «не сумели помочь». При этом драматичность происходящего значительно усиливается под влиянием стигматизации.

Несмотря на кажущуюся специфичность для клиники алкоголизма, описываемые тенденции обнаруживают черты сходства с семейными трансформациями, описанными в исследованиях P. Boss и B. A. Couden (2002) у семьей с дементными больными, которые, несмотря на свое физическое присутствие, постепенно теряют эмоциональную и психологическую доступность для семьи. Как в одних, так и в других семьях возникает диссонанс между физическим присутствием больного члена семьи и его неспособностью выполнять свои ролевые функции. При этом семейная система испытывает значительное стрессовое напряжение, связанное с необходимостью приспосабливаться к неоднозначности роли больного члена семьи и возникающей ролевой неопределенности.

Таким образом, сходная морбидная динамика семейных взаимоотношений наблюдается как при аддиктивных расстройствах, так и при других видах психической и соматической патологии, имеющих хроническое течение. Фактически процесс трансформации отношений в семьях с хронически больным можно выразить схемой: активное реагирование членов семьи на болезнь – постепенно нарастающее пассивно-безразличное отношение к больному – формирование внутрисемейной изоляции больного члена семьи (Психиатрия, психосоматика, психотерапия / под ред. К. П. Кискер, 1999).

Модель стресса и копинга (Jackson, 1954) связывает наличие расстройств у жен больных алкоголизмом с переживаемым ими хроническим стрессом. Автор выделяет следующие стадии копинга, которые семья проходит при развитии алкоголизма у одного из ее членов: 1) отрицание проблемы; 2) попытки контролировать ситуацию; 3) ощущение безнадежности и хаоса; 4) попытка поддержать стабильное семейное функционирование при наличии больного алкоголизмом члена семьи; 5) попытка избежать проблем посредством развода с алкоголизирующимся супругом; 6) попытка организовать и поддержать семью, исключив взаимодействие с больным алкоголизмом; 7) реорганизация, возвращение больного алкоголизмом в семью в том случае, если он прекращает пить. При этом жены больных алкоголизмом, по мнению Jackson, активно пытаются совладать с алкоголизмом своих супругов.

C. Hurcom, A. Copello, J. Orford (2000) описали трехфакторную кросс-культуральную модель копинга, характерного для жен больных алкоголизмом: 1) вовлеченность в жизнь больного, проявляющаяся в ассертивном, контролирующем, эмоциональном и поддерживающем поведении, направленном на борьбу с недугом мужа;

2) терпимость к алкоголизации, включающая самопожертвование и бездеятельность со стороны жены; 3) «отказ», когда жена избегает алкоголизирующегося мужа и переключается на независимую деятельность. Такой тип совладающего поведения как терпимость к алкоголизации и «отказ», как правило, имеют негативные последствия для семьи и связаны с высоким уровнем депрессии у не страдающих алкоголизмом жен, более выраженном употреблением ими алкоголя и более частыми спорами между супругами. Кроме того, данные копинги связаны с более низкими показателями ремиссии у мужей, тогда как ассертивное антиалкогольное послание со стороны жены ассоциируется со снижением алкоголизации у зависимого супруга. Таким образом, конфронтационное, но все же поддерживающее копинг поведение со стороны жены способствует наиболее благоприятному прогнозу течения заболевания у мужа.

Аналогичную модель приводит Е. В Загородникова (2013). Так, согласно описанной ею модели «стресс-копинг-здоровье» (stresscoping-health model), проблемы, связанные с употреблением психоактивных веществ, являются стрессогенными для родственников и часто приводят к появлению чрезмерного напряжения и нарушениям физического и/или психического здоровья. Структура копинг-стратегии включает три фактора: вовлеченность (поглощенность), бездействующую толерантность, отстраненность. Обращает на себя внимание, что, по мнению автора, ни одна из этих поведенческих линий не является конструктивной и требует направленной психокоррекционной работы.

В последнее время широкое распространение за рубежом получила модель SSCS (stress-strain-coping-support/стресс-напряжение-совладание-поддержка) (Orford [et. al.],1998), которая рассматривает близкие родственные отношения с аддиктом в качестве выраженного стресс-фактора, оказывающего продолжительное (хроническое) воздействие на близких больного. В результате такого стрессового воздействия родственники аддикта испытывают значительное напряжение, проявляющееся в форме физических и/или психических расстройств. Авторы подчеркивают, что высокий уровень социальной поддержки, предоставляемой в форме эмоциональной поддержки, информирования и материальной помощи, является важным ресурсом для членов семьи аддиктивного больного, оказывая положительное влияние на их способность совладать с наличной жизненной ситуацией, а также физическое и психическое здоровье (Orford, Copello, Velleman, Templeton, 2010a).

Обобщая данные, полученные в ходе ряда исследований, посвященных изучению близких родственников наркозависимых (матерей, отцов, жен, мужей, сестер, братьев, взрослых сыновей и дочерей), J. Orford, R. Velleman, A. Copello et al. (2010b) описали типичные переживания людей, находящихся в тесном взаимодействии с аддиктивными больными. Авторы выделяют различные факторы, оказывающие значительное стрессовое воздействие на членов семьи наркозависимого, отмечая, что одним из наиболее значимых аспектов является «крах надежд» в сфере значимых отношений личности (отношений с близким, страдающим аддиктивной патологией). Такой «крах» связан с трансформацией отношений, обусловленной болезнью близкого. Среди ключевых элементов наличной семейной ситуации, приводящих к переживанию выраженного стресса родственниками больных наркоманией, J. Orford и его коллеги приводят следующие: взаимоотношения с больным наркоманией становятся неприятными, а иногда агрессивными; конфликты, связанные с деньгами и имуществом; переживание неуверенности (uncertainty) родственниками больного, а также переживание тревоги и беспокойства за своих близких; угрожающая семейная атмосфера.

Авторы также приводят ряд нарушений физического и психического здоровья, появление которых родственники наркозависимых атрибутируют воздействию хронического стресса, обусловленного болезнью близкого. Среди таких нарушений J. Orford и его коллеги выделяют:

расстройства сна и усталость — например, бессонница, увеличение продолжительности сна (иногда сон до двух суток), трудности засыпания, пробуждение в холодном поту, невозможность встать с постели, чувство усталости и изнуренности, ощущение утомления от всего происходящего в семье;

употребление психоактивных веществ – например, курение, употребление алкоголя, наркотиков, увеличение доз прописанных психотропных препаратов;

расстройства пищевого поведения, изменения веса — например, переедание в ситуации нервного напряжения, потеря аппетита и пренебрежение едой, изменение и потеря веса;

психологические симптомы — например, снижение концентрации внимания, беспокойство и паника, депрессия, суицидальные мысли;

физические симптомы — например, анемия, головные боли, невралгия, боль в спине, «боли», гипертония, астма, потеря волос, проблемы с функционированием желчного пузыря, одышка, учащенное сердцебиение, диарея, мигрень, зуд;

ухудшение здоровья в целом — например, ощущение плохого самочувствия, состояния упадка, собственной хрупкости, преждевременного старения, пренебрежение к самому себе.

В своем исследовании авторы отмечают, что наиболее тяжелые проявления напряжения (в форме физических и/или психических расстройств) выявляются у матерей аддиктов.

Описывая стратегии совладания, используемые родственниками аддиктов, J. Orford, R. Velleman, A. Copello [et al.] (2010b) выделяют три основных тенденции: попытки примириться с употреблением психоактивных веществ аддиктивным родственником (putting up with it); попытки противостоять употреблению (standing up to it); отступление и обретение независимости (withdrawing and gaining independence). Каждая позиция, в свою очередь, может быть описана более конкретными паттернами реагирования. Один и тот же человек, вовлеченный во взаимодействие с аддиктивным больным, может использовать сочетание различных стратегий совладания. В то же время границы между представленными способами совладания авторы предлагают рассматривать в качестве потенциальных зон конфликта или областей, связанных с дилеммой о том, как реагировать на сложившуюся ситуацию.

J. Orford [et al.] особо подчеркивают, что все выявлямые у родственников способы совладания являются естественной реакцией психически здоровых людей в очень трудной жизненной ситуации. В том случае, если во внимание принимаются все обстоятельства наличной жиненной ситуации близких аддикта, применению ими того или иного способа совладания всегда можно найти здравое объяснение. Противопоставляя модель SSCS концепции созависимости, исследователи отмечают, что «это слишком легко, не понимая обстоятельств, наклеивать членам семьи ярлык “созависимый”, или резистентный к изменениям» (Orford, R. Velleman, A. Copello [et al.], 2010b, p.16).

Некоторые авторы подчеркивают сходство расстройств, выявляемых у членов семьи аддиктивных больных, с симптомами посттравматического стрессового расстройства (ПТСР). Так, J. McKearn (1988) описывает и тех и других как подвергшихся воздействию интенсивного и продолжительного стресса без возможности переработки испытываемых эмоциональных переживаний. В качестве сходной симптоматики выступают такие характеристики, как депрессия, изоляция, приступы гнева, избегание чувств, чувство вины за выживание, реагирование тревогой, нарушения сна/ночные кошмары, навязчивые мысли.

Следует отметить, что ПТСР представляет собой четко очерченное расстройство – F43.1 (по МКБ-10). Посттравматическое стрессовое расстройство диагностируется при соответствии состояния следующим критериям:

1) глубокое отчаяние;

2) стойкие непроизвольные чрезвычайно живые воспоминания (fl ash-backs) перенесенного;

3) избегание ситуаций, напоминающих стрессовую;

4) один из нижеследующих двух признаков:

а) частичная или полная амнезия важных аспектов перенесенного стресса;

б) наличие не менее двух из нижеследующих признаков повышенной психической чувствительности и возбудимости:

– нарушения засыпания, поверхностный сон,

– раздражительность или вспышки гневливости,

– снижение сосредоточения,

– повышенный уровень бодрствования,

– повышенная боязливость;

5) за редким исключением, соответствие критериям 2–4 наступает в пределах 6 месяцев после экспозиции стресса или по окончании его действия.

Бесспорно, у родственников аддиктивных больных можно обнаружить последствия плохо переработанных психотравматических переживаний, в том числе и непосредственно не связанных с актуальной жизненной ситуацией. Однако сведение таких переживаний родственников аддиктивных больных исключительно к симптоматике ПТСР не представляется правильным.

Хроническая болезнь одного из членов семьи оказывает сильное психотравмирующее воздействие на окружающих его близких. В литературе отмечается, что стресс, обусловленный болезнью близкого, может проявляться на разных уровнях функционирования семьи и неизбежно приводит к трансформации всей семейной системы в связи с ее адаптацией к длительной, а порой и чрезмерной нагрузке. При этом специфика и выраженность переживаемой родственниками больного стресс-нагрузки оказывается тесно связана с ролевой позицией членов семьи.

В клинике аддиктивных расстройств среди многочисленных стресс-факторов, обусловленных хроническим заболеванием (пребывание в эмоционально перегруженных ситуациях; финансовые трудности, возникающие вследствие необходимости оплаты медицинских услуг; отсутствие свободного времени из-за необходимости ухода за больным членом семьи и возникающая вследствии этого социальная изоляция), особую роль играет выраженная психотравматизация. Во многом эта психотравматизация связана с общественной стигматизацией как самих больных, так и их близких.

Сама адаптация семьи к аддикции близкого часто может стать источником стресса для ее членов, усугубляя последующую деформацию отношений и усиливая воздействие стресс-факторов. Попытки семьи адаптироваться к болезни близкого неизбежно проявляются в перестройке существующих семейных взаимоотношений, в частности семейных ролей. При этом в качестве самостоятельных и постоянных источников стресса выступают как гиперфункциональность членов семьи, принимающих на себя обязанности больного, так и существующая у них необходимость постоянной адаптации в ситуации ролевой неопределенности. Такая неопределенность обусловлена самим характером болезни (чередованием фаз трезвости/интоксикации), а также фактором неопределенного прогноза заболевания.

В качестве дополнительных специфичных для аддиктивных семей источников стресса выступает социальное неблагополучие и насилие в семье.

В литературе отмечается значительное сходство процессов, возникающих в семье под влиянием стрессовой нагрузки, при различных видах патологии у одного из родственников. Независимо от того, идет ли речь о психическом заболевании или соматическом расстройстве, врожденном дефекте или приобретенной патологии, стресс, испытываемый родственниками больных, приводит к типологически сходным преобразованиям семейной системы.

Вместе с тем, с нашей точки зрения, такое внешнее сходство часто затушевывает глубинные процессы, происходящие в семьях больных. В этой связи представляется необходимым дифференцировать явления в семьях, где один из членов имеет выраженный соматический дефект (например, необратимые нарушения в развитии), и феномены в семьях, имеющих так называемого «идентифицированного пациента» (подробнее см. п. 1.4.3).

Несмотря на всю сложность картины, при выраженных соматических дефектах речь идет, прежде всего, о семейных преобразованиях, направленных на совладание с негативом, сопряженным с болезнью близкого, его объективной дисфункциональностью и беспомощностью. Часто присутствующая в таких ситуациях «вторичная выгода» от болезни, даже при широкой трактовке этого понятия, не играет основной роли в характере семейного ответа на стрессовую нагрузку. Здесь мы имеем дело с семейным кризисом, вызванным болезнью и потенциально сопряженным как с регрессом, так и с личностным и семейным ростом.

При преимущественно психосоматически (психогенно) обусловленных расстройствах (с которыми обычно связывают концепцию «идентифицированного пациента») сама болезнь одного из членов семьи может рассматриваться как важный фактор, препятствующий распаду семьи. Болезнь здесь, по сути, является регрессивным выражением семейного кризиса. В этом случае сопряженная с ней деятельность родственников, направленная на ее преодоление, выступает в качестве фактора, заполняющего собой «пустоту» семейных отношений. Другими словами, мы сталкиваемся с семейным кризисом, способствующим возникновению болезни у одного из членов семьи, иллюзорно компенсирующей отсутствие подлинных отношений.

В реальной жизни существует множество переходных форм между семейным кризисом, приводящим к болезни одного из членов семьи и хронической болезнью близкого, запускающей семейный кризис вследствие чрезмерной стрессовой нагрузки на родственников. Так, например, существующая инвалидность или болезнь ребенка формирует ту стрессовую нагрузку, которая сама по себе может способствовать развитию семейного кризиса, однако может выступать и в качестве смыслообразующей мотивации при наличии предпосылок к независимо развивающемуся, то есть имеющему другую природу кризису семьи, связанному с личностной незрелостью ее членов. Равно как и совместная деятельность членов семьи, необходимость их личной и семейной самоидентификации в условиях психосоматического заболевания ребенка (даже если последнее изначально представляет собой компенсацию семейной дисгармонии) может способствовать соответствующему личностному и семейному прогрессу, то есть являться по своей сути конструктивной.

При патологических зависимостях несомненно наличествующий «психосоматический компонент», обычно концептуализирующийся как «созависимость», сосуществует с реальным биологически обусловленным процессом прогрессирования болезни, развивающимся подчас независимо от тех или иных влияний окружения и формирующим объективно сложную ситуацию как для отдельных родственников, так и семьи в целом. Личностная активность родственников, направленная на совладание с часто объективно сложной, травмирующей ситуацией болезни, с нашей точки зрения, не должна игнорироваться и пониматься лишь как выражение «созависимости» (реализации потребности в разрешении неосознанных внутриличностных конфликтов). Недооценка хронической стрессовой нагрузки может вести к неверному толкованию как всей семейной динамики, так и переживаний, отмечаемых у отдельных родственников больных.

Для систематического учета негативных последствий воздействия хронического стресса, обусловленного болезнью одного из членов семьи на его близких, еще в 50-е годы прошлого столетия возникла концепция «бремя семьи».

1.2. «Бремя семьи»

Жизненная ситуация, складывающаяся в семьях, столкнувшихся с проблемой болезни близкого, может рассматриваться в рамках концепции «бремя семьи», акцентирующей внимание на разнообразных трудностях, неизбежно возникающих у тех, кто опекает больного члена семьи (Biegel, Sales, Schulz, 1991).

Впервые термин «бремя семьи» (burden on the family) упоминает американская социолог M. Treudley (Treudley, 1946). Автор определяет «бремя семьи» как комплекс негативных последствий, связанных с заботой о психически больном члене семьи. Необходимость ежедневного ухода за больным, как правило, связана с неизбежными объективными ограничениями профессиональной деятельности и социальной активности, дополнительными финансовыми расходами, нарушением повседневного семейного функционирования у его родственников.

Для обозначения широкого спектра объективных трудностей, возникающих у близких в результате наличия тяжелого хронического заболевания у одного из членов семьи, используют термин объективное бремя. Субъективное восприятие родственниками тяжести и обременительности ситуации, подразумевающее собственную оценку своих переживаний, а также негативное психологическое влияние, оказываемое заболеванием члена семьи на его родственников, относят к субъективному бремени (Hoenig, Hamilton, 1966).

Существует некоторая общность компонентов объективного бремени, переносимого семьями, в которых один из членов страдает хроническим психическим или физическим расстройством или имеет нарушения в развитии (Lefley, 1989). Различные исследователи отмечают, что родственники таких больных часто испытывают финансовые трудности в связи с экономической зависимостью пациента и необходимостью оплачивать медицинские счета (Clark, Drake, 1994; Franks, 1990), сталкиваются с нарушением привычного ритма домашнего функционирования, вынужденным сокращением социальной активности, изменением взаимоотношений с друзьями и родственниками, а также пренебрежением другими, не страдающими заболеванием членами семьи, в связи с необходимостью осуществлять опеку за больным (Creer, Sturt, Wykesin, 1982; McCubbin, Nevin, Cauble [et al.], 1982; Black, Cohn, Smull, Criles, 1985; Lefley, 1989; Platt, Weyman, Hirsch, Hewitt, 1980).

Среди компонентов субъективного бремени выступают такие, такие как: беспокойство за состояние здоровья, безопасность и будущее больного члена семьи, переживания, связанные с необходимостью контроля за приемом лекарств (Hadryś, Adamowski, Kiejna, 2011; Rose, Mallinson, Gerson, 2006). Для пожилых родителей хронически больных детей характерно беспокойство о том, что будет с их больным ребенком после их смерти (Lefley, 1987).

Специфика объективного и субъективного бремени близких больного, страдающего психическими расстройствами, по мнению Н. P. Lefley (1989), связана с особенностями течения данных нарушений, которые, безотносительно к диагностической категории, характеризуются цикличной сменой периодов обострения и ремиссии, сопровождающихся паттернами надежды и разочарования у членов семьи. Автор подчеркивает, что близкие больного испытывают особенно выраженное влияние стрессоров в периоды критических обострений, когда они вынуждены взаимодействовать со службами скорой помощи или полиции, интеракции с которыми часто оказываются фрустрирующими, сбивающими с толку и оскорбительными для близких больного. Неспособность больного выполнять ролевые ожидания, его деструктивное поведение, трудности госпитализации (например, процедура принудительного помещения в психиатрическую больницу) и отсутствие альтернативных способов оказания помощи психически больным, может, по мнению Н. P. Lefley, приводить к своеобразному противостоянию родственников и больного.

Негативные эмоции по отношению к страдающему психическим заболеванием близкому, относящиеся к субъективному бремени, могут проявляться в виде недовольства, гнева, раздражения, депрессии, восприятия болезни близкого и его поведения как препятствия в жизни и вести к общему эмоциональному дистрессу у его родственников (Gamache, Fisher, Tessler, 1991; Kreisman, Simmens, Joy, 1987). Такие переживания у родственников больного часто сопровождаются чувствами вины и стыда, эмоциональным напряжением и истощением, тревожными и депрессивными реакциями, гореванием по поводу утраты преморбидной личности больного и существовавших до болезни отношений (Hou, Ke, Su [et al.], 2008; Noh, Turner, 1987; Lefley, 1989).

Чаще всего переживания, обусловленные болезнью близкого, связывают исключительно с наличием негативных эмоций, однако ряд авторов подчеркивает позитивные моменты, возникающие в процессе ухода за больным. Так, например, опекающий больного (caregiver) может испытывать удовольствие от совместного времяпрепровождения с последним, гордость в связи с длительно поддерживаемыми с больным отношениями или чувствовать себя значимой частью в жизни близкого (Greenberg, Greenley, Benedict, 1994; Tessler, Gamache, 1995). В определенном смысле крайнюю позицию занимает Bulger (1993), который на основе проведенного им исследования считает, что, ухаживая за своими взрослыми больными шизофренией детьми, родители в большей степени испытывают удовлетворение, чем ощущают «бремя».

Самообвинения, характерные для родственников психически больных, во многом связаны со стигматизацией. Некоторые авторы отмечают, что значительная роль в формировании стигматизирующего и самостигматизирующего отношения принадлежит профессиональному сообществу, часто оказывающему ятрогенное влияние на родственников психически больного (Goldstein, 1981; Lefley, 1989). В частности, специалисты, придерживающиеся теорий о семейном патогенезе психических заболеваний, сообщают родителям больных о том, что заболевание ребенка – это их вина. Кроме того, существенное стигматизирующее влияние могут оказывать средства массовой информации, формируя общественное мнение о так называемых «сводящих с ума семьях» (crazymaking families), подчеркивая роль родителей в происхождении психического заболевания ребенка. Вследствие этого родственники больных стараются избегать разговоров о заболевании с окружающими, у них формируются реакции дистанцирования, избегания и изоляции, резко сокращаются социальные контакты (Chang, Horrocks, 2006; González-Torres, Oraa, Arístegui [et al.], 2007). Часто опекающие аддиктивного или психически больного члена семьи близкие не обращаются за помощью к специалистам, скрывают его заболевание даже от собственных родственников из-за испытываемого ими чувства стыда и страха перед социальной стигматизацией (Шишкова, 2007; Brown, Biegel, Tracy, 2011).

Н. P. Lefley описывает аналогичные реакции и у профессионалов (клиницистов), имеющих психически больного родственника (Lefley, 1985). Так, обследованные им клиницисты сообщали, что испытывали выраженный дискомфорт и нежелание открыто обсуждать факт наличия психически больного в семье со своими коллегами, если становились нечаянными свидетелями разговоров, в которых слышали негативные и унизительные комментарии в адрес членов семьи.

Исследователями предпринимались попытки выявить не только причины, препятствующие обращению опекающих больного близких за специализированной помощью, но и обстоятельства, способствующие такому обращению. Так, изучив различные социально-демографические, экономические и клинические факторы, а также характеристики семейного бремени близких (сиблингов, родителей, взрослых детей, других родственников и значимых лиц), опекающих женщин, больных аддиктивными расстройствами, S. Brown, D. E. Biegel и E. M. Tracy (2011) выявили, что определяющими факторами (предикторами) обращения близких за помощью к специалистам являются: высокий уровень такого компонента субъективного бремени, как беспокойство, и высокая степень вовлеченности в повседневную помощь больному.

Подчеркивая уничижительный характер термина «бремя», различные авторы предлагают сходные по смыслу, но менее стигматизирующие больного варианты. В качестве альтернативы были предложены термины «дистресс» (distress), «процесс заботы» (caregiving process), «опыт семейного взаимодействия» (Fox, 1997; Tessler, Gamache, 1995).

Наряду со стигматизацией рассматривают и другие макросоциальные факторы, влияющие на состояние и переживания родственников.

Так, например, по данным D. E. Biegel [et al.], недостаток социальной поддержки выступает в качестве значимого предиктора высокой степени выраженности субъективного и объективного бремени у опекающего близкого (Biegel, Ishler, Katz, Johnson, 2007). Кроме того, исследования свидетельствуют о наличии взаимосвязи тяжести семейного бремени родственников психически больного со степенью их удовлетворенности оказываемой медико-социальной помощью (Magliano, Fiorillo, De Rosa [et al.], 2005; Tessler, Gamache, 1994). При этом тенденция, свидетельствующая об общей неудовлетворенности родственников больных работой специалистов в области психического здоровья, выявленная различными авторами в 80-х годах прошлого столетия (Bernheim, Switalski, 1988; Grella, Grusky, 1989; Hatfield, 1982; Holden, Lewine, 1982; Unger, Anthony, 1984), в целом сохранялась и в 90-е годы (Biegel, Song, and Milligan, 1995; Pulice, McCormick and Dewees, 1995; Tessler, Gamache, Fisher, 1991).

Неудовлетворенность качеством медико-социального обслуживания члены семьи больного, как правило, связывали с недостаточностью предоставляемой им информации о заболевании их родственника, отсутствием адекватных практических рекомендаций по уходу за больным, недоступностью служб в период острого кризиса (Biegel, Song, Milligan, 1995; Leavey, King, Cole [et al.], 1997; Dixon, Lyles, Scott [et al.], 1999; Tessler, Gamache, Fisher, 1991; Wray, 1994).

Низкий уровень профессиональной поддержки родственников психически больных, а также высокий уровень переживаемого ими объективного и субъективного бремени неизбежно сказывается на их физическом и психическом здоровье.

Высокий уровень депрессивной симптоматики, в некоторых случаях достигающий уровня клинической депрессии, часто имеют близкие, опекающие женщин, больных аддиктивными расстройствами, особенно в случае наличия коморбидной патологии в виде тревоги, депрессии, дистимии, посттравматического стрессового расстройства или мании. При этом в качестве предикторов выраженности депрессии у близких таких больных выступает высокий уровень эмоциональных проблем больного и низкий уровень его социальной поддержки, а также субъективное ощущение слабости собственного физического здоровья самого опекающего родственника (Biegel, Katz-Saltzman [et al.], 2010). Для родственников психически больных характерно ощущение плохого самочувствия, повышенное количество посещений терапевта и высокий риск госпитализации в соматические стационары (Dyck, Short, Vitaliano, 1999; Tennakoon [et al.], 2000; Gallagher, Mechanic,1996; Magaña, Greenberg, Seltzer, 2004; Schulz, Visintainer, Williamson, 1990).

В настоящее время за рубежом наиболее распространенными являются исследования, посвященные изучению «бремени семьи» больных психозами, неврологическими и соматическими заболеваниями (Longo, Fitch, Deber, Williams, 2006; Pariante, Carpiniello, 1996; Schene, 1990; Gibbons J. S., Horn, Powell, Gibbons J. L., 1984, и др.). Работ, посвященных изучению «бремени семьи» аддиктивных больных, значительно меньше. В то же время существуют данные о сходной средней и тяжелой степени выраженности объективного и субъективного бремени у близких больных, страдающих аддикцией (алкогольной и опиатной зависимостью) и шизофренией (Chandra, 2004).

Изучение особенностей социального функционирования (social adjustment) взрослых аддиктов, употребляющих преимущественно кокаин и героин, а также их матерей и жен, позволило выявить значительные нарушения социального функционирования не только у самих больных, но и у их близких (Hudson, Kirby, Firely [et al.], 2002). Однако исследователи отмечают связь характера нарушений социального функционирования с характером родства. Так, у жен, по сравнению с матерями больных, обнаруживались более выраженные нарушения в области супружеских отношений и финансового функционирования.

В рамках концепции бремени болезни K. C. Kirby, K. L. Dugosh, L. A. Benishek, V. M. Harrington (2005) занимались разработкой опросника, позволяющего определить проблемы, испытываемые членами семьи наркозависимого. В качестве потенциально проблемных областей авторами были выбраны следующие: проблемы во взаимоотношениях (relationship problems), эмоциональные проблемы (emotional problems), финансовые трудности (fi nancial diffi culties), проблемы со здоровьем (health concerns), вовлеченность во взаимодействие с юридическими и другими правительственными организациями (involvement with legal and other government agencies), физическое насилие (physical abuse). Каждая из вышеописанных проблемных областей была представлена в виде опросниковых шкал, включавших от 5 до 12 вопросов. Кроме того, исследователи разработали отдельную шкалу – проблемы, связанные с жизненным стилем (lifestyle problems), которая включала вопросы, касающиеся жилищных проблем (housing concerns), попыток справиться с употреблением зависимым наркотиков дома (dealing with drug use in the home) и других неудобств, связанных с наркозависимым (being inconvenienced by the DU). При изучении родственников наркозависимых K. C. Kirby [et al.] анализировали как общие трудности, испытываемые близкими больных на протяжении всей жизни, так и те, которые они ощущали в текущий период времени (за последние 30 дней).

Данное исследование показало, что как на протяжении всей жизни, так и в текущий период практически все обследованные родственники аддиктов испытывали проблемы во взаимоотношениях, эмоциональные проблемы, финансовые трудности и проблемы со здоровьем, а также проблемы, связанные с необходимостью коррекции собственного жизненного стиля. Трудности с вовлеченностью во взаимодействие с юридическими и другими государственными учреждениями, а также физическим насилием, встречались значительно реже.

Как и в исследовании C. R. Hudson, K. C. Kirby, M. L. Firely, D. S. Festinger, D. B. Marlowe (2002) отмечают связь испытываемых близкими наркозависимого проблем с характером родства. Кроме того, в данной работе K. C. Kirby [et al.] была выявлена связь проблем значимых близких с показателем совместного/раздельного проживания с больным. Сравнивая выраженность финансовых трудностей и вовлеченность во взаимодействие с юридическими и другими государственными организациями родителей и супругов/ партнеров наркозависимого, K. C. Kirby [et al.] отмечает, что супруги/партнеры наркозависимых демонстрируют более выраженные финансовые трудности в случае совместного проживания с больным, однако испытываемые ими финансовые проблемы существенно уменьшаются, как только они проживают с ним раздельно. В то время как родители больных демонстрируют более выраженные по сравнению с супругами/партнерами больного трудности в случае раздельного проживания с ним. Анализируя эти данные, K. C. Kirby [et al.] отмечает, что родители больных продолжают нести финансовую ответственность за своих детей, даже когда те уже не проживают с ними совместно, в то время как финансовое положение супругов/партнеров аддикта страдает лишь при совместном проживании с ним.

Исследование семейного бремени у жен пациентов с опиоидной зависимостью показало, что субъективное и объективное бремя воспринимается ими как тяжелое, переносимое с трудом и, отметим, парадоксальным образом не имеет взаимосвязи с социально-демографическими и клиническими параметрами, включая длительность зависимости (Shyangwa, Tripathi, Lal, 2008).

N. Nebhinani, B. N. Anil, S. K. Mattoo и D. Basu (2013) провели сравнение паттернов семейного бремени родственников больных опийной наркоманией мужчин с инъекционной и неинъекционной формой употребления. По их данным, группа родственников потребителей инъекционных опиатных наркотиков, по сравнению с группой родственников наркозависимых, не употребляющих опиаты инъекционно, характеризовалась большей выраженностью показателей субъективного и объективного семейного бремени во всех исследованных областях (финансы, распорядок семейной активности, досуг, семейное взаимодействие, влияние на физическое и психическое здоровье членов семьи). В то же время авторы отмечают отсутствие взаимосвязи показателей семейного бремени с возрастом, образованием или продолжительностью зависимости пациентов, размером семьи, образованием и характером родства близкого по отношению к больному. При интерпретации этих данных, парадоксальным образом свидетельствующих об отсутствии взаимосвязи тяжести семейного бремени с характером родства, по-видимому, следует учитывать специфические культуральные особенности Индии, страны, где проводилось исследование.

В отечественной литературе описания, посвященные изучению «бремени семьи», практически отсутствуют. В доступных источниках мы обнаружили две работы, посвященные исследованию «семейного бремени» родителей больных шизофренией, а именно: изучению объективного и субъективного бремени родителей детей (средний возраст 13,4 ± 1,8 года) с расстройствами шизофренического спектра (Корень, Куприянова, Сухотина, 2012), а также оценке удовлетворенности в различных сферах жизни у родителей взрослых детей (средний возраст 33 ± 1,32 год), больных шизофренией (Корман, Бочаров, 2010).

Вместе с тем проблематика, затрагиваемая в исследованиях, посвященных бремени семьи, нашла свое отражение в работах Н. А. Ерофеевой (2013). Так, в ходе анализа психологических особенностей близких родственников пациентов с алкогольной и игровой зависимостью, автором было выявлено, что для матерей и жен таких больных характерны: финансовые затруднения, сужение круга интересов, отсутствие собственных интересов и увлечений, суицидальные мысли, жалобы соматического характера. Автор отмечает, что в некоторых случаях родственники больных игровой зависимостью вынуждены были ухудшить свои жилищные условия (переменить место жительства) для погашения долгов, связанных с игрой.

Концепция «бремени семьи» в основном сосредоточена на исследовании ущерба родственников, опекающих хронически больного, и принципиально не рассматривает механизмы возникновения их состояния. Данная модель в большей степени ориентирована на изучение фактических последствий, проблем и переживаний, возникающих у близких таких больных. Она зачастую игнорирует глубинные групподинамические отношения, связывающие членов семьи, то есть не учитывает специфику групповых норм, правил, личностных паттернов, понимание которых значимо для формирования целостного представления о жизни лиц, вовлеченных во взаимодействие с больным, страдающим хроническими аддиктивными, психическими или соматическими расстройствами.

Отражая наличие выраженных проблем и негативных переживаний у родственников аддиктов и подчеркивая необходимость организации специальных форм помощи данному контингенту, концепция «бремени семьи» представляет собой попытку скорее всесторонне (учитываются трудности и переживания, затрагивающие различные сферы жизнедеятельности), чем системно исследовать проблемы, существующие у членов семьи больного. При этом характер взаимосвязей между изучаемыми явлениями анализируется исключительно с точки зрения прагматических концепций. Кроме того, концепция «бремени семьи» не отражает момент фрустрации той деятельности близких больного, которая направлена на изменение их жизненной ситуации. Такая фрустрация в большей мере отражена в концепции выгорания.

1.3. Синдром выгорания у родственников больного наркоманией

Термин «синдром выгорания» традиционно рассматривается для описания расстройств, возникающих в результате перегрузок, обусловленных профессиональной деятельностью (Водопьянова, Старченкова, 2008).

Появление данного термина связывают с именем психиатра H. J. Freudenberger (1974), который использовал его для описания постепенного эмоционального истощения, потери мотивации и работоспособности, наблюдавшихся им у волонтеров, работавших с наркозависимыми больными в бесплатной клинике святого Марка. Автор и сам испытал на себе воздействие выявленного им феномена выгорания, вследствие чего приведенные им описания носят автобиографичный характер.

Интересно отметить, что наблюдения H. J. Freudenberger связаны с описанием последствий длительных отношений с наркозависимыми больными и тем самым подчеркивают деструктивный характер воздействия отношений с аддиктом на окружающих его людей. Этот характер, несомненно, усиливается под влиянием эмоциональной привязанности к больному, значимости отношений с ним.

Одновременно с работой H. J. Freudenberger социальный психолог C. Maslach (1976), интервьюируя различных работников из сферы обслуживания (human services workers), обнаружила, что люди, работающие в данной сфере, часто ощущают эмоциональное истощение, кроме того, у них формируются негативные представления и эмоции по отношению к клиентам или пациентам. По мнению автора, кризис профессиональной компетентности, переживаемый лицами помогающих профессий, во многом связан с эмоциональным беспорядком (emotional turmoil), разладом в эмоциональной сфере. Выявленные С. Maslach феномены определили ее интерес к разработке концепции профессионального выгорания (Schaufeli, Leiter, Maslach, 2009).

С. Maslach и ее коллеги определяют выгорание как синдром эмоционального истощения, деперсонализации и снижения личностных достижений, который может встречаться у лиц, чья деятельность имеет отношение к работе с людьми (The Maslach Burnout Inventory / ed. by C. Maslach, S. E. Jackson, M. P. Leiter, 1996).

Основываясь на данных, полученных в ходе интервью, наблюдений и психометрических процедур, С. Maslach и S. E. Jackson (1981) стали рассматривать выгорание как многомерный конструкт и создали инструмент для его измерения – Maslach Burnout Inventory (MBI). Этот инструмент оказал существенное влияние на формирование концепции выгорания и длительное время повсеместно использовался специалистами при проведении исследований по данному вопросу (Schaufeli, Leiter, Maslach,1996).

MBI включает трехмерный конструкт, состоящий из таких блоков, как эмоциональное истощение, деперсонализация и редукция личных достижений. Первая версия этого опросника (MBI-Human Services Survey) была предназначена исключительно для работы с людьми, чья профессия была связана со сферой услуг, однако дальнейшее изучение феномена выгорания показало, что данный феномен может выходить за рамки помогающих профессий и применяться к другим специальностям, требующим креативности, способности быстро решать поставленные проблемы, руководить или воспитывать. В связи с этим выгорание получило более обобщенное определение – «состояние истощения, для которого характерно циничное отношение к ценности собственных занятий и сомнения по поводу способности действовать» (Maslach Burnout Inventory, 1996). На этой основе была разработана вторая версия опросника (MBI-General Survey), позволяющая работать с более широкой популяцией (Maslach Burnout Inventory – General Survey / W. B. Schaufeli [et al.]). В качестве измерений в данной версии выступали истощение, цинизм и профессиональная неэффективность.

Трехфакторная структура первого и второго варианта опросника показала свою инвариантность в различных профессиональных и национальных группах (Bakker, Demerouti, Schaufeli, 2002; Leiter, Schaufeli, 1996; Richardsen, & Martinussen, 2004; Schutte N. [et al.], 2000). Тем не менее, в настоящее время отсутствуют убедительные данные об общей этиологии эмоционального истощения, деперсонализации и редукции личных достижений (Shirom, Melamed, Toker [et al.], 2005), а некоторые исследования свидетельствуют о том, что каждый из этих компонентов может развиваться отдельно, независимо от других (Golembiewski, Boss, 1992; Golembiewski, Munzenrider, 1988).

В ряде работ оспаривается понимание выгорания как многомерного конструкта, утверждается, что истощение является основным признаком выгорания, фактически выступая в качестве его эквивалента.

К группе авторов, рассматривающих выгорание в качестве одномерного конструкта, по мнению W. B. Schaufeli, M. P. Leiter, C. Maslach (2008), можно отнести также T. S. Kristensen, M. Borritz, E. Villadsen, K. B. Christensen, A. Shirom и S. Melamed. Несмотря на то, что авторы теоретически выделяют различные аспекты истощения, например, физическое и психическое (Kristensen, Borritz, Villadsen, Christensen, 2005) или эмоциональное истощение, физическую и когнитивную усталость (Shirom, Melamed, Toker [et al.], 2005), само оценочные шкалы, созданные данными исследователями, неизбежно регистрируют доминирующий фактор – фактор истощения (Schaufeli, Leiter, Maslach, 1996).

Существенным в споре об одномерности/многомерности конструкта выгорания является возможность/невозможность расширения его применения на другие сферы жизнедеятельности. W. B. Schaufeli, M. P. Leiter и C. Maslach (2009) считают принципиальной возможность применения этого конструкта только в сфере трудовых межличностных отношений, тем самым утверждается несводимость личностной деперсонализации и редукции трудовых достижений к феномену истощения. Напротив, A. Pines, и T. S. Kristensen, по-видимому, допускают возможность рассмотрения явлений деперсонализации и снижения профессиональной продуктивности в качестве производных нарастающего истощения.

Так, модель A. Pines и E. Aronson (1988) рассматривает феномен выгорания как состояние физического, эмоционального и когнитивного истощения, вызванного длительным пребыванием в эмоционально перегруженных ситуациях в различных сферах, а не только в сфере профессиональной деятельности (Pines, Aronson, Kafry, 1981; Pines, 1993, 1996). В частности, A. Pines [et al.] распространил эту модель на сферу супружеских отношений (Pines,1988; Pines, 1996, 1998).

По мнению T. S. Kristensen (2005), выгорание может возникать не только у работающих людей, но также встречаться у молодых, еще не работающих людей, безработных, пенсионеров и домохозяек. Автор говорит о существовании так называемого личностного «выгорания», не связанного с трудовой деятельностью.

В последнее время наметилась тенденция рассматривать выгорание как нарушение вовлеченности в трудовую деятельность. При этом вовлеченность и выгорание рассматривают либо как два полярных значения одного континуума (Demerouti, Bakker, Nachreiner, Schaufeli, 2001; Demerouti, Bakker, Vardakou, Kantas, 2003), либо понимают вовлеченность как вполне самостоятельное явление, хотя и признают его противоположность выгоранию (Schaufeli, Bakker, 2001; Schaufeli, Bakker, 2004; Schaufeli, Salanova, González-Romá, Bakker, 2002).

Вовлеченность в работу определяется как позитивное, наполненное, связанное с работой настроение, отличающееся тремя характеристиками, которые обозначаются авторами как: vigor, dedication и absorbtion. Многоаспектность состояний, которые описываются с помощью этих понятий, не позволяет однозначно связать их с каким-либо русскоязычным термином. Поэтому далее приводится развернутое описание каждой из категорий. Vigor характеризуется высоким уровнем работоспособности и гибкости мышления (то есть определенной креативности) в процессе работы. Dedication связана с чувством значимости, энтузиазма, воодушевления/вдохновения и гордости. Аbsor btion представляет собой полную концентрацию и настолько приятную поглощенность работой, что время проходит незаметно. Vigor и dedication при этом рассматриваются как позитивные противоположности истощения и цинизма (Demerouti, Bakker, 2008).

В отечественной литературе тема выгорания впервые возникает в работах Б. Г. Ананьева (1968). Автор употреблял термин «эмоциональное сгорание» для обозначения негативных последствий межличностных отношений, возникающий у людей, имеющих профессию типа «человек-человек». Однако эмпирических исследований данного феномена в этот период времени так и не было проведено.

Значительное влияние на развитие представлений о механизмах формирования эмоционального выгорания и методах его диагностики оказали работы В. В. Бойко (1996), который рассматривает выгорание с позиций теории стресса и общего адаптационного синдрома. Автор описывает выгорание как профессиональную деформацию личности, возникающую поэтапно в полном соответствии с механизмом развития стресса и имеющую те же фазы: «напряжение», «резистенция» и «истощение» (Подсадный, Орлов, 2008).

Важно отметить, что взгляд на механизмы выгорания В. В. Бойко имеет сходство с пониманием выгорания как одномерного конструкта T. S. Kristensen (2005), хоть и рассматривает данный феномен как развивающийся лишь в сфере профессиональной деятельности.

Предметом постоянной дискуссии является вопрос о причинах, влияющих на процесс выгорания. В настоящий момент среди факторов, приводящих к истощению, наиболее часто выделяются такие как: конфликт ценностей (например, личностных и корпоративных, официально декларируемых и реально существующих в организации), фактор несоответствия требований и ресурсов, недостаток взаимного сотрудничества/обоюдности, несоответствие эмоциональной направленности и требований профессии, низкий уровень самоактуализации (Абульханова-Славская, 1999; Доценко, Обознов, 2008; Завалишина, 2005; Мазурова, 2009; Aiken, Clarke, Sloane [et al.], 2002; Schaufeli, & Bakker, 2004; Schaufeli, 2006; Schaufeli, Leiter, Maslach, 2009).

Заботу родителей о ребенке ряд авторов рассматривает как форму трудовой деятельности и, исходя из этого, считает возможным использовать термин «выгорание» и в контексте детско-родительских отношений (Базалева, 2010; Ефимова, 2013; Попов, Кмить, 2012).

И. Н. Ефимова (2013) определяет синдром родительского выгорания как «многомерный конструкт, включающий в себя набор негативных психологических переживаний и дезадаптивного поведения матери и отца, связанных с детско-родительским взаимодействием при выполнении родителями деятельности по заботе о детях, их воспитанию и развитию» (Ефимова, 2013). Автор предлагает модифицированный опросник «Родительское выгорание», разработанный на основе методики оценки профессионального выгорания для различных типов профессиональной деятельности Н. Е. Водопьяновой и Е. С. Старченковой. Данный опросник позволяет выявить специфические характеристики симптомов родительского выгорания. Эти симптомы обозначаются так же, как и классические симптомы триады C. Maslach (1996). При этом эмоциональное истощение понимается как ощущение эмоционального перенапряжения, утраты интереса к собственным детям и к окружающему миру в целом, равнодушие или эмоциональное перенасыщение, чувство опустошенности, исчерпанности собственных эмоциональных ресурсов. Деперсонализация – дегуманизация (обесценивание) – представляет собой тенденцию развивать негативное, бездушное, циничное отношение к детям, их чувствам и переживаниям, сопровождающееся снижением эмпатии, потерей отзывчивости, соучастия. Редукция родительских достижений отражается в уменьшении или упрощении действий, связанных с заботой о детях, а также снижении чувства компетентности в выполнении своей родительской роли (Ефимова, 2013). Анализируя результаты корреляционного анализа шкал опросника «Родительское выгорание» с данными, полученными по шкалам теста-опросника Баса-Дарки, методике Зунга и показателями смысложизненной ориентации (методики СЖО), автор отмечает, что родственными характеристиками для параметров родительского выгорания являются уровень агрессии, враждебности, стресса и депрессии, в то время как высокий уровень осмысленности жизни выступает в качестве протективного по отношению к «выгоранию» фактора. Интересно отметить, что эмоциональное истощение в наибольшей степени связано с обидой, а также общим индексом враждебности, раздражительностью, подозрительностью, чувством вины. Деперсонализация (то есть обесценивание или формализация общения с ребенком) – с чувством вины (Ефимова, 2013).

Ряд исследований посвящен изучению специфики выгорания родителей, дети которых страдают различными психическими и соматическими заболеваниями (Lindstrom, Aman, Norberg, 2010; Norberg, 2007).

В частности, изучение эмоционального выгорания у родителей, дети которых страдают онкологическими заболеваниями, проведенное A. L. Norberg (2007), показало, что такое выгорание в большей степени характерно для матерей больных детей. В то время как в группе обследованных отцов по сравнению с нормативной выборкой значимых различий выявлено не было. Автор предполагает, что полученные данные отражают более выраженную, по сравнению с отцами, подверженность матерей влиянию хронического стресса, обусловленного болезнью ребенка, что в свою очередь связано с ролевой структурой семьи.

Признаки эмоционального выгорания обнаруживаются у родителей детей, имеющих особенности в развитии (умственная отсталость, аутизм), а также родителей детей, страдающих сахарным диабетом и воспалительными заболеваниями кишечника (Lindstrom, Aman, Norberg, 2010; Weiss, 2002).

Таким образом, в большинстве работ обнаруживается связь выгорания и хронического стресса, обусловленного заболеванием ребенка.

В настоящее время выгорание у родственников наркозависимых остается практически неисследованным. Несмотря на то, что в доступной литературе нами не было обнаружено исследований, прицельных с точки зрения оценки истощения, деперсонализации и редукции достижений в рамках синдрома выгорания, существуют данные, отражающие схожую симптоматику у родственников аддиктивных больных.

Так, описывая трансформацию отношений в семье больного наркоманией, R. Liepman, R. Flachier и S. Tareen отмечают наличие выраженных негативных эмоциональных переживаний у близких зависимого, которые часто испытывают досаду и негодование, проявляющиеся в сарказме, подтрунивании над больным, выдумывании унизительных прозвищ, запугивании или даже применении насилия для выражения собственного гнева (Liepman, Flachier, Tareen, 2008). С нашей точки зрения, эти проявления вполне соответствуют компоненту деперсонализации/дегуманизации синдрома выгорания. Такие переживания у близких зависимого, как правило, сопровождаются ощущением собственной беспомощности, несостоятельности, депрессивной симптоматикой, возникающей в связи с тем, что зависимый не оправдывает ожиданий, возложенных на него близкими, не обращается за помощью, или ему не становится лучше, несмотря на все попытки семьи помочь (Ерофеева, 2013; Сараев, 2009; Morgan, Litzke, 2012). Здесь, как видно, отчетливо проступает симптоматика компонента редукции синдрома выгорания, обусловленная постоянной фрустрацией деятельности опекающих больного близких, стремящихся справиться с его болезнью.

Сходные тенденции, которые вполне могут рассматриваться как проявления компонента деперсонализации и редукции, представлены В. Д. Менделевичем (2002) и A. Н. Булатниковым (1998). Изучая динамику семейных отношений, авторы описывают постепенно возникающее у членов семьи наркозависимого чувство горечи, враждебности и презрения, нарастания безразличия к исходу болезни. По мере течения заболевания члены семьи часто эмоционально отстраняются от зависимого, угрожают выгнать из дома и прекратить всяческие отношения.

Н. А. Ерофеева (2013) при описании актуального психического состояния матерей и жен пациентов с алкогольной и игровой зависимостью отмечает высокий уровень психофизического дискомфорта, проявляющийся в жалобах на снижение интереса к деятельности, потерю жизненной энергии, ощущение собственной бесполезности и беспомощности. Данные проявления также могут отражать компоненты синдрома выгорания, связанные в первую очередь с эмоциональным истощением близких больного наркоманией.

Так называемая блокада высших эмоций и «психическая анестезия» у родственников наркозависимых, возрастающая параллельно прогредиентности и длительности наркомании у их близкого, а также «поразительная черствость не только к другим детям и родственникам, но и к самим больным», отмечаемая В. В. Чирко, М. В. Дёминой, М. А. Винниковой и А. М. Бариновым (Психопатологические проявления созависимости в клинике наркомании / В. В. Чирко [и др.], 2005), вероятно, также может являться проявлением компонента деперсонализации в рамках синдрома выгорания.

Важно отметить, что В. В. Чирко, М. В. Дёмина, М. А. Винникова и А. М. Баринов (2005) также описывают деперсонализацию у родственников аддиктивного больного, подразумевая при этом психопатологический симптомокомплекс, расстройство самосознания личности, выражающееся в ощущении утраты ее единства, искажении и отчуждении некоторых или всех своих психических или физических процессов (в частности, эмоциональных переживаний).

Различия в понимании деперсонализации иллюстрируют многочисленные недоразумения, которые возникают в связи с использованием в литературе, посвященной эмоциональному выгоранию, строго определенного в психиатрии термина, где он понимается как устойчивое или рецидивирующее нарушение в восприятии самого себя до такой степени, что ощущение реальности самого себя временно утрачивается (Каплан, Сэдок, 1998).

Следует иметь в виду, что под деперсонализацией в контексте синдрома выгорания понимается скорее личностная реакция непсихотического уровня, проявляющаяся в циничном отношении к труду и объектам своего труда, формирующаяся как своеобразная самозащита, эмоциональный буфер в ответ на развивающееся психоэмоциональное истощение (Стресс, выгорание, совладание в современном контексте / под ред. А. Л. Журавлева, Е. А. Сергиенко, 2011).

Анализируя литературные данные по проблеме выгорания, следует отметить, что в настоящее время отсутствует единое понимание симптоматики, механизмов формирования и сферы применения данного феномена. Так, например, если в большинстве работ термин «синдром» используется скорее в метафорическом смысле, а понятие «выгорание» является немедицинской социально допустимой этикеткой, оказывающей минимальную стигматизацию (Shirom, 1989), то в отдельных европейских странах данный феномен признан вполне определенным диагнозом, входит в национальные модификации международного перечня болезней и служит основанием для получения соответствующего лечения и компенсации (Klink van der, Dij k, 2003).

Вместе с тем в качестве важной либо определяющей составляющей синдрома выгорания приводится истощение. Это дает возможность рассматривать феномен выгорания в контексте любых межличностных отношений, в том числе и отношений больного с родственниками, осуществляющими заботу о нем. Этот аспект отношений во взаимодействии больного и его близких представляется чрезвычайно важным, поскольку позволяет объяснить механизмы формирования многих хорошо известных явлений, разворачивающихся в сфере взаимодействия пациента и его близких и связанных с неэффективностью и блокадой их усилий по изменению наличной жизненной ситуации.

1.4. Исследования семей аддиктивных больных

В исследованиях, посвященных семьям больных наркоманией, можно условно выделить четыре основных направления, которые определяют традиционные пути изучения микросоциального окружения таких больных, а именно: 1) изучение семьи с точки зрения ее влияния на возникновение и развитие аддикции у одного из ее членов;

2) исследование трансформации семейных отношений в связи с наркотизацией близкого; 3) рассмотрение семьи как системы, в которой аддикция одного из членов выступает в качестве компенсации семейной дисгармонии; 4) изучение влияния наркотизирующихся или злоупотребляющих алкоголем родителей на развитие ребенка и семейные отношения в целом.

1.4.1. Изучение семьи с точки зрения ее влияния на возникновение и развитие аддикции у одного из ее членов

Данное направление сосредоточено на изучении и описании так называемой семейной предиспозиции (MacNish, 1835), то есть факторов, предопределяющих возникновение химической зависимости в семье. В исследованиях, включенных в данный раздел, семья рассматривается с точки зрения ее влияния на возникновение и развитие аддикции у одного из ее членов (Назаров, 2000; Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001; Кулаков, Ваисов, 2006; Христофорова, 2004; Salmon R., Salmon S., 1977; Liddle, Dakof, Diamond, 1992). Чаще всего выделяют различные формы нарушения семейного функционирования и патологизирующих типов воспитания, которые могут выступать в качестве факторов риска развития наркомании.

Такие исследования в основном строятся на основе соотнесения особенностей семейного функционирования, например, стиля семейного воспитания, с наличием аддикции у члена семьи. При этом имплицитно предполагается наличие высокой ригидности изучаемой семейной системы, позволяющей интерпретировать выявляемые феномены как преморбидные детерминанты семейного существования, а не как реакцию на болезнь близкого.

Так, еще в 1931 году R. Peabody и его коллеги, работавшие с семьями больных алкоголизмом, подчеркивали решающую роль родителей в возникновении алкогольной зависимости. По их мнению, материнское доминирование в сочетании с застенчивостью и подавленностью отца приводят к чувствам неполноценности и нервозности, которые, в свою очередь, обусловливают склонность к алкоголизации ребенка в будущем.

Сходные данные были получены М. Stanton, он отмечает, что близкие отношения между матерями и сыновьями в таких семьях, как правило, сочетаются с холодностью со стороны отцов (Stanton, Todd, 1982).

Негативное влияние авторитарной гиперпротекции матери, а также взаимосвязь этой тенденции в воспитании с формированием наркозависимости у подростков описана и другими авторами (Schroeder, 1993), некоторые из них даже высказывают предположение о том, что развивающаяся в подростковом возрасте наркозависимость – результат попытки ребенка отстоять свою внутреннюю свободу, избавиться от гнета родительской (чаще материнской) гиперопеки (Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001).

Ряд исследований показал, что в качестве предикторов формирования наркотической зависимости могут выступать и другие особенности родительско-детских отношений.

М. И. Христофорова (2004) провела сравнительное исследование подростков «группы риска» по наркозависимости, наркозависимых и не употребляющих ПАВ, а также их матерей. Специфика взаимоотношений между матерью и ребенком в семьях подростков «группы риска» развития наркомании проявляется в неоднородности и противоречивости нарушений стиля родительского отношения матери; наличии «крайности» в ее отношении к подростку: от гиперпротекции до попустительства, от излишней эмоциональной дистанции – до чрезмерной концентрации на ребенке. В свою очередь, подростки «группы риска» наркозависимости склонны видеть взаимоотношения с матерью враждебными, а ее поведение – директивным и непоследовательным. Кроме того, М. И. Христофорова описывает прогностически неблагоприятные показатели детско-родительских отношений, которые являются фактором риска употребления несовершеннолетними ПАВ. К ним, по мнению автора, относятся: проекция матерью собственных нежелаемых качеств на подростка, гиперпротекция, недостаточность требований-запретов, чрезмерность требований-обязанностей, партнерские отношения с подростком, чрезмерное опасение обидеть его, непоследовательность, враждебность и директивность матери (Христофорова, 2004).

По данным М. Ю. Городновой, патологизирующее семейное воспитание выступает в качестве социально-психологического механизма искажений личностного развития в семьях подростков с героиновой зависимостью и характеризуется низким уровнем требований и запретов, воспитательной неуверенностью, проекцией на ребенка родителями собственных нежелательных качеств в сочетании с гиперпротекцией матерей и гипопротекцией отцов (Городнова, 2004).

Недостаток родительской поддержки наравне с депрессией и негативной эмоциональностью может являться предиктором возникновения наркотической зависимости (Measelle, Stice, Springer, 2006).

В качестве семейных предикторов развития аддикции могут выступать не только нарушения на вертикальном уровне взаимодействия (родитель-ребенок), также могут быть задействованы горизонтальные связи, проявляющиеся в системных нарушениях.

Взаимосвязь между аддиктивным поведением подростка и дисфункциональностью семьи отмечается различными исследователями (Горьковая, 1994; Курек, 1997; Личко, Битенский, 1991; Милушева, Найденова, 1992; Битенский, Херсонский, Дворяк, Глушков, 1989).

По мнению С. Б. Ваисова, наркозависимость является симптомом нарушений на более глубоком уровне, а именно – дисфункции семьи. В свою очередь, семейная система наркозависимых подростков является дисфункциональной в результате таких нарушений взаимодействия членов семьи, как: нарушение семейных границ, в том числе границ между родительской и детской подсистемами[1], нарушение или отсутствие правил воспитания в семье, нарушение коммуникации между членами семьи. Автор также выделил пять уровней нарушения семейного взаимодействия в семье наркозависимого подростка: эмоциональный, поведенческий, коммуникативный, когнитивный и личностный (Ваисов, 2003). Таким образом, подчеркивается генерализованный характер нарушения семейных отношений, проявляющийся в различных сферах.

Некоторые авторы предпринимают попытки типологизировать дисфункциональные семьи по характеру нарушенных отношений. Так, E. А. Назаров отмечает, что наибольший риск приобщения к наркотикам имеют подростки, семьи которых могут быть отнесены хотя бы к одному из следующих видов: деструктивная семья, распадающаяся семья, неполная семья, ригидная семья. В качестве преморбидных характеристик семьи наркозависимого автор приводит, например, такие как: невовлеченность членов семьи в жизнь и дела друг друга (члены семьи не проявляют интереса); преобладание директивного стиля отношений и эмоционального отвержения в отношениях с ребенком, использование его как средства манипуляции и давления на супруга; размытые межпоколенные границы (Назаров, 2000).

Развод родителей и отсутствие отца может выступать в качестве сильного психотравмирующего фактора, способствующего формированию наркомании у подростков (Luthar, Cushing, Merikangas, 1998). При этом причиной возникновения наркомании у подростка после развода родителей может стать чувство вины за происшедшее (Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001).

По мнению В. Д. Москаленко, связанными с семейными факторами риска развития зависимости от психоактивных веществ являются: отсутствие эмоциональной привязанности и сплоченности между членами семьи, постоянная конфликтность взаимоотношений; терпимое отношение родителей к употреблению психоактивных веществ детьми или к девиантному поведению; хаотичный уклад жизни семьи без соблюдения ритуалов и традиций (Москаленко, 1994).

Более прицельно изучением взаимосвязи семейных ритуалов (традиций) и межпоколенной передачи химической зависимости, а именно алкоголизма, занимались S. Wolin, L. Bennet, D. Noonan и M. Teitelbaum (1980). Исследуя семейные ритуалы – проведение праздников, отпусков, семейные обеды, авторы выделили три возможных варианта трансформации таких ритуалов: 1) интактные ритуалы, которые поддерживаются вне зависимости от наличия или отсутствия алкоголизации; 2) модифицированные, под влиянием алкоголизации ритуалы, когда паттерны меняются для того, чтобы включить алкоголизацию во внутрисемейное взаимодействие;

3) «прерванные» ритуалы, которые прекращают свое существование с возникновением алкоголизации. При этом семьи, где были выявлены интактные ритуалы, с наименьшей степенью вероятности будут иметь алкоголизирующихся потомков, а в семьях, где ритуалы были в наибольшей степени нарушены, с большей степенью вероятности может появиться больной алкоголизмом.

Обобщая данные различных исследователей, следует отметить, что наиболее часто в качестве семейных предикторов развития склонности к наркомании описывают такие нарушения родительско-детских отношений, как: авторитарная гиперпротекция (обычно выявляемая у матерей и сочетающаяся с гипопротекцией, отстраненностью или отсутствием отца); низкий уровень, нечеткость или отсутствие требований и запретов в семье; воспитательная неуверенность родителей, а также проекция на ребенка родителями собственных нежелаемых качеств. Выделяют также нарушения внутрисемейных границ (размытые межпоколенные границы); конфликтные отношения в семье, например, между супругами, которые используют ребенка как средство манипуляции и давления друг на друга; псевдосплоченность, то есть невовлеченность членов семьи в жизнь и дела друг друга, а также нарушения семейных традиций и ритуалов, приводящие к хаотичному укладу семейной жизни.

1.4.2. Изучение трансформации семейных отношений в связи с наркотизацией одного из ее членов

Очевидное влияние наркотизации одного из членов семьи на всю семейную систему обусловливает интерес ряда исследователей к изучению динамики семейных отношений в связи с наркотизацией такого члена семьи и формирует второе из выделенных нами ранее направлений в исследовании семьи наркозависимого.

Ряд работ, относящихся к данному направлению, посвящен изучению динамики семейных отношений в зависимости от продолжительности наркотизации (Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001; Булатников [и др.], 1998; Иванова, 2003; Менделевич, Садыкова, 2002). Эти работы показали, что наркомания одного из членов семьи является психической травмой для его родственников.

Момент обнаружения у подростка наркомании является принципиально важным с точки зрения изменения семейных отношений, вплоть до изменения исходного типа семьи (Березин, Лисецкий, 1997).

Авторы монографии «Психологические основы профилактики наркомании в семье» (2001) описывают синдром родительской реакции на наркоманию (СРРН), который одновременно является фактором закрепления аддитивного поведения. В структуре синдрома авторы выделяют составляющие, присущие обоим родителям: чувство вины и стыда перед другими, вынесение конфликтов между супругами в сферу воспитания подростка, фобия утраты ребенка, и приводят гендерные отличия, выявляемые в родительско-детских отношениях.

Рассматривая реакцию родителей на наркотизацию сына, авторы отмечают, что для отцов наиболее выражена проекция на него собственных негативных качеств. Характерными особенностями в поведении отца являются: растерянность перед обстоятельствами, отсутствие знаний о том, как реагировать и как вести себя с больным ребенком, а также отвержение воспитательной позиции матери при невозможности реально влиять на ситуацию. Авторы подчеркивают, что позиция отчимов по отношению к пасынкам-наркоманам характеризуется большей сдержанностью, жесткостью, однозначностью, и в целом является более конструктивной по сравнению с реакцией биологических отцов.

Для матерей характерна воспитательная неуверенность, что приводит к манипулятивному поведению со стороны наркозависимого и порождает внутриличностный конфликт, возникающий у матери из-за осознания ею пагубности своего «попустительства» в воспитании и страха за жизнь ребенка. Кроме того, для матерей характерен хаотический поиск средств спасения своего сына от наркомании, который отчасти выступает в качестве механизма защиты от трудно переносимого чувства вины и страха. Некоторые матери демонстрируют неразвитость родительских чувств, которая проявляется в нежелании иметь дело с сыном, в плохой переносимости его общества, поверхностном интересе к его делам, стремлении переложить собственную ответственность на реабилитационное учреждение.

Реакция отца на наркотизацию дочери, по мнению авторов, характеризуется гипопротекцией. Отношения между отцом и дочерью становятся спутанными, дистантными, происходит эмоциональное отвержение.

Матери, напротив, демонстрируют опекающую гиперпротекцию, лишая дочь самостоятельности и ответственности за принятие решений. Межличностные конфликты между ними носят чрезвычайно деструктивный характер, поскольку дочери, как правило, обвиняют матерей в сложившейся ситуации (Психологические основы профилактики наркомании в семье / С. В. Березин, К. С. Лисецкий, Н. Ю. Самыкина [и др.], 2001).

А. Н. Булатников сосредоточил внимание на исследовании динамики реагирования родителей на наркотизацию ребенка. Автор описал следующие фазы реакции: аффективная, гиперконтроля, экстернализации (оппозиционного противостояния наркотизирующегося ребенка и родителей), индифферентная (поляризации конфликтных отношений и нарастания безразличия к исходу). Перечисленные фазы нередко сменяют друг друга в возвратно-поступательном порядке, могут накладываться друг на друга. Часто различные члены семьи находятся на разных фазах реакции на наркотизацию (Булатников [и др.], 1998).

По мере прогрессирования болезни чувство любви к зависимому у его близких может сменяться чувством обиды и злости, которые, в свою очередь, могут спровоцировать агрессивное поведение по отношению к наркозависимому (Gorman, Rooney, 1979). При этом разрушительное поведение родственников связано с аддиктивным расстройством их близкого.

Описывая трансформацию отношений в семье больного наркоманией, R. Liepman и его коллеги (2008) также отмечают наличие выраженных негативных эмоциональных переживаний у близких зависимого. Родственники больного часто испытывают досаду и негодование в ответ на собственную беспомощность, когда зависимый не оправдывает возложенные на него ожидания: не обращается за помощью или ему не становится лучше, несмотря на все попытки семьи помочь (например, очередная попытка реабилитации «провалилась» и наступил рецидив). Как уже отмечалось в 1.3, продолжающаяся наркотизация члена семьи часто сопряжена с возрастающей вражебностью родственников по отношению к больному, в основе которой обычно лежат их неотреагированные чувства. Эти неотреагированные переживания родственников аддиктов могут приводить к возникновению у них психосоматических заболеваний или формированию других форм ухода от ситуации. В этой связи близкие больного могут бежать из дома, уходить в работу, учебу или другие виды активности, а также становиться зависимыми от ПАВ (Morgan, Litzke, 2012).

Сходная динамика внутрисемейных отношений представлена В. Д. Менделевичем (2002) в более структурированном виде. Менделевич выделяет следующие стадии деструктивной адаптации семьи к наркотическому поведению подростка:

1) раннюю – отрицание проблем в надежде на улучшение поведения, спонтанное исчезновение зависимости. Члены семьи испытывают чувство вины и ответственность за поступки зависимого от наркотиков и алкоголя, происходит самоизоляция от общества;

2) среднюю – преобладание у членов созависимой семьи чувства горечи, враждебности и презрения. Однако они по-прежнему скрывают алкогольное и наркотическое поведение зависимого от окружающих;

3) заключительную – появление у членов семьи психосоматических и неврологических симптомов либо формирование алкогольной или наркотической зависимости. Часто созависимые члены семьи эмоционально отстраняются от зависимого, угрожают выгнать из дома и прекратить всяческие отношения (Менделевич, Садыкова, 2002).

В ряде исследований морбидные изменения рассматриваются как следствие адаптации семьи к стрессу, возникающему в связи с аддикцией родственника (подробнее см. гл. 1).

Исследования, посвященные изучению трансформации семейных отношений в связи с наркотизацией одного из ее членов, отражают изменения динамики семейных отношений, происходящие под влиянием болезни близкого. Такая трансформация, как правило, сопряжена с драматическими попытками семьи адаптироваться к болезни родственника. Кризис существующей системы отношений прежде всего проявляется в неизбежной перестройке семейных ролей, гиперфункциональности членов семьи, принимающих на себя обязанности больного. Перестройка существующих семейных взаимоотношений сопровождается переживанием членами семьи выраженного стресса, который в значительной степени усиливается под влиянием стигматизации, препятствующей своевременному обращению близких наркозависимого к специалистам. Многие авторы, изучающие процесс морбидной трансформации отношений в семье больного, отмечают, что по мере развития заболевания у близких аддикта происходит нарастание негативных эмоций по отношению к нему. Неотреагированные переживания могут приводить к возникновению у них психосоматических заболеваний, попыткам справиться с переживаниями при помощи употребления психоактивных веществ или других форм ухода от реальности, эмоциональному истощению, полному отказу от взаимодействия с больным, который постепенно оказывается в изоляции или полностью исключается из семейного взаимодействия.

Следует подчеркнуть, что проблема морбидности и преморбидности особенностей функционирования семей, имеющих в своем составе больного наркоманией, до настоящего времени остается неразрешенной и сопряжена со сложным, труднореализуемым дизайном исследований. В этой связи большинство авторов ограничивается констатацией клинической картины, предпочитая не артикулировать вопрос о причинно-следственных взаимосвязях наблюдаемых явлений.

Так, D. Reilly (1992) приводит характеристики паттернов взаимодействия семьи, один из членов которой злоупотребляет алкоголем или наркотическими веществами, без противопоставления морбидных и преморбидных тенденций. Перечень таких характеристик включает:

1) негативизм (negativism). Любое общение между членами семьи носит негативный оттенок, принимая форму жалоб, критики и других форм выражения неудовольствия. Настроение членов семьи постоянно понижено, присутствует тенденция игнорировать позитивную информацию. Единственный способ привлечь внимание членов семьи – это создать кризисную ситуацию. Негативизм может служить подкреплением поведения, связанного с употреблением;

2) родительская противоречивость (parental inconsistency). Система правил, требований и запретов неустойчива, структура семьи хаотична. Непредсказуемость реакции родителей препятствует выработке норм поведения у детей;

3) родительское отрицание (parental denial). Несмотря на очевидные тревожные сигналы, родители отрицают наличие зависимости у детей;

4) запрет на выражение гнева (miscarried expression of anger). Употребление наркотиков является единственным способом совладания с подавленной эмоцией гнева;

5) самолечение (self-medication). Употребление наркотиков выступает в качестве механизма совладания с различными эмоциональными состояниями (тревогой);

6) нереалистичные родительские ожидания (unrealistic parental expectations). Употребление наркотиков может выступать в качестве защитного оправдания: «Я не могу выполнить того, что от меня хотят родители, ведь я всего лишь наркоман». Нереалистичные ожидания также могут создавать ощущение постоянной неудовлетворенности собой, связанной с невозможностью соответствовать требованиям. Если ожидания родителей занижены, они программируют ребенка на неудачу.

Практически все перечисленные характеристики, за исключением родительского отрицания, могут относится как к морбидным, так и к преморбидным.

В ходе клинико-психологического и тестового исследования особенностей семейной ситуации матерей пациентов с героиновой наркоманией, проведенного в период с 2004 по 2007 год, нами были описаны тенденции, характеризующие эту ситуацию вне зависимости от их причинно-следственной обусловленности, а исходя из их значимости для поддержания патологической семейной динамики. Наличную семейную ситуацию матерей пациентов с героиновой наркоманией характеризуют такие особенности, как:

– дихотомичность (категоричный характер) оценки семейной ситуации: агнозия семейного неблагополучия до установления факта наркотизации ребенка и катастрофический, кризисный характер переживания – после;

– склонность матерей демонстрировать социально приемлемый «фасад», скрывая собственные переживания, декларируя моральную гипертребовательность;

– тенденция матерей наркозависимых занимать доминирующую позицию в псевдосолидарной семейной системе;

– симбиотическое «слияние» матери с членами семьи, препятствующее их автономному функционированию и формированию чувства сплоченности;

– «буферность» – нарушение способности прямого, открытого взаимодействия матери с другими членами семьи;

– сужение поля социальной активности матерей наркозависимых (Шишкова, 2009).

Обобщая данные исследований, направленных на изучение семьи с точки зрения ее влияния на возникновение и развитие аддикции у одного из ее членов, а также изучение трансформации семейных отношений в связи с наркотизацией близкого, можно сказать, что противопоставление преморбидных и морбидных особенностей функционирования семьи наркозависимого является условным. Такие нарушения родительско-детских отношений, как гипер– или гипопротекция, воспитательная неуверенность родителей, проекция на ребенка собственных нежелаемых качеств, а также различные нарушения, связанные с отсутствием четкости и определенности внутрисемейных взаимоотношений, обычно оцениваются как запускающие и поддерживающие химическую зависимость, то есть им приписывается предиспозиционное значение. При этом такие характеристики, как гиперфункиональность и ролевая неопределенность, рассматриваются в качестве результата морбидной трансформации семейной динамики.

Как и большинство авторов, мы предполагаем, что существующая до манифестации заболевания негативная семейная динамика (семейная дисфункциональность), которая выступает в качестве предиктора формирования склонности к наркомании, в свою очередь значительно усиливается фактором наркотизации члена семьи, потенцируя усиление деструктивной семейной динамики. Именно таким образом формируется патологическая спираль, которая ведет к нарастанию семейной дезадаптации.

Вопрос о причинно-следственных отношениях преимущественно связан с построением психогигиенческих и психопрофилактических мероприятий, но, как правило, на современном этапе развития лечебных возможностей не имеет большого значения в терапевтическом и узкореабилитационном аспекте. Иначе говоря, являются ли деструктивные семейные отношения источником всех будущих проблем (наркотической зависимости, нарушений ролевой структуры семьи, самостигматизации и т. п.) или представляют собой их результат, непосредственным предметом терапевтического воздействия является сама деструктивная динамика.

Относительно динамики собственно семейных морбидных отношений многие авторы сходятся в том, что предоставленный свободному развитию процесс неизбежно приводит к выраженным деструктивным изменениям у всех его участников: аддикт в конечном итоге часто оказывается наедине со своим недугом, в то время как его близкие страдают соматическими, психосоматическими, психическими и/или аддиктивными расстройствами.

1.4.3. Рассмотрение семьи как системы, в которой аддикция одного из членов выступает в качестве компенсации семейной дисгармонии

Представление о семье как о системе, возникшее на основе общей теории систем (von Bertalanff y, 1968), позволило рассматривать семью как открытую самоорганизующуюся систему, в которой поведение ее членов определяется особенностями функционирования семьи как целого и служит для поддержания внутрисемейного гомеостаза. В каждой семье существует уникальный стиль взаимодействия и/или негласный свод правил, помогающих ей поддерживать равновесие семейной системы (Satir, Baldwin, 1983b), которая одновременно со стремлением сохранить status quo, направлена на развитие, то есть прохождение закономерных кризисов развития (Эйдемиллер, Добряков, Никольская, 2003).

Рассмотрение семьи как системы позволяет определить роль, которую наркотическая зависимость одного из членов семьи играет в процессе поддержания стабильности семьи (McCrady, Epstein, 1996). Аддикция в этом случае рассматривается как пусть и патологический, но достаточно эффективный способ компенсации семейной дисгармонии.

D. I. Davis, D. Berenson, P. Steinglass, S. Davis (1974) описывают «адаптивные последствия алкоголизации». Так, например, употребление алкоголя может помогать сохранять стабильность семейных ролей, способствовать выражению аффекта, позволяет достичь более глубокого уровня интимности между членами семьи, дает возможность выносить на обсуждение темы, которых семья обычно избегает в период трезвости.

Кроме того, существующие исследования особенностей семейных интеракций супругов показали, что характер их взаимодействия значительно меняется в зависимости от того, находится ли страдающий зависимостью член семьи в алкогольном опьянении или в трезвом состоянии. Так, больные алкоголизмом в алкогольном опьянении становились более разговорчивыми, в общении супругов отмечалось значительно больше позитивных вербальных посланий, а больной алкоголизмом воспринимался супругой как более доминирующий (Frankenstein, Nathan, Sullivan [et al.], 1985; Shoham, Butler, Rohrbaugh, Trost, 2007).

Поведение членов семьи больного наркоманией, как правило, меняется в зависимости от того, в какой фазе заболевания – «мокрой» (wet) или «сухой» (dry) – находится больной (Solberg, 1983). Когда семья находится в «стабильно сухой» фазе некоторый интервал времени, то напряжение, связанное с попыткой сохранить трезвое поведение, может приводить к определенному дефициту привычного для семьи взаимодействия и причинять дискомфорт ее членам (Steinglass, 1979).

В качестве таких «дефицитов» могут, например, выступать отсутствие взаимной поддержки и недостаточная способность к конструктивному взаимодействию членов семьи в фазе трезвости (Liepman, Silvia, Nirenberg, 1989).

Определенные паттерны поведения в семьях аддиктивных больных жестко ассоциированы с фазами заболевания, наркотическая зависимость, в сущности, выступает в качестве механизма своеобразного усиления гибкости семейной системы. Такое усиление достигается за счет способности семьи колебаться между фазами интоксикации и абстиненции по мере необходимости, используя различный поведенческий репертуар. При этом попытки удерживаться лишь в фазе абстиненции значительно уменьшают гибкость системы и вызывают выраженный дискомфорт у членов семьи (Morgan, Litzke, 2012).

Ригидность семейной системы связана с дисфункциональностью и фрагментацией, в то время как гибкость – с долговечностью, устойчивостью (Minuchin, 1974). В том случае, если в ходе лечения наркомании снижается гибкость семейной системы, вероятность возникновения рецидива или появления у членов семьи иной, например, психосоматической патологии, увеличивается. Так, если больной алкоголизмом сохраняет трезвость вопреки стремлению семьи достичь патологического равновесия, другой член семьи может взять на себя функции больного. Поскольку рецидив способствует восстановлению нарушенного функционирования, больной неосознанно возвращается к употреблению для «блага» семейной системы. Для некоторых семей необходимость самоограничений, связанная с нахождением в «сухой» фазе, является настолько психотравмирующей, что они не могут удержаться в ней даже короткий период времени (Liepman, Silvia, Nirenberg, 1989). При этом на сознательном уровне родственники больного зачастую связывают рецидив со спонтанной динамикой болезни или характерологической неспособностью больного удерживаться в трезвости.

Цикл семейного функционирования, описанный G. Smilkstein (1980), показывает, что семейная система может оставаться стабильной, сохраняя «патологическое равновесие» (pathological equilibrium), при котором хроническая интоксикация (алкоголизация/наркотизация) одного из родственников принимается семьей и выступает как средство достижения стабильности.

Поддержание патологического равновесия в дисфункциональной семейной системе происходит посредством навязанных ролей, запретов и жестких правил, а также нереалистичных ожиданий (Satir, Baldwin, 1983).

В настоящее время общепринято положение о том, что для ригиднодисфункциональных систем характерно наличие роли «индентифицированного пациента» – носителя симптома (Парадокс и контрпарадокс / Сельвини Палаццоли, Босколо, Чеклин, Прата, 2002).

Согласно системному подходу, в силу выраженной дисфункциональности семейной системы, один из ее членов, как правило, наиболее психологически уязвимый и социально незащищенный, по словам Э. Г. Эйдемиллера, принимает на себя такую роль («идентифицированного пациента»), становясь важным звеном в механизме патологической адаптации семьи (Эйдемиллер, Добряков, Никольская, 2003). Патологизирующая роль «больного члена семьи», оказывая психотравмирующее воздействие на одного из членов семьи, в то же время является в определенном смысле даже психологически «выгодной» для его родственников (Barker, 1981). Данная концепция применима при любых заболеваниях, где хроническая болезнь стала частью функционирования семейной системы, которая подталкивает «идентифицированного пациента» к болезненному поведению в определенные моменты жизнедеятельности семьи.

Исходя из вышесказанного, страдающий наркотической зависимостью член семьи выступает в роли «идентифицированного пациента». В связи с этим становится понятным провоцирующее рецидив заболевания поведение членов семьи больного, часто встречаемое в период ремиссии. Такое поведение связано с попыткой близких снять напряжение, возникшее в семейной системе в связи с невозможностью удовлетворения определенных потребностей (Frankenstein, Nathan, Sullivan [et al.], 1985; Jacob, Ritchey, Cvitkovic, Blane, 1981; Steinglass, Davis, Berenson, 1977).

В литературе описаны некоторые паттерны поведения, а также роли, которые принимают на себя близкие больного, неосознанно стремясь поддержать патологическое равновесие в семье, тем самым удовлетворяя экспектации других ее членов, функционируя по определенным правилам, принятым в семье.

Наиболее распространенным является описание так называемого «потворствующего» поведения близких больного наркоманией, которое, как правило, сознательно рационализируется ими как желание помочь, быть полезным, любящим по отношению к зависимому. Однако «потворствующее» поведение позволяет аддикции беспрепятственно прогрессировать, блокируя такие сдерживающие заболевание факторы, как ответственность, обязательства, социальные ожидания, необходимость придерживаться четких правил (Black, 2001; Liepman, 1982). «Потворствующие» родственники больного наркоманией создают своеобразный интерфейс между ним и окружающей реальностью. Данный интерфейс реализуется, например, через такие действия родственников, как формирование алиби для больного с целью маскировки тяжести его заболевания, выплата его долгов или прямое материальное содержание больного. Регулируя возникающие у зависимого трудности, его близкие демонстрируют любовь к нему, подчеркивая, что они сохраняют ее вопреки негативному влиянию болезни на их собственную жизнь. «Потворствующие» близкие могут сменять друг друга, а иногда даже вести борьбу за больного. Они часто лгут и скрывают друг от друга реальное положение вещей, чтобы преуменьшить тяжесть болезни наркозависимого. В конечном итоге такое поведение родственников помогает больному оставаться больным (Liepman, 1993).

С. В. Березин [и соавт.] подчеркивают наличие вторичной выгоды для семьи от наркотизации ребенка. Так, по их мнению, наличие в семье наркозависимого позволяет родителям стать заботливыми, незаменимыми, любящими и нужными (Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001).

В качестве другого паттерна, также направленного на поддержание патологического равновесия в семье, описывают провоцирующее поведение родственников по отношению к больному, стремящемуся сохранять трезвость. Например, они могут предложить больному отметить его достижения, устроив для него вечеринку с алкоголем, принести наркотики прямо на реабилитацию, сокрушаться по поводу того, что на группы самопомощи уходит слишком много времени, оставить деньги или алкоголь на самом видном месте и т. п. (Morgan, Litzke, 2012).

В. В. Чирко, М. В. Демина, М. А. Винникова, М. А. Баринов (2005) выявили, что после госпитализации значительная часть родителей больных наркоманией (не менее половины) начинает обнаруживать высказывания и поступки, содержание которых в большей или меньшей степени дезорганизует лечебный процесс. Авторы описывают деформацию системы ценностей и взаимоотношений в семье. При этом ими особо подчеркивается значимость отношений с матерью, которая характеризуется всеподчиняющей патологической стеничностью, уверенностью в своей роли «спасительницы». Такая роль, по мнению авторов, служит в качестве инструмента поддержания болезни. В целом, авторы отмечают, что близкие родственники «не мыслят иной жизни вне тщательно построенной ими системы отношений, доминирующим фактором которой является наркологическая болезнь их ребенка, упорно держатся за этот уклад и боятся всяких изменений его даже в лучшую сторону» (Психопатологические проявления созависимости в клинике наркомании / В. В. Чирко [и др.], 2005). Хотелось бы подчеркнуть, что, несмотря на использование таких словосочетаний, как «не мыслят иной жизни» и «боятся всяких изменений», авторы, по-видимому, говорят о неосознанных тенденциях в поведении родственников.

Кроме того, среди так называемых «токсичных» паттернов семейного взаимодействия, описанных в литературе, следует упомянуть наличие поляризованных требовательно-избегающих интеракций (polarized demand-withdrawal interactions), характерных для семей аддиктивных больных. Такой паттерн взаимодействия характеризуется чрезмерной критикой, недовольством и требованиями одного партнера по отношению к другому, в то время как тот всячески уклоняется от этих требований, избегая прямых конфликтов. Следует подчеркнуть, что выражение враждебности и критики по отношению к больному со стороны близких увеличивает частоту и тяжесть срывов (O' Farrell, Hooley, Fals-Stewart, Cutter, 1998).

Сходные с приведенными выше поведенческими паттернами описания встречаются у Э. Берн (1996) и S. Karpman (1971), которые предприняли попытку выделить роли, неосознанно принимаемые на себя близкими аддиктивного больного, участвующими в интеракциях, поддерживающих его заболевание.

Так, оба автора говорят о ролях «преследователя» и «спасителя»/ «спасателя», характерных для близких больного.

Для «преследователя» типичными являются проявления чрезмерной критики, обвинений, неоправданной жестокости, постоянное ожидание нападения. В этой роли, по мнению Э. Берна, как правило, выступает представитель противоположного пола, а именно – супруга (супруг) больного.

«Потворствование» является отличительной характеристикой «спасателя». На сознательном уровне такой человек стремится быть добрым и всепрощающим, однако в реальности оказывается сверхконтролирующим и препятствующим развитию. По словам Е. В. Емельяновой (2004), человек, играющий роль «спасателя», наполнен неосознанным гневом и бессознательным стремлением к разрушению. Неосознанно он не хочет позволить спасаемому стать по-настоящему успешным и лишить себя тем самым власти над ним, потеряв вместе с ней и смысл своего существования. Он помогает, когда его не просят; чувствует вину, когда не может помочь; дает «жертве» шанс на неудачу; берет на себя ответственность за жизнь спасаемого; смягчает последствия безответственности спасаемого.

Описывая игру «Алкоголик», Эрик Берн (1996) также выделяет роль «простака», «подстрекателя» и «посредника». Все эти роли обобщает наличие провоцирующего поведения по отношению к больному. Роль «простака» часто может играть мать больного, которая дает ему деньги, прекрасно понимая, на что он их потратит, но делает вид, будто верит в его объяснения. Автор подчеркивает, что жена больного алкоголизмом может попеременно выступать в нескольких ролях. «В полночь супруга – Простак: она раздевает мужа, варит ему кофе и позволяет срывать на себе зло. Утром она становится Преследователем и поносит его за беспутную жизнь. Вечером она превращается в Спасителя и умоляет мужа отказаться от дурных привычек» (Берн, 1996).

S. Karpman также описывает легкость перехода между ролями. Так, близкий больного может попеременно находится то в роли «спасателя», то в роли «преследователя», то в роли «жертвы», когда после бесплодных попыток образумить безответственного опекаемого он сам начинает чувствовать себя жертвой, а подопечного воспринимает как источник наказания и неприятностей, то есть как преследователя (Емельянова, 2004).

Проигрывание определенных ролей членом семьи предопределяет наличие соответствующих ожиданий (экспектаций) окружающих по отношению к нему. При этом «роль» не является свободным выражением потребностей личности, а коренится в системе правил и нормативов.

Обобщая вышесказанное, следует подчеркнуть, что системные теории описывают различные виды нарушения коммуникации, дисфункциональные семейные роли, а также паттерны поведения, при помощи которых семейная система стремится сохранить равновесие или достичь его. Тесная взаимосвязь аддикции и особенностей семейной динамики показывает необходимость рассмотрения семейных взаимоотношений в качестве значимых факторов при построении реабилитационных систем, направленных на преодоление аддикции. Неоспоримой заслугой подобного рода исследований является понимание того, что если аддикция является компенсирующим элементом семейной дисгармонии, то успешной терапия может оказаться лишь тогда, когда будет найден альтернативный способ компенсации.

1.4.4. Изучение влияния наркотизирующихся или злоупотребляющих алкоголем родителей на развитие ребенка и семейные отношения

В предыдущих разделах мы проанализировали особенности отношений аддиктивного больного с его родителями и партнерами. Здесь будет рассмотрена семейная динамика, которая характеризуется тем, что сам аддикт выступает в родительской роли.

Многие работы, посвященные этой проблеме, свидетельствуют о том, что дети, растущие в семьях, где хотя бы один из родителей злоупотребляет алкоголем, в значительно большей степени подвержены возникновению у них эмоциональных (тревожное и депрессивное) и поведенческих расстройств (агрессивное), в отличие от детей из семей, где проблема чрезмерной алкоголизации отсутствует (Sher,Walitzer, Wood, Brent, 1991; Jacob, Leonard, 1986; Johnson, Left, 1999; Chassin, Pitts, DeLucia, Todd, 1999; West, Prinz, 1987).

Дети, матери которых страдают героиновой или кокаиновой наркоманией, имеют выраженные эмоциональные проблемы и часто попадают в поле зрение психиатров по поводу таких расстройств, как: депрессия, поведенческие расстройства, гиперактивность и нарушение концентрации внимания, злоупотребление психоактивными веществами (Luthar, Cushing, Mericangas, Rounsaville, 1998; Willens, Biederman, Kiely [et al.], 1995; Pilowsky, Zybert, Vlahov, 2004; Weissman, McAvay, Goldstein [et al.], 1999).

Употребление психоактивных веществ родителями зачастую приводит к отвержению и насилию по отношению к детям в семье (Chaffi n, Kelleher, Hollenberg, 1996; Powers, 1986; Velleman, Orford, 1993; Walsh, MacMillan, Jamieson, 2003).

R. Velleman (1993) говорит о том, что дети, родители которых злоупотребляют наркотическими веществами и/или алкоголем, находясь в состоянии хронического стресса, имеют множество разнообразных проблем.

Автор выделяет четыре основные области, к которым обычно относятся проблемы таких детей: поведение, эмоциональность, обучение, а также подростковый возраст.

В области поведения проблемы у таких детей проявляются в асоциальном поведении или других формах поведенческих расстройств. Например, автор говорит, что у них часто отмечается агрессивное поведение, правонарушения, вспышки раздражения, гиперактивность. В качестве нарушений в области эмоциональности R. Velleman описывает разнообразные психосоматические расстройства, от астмы до ночного недержания мочи; негативное отношение к родителям, к себе, самообвинения; замкнутость, плаксивость. У детей, родители которых злоупотребляют наркотическими веществами и/или алкоголем, часто возникают проблемы в школе, в том числе затруднения в учебе, отставание в чтении, плохая успеваемость и прогулы. Кроме того, в подростковом возрасте они чаще и раньше своих сверстников начинают употреблять алкоголь и наркотики.

Дисфункциональные семейные отношения, как уже отмечалось ранее, существующие в семьях аддиктивных больных, характеризуются, в частности, негативизмом, непоследовательностью, отсутствием конгруэнтности и противоречивостью коммуникативных посланий, нормами и правилами, неизбежно вызывающими хроническое чувство стыда. Все это приводит к формированию у членов семьи таких тенденций, как недостаток доверия к окружающим и избегание самораскрытия, склонность к гиперконтролю во взаимоотношениях, а также трудностям в построении близких доверительных отношений и выражении собственных потребностей, недостаточной способности к использованию интерперсональных ресурсов для получения поддержки (Black, Bucky, Wilder-Padilla, 1986; Bradshaw, 1988; Ricketson, 1989; Woititz, 1984).

По мнению Р. T. Поттер-Эффрона, дети, выросшие в семьях, «основанных на стыде», как правило, интериоризируют неодобрение своих родителей, ощущая никчемность, униженность, фундаментальную некомпетентность и глубокий стыд в глубине своего существа на протяжении всей жизни (Поттер-Эффрон, 2002). Уязвимость в интерперсональных отношениях компенсируется ими путем демонстрации полного контроля во взаимоотношениях с окружающими, при этом собственные чувства воспринимаются как нечто негативное, поскольку аффективные проявления ассоциируются с отсутствием внутреннего контроля (Cermak, Brown, 1982).

Исследованию психологических характеристик детей, родители которых злоупотребляют наркотическими веществами и/или алкоголем, посвящены также работы J. Woititz (1983, 1984). Автор приводит ряд характеристик, описывающих психологические особенности так называемых «взрослых детей алкоголиков». Woititz подчеркивает, что особенности их личностного функционирования во многом связаны не с наличием психических нарушений, а с отсутствием определенного коммуникативного опыта. Так, люди, выросшие в семьях больных алкоголизмом, отчаянно стремятся быть «нормальными» и могут попасть в ловушку «мифа о нормальности», обвиняя себя за неспособность соответствовать ему. Это происходит в силу отсутствия опыта реального взаимодействия в нормально функционирующей семье. Именно дефицит этого опыта определяет у них наличие таких характеристик, как: трудности в реализации поставленных целей и планов; склонность ко лжи, даже в тех ситуациях, когда сказать правду было бы проще; безжалостное самоосуждение; неумение развлекаться; тенденция воспринимать себя слишком всерьез. Проблемы в построении доверительных взаимоотношений проявляются в неспособности к обоюдному самораскрытию, гипертрофированном страхе отвержения, тенденции принимать близко к сердцу и чрезмерно реагировать на то, что от них не зависит, постоянном поиске одобрения, внутреннем ощущении инакости, отличности от других людей. С дефицитом опыта автор связывает также формирование у них гиперответственности или гипербезответственности; перфекционизма; чрезмерной лояльности; импульсивности.

Интериоризация правил, которые были адаптивны в родительской семье, приводит лиц, выросших в дисфункциональных семьях, к воспроизведению психотравмирующих ситуаций (виктимизации) во взрослой жизни (Black, 1985; Wegscheider-Cruse, 1986).

В зарубежной литературе широкую известность получила работа Claudia Black «It will never happen to me» (1982), в которой описываются некоторые особенности семейного взаимодействия, свойственные детям, растущим в аддиктивных семьях. Самыми существенными характеристиками функционирования семей химически зависимых автор считает «непоследовательность» и «непредсказуемость». При этом чем более непредсказуемой становится семейная обстановка, тем в большей степени поведение не страдающих аддикцией членов семьи представляет собой попытку стабилизировать семейную систему.

Три основных нормы, определяющие взаимодействие в аддиктивных семьях, по С. Black, могут быть обозначены как: «не говори», «не доверяй», «не чувствуй».

Норма «не говори», по сути, представляет собой негласный запрет на обсуждение существующих проблем (например, наличия химической аддикции) как внутри, так и вне семьи. Минимизация и рационализация случаев употребления ПАВ членами семьи служит для поддержания иллюзии благополучия. Правило «не доверяй» автор связывает с тем положением, что аддикция одного из родителей, как правило, сочетается с созависимостью другого и обусловливает их неспособность адекватно реагировать на эмоциональные и физические потребности ребенка. В такой семейной атмосфере ребенок постепенно привыкает к тому, что ему не на кого положиться в этом мире, утрачивает способность доверять и раскрываться. Норма «не чувствуй» проявляется в том, что в семьях больных алкоголизмом существует запрет на выражение эмоций, которые, как правило, проявляются лишь в виде осуждения и обвинения окружающих. В таких семьях дети постепенно привыкают не дифференцировать и не вербализовывать эмоции. В результате они оказываются изолированными от собственных чувств.

С. Black, как и другие авторы, подчеркивает, что семейная атмосфера обусловливает дефицит доверия к окружающим и час то сочетается с выраженной зависимостью от них у детей, растущих в таких семьях.

Дисфункциональная семейная динамика, по мнению С. Black, непосредственно связана с многообразными психическими особенностями, имеющимися у детей аддиктов. Среди этих особенностей называются такие как: чувство страха, вины, депрессии и изоляции; высокая ригидность в поведении; стремление контролировать других; склонность к развитию различных зависимостей (зависимость от ПАВ, расстройства пищевого поведения, секс-аддикция, трудоголизм); ощущение недостатка способности осуществлять выбор партнера и вступать в интимные отношения, а также ощущение отсутствия выбора и возможности изменить что-либо в собственной жизни.

Специальный интерес представляют выделенные Claudia Black атрибутивные конструкты – роли, описывающие психологические характеристики детей, растущих в семьях больных алкоголизмом: «ответственный человек» (responsible person), «приспособленец» (adjuster), «миротворец» (placater) и «заигравшийся ребенок» (acting out child). Каждый конструкт имеет свой набор характеристик, формирующийся у ребенка родителей-аддиктов, исходя из его представлений о том, что ему необходимо делать, чтобы приспособиться к жизни в собственной семье.

Роль «ответственного человека» (responsible person), как правило, достается старшему или единственному ребенку в семье и формируется в результате нарушения границ подсистем, в ходе которого ребенку делегируется ответственность за выполнение и контроль таких инструментальных обязанностей, как приготовление пищи, выполнение уроков сиблингами и т. п. Такое перераспределение обязанностей происходит в результате того, что один из родителей, как правило, мать, оказывается вовлеченной в аддикцию супруга и не справляется со своими обязанностями. Ребенок, играющий роль «ответственного человека», принимает на себя ответственность за структурирование окружающей среды, стремясь обеспечить ее постоянство. Он бдительно контролирует себя и окружающих, характеризуется ригидностью, эмоциональным оцепенением, сочетающимся со страхом потерять контроль над собственными эмоциями. Роль «ответственного человека» обеспечивает такому ребенку ощущение стабильности и комфорта, вне зависимости от того, в какой степени она была навязана ему окружающими или найдена им самим. Впоследствии такие люди не умеют веселиться, ставят только гарантированно доступные цели и живут четко структурированной жизнью.

Роль «приспособленца» (adjuster) обычно занимает средний или младший ребенок, который достигает определенной степени комфорта через пассивность и отказ от собственной позиции. Такой паттерн совладания позволяет ему оставаться невозмутимым вопреки событиям, происходящим вокруг, обеспечивает большей спонтанностью и гибкостью по сравнению с другими членами семьи. Для тех, кто играет роль «приспособленца», характерно соглашаться во всем, не желая принимать ответственность. Эта позиция сознательно рационализируется через представление о невозможности что-либо изменить. «Adjuster» скорее реагирует, чем предугадывает и направляет ход будущих событий. Для него типично действовать по инструкции, не думая и не чувствуя. Со стороны «adjuster» воспринимается изолированным и бесстрастным, не вникающим в домашние конфликты и эмоциональные переживания, возможно, эгоистичным. Родители, как правило, не уделяют таким детям особого внимания, в то время как они стремятся проводить время вне семьи. Избегание ответственности остается характерной чертой и во взрослом возрасте. При создании собственной семьи они могут находить партнера, склонного к созданию хаотичной семейной атмосферы, воссоздавая происходившее в их родительской семье.

Отличительной личностной чертой «миротворца» (placater) является гиперчувствительность к переживаниям и чувствам других. Дети, принимающие на себя эту роль, вовлекаются в разрешение интерперсональных конфликтов в семье, пытаясь улучшить самочувствие окружающих, стремясь уменьшить интенсивность боли, переживаемой другими членами семьи. «Миротворцы» оказываются «глухи» по отношению к собственным чувствам и переживаниям, совершенно не реагируя на собственные эмоциональные процессы. Фокусировка на переживаниях других людей выступает в качестве своеобразного защитного механизма, позволяя избегать взаимодействия со своими собственными, зачастую слишком болезненными, чувствами. «Placaters» никогда не выражают разочарования, не показывают предпочтений, постоянно испытывают чувство вины и просят прощения.

Роль «заигравшегося ребенка» (acting out child) часто выступает в качестве типичной при рассмотрении аддиктивных семей. Ребенок, исполняющий эту роль, вымещает свои эмоциональные переживания в антисоциальном или ином делинквентном поведении. При этом такое поведение может выполнять функцию переключения внимания семьи с существующих проблем на негативные последствия, появляющиеся в результате делинквентного поведения ребенка. Данная роль в наибольшей степени, чем остальные, может являться предиктором развития алкоголизма или наркотической зависимости в раннем возрасте. Автор подчеркивает, что часто у «заигравшегося ребенка» в наименьшей степени выражено «отрицание» происходящего в семье, по сравнению с другими ее членами.

Claudia Black отмечает, что первые три роли («ответственный человек», «приспособленец», «миротворец») могут смешиваться. Несмотря на внешнее благополучие таких детей, которые демонстрируют «ответственность», «заботу» и «способность приспосабливаться к кризису» в силу используемого ими совладающего поведения, у них часто формируются выраженные нарушения (дефицит) эмоционального и психологического функционирования.

Следует обратить внимание на то, что вышеупомянутые тенденции взаимодействия в аддиктивных семьях нашли также свое отражение в работах S. Wegsheider-Cruse (1981, 1986). Типологизация семейных ролей, проведенная автором, позволяет выделить четыре роли, часто исполняемые детьми в таких семьях: «ребенок-герой» (hero child), «талисман» (mascot), «потерянный ребенок» (lost child), «козел отпущения» (scapegoat).

Роль «ребенка-героя» во многом связана с функцией поддержания достоинства семьи при помощи демонстрации различных достижений и результатов во внешнем, не семейном пространстве. Кроме того, он принимает на себя ответственность за происходящее внутри семьи и стремится занять лидерскую позицию в семейной системе. На уровне внутренних переживаний «ребенок-герой» имеет много общего со взрослым, занимающим потворствующую позицию по отношению к больному члену семьи, и характеризуется попытками контролировать сложившуюся в семье жизненную ситуацию. «Ребенку-герою» присущи такие характеристики, как ригидность, гиперконтроль, перфекционизм, подверженность ипохондрии, излишняя критичность, переутомление в результате стремления к сверхдостижениям. Такая фокусировка на внешних целях обусловлена бегством от себя самого. Невозможность остановить алкоголизацию/наркотизацию близкого у такого ребенка часто формирует чувство собственной несостоятельности и вины. В связи с этим его типичной эмоциональной реакцией является агрессия, которая, в свою очередь, маскирует боль.

Роль «талисмана», по мнению S. Wegsheider Cruse, в основном связана с функциями переключения внимания и эмоциональной разрядки семьи, которая может осуществляться различными способами. Так, ребенок, играющий эту роль, может быть комичным и очаровательным или же раздражать своим гиперактивным поведением, постоянной суетой и болтовней. Под маской легкомыслия скрывается диффузная тревога, которую постоянно испытывает этот член семьи, находясь в ситуации угрожающей и непредсказуемой семейной обстановки.

Роль «потерянного ребенка» играет тот, кто в наименьшей степени привлекает внимание семьи, как правило, им интересуются лишь когда он болен. Его часто сопровождает ощущение изоляции, сочетающееся с отказом от социальной активности и чувством вины за то, что он не вписывается в семейную систему. «Потерянный ребенок» как бы освобождает семью от ответственности за него, что и является его вкладом в ее функционирование.

Ребенок, играющий роль «козла отпущения», постоянно попадает в неприятности вне дома, демонстрируя делинквентное поведение и, таким образом, отвлекает внимание близких от проблем, существующих внутри семьи. Такие дети обычно избегают общения с родственниками, идентифицируя себя с референтной группой вне дома.

Следует отметить сходство описаний представленных авторами ролевых позиций, занимаемых детьми больных с аддиктивными расстройствами. Так, описание роли «ответственного человека» во многом совпадает с психологическим портретом «ребенка-героя» и характеризуется стремлением занимать доминирующую позицию, контролировать и брать на себя ответственность за происходящее. Ролевая позиция «приспособленца» по описанию напоминает роль «потерянного ребенка», занимающего пассивную жизненную позицию, избегающего эмоциональных переживаний и ответственности. Выраженные проявления отклоняющегося поведения объединяют роли «заигравшегося ребенка» и «козла отпущения».

На формирование представлений о специфике ролевых позиций в семьях больных алкоголизмом оказала влияние коммуникативно-гуманистическая концепция V. Satir (1972), одним из центральных компонентов которой является описание дисфункциональных коммуникативных позиций, служащих для утаивания реальных эмоциональных переживаний индивидом как от самого себя, так и от окружающих. Согласно системному подходу, роли служат для поддержания гомеостаза в функционировании семейной системы. Satir и Baldwin подчеркивали, что коммуникативные позиции не являются неизменными, и члены семьи могут демонстрировать различные дисфункциональные коммуникативные позиции в зависимости от контекста и ситуации (Satir, Baldwin, 1983).

В то же время у членов семьи аддиктивных больных выявляется выраженная ригидность ролевой позиции, а наиболее распространенной среди «взрослых детей алкоголиков» является роль «козла отпущения» (Rhodes, 1984).

Исследователи описывают не только негативные последствия – депрессии, одиночество, изоляцию, психосоматические расстройства, перфекционизм, аддикцию (Wegsheider-Cruse, 1981; Black, 2001), но и некоторые положительные характеристики, приобретенные детьми, выросшими в аддиктивных семьях. Так, дети, которые с раннего возраста воспитываются в неблагоприятной атмосфере, обусловленной злоупотреблением их близкими психоактивными веществами, вырабатывают определенные механизмы ответа на переживаемый ими экстремальный стресс, связанный с ролевой неопределенностью и другими нарушениями функционирования семейной системы. В качестве таких инструментов совладания могут выступать: зрелость суждений; способность переносить двусмысленность, неопределнность; автономия; готовность к принятию ответственности; моральная устойчивость (Wolin J., Wolin S., 1993).

По нашему мнению, следует обратить внимание, что все эти положительные характеристики должны представлять собой психологические образования, формирующиеся как результат соответствующей фазы развития. Преждевременное появление пусть даже исключительно социально положительных качеств может существенно искажать психологический облик ребенка, формируя основу для последующего психического неблагополучия.

J. Haaken (1993) отмечает, что литература, посвященная описанию психологических особенностей взрослых детей из аддиктивных семей, получившая широкое распространение в 70-е годы («The forgotten children: a study of children with alcoholic parents» R. M. Cork, 1969; «It will never happen to me» С. Black (2001); «Another chance: hope and health for alcoholic family» Wegsheider-Cruse S. (1981) [и др.]) в некотором смысле обосновывает и придает законную силу характерному для таких детей чувству разочарования и негодования по отношению к собственным родителям. При этом априори постулируется дихотомия между хорошим «внутренним ребенком» и родительской болезнью (алкоголизмом или созависимостью) и тем самым формируется своеобразный психологический контейнер для всего, что переживалось как упущенное или деструктивное в семье. Другими словами, многое из того, что впоследствии происходит с ребенком аддикта, интерпретируется в контексте тех трудностей, которые ему пришлось перенести в ранний период развития. Это, возможно, позволяет «взрослым детям» аддиктов атрибутировать родительской болезни ответственность за неудачи в собственной жизни. Так, группы самопомощи, организованные для взрослых детей алкоголиков, определяют себя как «сообщество (fellowship) женщин и мужчин, которых объединяет то, что они были рождены в алкогольных, созависимых или других семьях с дисфункциональным окружением» (ACOA Intergroup, 1988).

Анализируя исследования, посвященные аддиктивным семьям, можно условно выделить три основных направления. Во-первых, семья изучается как среда, определяющая этиопатогенез самого аддиктивного расстройства. Во-вторых, рассматривается феноменология измененных семейных отношений, возникающих в связи с наркотизацией одного из членов семьи. В-третьих, анализу подвергаются психологические феномены, возникающие у детей в семьях, где родители злоупотребляют психоактивными веществами.

Исследования показывают, что болезнь, в том числе и наркотическая зависимость одного из членов семьи, часто является психической травмой для его родственников. Она оказывает значительное влияние на динамику семейных отношений, нарушая функционирование семейной системы, деформируя развивающуюся в такой семье личность. В то же время семья больного рассматривается с точки зрения ее влияния на возникновение и развитие наркотической зависимости у одного из ее членов. Чаще всего выделяют различные формы нарушения семейного функционирования, патологизирующих типов воспитания и отношения к ребенку, которые могут выступать в качестве факторов риска возникновения и поддержания наркомании.

Несмотря на многочисленные попытки изучения взаимосвязи аддикции и особенностей семейных отношений, вопрос о том, что является первичным в формировании картины семейных дисгармоний, наблюдаемых в семьях аддиктов, остается неразрешенным. При этом для реабилитации и терапии первостепенным становится вопрос о конкретных паттернах, механизмах и особенностях отношений, наблюдаемых в семьях аддиктов, вне зависимости от того, возникли они до манифестации заболевания или являются результатом аддиктивного поведения одного из членов семьи. В этой связи на современном этапе исследований описывают различные виды нарушений коммуникации, дисфункциональные семейные роли и паттерны взаимодействия, при помощи которых семейная система стремится сохранить равновесие или достичь его, компенсируя нарушения собственного функционирования за счет употребления ПАВ одним из ее членов.

В качестве особой темы в литературе представлен вопрос о влиянии алкоголизма/наркомании родителей на психическое развитие детей, воспитывающихся в таких семьях. Наблюдаемые в аддиктивных семьях паттерны взаимоотношений приводят к формированию типичных ролей – дисфункциональных коммуникативных позиций, в частности, «ответственного человека», «заигравшегося ребенка», «козла отпущения» и других, часто выявляемых у детей в таких семьях. Ригидность ролевой позиции существенно ограничивает возможность спонтанного реагирования и может обусловливать развитие личностной дисфункциональности у детей, выросших в аддиктивных семьях. Такая дисфункциональность проявляется в депрессии, психосоматических и аддиктивных расстройствах, перфекционизме, гиперответственности, трудностях в создании доверительных отношений с окружающими и т. д. Общепринятым представляется сильное негативное влияние складывающихся в семье отношений на подрастающего ребенка. Следует обратить внимание не только на непосредственное негативное влияние алкоголизирующихся/наркотизирующихся родственников на развитие ребенка, но и на такой феномен, как атрибуция собственных неудач к аддикции родителей, выявляющийся у «взрослых детей алкоголиков».

Вне зависимости от того, в каком аспекте исследователи описывают семью больного наркоманией, она представляется дисфункциональной во многих отношениях. Исследования семейных отношений наркозависимого говорят о том, что особенности семьи тесно связаны с личностными характеристиками ее членов. Семья оказывает влияние на формирование личности ребенка, его предрасположенность к наркотизации, и в то же время аддиктивная деформация личности наркозависимого отражается на характере семейных отношений.

Такое тесное переплетение личностных характеристик и особенностей семейных отношений делает актуальным рассмотрение имеющихся в литературе данных о психологических характеристиках всех членов семьи. Психологический облик каждого из членов семьи вносит свой вклад в семейную динамику, одновременно являясь продуктом складывающихся дисфункциональных отношений. Понимание особенностей личностного функционирования родственников наркозависимого является значимым для формирования целостного представления о взаимоотношениях в аддиктивной семье.

1.5. Личностные особенности членов семьи наркозависимого

Литература, посвященная психологическим особенностям родственников больных с аддиктивными расстройствами, часто отражает амбивалентное отношение специалистов к близким и семьям таких больных. В исследованиях, описывающих нарушения семейного функционирования, обусловленные наличием больного, а также адаптацию членов семьи к болезни близкого, родственники зависимого, как правило, изображаются в качестве жертв, страдающих от хронического воздействия выраженного стресса. При этом выявляемые у них психопатологические проявления рассматриваются как следствие хронической психотравматизации, то есть реакции на наркотизацию (алкоголизацию), однако допускается существование недостаточности личностно-психологических ресурсов у данных лиц (Добровольская, 2005; Калашников, 2002; Медико-психологическая помощь созависимым членам семей больных алкоголизмом: пособие для врачей / сост. Т. Г. Рыбакова, 2006).

Исследователи, предполагающие, что в действительности преморбидная дисфункциональность семейного окружения является предиктором возникновения наркотической зависимости у одного из членов семьи, напротив, как правило, описывают выраженные нарушения личностного функционирования у родственников (чаще матерей и жен) больного. По мнению этой группы авторов, такие нарушения существуют у родственников до манифестации наркотической зависимости и являются в определенной степени факторами риска развития наркомании у членов семьи. Вместе с тем и эти авторы отмечают возможность возникновения реактивных образований, связанных с наркотизацией близкого (Психологические основы профилактики наркомании в семье / С. В. Березин, К. С. Лисецкий, Н. Ю. Самыкина [и др.], 2001; Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001; Менделевич, Садыкова, 2002; Хайрутдинова, 2006).

Несмотря на кажущуюся противоположность позиций, и те, и другие отмечают, что родственники аддиктивных больных имеют преморбидное личностное своеобразие и в то же время характеризуются чертами, отражающими реакцию личности на болезнь родственника.

Еще в 1953 г. Thelma Whalen отмечала, что жены больных алкоголизмом характеризуются такой же слабой интегрированностью личности, как и их мужья. Автор выделила четыре типа конфликтов, попытка разрешения которых может проявляться неосознаваемой склонностью женщин вступать в брак с больными алкоголизмом. К ним относятся конфликты, связанные с агрессией, со стремлением контролировать и доминировать, с мазохистическими и амбивалентными тенденциями.

При конфликте, связанном с агрессией – «Punitive Polly» («Наказывающая Полли»), автор считает, что выбор мужа определяется наличием у него терпимости к «эмаскуляции» (подавлению маскулинных черт), что позволяет его супруге удовлетворять потребность в том, чтобы контролировать и наказывать партнера. Их взаимоотношения в этом случае сравниваются с отношениями удава и кролика. При конфликте, связанном со стремлением контролировать и доминировать – «Controlling Catherine» («Контролирующая Кэтрин»), супруга выбирает заведомо слабохарактерного супруга, чтобы помыкать им. В том случае, если конфликт связан с мазохистическими тенденциями – «Suff ering Susan» («Страдающая Сьюзан»), супруга испытывает потребность в том, чтобы ее постоянно делали несчастной. Конфликт, связанный с амбивалентностью – «Wavering Winifred» («Колеблющаяся Уинифред»), характеризуется тем, что супруга испытывает потребность в признательности и выбирает мужа, который отчаянно нуждается в ней.

Обращает внимание, что автор присваивает выявленным конфликтам женские имена, подчеркивая этим типичность описываемых женских образов.

В литературе встречаются различные гипотезы о личностной дисфункциональности жен больных алкоголизмом (disturbed personality hypothesis). Общим для выдвигаемых гипотез является то, что они описывают типичную жену больного алкоголизмом как неадекватную женщину, достигающую усиления собственного эго за счет взаимодействия со своим больным слабым мужем, поддерживающую иллюзию собственной «незаменимости/необходимости», провоцируя мужа на употребление ПАВ. Выбор мужа, испытывающего постоянные затруднения, позволяет им самим занимать доминирующую позицию, компенсируя собственный страх неадекватности (Futterman, 1953; Кalashian, 1959). В качестве причины, обусловливающей поддержание взаимоотношений с больным алкоголизмом, приводят также наличие у его супруги глубоких нарушений в эмоциональной сфере (Corder, Hendricks, Corder, 1964).

По мнению T. J. Paolino и B. S. McCardy (1977), жены больных алкоголизмом находятся на грани декомпенсации (barely compen sated), ограничены в межличностном общении (interpersonally restricted), испытывают чувство базовой небезопасности (insecure), внешне доминирующие, но при этом глубоко зависимые, тревожные личности, имеющие опыт патогенных переживаний в детстве. Кроме того, состояние жен больных алкоголизмом характеризуют нарушения в сфере сексуальной активности, выраженные чувства раздражения и гнева.

Среди диагностированых расстройств личности у жен и матерей наркозависимых наиболее часто встречаются нарциссическое, истерическое и эмоционально неустойчивое личностные расстройства. Кроме того, выявляются психопатологические расстройства невротического регистра и аффективные нарушения эндогенного регистра (Агибалова, Эм, 2012).

Исследователи, придерживающиеся гипотезы о преморбидной личностной дисфункиональности, подчеркивают, что супружество является для жен больных алкоголизмом способом разрешения их собственного невротического конфликта. При этом формирование личностной дисфункциональности жен обусловлено психотравматизацией в детском возрасте, а также нарушением взаимоотношений в их родительской семье, которое часто связанно с гипердоминирующей ролью матери, неблагополучием в результате алкоголизации или отсутствия отца (Агибалова, Эм, 2012; Литвиненко, 2003; Москаленко, 2002; Hurcom, Copello, 2000).

В 50–60 годы прошлого столетия психологические особенности жен больных алкоголизмом рассматривались в соответствии с неопсиходинамическими концепциями (К. Хорни), как с позиций личностной дисфункциональности, так и на основании гипотезы о декомпенсации (decompensation hypothesis).

Согласно гипотезе о декомпенсации, невротические конфликты служат в качестве защиты базовых, более примитивных конфликтов, в случае устранения такой защиты вероятны проявления более примитивных конфликтов и декомпенсация. Например, в том случае, если больной алкоголизмом перестал пить, у его жены может наступить декомпенсация, сопровождающаяся более выраженной психопатологической симптоматикой, в частности депрессией (Futter man, 1953).

Некоторое подтверждение описанных наблюдений и предположений отражено в данных статистики, которая свидетельствует о том, что бывшие жены больных алкоголизмом в повторном браке в семи случаях из десяти выходят замуж за человека с алкогольной зависимостью (Зайцев, 2004).

Обобщая данные различных исследований, отражающих наличие личностной дисфункциональности у жен больного алкоголизмом, Barbara R. Day (1961) приводит типичные характеристики, выявляемые авторами у этих женщин. В этой связи автор упоминает такие особенности как: доминирующая, по-матерински опекающая; маскирующая чувство собственной неполноценности внешней агрессией и способная функционировать, только когда муж болен; испытывающая страх перед тем, чтобы быть женственной; стремящаяся к конкуренции и выбирающая мужчину, заведомо уступающего в борьбе; характеризующаяся гипертрофированным чувством вины, мазохистическими или нарциссическими тенденциями; враждебная, сварливая и обвиняющая; неосознанно поддерживающая алкоголизацию мужа для удовлетворения собственных нужд.

Представления о личностной дисфункциональности супругов аддиктов не являются общепринятыми. В качестве альтернативы выступает рассмотрение нарушений психического функционирования супругов аддиктивного больного как реакции на стресс, обусловленный болезнью близкого (Edwards, Harvey, Whitehe, 1973; Watts, Bush, Wilson, 1994).

Так, например, L. K. Kogan, W. E. Fordyce и J. L. Jackson (1963) приводят данные о том, что личностная дисфункциональность у обследованных ими жен выявляется меньше чем в половине случаев.

L. K. Kogan и J. L. Jackson (1965), сопоставив данные, полученные при исследовании жен, мужья которых находились в фазе активного употребления алкоголя, с психологическими характеристиками жен, мужья которых бросили пить, и жен, чьи мужья никогда не имели проблем с алкоголем, выявили более выраженный уровень дистресса у жен, мужья которых активно употребляли алкоголь, по сравнению с другими исследованными группами.

Лонгитюдное исследование R. H. Moos, J. W. Finney, W. Camble (1982) показало, что спустя два года после становления ремиссии у больных алкоголизмом их жены не отличались по уровню выраженности психологического дистресса от жен из нормативной выборки.

Р. В. Бисалиев (2010) изучал клинические особенности жен аддиктивных больных. Проведенное им исследование показало, что длительность пребывания жен аддиктивных больных в эмоционально значимой психотравмирующей ситуации, выступающей в качестве дистресса, корреспондируется со степенью выраженности у них психопатологической симптоматики. По мнению автора, это позволяет квалифицировать выявленные психические расстройства как пролонгированные невротические реакции и невротические состояния депрессивного, истероформного и дисфорического типов с соматоформными проявлениями.

Следует отметить, что, как и при анализе исследований внутрисемейной динамики, не представляется возможным однозначно ответить на вопрос о первичности или производности наблюдаемой у жен аддиктивных больных феноменологической картины, реактивной природы или преморбидной обусловленности их личностной дисфункиональности.

В последнее время наметилась тенденция описывать актуальный психологический статус родственников аддиктов, не задаваясь вопросом о природе выявляемых психологических и психопатологических особенностей, поскольку в реальной терапевтической практике чаще необходимо диагностировать характер и уровень имеющейся личностной дисфункциональности, а не специфику возникновения наблюдаемых феноменов.

По данным Н. А. Ерофеевой (2013), актуальное психическое состояние матерей и жен пациентов с алкогольной и игровой зависимостью, по сравнению с группой нормативного контроля, характеризуется высоким уровнем психофизического дискомфорта, проявляющегося в жалобах на снижение интереса к деятельности, потерю жизненной энергии, ощущение собственной бесполезности и беспомощности, ощущение нервозности и беспричинного внутреннего дискомфорта. Данные проявления, по мнению автора, отражают наличие психопатологической симптоматики у матерей и жен таких больных.

В исследовании, посвященном женам больных алкогольной зависимостью, а также матерям больных наркотической и игровой зависимостью, И. В. Запесоцкая (2012) подчеркивает, что состояние близких родственников зависимых характеризуется снижением эффективности их психического реагирования и взаимодействия с окружающей средой, у них также отмечается повышенние ригидности и диссоциативности.

Установлено, что у матерей и жен наркозависимых обнаруживаются в целом сходные нарушения личностного функционирования, проявляющиеся в повышенной тревожности; сужении круга интересов; трудностях дифференциации собственных ощущений и переживаний; расстройствах регуляции межличностной дистанции; снижении самооценки и стремлении избегать доверительных контактов. Указанные нарушения личностного функционирования у них достигают уровня выраженной личностной дисфункциональности, свидетельствующей о значительном снижении конструктивно-адаптационных ресурсов личности и снижении уровня «психического здоровья» (Бочаров, Камлык, Шишкова, 2012).

Данные, объективирующие состояние «психического здоровья» матерей и их детей, страдающих героиновой наркоманией, говорят о сопоставимости показателей личностной дисфункции наркозависимых и их матерей. Проведенное попарное сопоставление групп матерей наркозависимых и матерей здоровых людей, с одной стороны, и больных наркоманией и социально адаптированных лиц – с другой, выявило, что степень различия в первой паре оказалась более выраженной, чем во второй. Иначе говоря, личностные нарушения у матерей наркозависимых в сравнении с матерями социально адаптированных людей оказались даже более выраженными, чем личностные нарушения у наркозависимых по сравнению с их здоровыми сверстниками. Таким образом, обнаружен парадоксальный результат, при сопоставлении двух формально психически здоровых групп людей (матерей) выявляются большие различия уровня личностной дисфункции, чем при сравнении явно патологической (наркозависимые) и нормативной группы лиц (социально адаптированные, не страдающие наркоманией). Личностная дисфункциональность матерей наркозависимых имеет значительную выраженность, зачастую превышая психические отклонения, которые традиционно регистрируются у самих больных. Полученные данные говорят о том, что в качестве объекта саногенеза должен выступать не только сам пациент, необходимо воздействие, затрагивающее и его ближайшее окружение (Шишкова, 2009).

Касаясь вопроса о выраженности личностной дисфункиональности, необходимо отметить имеющиеся в литературе данные об аутоагрессии у жен больных с опиатной зависимостью. М. А. Сараевым (2009) выделены следующие клинико-феноменологические предикторы феномена аутоагрессии у таких женщин: длительно переживаемое чувство вины, склонность к депрессивным реакциям, состояния одиночества, безысходности, навязчивые угрызения совести, вера в реинкарнацию, экзистенциальный вакуум. В целях профилактики аутоагрессивного поведения у жен больных с опиатной зависимостью рекомендуется привлекать их к участию в продолжительных, комплексных лечебно-реабилитационных программах.

В литературе имеются различные представления о методах постороения психотерапевтических тактик для родственников аддиктивных больных. В. С. Делеви (2006), в частности, при построении программы социально-психологической реабилитации для матерей наркозависимых подростков опирается на проведенное им исследование особенностей стратегий совладающего поведения, которые, по его мнению, в большой степени обусловливают их психологическую и социально-психологическую дезадаптацию. Среди таких копинг-стратегий преобладают пассивные, например, стратегия избегания и пассивная стратегия поиска социальной поддержки. Кроме того, автор отмечает, что у матерей наркозависимых подростков ярко выражены такие мотивационные особенности, как эмпатическая тенденция и сенситивность к отвержению. Повышение адаптационных возможностей матерей возможно посредством трансформации пассивных копинг-стратегий в активные, развития личностных копинг-ресурсов. Для реализации этих задач автором разработана программа социально-психологической реабилитации, основанная на групповых методах экзистенциальной и телесно-ориентированной психотерапии.

Таким образом, характеризуя картину психологического облика матерей и жен аддиктивных больных, авторы выделяют расстройства и/или существенные отклонения в различных регистрах их психической активности. Как видно из представленных работ, деформированными могут оказаться ценности и мировоззренческие установки, механизмы психологической защиты и копинги, межличностные отношения и эмоциональные реакции.

При изучении психологических особенностей родственников аддиктов характерны различные основания, которые легли в основу классификации этих исследований. В приведенных ранее работах использовалась классификация по полу. В этой связи речь шла преимущественно о женщинах – матерях или женах аддиктов. Другим основанием являются непосредственные родственные отношения, например, родительско-детские, супружеские, отношения сиблингов.

Исследование личностных особенностей родителей наркозависимых, проведенное С. В. Березиным и К. С. Лисецким, говорит о том, что у матерей подростков-наркоманов в период до манифестации болезни ребенка выявляются следующие характеристики: эгоцентричность, доминантность, тревожность, гиперсоциальность, сензитивность, аффективность, для отцов же характерна психомоторная нестабильность, импульсивность и мнительность. Выявляемую у отцов зависимость, осторожность и недоверие в контактах авторы рассматривают как оборотную сторону доминантности матерей. В качестве общих черт, свойственных родителям, С. В. Березин и К. С. Лисецкий выделяют: неуверенность в себе, проблемы личностного самоопределения, неустойчивость и противоречивость личности, негибкость мышления (Психологические основы профилактики наркомании в семье / С. В. Березин, К. С. Лисецкий, Н. Ю. Самыкина [и др.], 2001).

K. Сaputo (1993) отмечает, что у родителей наркозависимых наиболее часто встречаются повышенная возбудимость, эксплозивность, алкоголизм, социопатия.

В. Д. Менделевич и А. Ф. Хайрутдинова провели исследование уровня коммуникативной толерантности у наркозависимых и их родителей. Результаты исследования показывают снижение общего уровня коммуникативной толерантности, наиболее ярко проявляющееся у родителей в неприятии или непонимании индивидуальности человека. Коммуникативную толерантность родителей наркозависимых в большей мере характеризует признак «использование себя в качестве эталона при оценке других». По мнению авторов, исследованные родители отказывают партнерам по взаимодействию (общению) в праве на индивидуальность, «втискивают» партнера в ту или иную подструктуру своей личности (Менделевич, Хайрутдинова, 2003).

О. П. Зинченко (2004) отмечает, что повышенная тревожность, неуверенность в себе и конфликтность, которая формируется у родителей при взаимодействии с подростком-наркоманом, оказывает значительное влияние на взаимодействие с младшим ребенком. Среди внутриличностных особенностей родителей, которые сформировались на фоне патологического взаимодействия с наркозависимым, автор описывает, например, такие как: расширение сферы родительских чувств, проекция на ребенка собственных нежелательных качеств. По мнению О. П. Зинченко, все члены семьи оказываются в той или иной степени затронуты ситуацией наркотизации близкого. В связи с этим автор предлагает включить в систему реабилитационных мероприятий, помимо наркозависимых и их родителей, также младших сиблингов.

Исследуя личностные особенности родителей наркозависимых, В. Д. Менделевич и Р. Г. Садыкова выделяют у них: развитое чувство ответственности, точность, аккуратность, порядочность, педантичность, опрятность, сверхпунктуальность, сверхстартельность, учтивость, обязательность. Для них характерен уход от участия в спорах, конфликтах, тактичность, «уход в мир фантазий» или «бегство в мечты». Авторы выделяют психологический тип отца наркозависимого. «Наркогенный отец» описывается как: имеющий повышенные требования к себе и окружающим, страдающий трудоголизмом или алкогольной зависимостью, нежелающий считаться с индивидуальными и возрастными особенностями, ситуативными моментами, склонный к конкурентной борьбе, гиперактивный и поверхностный в общении, нежелающий понять и эмоционально принять собеседника (Менделевич, Садыкова, 2002).

Следует отметить, что на первый взгляд социально-положительные характеристики, присущие родителям наркозависимых, усиливаясь в образе типичного, по мнению авторов, наркогенного отца, могут приводить к дезадаптивным формам взаимодействия с окружающими. Сверхтребовательность, низкая эмпатичность и значительная поглощенность собственными проблемами могут оказывать психотравмирующее влияние на других членов семьи.

В работе А. Ф. Хайрутдиновой приводятся данные о том, что у наркозависимых и их родителей выявляются сходные специфические личностные особенности. Автор отмечает, что такие характеристики родителей, как эмоциональная неустойчивость, конформность, чувствительность к оценке окружающих, выраженность чувства вины, определяют развитие у их детей конфликтности, тяги к риску и острым ощущениям, тенденции игнорировать социальные условности и авторитеты.

Установлено, что родители наркозависимых, обладающие инфантильными личностными особенностями, выстраивают соответствующий тип межличностных отношений (покорно-застенчивый, конвенциональный, ответственно-великодушный). Стиль воспитания по типу гиперпротекции является компенсаторным следствием личностного дефицита (Хайрутдинова, 2006).

Полученные нами данные свидетельствуют о выраженной личностной дисфункциональности родителей наркозависимых. При этом у отцов наркозависимых такая дисфункциональность выражается, прежде всего, в снижении самооценки и усилении «деструктивных» форм агрессии, что свидетельствует о неспособности адекватного использования собственной личностной активности. Для матерей в большей степени характерно нарушение границ личности, ощущение тревоги и снижение личностной сексуальной активности (Бочаров, Шишкова, 2013).

В литературе представлены лишь фрагментарные данные о психологических особенностях сиблингов наркозависимых.

Исследование внутриличностных особенностей младших сибсов наркозависимых, проведенное О. П. Зинченко (2004), показало, что для них характерны такие свойства личности, как неуверенность в себе, подавленность, нерешительность, отсутствие тенденции к самоутверждению, заниженная самооценка, пассивный уход от трудностей, ненаправленная агрессивность. Автор отмечает, что ребенка, имеющего старшего брата или сестру, страдающего наркотической зависимостью, сопровождает ощущение тревожности в семейной ситуации, основными источниками которой являются страх наказания, отвержения, потери родительской любви.

Комментируя механизмы формирования этих чувств, О. П. Зинченко непосредственно связывает их с морбидной динамикой. Так, негативные ощущения, по мнению автора, являются следствием переживания младшим сиблингом симбиоза матери и подростка-наркомана, когда «старший забирает всю любовь и внимание матери себе, а младшему оставляет только ее тревогу, вину и неуверенность» (Зинченко, 2004).

В качестве основы личностных нарушений у младшего сибса наркозависимого О. П. Зинченко также называет противоречия между внутренними характерологическими проявлениями, а именно: тревожностью, закрытостью, ранимостью, и ожиданиями родителей, которые, желая видеть в ребенке поддержку по отношению к себе и к старшему сиблингу, формируют у него искажающее действительность «псевдородительское состояние». Формирование данного феномена сопровождается искаженным представлением родителей о собственном ребенке, которые воспринимают его не во всей совокупности человеческих черт, а частично как «маленького родителя».

В этой связи можно вспомнить о ролевой типологии Claudia Black (см. 1.4.4), описывающей психологические характеристики детей, растущих в семьях аддиктивных больных. Во многом сходные феномены приводятся автором при описании роли «ответственного человека» (responsible person).

Работа О. П. Зинченко демонстрирует выраженные нарушения личностного функционирования, развивающиеся у младших сиблингов наркозависимых в результате дисфункциональности семейного взаимодействия, обусловленного наркотизацией старшего ребенка. В то же время в работе отсутствуют данные о том, что происходит с братом или сестрой в том случае, если он/она является старшим/ей по отношению к наркотизирующемуся.

Проведенное пилотное исследование 25 сиблингов (12 братьев и 13 сестер) отражает более выраженную личностную дисфункциональность старших по отношению к наркозависимому сиблингов по сравнению с младшими братьями и сестрами больных наркоманией. Старшие сиблинги пациентов с героиновой наркоманией характеризуются такими чертами личностного функционирования, как повышенная тревожность; сужение круга интересов; трудности дифференциации собственных ощущений и переживаний, регуляции межличностной дистанции и выраженным снижением самооценки. Важно отметить, что выявленный у старших сиблингов наркозависимых паттерн нарушений личностного функционирования, по нашим наблюдениям, является во многом сходным с характеристиками личностной дисфункциональности, диагностированной у матерей и жен таких больных (Бочаров, Шишкова, Карловская, 2013).

Можно говорить о том, что более выраженные нарушения личностного, как, впрочем, и семейного функционирования, в группе старших сиблингов связаны с характерной для них ролевой позицией по отношению к употребляющему наркотики младшему брату или сестре. Так, в ходе клинической беседы старшие сиблинги говорили о том, что они часто выполняли различные функции, связанные с уходом за младшими, активно участвуя в организации жизненного пространства семьи. С развитием заболевания старшие дети часто становились основной опорой родителей в борьбе с недугом, разделяя с ними ответственность за происходящее с больным наркоманией. Такая позиция обусловливает увеличение стресс-нагрузки и формирование специфического паттерна личностной дисфункциональности у старших сиблингов больного героиновой наркоманией.

Вместе с тем в общей группе сиблингов пациентов с героиновой наркоманией личностная дисфункциональность носит парциальный характер и проявляется в стремлении к избеганию ситуаций конфронтации, снижении способности к контролю межличностной дистанции и открытому проявлению собственных эмоциональных переживаний. Нарушения личностного функционирования у сиблингов таких пациентов не достигают уровня выраженной психологической дезадаптации, а показатели конструктивно-адаптационных ресурсов личности и уровня «психического здоровья» в целом находятся в нормативном диапазоне (обращает внимание сходство с ролевой позицией «adjuster» по классификации С. Black, см. 1.4.4).

Обобщая данные исследований, посвященных личности родственников аддиктивных больных, следует отметить, что многие авторы обнаруживают у них наличие широкого спектра нарушений, от незначительных характерологических особенностей до выраженных психопатологических отклонений. Большинство исследователей выделяют у родственников больного наркоманией такие расстройства, как тревожность, эмоциональная неустойчивость, гиперконформность/гиперсоциальность, заниженная самооценка, пассивный уход от трудностей, чувствительность к оценке окружающих/сенситивность к отвержению, ригидность. Нарушение границ личности, характерное для родственников больного, как правило, проявляется в снижении способности к контролю межличностной дистанции, в неприятии или непонимании индивидуальности другого человека, искаженном представлении о собственных близких.

Вопрос о происхождении личностной дисфункциональности родственников наркозависимых остается трудноразрешимым. Одни авторы основополагающей считают преморбидную личностную дисгармонию, возникшую до манифестации болезни (аддикции одного из членов семьи), другие делают акцент на феноменологии психической травматизации, связанной с болезнью родственника. Однако и те, и другие отмечают необходимость оказания специализированной психокоррекционной (психотерапевтической) помощи близким аддиктивного больного, которая должна осуществляться с учетом как преморбидных особенностей, так и ситуативно обусловленных реакций их личности.

Важно отметить неравномерность исследования различных категорий родственников больного. Так, в настоящий момент в большей степени изучены психологические особенности матерей и жен наркозависимых. Это, вероятно, обусловлено решающей ролью матери в формировании личности ребенка, а также относительной доступностью матерей и жен таких больных для исследования. Именно матери и жены больных гораздо чаще, чем другие родственники, принимают активное участие в мотивировании больного к лечению, посещают реабилитационные мероприятия, идут на контакт со специалистами. Однако, несмотря на многочисленные исследования этой группы, до настоящего момента не вполне выясненными остаются сведения о характерологических особенностях, эмоциональном состоянии, модусе межличностного взаимодействия и стилях отношений с окружающими матерей и жен аддиктивных больных. Сведения о психологических особенностях отцов и сиблингов наркозависимых, а также мужей, жены которых страдают аддиктивными расстройствами, фрагментарны и также требуют дальнейшего уточнения.

Исследования большинства авторов отражают неразрывную связь личностных особенностей и характера функционирования всей семейной системы, которая одновременно формирует личностный облик того или иного родственника и является зависимой от его психологических особенностей.

Перечисленные в предыдущих разделах параметры семейного и личностного функционирования родственников аддиктивного больного зачастую рассматриваются как проявления феномена созависимости. В этой связи в следующей главе мы более подробно остановимся на проблеме созависимости.

1.6. Проблема созависимости

В настоящее время для описания психического состояния, развивающегося у членов семьи больного зависимостью от психоактивных веществ (наркомания, алкоголизм, токсикомания и др.), различными авторами используется понятие «созависимость» (Баранок, Крупицкий, 2012; Медико-психологическая помощь созависимым членам семей больных алкоголизмом: пособие для врачей / сост. Т. Г. Рыбакова, 2006; Терентьева, 1998; Чирко, Демина, 2005; Шайдукова, Овсянников, 2004; Beattie, 2001; Hughes-Hammer, Martsolf, Zeller, 1998; Mancuso, 1998; Meyer, 1997).

Термин «созависимость» появился в конце 70-х годов XX столетия, однако попытки обращения к проблемам, впоследствии связанным с этим термином, возникли намного раньше: уже в 1940-е годы жены больных алкоголизмом организовали группу самопомощи для борьбы с влиянием на них алкоголизации мужей (Beattie, 2001).

Janice Haaken (1993) рассматривает формирование концепции созависимости как социальное явление, отмечая, что в ее основу легли феминистические идеи о равенстве полов, а также медицинская концепция, подчеркивающая наличие болезненного процесса у страдающих созависимостью. Поскольку анализ распространенности химических аддикций на протяжении XX века характеризовался явным преобладанием мужчин, то в группе созависимых неизбежно оказывались преимущественно женщины. В свете феминистических идей негативные психологические переживания, испытываемые женщинами, находящимися в близких отношениях с аддиктами, трактовались как последствия неравенства полов. Ранее воспринимавшиеся как естественные и социально одобряемые способы семейного существования, сопряженные с заботой и зависимостью, в контексте новых социальных тенденций стали восприниматься как неадекватные, болезненные и приносящие личностный и микросоциальный вред, а потому подлежащие искоренению. В этой связи созависимость концептуализировалась как в меньшей степени неадекватность или болезненное состояние, требующее коррекции. В качестве примера автор приводит идеи Anne Wilson Schaef (1986), которая пишет о том, что женщины непреднамеренно поддерживают патриархальную систему взаимоотношений, которая в значительной степени подавляет их. Непреднамеренность в этом случае имеет глубокие корни и связана с формирующимся у женщин в детстве стремлением к признанию значимыми другими, которое приводит их к уязвимости в плане построения зависимых отношений.

В этом феномене, на наш взгляд, отражается процесс изменения гендерных ролей, происходящий в западном обществе. Как отмечают A. K. Calderwood и А. Rajesparam (2014), в момент первоначальной концептуализации модели созависимости стереотипический образ женщины предполагал наличие таких черт, как покорность и зависимость, а ее социальная активность, как правило, была связана с опекой, заботой о близких. По мнению авторов, сегодня женщины в западном обществе более самостоятельны, как в финансовом отношении, так и эмоционально.

Ряд исследователей подчеркивает, что концепция созависимости базируется на англоцентристской модели культурных ценностей, ставящей во главу угла личностную автономию, что может вступать в противоречие с культурными ценностями социальных систем, в которых поведение индивида определяется семейными традициями и поощряется взаимозависимый (опекающий) стиль семейных отношений, не укладывающийся в представление о «здоровых границах», характерное для американской семейной системы (Borovoy, 2001; Chang, 2012; Granello, Beamish, 1998; Inclan, Hernandez, 1992; Kwon, 2001).

В этой связи простой перенос концепции созависимости на российскую действительность, осуществляемый без оценки особенностей культурных ценностей контингента, обращающегося за помощью, часто обусловливает гипердиагностику, когда приемлемое и социально одобряемое взаимодействие в семье интерпретируется как патологический процесс созависимости. По сути, сам термин «созависимость» представляет собой экспансию проамериканского эталона межличностной дистанции в другие культуры.

Несмотря на то, что официально понятие «созависимость» появилось более 40 лет назад, единого определения данного явления до сих пор не существует. Изначально феномен был описан в семьях больных алкоголизмом, однако затем, получив широкое распространение, стал использоваться для обозначения различных проявлений, характерных для семей, где один из членов страдает зависимостью от психоактивных веществ, имеет психические заболевания или расстройство личности (Cullen, Carr, 1999; Fuller, Warner, 2000; Gotham, Sher, 1996; Zuboff – Rosenzweig, 1996).

Один из ведущих исследователей в области созависимости, психиатр-нарколог Timmen L. Cermak в своей книге «Diagnosing and treating co-dependence» («Диагностика и лечение созависимости») определяет созависимость как: «узнаваемый паттерн личностных характеристик, с большой долей вероятности обнаруживаемый у всех членов семьи химически зависимого» (Cermak, 1986). Автор разработал диагностические критерии, позволяющие определить наличие созависимого расстройства личности. В качестве симптомов такого расстройства он описывает следующую тетраду: необходимость повышать собственную самооценку за счет осуществления контроля за собой и окружающими в трудных жизненных ситуациях; принятие на себя ответственности за удовлетворение потребностей других и пренебрежение собственными; переживание выраженной тревоги и нарушение границ в сфере близости и сепарации; наличие «запутанных» отношений с людьми, страдающими личностными расстройствами, алкогольной или наркотической зависимостью. Кроме того, по мнению автора, для постановки диагноза «созависимое расстройство личности», необходимо наличие трех и более из следующих проявлений и симптомов: отрицание, «сжатые» (constricted) эмоции (с эмоциональными вспышками или без), тревожные или депрессивные расстройства, гипербдительность, компульсивные расстройства, аддикция, переживание повторяющегося физического или сексуального насилия в анамнезе или настоящем времени, связанные со стрессом болезни, поддержание близких отношений с активно употребляющим ПАВ наркозависимым как минимум в течении двух лет, без попыток обращения за помощью.

T. Cermak (1986, 1991) подчеркивает, что созависимость отличается от других видов личностных расстройств «скрытой добровольностью и манипулятивной природой отношений с окружающим миром». В отличие от других видов психопатологических расстройств, таких, как истерия и пограничное расстройство личности, созависимость представляется в виде трудно различимого нарушения, скрывающегося за фасадом псевдофункциональности. По мнению Т. Cermak, созависимые обладают необходимой силой эго, но добровольно открывают границы собственного «Я», пытаясь усилить связь с другими (1986). У созависимых женщин автор также подчеркивает наличие замаскированных агрессивных импульсов и тенденцию к чрезмерной настойчивости.

С точки зрения А. В. Терентьевой, «созависимость представляет собой психологическую зависимость, подчинение своего Я, своих чувств, ожиданий, убеждений и восприятия реальности состоянию человека, имеющего химическую зависимость» (Терентьева, 1998).

Описания сходной личностной проблематики встречаются в книге R. Norwood (1985) «Women Who Love Too Much» («Женщина, которая любит слишком сильно»). Автор описывает женщин, которые испытывают потребность поддерживать эмоционально зависимые отношения с нуждающимися в эмоциональной поддержке мужчинами (emotionally needy men) в том случае, если отношения с таким партнером позволяют женщине поддерживать положительный образ собственного «Я». Экстериоризируя и пытаясь контролировать отрицательный образ своего эго, такие женщины приписывают партнеру собственные негативные качества и манипулируют им.

R. Norwood рассматривает потребность поддерживать эмоционально зависимые отношения не как некоторый аналог зависимости, а как одну из разновидностей аддикции, и для ее обозначения использует термин «любовная аддикция» (Norwood, 1985).

Потребность устанавливать такие эмоционально зависимые отношения и быть постоянно привязанным к значимому близкому, характерная для созависимых, может выступать также в качестве способа компенсации собственной недостаточности, являться попыткой заполнить внутреннюю пустоту, обрести уверенность в себе, осознать собственную значимость и определить себя как личность (Емельянова, 2004).

Критически анализируя эту ситуацию, J. Haaken отмечает, что эксперты в области психического здоровья стали применять термин «созависимость» для описания личностного расстройства, имеющего явную и устойчивую констелляцию жестко фиксированных и не способствующих адаптации личностных характеристик, которые предопределяют склонность индивида к патологическим формам зависимости (Haaken, 1993).

Резюмируя приведенные выше описания и определения, можно подчеркнуть, что они, так или иначе, связывают наличие созависимости с потребностью в компенсации существующего дефекта в психологической структуре личности посредством установления эмоционально зависимых отношений со значимым близким, который при этом также имеет определенные нарушения личностного функционирования и/или страдает химической зависимостью.

Большое внимание в литературе уделяется вопросу о факторах, влияющих на возникновение созависимости.

Так, одни авторы связывают формирование созависимых черт личности с ранневозрастной психологической травмой, рассматривая их как защитную компенсаторную реакцию на внутриличностный конфликт (Психологический словарь, 2007; Уайнхолд Б., Уайнхолд Д., 2006; Ушакова, 2011; Кулик, Лавриненко, 2011).

Другие считают, что возникновение созависимости зачастую связано с неблагополучием в родительской подсистеме семейных отношений. В частности, было выявлено наличие взаимосвязи созависимости с принуждением, гиперконтролем и/или гипоопекой, компульсивностью со стороны матери (Burris, 1999; Crothers, Warren, 1996).

По мнению М. Битти, созависимость формируется в результате того, что человек длительное время подвергался воздействию угнетающих правил, которые препятствовали открытому выражению чувств, а также открытому обсуждению личностных и межличностных проблем (Битти, 1997).

Большое влияние на процесс протекания созависимости оказывают факторы социальной поддержки. P. Bhowmick отмечает, что отсутствие социальной поддержки является фактором риска развития созависимости у жен больных алкогольной или наркотической зависимостью (Bhowmick, Tripathi, Jhingan, Pandey, 2001).

Приведенные работы показывают, что в развитии созависимости подчеркивается важность различных факторов: внутриличностных, семейных (микросоциальных) и макросоциальных.

В литературе встречаются различные мнения относительно психологического значения созависимости.

Л. В. Мазурова, И. В. Запесоцкая, С. Т. Посохова, С. М. Яцышин, Е. В. Кротова, Ю. В. Добровольская [и др.] рассматривают созависимость как защитно-адаптивную реакцию в ответ на длительную подверженность стрессу, вызываемому специфичностью межличностного взаимодействия с аддиктом (Мазурова, 2009; Запесоцкая, 2012; Посохова, Яцышин, 2008; Благов, 2005; Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001; Добровольская, 2005; Кротова, 2012).

Определенное сходство с таким рассмотрением данного феномена выявляется в позиции P. Bhowmick [et al.]. Рассматривая созависимость в рамках модели стресса и копинга, они приводят данные, согласно которым созависимость значительно чаще диагностировалась в группе женщин, продолжительность заболевания мужей которых была менее десяти лет, и практически не встречалась у женщин, мужья которых страдали зависимостью более десяти лет (Bhowmick, Tripathi, Jhingan, Pandey, 2001). Авторы предполагают, что снижение созависимости может быть обусловлено трансформацией отношений в семье больного алкоголизмом, понимаемой в рамках концепции J. Jackson, предложенной в 1954 году (см. 1.1). По их мнению, реогранизация семейной системы может сопровождаться освобождением жен от созависимости. Эти данные показывают принципиальную возможность изменения характера компенсаторных реакций, который в первые годы взаимодействия с больным в большей степени может быть описан как созависимость, однако в последующем изменяется за счет формирования новой семейной идентичности, в которой аддикту отводится место отвергаемого, не обладающего правами члена семьи (инвалида).

P. H. Wright и K. D. Wright отмечают более высокие показатели стресса, как связанного с наркотизацией, так и обусловленного другими жизненными стрессорами, а также снижение показателей, отражающих интерперсональное функционирование, в группе созависимых по сравнению с нормативной выборкой, тем самым подчеркивая скорее негативный, чем адаптивный характер реакций, связанных с формированием данного феномена (Wright, Wright, 1999).

Исследователи описывают самые разнообразные феномены, связывая их с созависимостью. Если одни авторы фокусируются на механизмах психологической защиты и копингах, то другие – на межличностных отношениях, психическом состоянии и личностных ценностях.

P. Bhowmick [et al.] (2001), исследуя жен больных алкоголизмом и наркотической зависимостью, отмечает у них наличие различных проявлений созависимости, выражающихся прежде всего в значительном снижение копинг-ресурсов.

J. Orford и S. Guthrie выделяют следующие копинг-стратегии, характерные для жен при совладании с наличной жизненной ситуацией: обращение в суд, угрозы, спор, избегание, снисходительность, гиперконтроль и ответственность, поиск поддержки, попытки отделиться (Orford, Guthrie, 1976).

S. Stanley описывает такие особенности, присущие женщинам, страдающим созависимостью, как: неудовлетворенность браком, высокий уровень конфликтности, наличие симбиотических отношений, повышенная аффективность, высокий уровень вербальной агрессии (Stanley, 1998).

Другими особенностями созависимых являются: экстернальный локус контроля, самопожертвование, реактивность, депрессия, потребность оказывать помощь окружающим (Dear, Roberts, 2000; Hughes-Hammer, Martsolf, Zeller, 1998; Lindley, Giordano, Hammer, 1999; Mancuso, 1998; Martsolf, Sedlak, Doheny, 2000).

Описанию преклинических изменений поведения у созависимых родственников больных опийной наркоманией посвящено исследование, проведенное Л. К. Шайдуковой и М. В. Овсянниковой, в ходе которого родственники демонстрировали сужение кругозора до аддиктивных проблем, мистическое мышление, формирование стилей поведения «опекуна» или «жертвы», повышенный контроль за воздерживающимся от употребления родственником, провоцирующее поведение, «запрограмированность» и фиксацию на неудачах, ожидание рецидива заболевания (Шайдукова, Овсянникова, 2004).

Неоднозначность трактовки созависимости различными авторами отражается в том, что одни рассматривают ее как специфический психологический облик, другие как психопатологический феномен, а третьи подчеркивают наличие как психологических, так и психопатологических составляющих.

И. Ж. Калашников пишет о созависимости как о сложном интегративном образовании, имеющем факторы социальной дезадаптации человека, формирующем черты отклоняющегося поведения у родителей наркозависимых, которое может стать константным качеством психической деятельности человека и при крайних его проявлениях выйти за рамки социального отклонения и прогрессировать, переходя от формы акцентуации характера в психическое заболевание (Калашников, 2002).

Исследование жен больных алкоголизмом, проведенное Т. Г. Рыбаковой, позволило выявить у них выраженное чувство беспокойства и снижение настроения, определить структуру созависимости, выделив когнитивную, поведенческую и эмоциональную составляющую. Вместе с тем в качестве основных клинических феноменов созависимости, по мнению автора, выступают невротические и эмоциональные нарушения. Психическое функционирование характеризуется: превалированием депрессивного и тревожного типов реагирования на трудности, когнитивной и эмоциональной ригидностью, трудностями в выражении собственных чувств и страхом открытых, близких отношений с другими людьми, стремлением к совершенству и сверхдостижениям (Медико-психологическая помощь созависимым членам семей больных алкоголизмом: пособие для врачей / сост. Т. Г. Рыбакова, 2006).

Существуют исследования, отмечающие наличие не только психопатологических, но также соматических и психосоматических проблем, например, расстройств пищевого поведения (Hughes-Hammer, Martsolf, Zeller, 1998; Martsolf, Sedlak, Doheny, 2000; Meyer, 1997).

Сходные данные, как уже отмечалось, приводятся в исследованиях, говорящих о том, что для родственников психически больных характерно ощущение плохого самочувствия, повышенное количество посещений терапевта и высокий риск госпитализации в соматические стационары (Dyck, Short, Vitaliano, 1999; Gallagher, Mechanic, 1996; Tennakoon L. A. [et al.], 2000; Magaña, Greenberg, Seltzer, 2004; Schulz, Visintainer, Williamson, 1990). Необходимо отметить сближение представлений о родственниках больных, как о лицах, имеющих выраженные проблемы не только на психопатологическом (депрессивные расстройства), но также соматическом и психосоматическом уровне, в рамках различных концепций (концепции «созависимости» и «бремени семьи»).

Некоторые авторы рассматривают созависимость как психопатологию психотического уровня. В. В. Чирко, М. В. Демина, М. А. Винникова, М. А. Баринов определяют созависимость как разновидность реактивного психоза: «синдромологическое содержание данной психогении интерпретируется в качестве затяжной атипичной эндоформной депрессии с ведущей тревожно-депресонализационной симптоматикой и сверхценными паранойяльными включениями» (Чирко, Демина, 2005; Чирко [и др.], 2005). Отстаивая мнение о созависимости как психическом заболевании, авторы предложили описание симптомокомлекса, характерного для «созависимости», который включает в себя: деформацию, искажение и утаивание анамнестических сведений о ребенке, блокаду высших эмоций, пуэрилизм и элементы псевдодементности, легкую индуцируемость, легкость сверценного симптомообразования, нарушение критической оценки своего состояния и др. (Чирко [и др.], 2005).

Понимание клинических проявлений созависимости в качестве психопатологических синдромов, интегрирующих тревожно-деперсонализационные расстройства, позволяет рассматривать их в качестве объекта не только психокоррекционно-психотерапевтического, но и психофармако-терапевтического воздействия (Чирко, Демина, 2005).

Интересной представляется точка зрения S. A. Farmer. Автор предполагает, что поведенческие проявления созависимости в действительности являются манифестацией нарциссического расстройства. Созависимые воспринимают других как продолжение собственной личности, не считаясь с их правом на собственное мнение, и зачастую имеют нереалистичные ожидания в отношениях с окружающими (Farmer, 1999).

Определенный вклад в понимание феномена созависимости внесла В. Д. Москаленко, разработав концепцию параллелизма зависимости и созависимости. По мнению автора, созависимость – зеркальное отражение зависимости. Основными психологическими признаками любой зависимости является триада: обсессивно-компульсивное мышление, когда речь идет о предмете зависимости (алкоголь, наркотики); отрицание как основная форма психологической защиты; утрата контроля. Указанные выше признаки относятся и к созависимости. Сходство зависимости и созависимости, по мнению В. Д. Москаленко, состоит в том, что оба состояния представляют собой первичное заболевание, а не симптом иного заболевания; приводят к постепенной физической, психической, эмоциональной и духовной деградации; при невмешательстве могут привести к преждевременной смерти; для выздоровления требуют системного сдвига как в физическом, так и в психологическом плане (Москаленко, 1994).

Важно отметить сходство феноменологических проявлений так называемой созависимости с характеристиками симбиотических отношений.

Впервые концепция симбиоза была представлена M. S. Mahler для описания фазы нормального развития объектных отношений у детей в возрасте от трех месяцев до 1 года. Согласно этой концепции, ребенок в данный период функционирует так, как будто он и его мать представляют собой «всемогущую систему» – двуединство, имеющее единую границу – симбиотическую мембрану (Mahler, 1952).

M. Bowen (1960) рассматривает симбиоз как отношения в диаде, при которых ее части не чувствуют себя отдельными, различными индивидами.

В настоящее время можно наблюдать широкое применение термина «симбиоз» в психоаналитической литературе. Так, например, он используется для описания взаимоотношений, характеризующихся чрезмерно выраженной зависимостью и часто применяется для определения взаимоотношения взрослых людей.

F. Summers и F. Walsh (1977) предприняли попытку исследовать уровень и тип симбиоза во взаимоотношениях матери и ребенка, больного шизофренией. В проведенном исследовании приняли участие 17 семей, где дети страдали шизофренией, кроме того, авторы исследовали группу клинического (семьи, где дети страдали другими психиатрическими расстройства) и нормативного контроля. Возраст детей во всех обследованных семьях составлял от 18 до 26 лет. В качестве основных характеристик симбиотических отношений, которые измерялись авторами при помощи проективных методов и специальной процедуры кодирования данных, полученных в ходе интервью, описаны следующие:

1) недифференцированность – трудности в определении различий между собственными желаниями, интересами, взглядами и желаниями другого, убежденность в идентичности (то, что верно для одного, верно и для другого), сопротивление восприятию другого как отличного;

2) зависимость – необходимость в том, чтобы другой являлся кем-то или делал что-то для индивида. Может проявляться как в прямом обращении за помощью, советом и т. д., или выражаться в едва различимых угрозах по отношению к независимости другого;

3) интервенции – действия, совершаемые для другого, который рассматривается как нуждающийся в помощи; принятие ответственности за благополучие другого, попытки решать возникающие у него проблемы;

4) неодобрение других отношений – сопротивление возникновению отношений вне симбиоза, проявляющееся в выражении дискомфорта, тревоги, депрессии или открытого вмешательства в дружеские отношения;

5) трудности в сепарации – нетерпимость к окончанию отношений или временной сепарации, проявляющихся в негативных реакциях, таких как дискомфорт, тревога, депрессия или других трудностях в функционировании без другого человека;

6) установление директив – ожидание того, что другой человек будет действовать в заданной манере, полностью соответствовать ожиданиям, выполнять пожелания. При этом выдвигаемые требования имеют ригидный характер и не корректируются в соответствии с обстоятельствами.

В ходе кодирования данных, полученных при помощи проективных методов, авторами были выделены дополнительные категории:

навязчивость/вторжение – стремление вмешиваться в чужие дела, которое может проявляться на поведенческом и эмоциональном уровне. В поведении навязчивость выражается в стремлении действовать за другого, принимая ответственность за разрешение его проблем, препятствуя любой автономной активности, вторгаясь в личную жизнь. На эмоциональном уровне данная особенность проявляется в ощущении того, что другой нуждается в помощи, беспокойстве о его способности действовать независимо. При этом тревога за другого не сопровождается какими-либо действиями, что позволяет дифференцировать уровень эмоциональных переживаний от поведенческого;

опасения по поводу трудностей сепарации. Такие опасения могут быть связаны с собственной личностью, когда человек выражает беспокойство по поводу собственного благополучия, ожидая негативной реакции в связи с разлукой с другим человеком, сомневаясь в собственной способности быть одному. Опасения также могут выражаться в форме беспокойства за другого, включая тревогу о его безопасности;

категория директив рассматривается либо в связи со стремлением к их установлению (предписания и советы, задающие курс поведения), либо в связи с исполнением директив другого.

Исследовав материнско-детские отношения по описанным выше параметрам, F. Summers и F. Walsh (1977) выявили, что матери, дети которых больны шизофренией, в значительно большей степени склонны воспринимать мать как «сплавленную» (fused) c собственным ребенком, навязчивую и вторгающуюся по отношению к нему, зависимую от него и ощущающую себя «истощенной/исчерпанной» (depleted) при сепарации с ним, по сравнению с матерями здоровых детей и детей, страдающих другими психиатрическими расстройствами. Таким образом, для матерей детей, больных шизофренией, характерно описание матери как остро нуждающейся в собственном ребенке для поддержания своей безопасности. При этом ребенок не воспринимается матерью как имеющий такой же уровень привязанности, а данные, полученные при анализе результатов исследования больных шизофренией детей, говорят о том, что их представление о матери и ребенке в большей степени соответствует нормативному. Это отражает значительно большую выраженность симбиотической привязанности у матери к ребенку, больному шизофренией, чем у больного ребенка к матери.

По мнению авторов, полученные ими данные демонстрируют разницу между гиперпротекцией и симбиотическими отношениями. Так, мать, характеризующаяся гиперпротекцией, старается подавлять независимость ребенка в связи с тревогой за его безопасность, она сомневается в его способности быть самостоятельным. В то время как мать ребенка, больного шизофренией (симбиотическая мать), беспокоится скорее не о благополучии ребенка, а о собственном ощущении безопасности, она испытывает страх в связи с возможной независимостью ребенка.

Существуют данные, подтверждающие описанную F. Summers и F. Walsh (1977) тенденцию матерей удовлетворять свою потребность в безопасности за счет ребенка (Bowen, 1960; Wolman, 1965), а также исследования, говорящие о возможной перестановке ролей в родительско-детской диаде, когда ребенок выступает в роли материнской фигуры для собственной матери, нуждающейся в симбиотических отношениях (Levy, Blatt, 1999).

Х. Кохут (2002) описывает родителей, которые, не желая «отказаться от опутывающего слияния с ребенком», хотят сохранить его как часть собственной самости из-за дефекта их личности.

Э. Фромм (2012) пишет о различных формах патологии привязанности к матери, которая при глубоком уровне выраженности может проявляться в стремлении вернуться в «ее всеприемлющее и всепоглощающее чрево», которое как бы ограждает от жизни. По мнению автора, такой тип привязанности встречается, если «матери относятся к своим детям безжалостно-поглощающе» и стремятся удержать ребенка, как правило, мужского пола, «внутри себя». Мать транслирует ребенку, что «он должен дышать только через нее, должен быть способен любить разве что на поверхностном сексуальном уровне, унижая всех других женщин; он не должен уметь быть свободным и независимым, иначе он вечный калека или преступник» (Фромм, 2012, с. 163).

Э. Фромм (2012) пишет, что в идеальном случае материнская любовь не пытается препятствовать взрослению ребенка, не культивирует его беспомощность, а природа психического здоровья состоит в том, чтобы вырасти и уйти из материнской утробы в мир. Автор подчеркивает, что большую роль в развитии способности ребенка к автономии играют как психологические особенности матери – ее любовь (базовое доверие) к жизни, которая так же заразительна, как и ее тревога, так и психологические особенности отца. В том случае, если у ребенка (мальчика) любящая, но слишком снисходительная или слишком властная мать и слабый и равнодушный отец, он может задержаться на стадии ранней младенческой привязанности и развиться в зависимого от матери человека, чувствующего себя беспомощным, характеризоваться стремлениями рецептивной личности, а именно: получать, быть под защитой, быть предметом заботы. Односторонняя концентрация привязанностей вокруг матери, по мнению Э. Фромма, может проводить к возникновению таких личностных расстройств, как истерия, алкоголизм, неспособность к самоутверждению и реальному взгляду на жизни, а также депрессии.

Интересным представляется описание симптома «альтруистической матери», дети которой находятся в постоянном напряжении, боятся неодобрения матери и тревожатся, как бы не обмануть ее ожидания. При этом на детей действует скрытая враждебность матери по отношению к жизни, скрывающаяся за фасадом альтруизма, сконцентрированность вокруг себя самой, которую дети скорее чувствуют, чем осознают. При этом любовь к ребенку может быть лишь удовлетворением нарциссизма матери, которая ощущает младенца как самое себя и неосознанно не желает, чтобы он подрастал, или же стремлением матери к власти или обладанию. В этом случае матери оказывается выгодным, чтобы ребенок оставался беспомощным и был полностью подчинен ее власти (Фромм, 2012).

Полученные данные совпадают также с наблюдениями S. J. Blatt, который отмечает взаимосвязь симбиотических отношений со злоупотреблением психоактивными веществами. Автор пришел к выводу, что в качестве одного из факторов, предопределяющих возникновение зависимости от психоактивных веществ, выступает страстное желание удовлетворить стремление к симбиотическим отношениям с материнской фигурой (Blatt, Berman, Bloom-Feshback [et al.], 1984).

В этой же связи необходимо упомянуть гипотезу Дж. МакДугалл о наркотизации как попытке ребенка разорвать симбиотические взаимоотношения с матерью, заменяя одну зависимость на другую (МакДугалл, 2002).

Некоторые авторы считают, что созависимость – одна из форм симбиоза, и отмечают, что среди важнейших проявлений симбиотичности у родственников наркозависимых выступает размытость границ «Я», «разделенная» самооценка (Зинченко, 2004).

Наиболее выраженно черты симбиотической личности, по мнению О. П. Зинченко (2004), проявляются у матерей наркозависимых, для которых характерны: повышенная тревожность, неуверенность, боязнь ошибиться или сделать что-нибудь не так по отношению к наркозависимому подростку. Автор отмечает, что матери любыми способами пытаются добиться объединения со старшим (наркотизирующимся) ребенком в ущерб взаимоотношениям с собственным мужем или младшим, что, в свою очередь, способствует нарушению сиблинговых отношений, а также повышению конфликтности в сфере супружеских отношений.

Отдельным аспектом является вопрос о значении так называемой созависимости в развитии аддикции. Большинство исследователей придерживаются мнения о том, что созависимость является важнейшим патогенетическим или поддерживающим условием самого аддиктивного расстройства.

N. M. Rothberg (1986) отмечает, что аддикт находится в комплементарных отношениях со своим партнером, обеспечивающих взаимное подкрепление патологических потребностей друг друга.

Многие исследователи рассматривают созависимость как важнейший фактор поддержания аддикции. Созависимые члены семьи вовлечены в различную деятельность, направленную на поддержание употребления психоактивных веществ их близкими. Одним из паттернов такого поведения является зачастую неосознаваемое «потворствование», которое облегчает употребление ПАВ больным, оберегая его от негативных последствий (см. 4.3).

Созависимость родственников препятствует выздоровлению наркозависимого (Ваисов, 2008; Москаленко, 2002; Назаров, 2000). Даже когда источник стресса прекращает свое влияние, созависимый человек продолжает действовать в окружающей его среде так же, как если бы угроза угнетения продолжала существовать. Приобретаемые таким членом семьи вторичные выгоды выступают как мощные детерминанты внутрисемейных отношений, факторы, провоцирующие срывы и прерывающие ремиссию в период реабилитации (Горьковая, 1994).

G. Dear (1996) отмечает, что понимание созависимости как расстройства, комплементарного аддикции, представляет собой примитивную комбинацию гипотезы о личностной дисфункциональности и системных теорий. Автор выступает с резкой критикой генерализации применения этого термина, используемого в настоящее время в отношении близких больных с различными поведенческими проблемами (например, трудоголизмом, игровой зависимостью, психическими расстройствами и т. п).

Следует отметить, что проблемы возникают и при применении данного термина к аддиктивным семьях. Все многообразие сложных семейных отношений, о котором говорилось в главе, описывающей дисфункиональность аддиктивных семей, зачастую редуцируется путем присвоения членам семьи ярлыка созависимости. При этом диагностика созависимости осуществляется не с помощью отслеживания общих психологических черт, а через констатацию факта родства или совместного проживания с адиктом.

Различные авторы отмечают недостаточность эмпирической обоснованности концепции созависимости и отсутствие данных о проверке конструктивной достоверности диагностических инструментов ее измерения (Gotham, Sher, 1996).

Обобщая различные критические замечания в адрес данной концепции, G. Dear отмечает, что она ошибочна в утверждении существования единого паттерна совладания у партнеров аддиктивных больных, а также в представлении о том, что большинство членов семьи используют неэффективные, патологические механизмы совладания. Кроме того, данная концепция искажает представление об облике женщины, интерпретируя поведение, традиционно ассоциирующееся с женской ролью в семье, как личностную неадекватность и дисфункциональность (Dear, 1996).

Концепция созависимости оказывает значительное влияние на характер и цель терапевтической работы, где в качестве основной мишени коррекции выступает разрыв связи аддикта с опекающими родственниками. Как правило, родственникам наркозависимых рекомендуют прекратить потворствование, поскольку такое поведение, в терминологии 12-шаговой модели, не дает больному «опуститься на дно» (то есть достичь глубины психологического кризиса) и осознать необходимость изменения собственного поведения. При этом подчеркивается важность «отсоединения» от злоупотребляющего ПАВ близкого. Под отсоединением понимается то, что созависимый родственник больного должен прекратить попытки контролировать зависимого близкого при помощи скандалов, подкупа или мольбы. Эмоциональное отсоединение должно происходить посредством уменьшения вовлеченности в проблемы больного (Littrell, 2014).

Исходя из современного сверхгенерализованного понятия, ряд исследователей определяет как созависимых всех, кто живет или работает с аддиктом, вырос в семье, один из членов которой имел выраженные расстройства различного генеза (Bradshaw, 1988; Schaef, 1986; Subby, Friel, 1984; Wegscheider-Cruse, 1986). В связи с этим люди, обращающиеся за помощью из-за проблем, связанных с наличием у их близких аддиктивных, поведенческих или других расстройств, безапелляционно получают ярлык созависимости. При этом имплицитно существует представление о том, что у лиц, находящихся во взаимодействии с зависимым, невозможно спонтанное, нормативное, не требующее коррекции поведение. Фактически тем самым любое поведение родственника рассматривается как созависимость, а возражения этого родственника против такого определения трактуются как отрицание и также рассматриваются в качестве терапевтической мишени.

Следует подчеркнуть, что такой основанный на модели созависимости метод работы с близкими аддиктивного больного часто является контрпродуктивным, вызывая у них выраженное сопротивление, в силу того, что присваивание ярлыка созависимости оказывает выраженное стигматизирующее и психотравмирующее действие, препятствуя конструктивному взаимодействию со специалистами.

G. Dear предостерегает от дальнейшей генерализации концепции созависимости, в частности, ее применения в работе с жертвами домашнего насилия, поскольку обвинение жертвы в том, что она не была способна предотвратить, избежать или каким-либо способом совладать с насилием, может приводить к дальнейшему ослаблению ее способности сопротивляться. Такое ослабление может происходить за счет снижения самооценки, формирования ощущения того, что жертва несет ответственность за насилие и вследствие этого заслуживает его, и в то же время недостойна какой-либо помощи (Dear, 1996).

Данная позиция, вероятно, отражает реакцию автора на получившие широкое распространение методы психотерапевтической работы, основанные на модели созависимости, и справедливо критикует последствия этикетизации (наклеивания ярлыка). Вместе с тем ориентация на полное избегание конфронтации, вытекающая из данной позиции автора, нам представляется экстремальной, поскольку затушевывает необходимый в работе с родственниками момент «отзеркаливания» того вклада, который они вносят в формирование и поддержание клинической картины психического, аддиктивного или поведенческого расстройства их близкого.

Анализируя литературные данные, посвященные проблеме созависимости, следует отметить крайний полиморфизм явлений, объединяемых различными авторами для описания этого феномена. Вместе с тем в большинстве случаев центральным рациональным звеном концепции созависимости является представление о симбиотических отношениях, существующих между больным и значимым близким.

Неоднозначность трактовки созависимости проявляется как в неоднородности феноменологических описаний, включающих широкий спектр механизмов психологической защиты, копингов, межличностных отношений, психических состояний и личностных ценностей, так и в противоречивости представлений об уровне патологичности феноменологических проявлений. Одни авторы рассматривают созависимость как специфический психологический облик, другие как психопатологический феномен, а третьи подчеркивают наличие как психологических, так и психопатологических составляющих.

В литературе встречаются различные мнения как относительно психологического значения созависимости, так и касательно факторов, влияющих на ее возникновение. Так, например, относительно детерминант созависимости исследователи в одном случае подчеркивают важность внутриличностных, в другом семейных (микросоциальных), в третьем – макросоциальных факторов.

На данном этапе изучения проблемы созависимости не представляется возможным выделить единую форму или типологизировать проявления и этиологию этого явления.

Следует также помнить, что использование самого термина «созависимость» (симбиотический регресс – нарушение личностных границ) в России должно строго соотносится с нормами межличностного взаимодействия, принятыми в соответствующем регионе и составляющими культуральную специфику того или иного этноса.

Вместе с тем представляется важным отметить, что, несмотря на феноменологическую неопределенность и разнообразие мнений, касающихся этиологии и патогенеза данного явления, а также наличие выраженной культуральной специфичности межличностных взаимодействий родственников больного зависимостью, мир окружающих аддиктов людей существенно отличается от мира людей, не столкнувшихся с такой проблемой. Психопатологические изменения психического состояния родственников аддикта, прежде всего жен и матерей, вне зависимости от того, названы ли эти изменения созависимостью, свидетельствуют о необходимости рассмотрения данного контингента в качестве потенциального объекта психотерапии и психокоррекции.

Работа с родственниками больных должна проводиться конкретно и целостно. Под конкретностью при этом понимается необходимость анализа конкретных условий семейного и личностного функционирования родственников, а не наклеивание ярлыка созависимости, исходя, например, из фактора совместного проживания с больным. Целостность рассматривается как необходимость оценки различных аспектов существования родственника, его внутриличностной динамики, межличностного и макросоциального взаимодействия.

1.7. Итоговые комментарии

Долгое время трудности, с которыми сталкиваются родственники больных с аддиктивной и/или психической патологией, а также переживания, возникающие у членов семьи в ситуации болезни близкого, не выступали в качестве самостоятельного объекта исследований медицинской психологии. Психическое состояние и психологические особенности родственников хронически больного, как правило, рассматривались с точки зрения их влияния на болезнь, то есть как фактор, способствующий или препятствующий развитию, стабилизации или регрессу патологических процессов у хронически больного индивида.

Вместе с тем как опыт наших собственных наблюдений, так и опыт наших коллег, представленные в литературе, свидетельствуют о том, что психологические переживания и феномены, возникающие у человека в контексте его близких межличностных отношений с аддиктом, очевидно обладают многообразными патогенными компонентами, способными в значительной степени ухудшить качество жизни и негативно сказаться на различных уровнях его функционирования, включая даже уровень психосоматических процессов.

Не претендуя на исчерпывающий перечень, среди факторов, по мнению многих специалистов, определяющих психологическое состояние близких аддиктивного больного, следует отметить: чрезмерный стресс; психическую травматизацию; существование в среде с преобладанием деструктивных межличностных отношений; неэффективность личности в решении жизненно важных проблем. Далее кратко остановимся на каждом из них.

Так, например, в качестве постоянно действующего стрессора для родственников аддиктивного больного выступает сам процесс адаптации к болезни близкого. Члены семьи испытывают постоянный стресс от ролевой неопределенности, возникающей в связи с непредсказуемостью поведения больного с зависимостью, невозможности оценить его способность к выполнению родительских, супружеских и других обязанностей. При этом неопределенность ролевых ожиданий и их разбалансированность связана с чередованием фаз трезвости и интоксикации, характерным для аддикта. В качестве других факторов, оказывающих значительное стрессовое воздействие на членов семьи наркозависимого, часто выделяют «крах надежд» в сфере значимых отношений личности; конфликты, связанные с деньгами и имуществом; переживание неуверенности родственниками больного, а также переживание тревоги и беспокойства за своих близких; угрожающая семейная атмосфера и т. п.

Психотравматизация родственников аддиктивных больных во многом связана с ситуациями реальной или воображаемой угрозы жизни как для самого больного, так и для членов его семьи. В случае наличия героиновой зависимости у члена семьи такие переживания могут быть обусловлены, например, высокой криминализированностью, опасностью передозировок, открытой агрессивностью поведения больного в состоянии выраженной абстиненции/опьянения. При всей очевидности влияния данных факторов на психическое состояние близких больного, предпринятый нами литературный поиск показал, что этот аспект функционирования родственников с аддиктивной и/или психической патологией практически не рассматривается и представлен крайне фрагментарно, присутствуя лишь в единичных исследованиях. Также, на наш взгляд, недооценивается значение общественной стигматизации, которой часто подвергаются родственники наркозависимых. При этом значительная роль в формировании стигматизирующего и самостигматизирующего отношения принадлежит профессиональному сообществу, часто оказывающему ятрогенное влияние на родственников больных с аддиктивными и/или психическими расстройствами.

Деструктивные межличностные отношения, характерные для родственников наркозависимых, включают разнообразные формы нарушения детско-родительских, супружеских и других взаимодействий внутри семьи, а также деформацию связей семьи с социальным окружением. Для семьей аддиктов характерны такие дисфункциональные проявления, как: нарушение семейных границ, нарушения коммуникации, дисфункциональные семейные роли, а также различные паттерны поведения, способствующие возникновению и поддержанию употребления ПАВ членами семьи.

Широкий спектр расстройств личностного функционирования, выявляемый у близких родственников аддиктов, говорит о том, что их индивидуальные ресурсы часто недостаточны для совладания с трудной жизненной ситуацией, обусловленной заболеванием близкого. Это, в свою очередь, свидетельствует об острой необходимости разработки специализированной системы психологической помощи близким больного наркотической зависимостью.

В то же время современное состояние исследований показывает значительную разнородность позиций психологов, наркологов и других специалистов в понимании психологии родственников аддиктов.

Для интерпретации тех феноменов, которые выявляются у близких аддиктивных больных, используются различные концепции, к сожалению, часто страдающие односторонностью описаний психологии члена семьи аддиктивного больного. Среди этих концепций наиболее влиятельными являются такие как: «хроническая психотравматизация, вызванная болезнью близкого», «бремя семьи», «системная модель функционирования семьи хронически больного», «личностная дисфункциональность» – «созависимость».

Следует подчеркнуть, что концепция созависимости, получившая наиболее широкое распространение и влияние в сфере взаимодействия специалистов с родственниками аддиктивных больных, представляется наименее структурированной и не имеющей достаточной научной обоснованности. Акцент на личностной дисфункциональности близких, стигматизирующий родственников больного характер терминологии и недооценка культуральной специфичности данного конструкта ставит под сомнение обоснованность применения этой концепции в качестве теоретического основания при разработке специализированных мероприятий для родственников аддиктивных больных.

Различные концепции хронической психотравматизации (например, модель stress-strain-coping-support/стресс-напряжение-совладание-поддержка) рассматривают близкие родственные отношения с аддиктом в качестве выраженного стресс-фактора, оказывающего продолжительное (хроническое) воздействие на близких больного. В результате такого стрессового воздействия родственники аддикта испытывают значительное напряжение, проявляющееся в форме физических и/или психических расстройств. Такие концепции часто выступают в качестве противопоставления концепции созависимости, однако, полностью перекладывая ответственность за происходящее в семье на аддикта, эти концепции просто меняют направленность стигматизации, лишь перенося «обвинительный приговор» с родственников на самого больного.

Полное отбрасывание концепции созависимости способно сильно исказить представление о тех процессах, которые характеризуют психологию членов семьи, наиболее вовлеченных во взаимодействие с больным психическими и/или аддиктивными расстройствами. Многочисленные клинические наблюдения показывают, что в процессе болезни действительно происходит значительное сокращение межличностной дистанции между опекающим родственником и хронически больным. Часто их взаимодействие приобретает формы, характерные для ранних этапов онтогенеза («симбиоз», по M. Mahler, 1952). Концепция «созависимости» отражает этот феномен, но абсолютизирует его и тем самым зачастую концептуально патологизирует психическое функционирование родственников больных, недооценивая их конструктивную личностную активность. Поскольку понятие «созависимость» получило сверхширокое распространение, но не обладает ни достаточной научной обоснованностью, ни четкостью определения для обозначения явлений, отражающих изменения интерперсональной дистанции опекающего члена семьи и больного, мы предпочитаем использовать понятие «симбиотический регресс». Это понятие отражает важный, но не единственный процесс, определяющий психологию родственника больного и вместе с тем не имеет тех нежелательных коннотаций, которые закрепились за термином «созависимость».

В качестве альтернативного концепции созависимости подхода за рубежом широко применяется концепция «бремени семьи», предназначенная для систематического учета негативных последствий воздействия хронического стресса, обусловленного болезнью одного из членов семьи, на его близких. Концепция акцентирует внимание на разнообразных трудностях, неизбежно возникающих у тех, кто опекает больного члена семьи, и представляет собой попытку скорее всесторонне, чем системно, исследовать проблемы, существующие у членов семьи больного. Кроме того, концепция «бремени семьи» не отражает момент фрустрации личностных усилий близких больного, направленных на изменение их жизненной ситуации. Такая фрустрация в большей мере отражена в концепции выгорания, также применяемой для описания переживаний родственников хронически больных. В настоящее время данная концепция совсем не используется в работе с родственниками аддиктов, несмотря на данные, отражающие наличие у них проявлений истощения, деперсонализации и редукции достижений, то есть симптоматики, описываемой в рамках синдрома эмоционального выгорания.

Системный подход также не имеет широкого применения в практической деятельности в силу своей трудоемкости и высокой энергозатратности. Для реализации системного подхода требуется привлечение к терапевтическому процессу максимального числа членов семьи больного (что крайне трудно осуществить в связи со спецификой внутрисемейных взаимодействий в аддиктивных семьях), а также значительные временны е затраты, связанные с необходимостью реконструкции семейной ситуации перед проведением последующих психотерапевтических интервенций.

Следует отметить, что отсутствие целостного, согласованного понимания картины происходящего с близкими хронически больных, в частности, родственниками больных с психическими расстройствами и/или химическими аддикциями, часто ведет к значительным искажениям понимания сути психологии родственника хронически больного.

Для того, чтобы преодолеть явно существующую в настоящий момент однобокость описаний психологии члена семьи хронически больного, характерную для вышеперечисленных концепций, необходимо проанализировать как общую структуру кризисных переживаний близких, наиболее вовлеченных в жизнь больного с психическими и/или аддиктивными расстройствами, так и ее отдельные компоненты, представленные такими потенциально психопатологизирующими (способствующими развитию психологического кризиса) процессами, как: хроническая психотравматизация, имбиотический регресс, бремя семьи и эмоциональное выгорание.

Понимание механизмов, формирующих субъективные переживания болезни близкого членами его семьи, является принципиально важным с точки зрения психогигиены, психопрофилактики и психокоррекции.

2. Организация, материал и методы исследования

2.1. Цель, задачи и общая организация исследования

Эмпирическое исследование проводилось с целью объективации нарушений психического и микросоциального функционирования у родственников больных героиновой наркоманией, определения биопсихосоциальных детерминант этих нарушений и выявления наиболее нуждающихся в психологической помощи членов семьи, а также разработки адекватных их психическому состоянию методов психокоррекционного воздействия.

В рамках данной цели были сформулированы следующие задачи.

1. Изучение особенностей личностного функционирования членов семьи больного героиновой зависимостью.

2. Анализ характера семейных отношений в семье больного героиновой зависимостью.

3. Исследование влияния социально-демографических и клинических факторов на личностное функционирование и характер семейного взаимодействия членов семьи больного героиновой зависимостью.

4. Определение степени выраженности личностной и семейной дисфункциональности у членов семьи больного героиновой наркоманией и выявление наиболее нуждающихся в специализированной помощи членов семьи.

5. Разработка и апробация методов психологической коррекции для больного героиновой зависимостью и членов его семьи. Исследование проводилось в городской наркологической больнице Санкт-Петербурга, реабилитационных центрах межрайонного наркологического диспансера № 1, а также отделении терапии больных с аддиктивными расстройствами ФГБУ СПб НИПНИ им. В. М. Бехтерева, в период с 1.05.2012 по 1.11.2013.

В исследовании участвовали близкие родственники (родители, супруги, сиблинги) больных с верифицированной наркоманией, находившихся на этапе реабилитации в вышеуказанных лечебных и реабилитационных учреждениях. Все больные имели диагноз «Психические и поведенческие расстройства в результате употребления опиоидов» (F11). Постановка диагноза наркозависимым осуществлялась экспертами – врачами психиатрами-наркологами в соответствии с критериями МКБ-10.

Потенциальные участники исследования должны были соответствовать следующим критериям включения:

– близкие родственные отношения с больным наркотической зависимостью;

– возраст от 18 до 70 лет.

В качестве критериев невключения в исследование выступали следующие:

– грубые интеллектуальные или психические расстройства в актуальном состоянии или в анамнезе;

– наличие соматических заболеваний в состоянии выраженной декомпенсации;

– несогласие больного на участие родственника в исследовании.

Исследование было одобрено Этическим комитетом ФГБУ СПб НИПНИ им. В. М. Бехтерева. Все включавшиеся в исследование родители подписали информированное согласие на участие в данном исследовании.

2.2. Характеристика материала исследования

На начальном этапе в экспериментальную выборку вошло 272 родственника больных героиновой зависимостью, находящихся на этапе реабилитации в различных наркологических учреждениях Санкт-Петербурга, 245 из которых прошли полное обследование. В соответствии с характером родства по отношению к больному наркоманией все обследованные родственники были разделены на 6 групп.

Первую группу составили 48 отцов пациентов с героиновой наркоманией в возрасте от 41 года до 70 лет. Средний возраст отцов составил 57,96 ± 0,99 года. Среди обследованных отцов 45,83 % имели высшее, 12,5 незаконченное высшее, 31,25 среднее специальное, 8,33 среднее и 2,08 % незаконченное среднее образование. На момент обследования 91,67 % отцов состояли в браке, постоянную работу имели 79,17 %, совместно с наркозависимым проживали 66,67 % отцов. Одного ребенка имели 22,92 % отцов, двух – 64,58 %, трех и более – 12,5 % отцов.

Вторую группу составили 104 матери пациентов с героиновой наркоманией в возрасте от 48 до 70 лет. Их средний возраст составил 55,56 ± 0,46 года. Среди обследованных матерей 60,58 % имели высшее, 0,96 – незаконченное высшее, 36,54 – среднее специальное и 1,92 % среднее образование. На момент обследования 67,31 % принявших участие в исследовании матерей состояли в браке, постоянную работу имели 82,69 %, совместно с наркозависимым проживали 94,06 % матерей пациентов с героиновой зависимостью. Одного ребенка имели 41,35 %, двух – 54,8 %, трех и более – 3,85 % обследованных матерей.

Третью и четвертую группу составили 36 сиблингов: 18 братьев наркозависимых в возрасте от 24 до 39 лет и 18 сестер наркозависимых в возрасте от 22 до 44 лет. Средний возраст братьев составлял 31,78 ± 1,26 года, а сестер 31,28 ± 1,38 года. Среди обследованных братьев 38,89 %, среди сестер 50 % имели высшее образование. Незаконченное высшее образование было у 27,78 % братьев и 11,11 % сестер, среднее специальное у 16,67 % братьев и 27,78 % сестер, среднее образование у 16,67 % братьев и 11,11 % сестер. На момент обследования 38,89 % братьев и сестер наркозависимых состояли в браке. Постоянную работу имели 88,89 % братьев и 66,67 % сестер. Совместно с наркозависимым проживали 44,44 % братьев и 83,33 % сестер. Одного ребенка имели 33,33 % братьев и 44,44 % сестер наркозависимых, двое детей было у 16,66 % сестер.

В пятую группу вошли 50 жен пациентов с героиновой наркоманией в возрасте от 23 до 43 лет. Их средний возраст составил 32,70 ± 0,94 года. Среди обследованных жен 74 % имели высшее, 12 – незаконченное высшее, 8 – среднее специальное и 6 % среднее образование. На момент обследования постоянную работу имели 84 %, совместно с наркозависимым проживали 57,89 % жен пациентов с героиновой зависимостью. Одного ребенка имели 26 %, двух детей 10 %, трех детей 2 % обследованных жен.

Шестую группу составили 7 мужей, жены которых страдают героиновой зависимостью. Относительно малое количество респондентов в этой группе было обусловлено спецификой контингента мужей страдающих героиновой наркоманией женщин. Клинико-психологическое исследование показало, что прежде всего в поле зрения специалистов оказываются мужья наркозависимых женщин, которые сами являются потребителями опиатных наркотиков и зачастую проходят (проходили) лечение и реабилитацию вместе со своими женами. Ненаркозависимых супругов наркотизирующихся женщин, участвующих в реабилитационном процессе, крайне мало.

Возраст мужей, принявших участие в исследовании, составлял от 28 до 46 лет, средний возраст 35,29 ± 2,26 года. Среди обследованных мужей 42,84 % имели высшее, 14,29 – незаконченное высшее, среднее специальное, среднее и незаконченное среднее образование имели 14,29 % соответственно. На момент обследования постоянную работу имели 85,71 % мужей. Все обследованные мужья проживали совместно с наркозависимой женой, одного ребенка имели 42,85 %, двух 14,29 % мужей.

Кроме того, была обследована группа нормативного контроля. В данную группу вошли практически здоровые люди, не имеющие выраженных нарушений социальной адаптации. Все обследованные имели постоянную работу и/или учебу, не имели судимостей; не страдали аддиктивной патологией, грубыми интеллектуальными нарушениями и психическими расстройствами в актуальном состоянии или в анамнезе, а также не имели соматических заболеваний в состоянии выраженной декомпенсации на момент исследования.

Важным критерием невключения в нормативную группу являлось наличие близких родственных отношений с больным наркотической зависимостью, а также близкие родственные отношения с людьми, страдающими выраженными нервно-психическими или тяжелыми хроническими соматическими заболеваниями. Испытуемые, вошедшие в нормативную группу, дифференцировались по полу и стратифицировались по возрасту, в результате чего они были разделены на 4 группы: первая – женщины в возрасте от 50 до 65 лет (25 чел.); вторая – мужчины в возрасте от 52 до 70 лет (23 чел.); третья – женщины в возрасте от 25 до 50 лет (29 чел.); четвертая – мужчины в возрасте от 22 до 52 лет (23 чел.).

Группа родственников пациентов с героиновой наркоманией и группа нормативного контроля в целом соответствовали друг другу по возрастным и социально-демографическим характеристикам.

Среди пациентов с героиновой наркоманией, родственники которых составляли основной объект исследования, было 77,76 % мужчин и 22,24 % женщин. Возраст наркозависимых мужчин колебался в диапазоне от 18 до 42 лет, средний возраст составлял 30,7 ± 6,45 лет. Среди обследованных наркозависимых мужчин 11,9 % имели незаконченное среднее образование, 22,5 – среднее и 38,1 – среднее специальное, 20,6 – незаконченное высшее и 6,9 % – высшее образование. На момент исследования 72,5 % наркозависимых мужчин не работали. Одну судимость имели 24,2 % больных героиновой наркоманией мужчин, 32,9 % мужчин имели несколько судимостей (в основном за хранение и распространение наркотиков, а также кражи), 42,9 % судимости не имели. В браке состояли 25,7 % обследованных мужчин, 27,9 % имели собственных детей.

Возраст наркозависимых женщин колебался в диапазоне от 20 до 39 лет, средний возраст составлял 28,15 ± 5,29 лет. Среди обследованных наркозависимых женщин 9,4 % имели незаконченное среднее, 24,5 – среднее, 41,5 – среднее специальное образование, 15,1 – незаконченное высшее, 9,4 % – высшее образование. На момент исследования 77,4 % наркозависимых женщин не работали, судимость имели 30,2 % больных наркоманией женщин. В браке состояли 23,9 % обследованных женщин, 13,2 % имели собственного ребенка.

Возраст начала употребления психоактивных веществ в группе наркозависимых мужчин колебался от 10 до 28 лет, средний возраст 15,67 ± 2,51 лет, в группе наркозависимых женщин от 12 до 27 лет, средний возраст 17,08 ± 3,11 лет. Начало употребления опиатов в группе наркозависимых мужчин приходилось на диапазон от 12 до 35 лет, средний возраст 18,05 ± 3,27 лет, в группе наркозависимых женщин от 14 до 29 лет, средний возраст 18,6 ± 3,37 лет. Стаж систематического употребления героина составлял в группе мужчин от 1 года до 20 лет, в среднем 9,33 ± 4,56 лет, в группе женщин от 1 года до 17 лет, в среднем 7,98 ± 4,15 лет.

2.3. Процедура обследования

Исследование родственников пациентов с героиновой наркоманией проводилось в отдельном помещении. В основном родственники для участия в исследовании привлекались через пациентов, с которыми осуществлялась предварительная беседа. В случае согласия больного на участие его близких в исследовании психолог-исследователь брал контактную информацию и осуществлял дальнейшее взаимодействие непосредственно с родственниками. В нескольких случаях больные наркоманией не хотели, чтобы их близкие участвовали в исследовании в силу высокой конфликтности взаимоотношений с ними. Такая ситуация возникала при обсуждении с больными возможности привлечения таких категорий родственников, как родители и сиблинги, но не встречалась при обсуждении возможности привлечения супругов.

Участие в исследовании было предложено 72 отцам, 16 из которых полностью отказались от участия, а 8 не прошли процедуру тестирования до конца. Отказ от исследования в основном мотивировался отсутствием свободного времени. В некоторых случаях отцы вербально не выражали отказ от исследования, однако постоянно переносили встречу с психологом-исследователем на другой день, «по независящим от них обстоятельствам», в других случаях отказ сопровождался такими фразами, как: «Вопросы не по адресу»; «У меня лично все в порядке». Незавершение диагностической процедуры было в одном случае связано с резким ухудшением состояния здоровья отца, в семи случаях обусловлено досрочной выпиской пациента.

Участие в исследовании было предложено 129 матерям, 19 из которых отказались, 6 не полностью завершили обследование. Отказ от исследования, так же, как и у отцов, мотивировался отсутствием свободного времени, проявлялся в постоянных переносах встречи с психологом-исследователем. Некоторые матери занимали отстраненную позицию по отношению к больному, объясняя, что устали лечить его, высказывали фразы, подчеркивающие нежелание делать что-либо для больного, поскольку «все это уже было», при этом личная заинтересованность в исследовании также отсутствовала: «Про себя я и так все знаю». Незавершение диагностической процедуры было связано как с досрочной выпиской пациентов, так и состоянием здоровья матерей (например, госпитализация вследствие автомобильной аварии).

Отказавшихся от участия в исследовании жен не было. В то же время из 56 жен, принявших участие в исследовании, 6 не прошли процедуру тестирования до конца. В двух случаях незавершение обследования было связано с досрочной выпиской наркозависимого, в четырех случаях жены находились на поздних сроках беременности и испытывали трудности с завершением исследования в связи с собственным самочувствием.

Участвовать в исследовании было предложено 45 сиблингам, полностью процедуру обследования прошли 36 человек, 1 не завершил тестирование по причине выписки больного. Отказы мотивировались отсутствием времени, нежеланием участвовать в делах больного брата или сестры, сопровождались фразами, отражающими переживание негативных эмоций по отношению к наркозависимому, например: «Он и так матери всю жизнь испортил»; «Я не хочу иметь с ним ничего общего».

К участию в исследовании было привлечено 7 мужей, жены которых страдали героиновой наркоманией, что было обусловлено спецификой данного контингента (см. 2.2).

2.4. Методы исследования

С каждым обследованным проводилось интервью в форме свободной беседы, по результатам которого фиксировались такие параметры, как: характер отношений в собственной и прародительской семье, удовлетворенность лечением больного, субъективная («наивная») концепция болезни, отношение к деятельности наркологов при лечении и реабилитации больного. Во время проведения интервью осуществлялось наблюдение за респондентом, отмечалось общее отношение к исследованию, эмоциональные реакции, комментирующие высказывания. Кроме того, в ходе исследования проводилось специально разработанное полуструктурированное интервью, позволяющее прояснить социально-психологические и клинические характеристики, определяющие основные условия существования членов семьи наркозависимого.

Все полученные сведения в формализованном виде заносились в специально разработанную клиническую стандартизированную регистрационную карту. В этой карте фиксировались основные социодемографические характеристики обследуемых родственников и их наркозависимых близких, анамнестические сведения, касающиеся раннего развития больного и характера семейных отношений, включая отношения в прародительской семье. Кроме того, регистрировались клинические характеристики, касающиеся характера употребления наркозависимым психоактивных веществ, наличия у него коморбидной психической и соматической патологии. В ходе исследования перечень характеристик был дополнен в связи с выявлением значимых для описания жизненной ситуации родственников пациентов с героиновой наркоманией признаков. В качестве примера можно привести такой показатель, как срок трезвости родственника, поскольку в ходе исследования было выявлено, что многие сиблинги и некоторые супруги пациентов с героиновой наркоманией также имеют наркотическую зависимость и могут находиться на разных этапах течения заболевания. Так, среди обследованных сиблингов встречались братья и сестры, находящиеся в ремиссии более 10 лет, а также недавно прошедшие реабилитацию со сроком ремиссии 7 месяцев.

Всего было разработано три варианта карт, специализированных в соответствии с характером родства. Каждая из них включала инвариантную часть, состоящую из признаков, релевантных для всех родственников больных. Такими признаками, например, являлись: возраст, пол, образование, семейное положение, трудовая деятельность родственника и наркозависимого, наличие судимости у родственника и наркозависимого, возраст начала употребления героина наркозависимым, срок систематического употребления героина наркозависимым, продолжительность ремиссии наркозависимого и т. д.

Признаки, существенные для различных групп родственников, составляли вариативную часть карты. Так, например, клиническая карта родителей включала такие параметры, как: желанная/нежелательная беременность, прохождение родов (нормальные/с осложнениями), наличие частых соматических заболеваний у наркозависимого в детстве, наличие периода длительной разлуки с матерью в возрасте до трех лет, посещение детского сада наркозависимым, адаптация в дошкольном учреждении (со слов родителей), успеваемость в школе и т. д. В качестве специфичных для группы супругов параметров в клиническую карту были включены такие как: употребление психоактивных веществ партнером до вступления в брак, информация о зависимости партнера до вступления с ним в брак. В группе сиблингов – порядок рождения, то есть является ли сиблинг старшим или младшим по отношению к наркозависимому.

Включение тех или иных признаков в карту осуществлялось в соответствии с анализом имеющихся в литературе данных о значимости этих характеристик при описании психического, микро– и макросоциального статуса родственников больных с героиновой зависимостью. Включение 81 параметра, например, в группе родителей позволило не только получить достаточно полную картину о психических и социальных функциях респондентов, но и в дальнейшем определить биопсихосоциальные детерминанты их актуального состояния. В приложении 1 приведены варианты примененных в исследовании карт.

Все обследованные прошли унифицированную процедуру тестового обследования. В числе тестовых методик применялись: «Я-структурный тест Г. Аммона», «Методика оценки психического здоровья», «Шкала семейного окружения», методика «Семейная социограмма».

2.4.1. «Я-структурный тест Г. Аммона» («Ich Structur Test Ammon», ISTA)

Данная методика в адаптации Ю. Я. Тупицына, В. В. Бочарова [и др.] (1998) была использована в качестве диагностического инструмента для оценки личностного функционирования родственников пациентов с героиновой наркоманией.

Методика представляет собой стандартный перечень, включающий 220 утверждений, которые оцениваются испытуемыми как верные или неверные по отношению к ним. Вопросы перечня затрагивают самочувствие, настроение, особенности эмоциональных переживаний и поведения в различных жизненных ситуациях. Конструкция теста отражает теоретические представления о структуре и особенностях развития центральных Я-функций. ISТА состоит из 18 шкал, объединенных в 6 отдельных блоков. Каждый из блоков описывает деятельность одной из 6 центральных Я-функций: агрессия, тревога/страх, внешнее Я-отграничение, внутреннее Я-отграничение, нарциссизм, сексуальность. Каждая из вышеперечисленных центральных Я-функций описывается тремя отдельными шкалами, позволяющими оценить степень выраженности конструктивной, деструктивной и дефицитарной составляющей этих центральных личностных образований.

Содержание отдельных шкал:

«Шкала конструктивной агрессии». Для лиц, обнаруживающих высокие показатели по шкале конструктивной агрессии, характерны активность, инициативность, открытость, коммуникабельность, креативность. При низких показателях по шкале возможно снижение активности, недостаток способности к ведению продуктивного диалога и конструктивной дискуссии, склонность к избеганию каких-либо конфронтаций вследствие боязни разрыва симбиотических отношений или из-за отсутствия необходимых навыков в разрешении конфликтов.

«Шкала деструктивной агрессии». В поведении деструктивная агрессия проявляется склонностью к разрушению контактов и отношений, тенденцией к вербальному выражению гнева и ярости, разрушительными действиями и фантазиями, склонностью к обесцениванию (эмоциональному и мыслительному) других людей и межличностных отношений, мстительностью, цинизмом. В тех случаях, когда агрессия не находит внешний объект для своего выражения, она может направляться на собственную личность. Типичными для таких лиц являются также нарушения эмоционального и особенно волевого контроля, имеющие временный или относительно постоянный характер.

«Шкала дефицитарной агрессии». В поведении дефицитарная агрессия проявляется в неспособности к установлению межличностных контактов, в сужении круга интересов, в склонности жертвовать собственными интересами, целями и планами. При выраженной дефицитарной агрессии существенно затруднена возможность открыто проявлять свои эмоции, чувства и переживания, претензии и предпочтения. Для лиц, обнаруживающих высокие показатели, характерны пассивная жизненная позиция, отчуждение собственных интересов, планов и потребностей.

«Шкала конструктивной тревоги». Для лиц с высокими показателями по шкале конструктивной тревоги характерно наличие способности трезво оценивать опасности реальной жизненной ситуации, пересиливать свой страх для реализации жизненно-важных задач, целей, планов. При низких показателях по этой шкале проявляется ослабление и даже нарушение гибкой эмоциональной регуляции поведения.

«Шкала деструктивной тревоги». Для лиц с высокими показателями по шкале деструктивного страха характерны повышенная тревожность, склонность к беспокойству и волнениям по самым незначительным поводам, частое ощущение недостаточности контроля над ситуацией.

«Шкала дефицитарной тревоги». В поведении дефицитарный страх проявляется неспособностью «почувствовать» страх вообще. Часто это выражается тем, что объективная опасность недооценивается или полностью игнорируется. Неосознанный дефицит переживаний страха, как правило, обнаруживает себя выраженным стремлением к поиску экстремальных ситуаций.

«Шкала конструктивного внешнего Я-отграничения». Высокие оценки по шкале конструктивного внешнего Я-отграничения отражают открытость, общительность, коммуникабельность, хороший эмоциональный контакт с внешней реальностью, зрелость эмоциональных переживаний. При низких показателях по данной шкале можно наблюдать нарушение способности к контролю межличностной дистанции, недостаточную согласованность эмоционального опыта.

«Шкала деструктивного внешнего Я-отграничения». В поведении деструктивное Я-отграничение выражается стремлением к избеганию контактов, нежеланием вести конструктивную дискуссию, тенденцией к гиперконтролю проявлений собственных переживаний, неспособностью принимать помощь.

«Шкала дефицитарного внешнего Я-отграничения». Высокие показатели по данной шкале характерны для склонных к симбиотическому слиянию, а не к равноправным зрелым партнерским отношениям. Типичным для них является ощущение слабости, открытости, беспомощности и незащищенности.

«Шкала конструктивного внутреннего Я-отграничения». Для лиц с высокими показателями по данной шкале характерны хорошая способность дифференцировать восприятия внутренних переживаний, телесных ощущений и собственной активности, высокая упорядоченность психической деятельности. При низких показателях отмечается рассогласованность эмоционального опыта.

«Шкала деструктивного внутреннего Я-отграничения». В поведении деструктивное внутреннее Я-отграничение проявляется дисбалансом мыслей и чувств, эмоций и действий, жесткой ориентацией на сугубо рациональное постижение действительности, неспособностью к фантазиям, гипертрофированной склонностью к рационализации и вербализации чувственных образов.

«Шкала дефицитарного внутреннего Я-отграничения». В поведении слабость внутренней границы «Я» выражается склонностью к чрезмерному фантазированию, необузданной мечтательности, при которых воображаемое едва может быть отделено от реальности. Для лиц с высокими показателями по шкале характерны импульсивность, слабость эмоционального контроля, крайняя непоследовательность в интерперсональных отношениях.

«Шкала конструктивного нарциссизма». В поведении конструктивный нарциссизм проявляется как способность адекватно оценивать себя, прощать себе ошибки и промахи, извлекая необходимые уроки и тем самым увеличивая свой жизненный потенциал. Для лиц с высокими показателями по шкале характерны высокая самооценка, способность наслаждаться жизнью в самых разных ее проявлениях. При низких показателях типичны коммуникативные трудности, болезненная реакция на чужие оценки и критику.

«Шкала деструктивного нарциссизма». В поведении деструктивный нарциссизм проявляется неадекватной оценкой себя, искаженным восприятием других, чрезмерной настороженностью в общении, боязнью близких доверительных отношений. При высоких показателях по данной шкале потребность находиться в центре внимания сочетается с непереносимостью критики.

«Шкала дефицитарного нарциссизма». В поведении проявляется низкой самооценкой. Непереносимость одиночества и выраженное неосознанное стремление к теплым, симбиотическим контактам, в которых можно полностью «раствориться».

«Шкала конструктивной сексуальности». В поведении конструктивная сексуальность проявляется возможностью наслаждаться сексуальными контактами при одновременной способности доставлять удовольствие сексуальному партнеру. Высокие показатели по данной шкале характерны для зрелых людей, способных устанавливать тесные партнерские отношения. При низких показателях эротические фантазии приобретают явно эгоцентрический характер или отсутствуют вовсе.

«Шкала деструктивной сексуальности». В поведении деструктивная сексуальность проявляется нежеланием или неспособностью к глубоким интимным взаимоотношениям. Сексуальный интерес оказывается в широком смысле фетишизированным и жестко связанным лишь с отдельными качествами сексуального партнера.

«Шкала дефицитарной сексуальности». В поведении дефицитарная сексуальность проявляется преимущественно отсутствием сексуальных желаний, бедностью эротического фантазирования, восприятием сексуальных отношений как «грязных», греховных, недостойных человека и заслуживающих отвращения. Часто отмечается несформированность сексуального репертуара, стремление избегать половых контактов, вплоть до полного отказа от них.

Текст опросника приведен в приложении 2.

2.4.2. «Методика оценки психического здоровья» (МОПЗ)

Методика, разработанная Ю. Я. Тупицыным, В. В. Бочаровым, Б. В. Иов левым, С. П. Жук (Психологическая диагностика расстройств эмоциональной сферы и личности, 2014), использовалась для объективации состояния психического здоровья родственников пациентов с героиновой наркоманией.

Под психическим здоровьем понимается не отсутствие того или иного нервно-психического заболевания или расстройства, а достаточная для оптимального функционирования личности адаптация к среде, позволяющая в максимальной степени реализовывать имеющийся психический потенциал.

МОПЗ включает три первичные шкалы (конструктивности, деструктивности, дефицитарности) и два производных индекса (уровень психической компенсации и уровень психической активности). В МОПЗ использована тестовая психодиагностическая процедура, основанная на концепции, рассматривающей уровень психического здоровья как соотношение конструктивных (адаптационных) и деструктивно-дефицитарных (психопатологически измененных и недоразвитых) составляющих психической активности. В МОПЗ в качестве психодиагностической методики для сбора первичной информации используется «Я-структурный тест» Г. Аммона (приложение 2).

2.4.3. «Шкала семейного окружения» (ШСО)

«Шкала семейного окружения», адаптированная С. Ю. Куприяновым (Эйдемиллер, 2003), применялась и для оценки социально-психологического климата в семьях наркозависимых. В ее основе лежит оригинальная методика Family Environmental Scale (FES), предложенная R. H. Moos. Основное внимание ШСО уделяет измерению и описанию: А) отношений между членами семьи (показатели отношений); Б) направлениям личностного роста, которым в семье придается особое значение (показатели личностного роста); В) основной организационной структуре семьи (показатели, управляющие семейной системой).

ШСО включает десять шкал, каждая из которых представлена девятью пунктами, имеющими отношение к характеристике семейного окружения. Приводим краткое описание шкал.

А. Показатели отношений между членами семьи:

1. Сплоченность. Степень, в которой члены семьи заботятся друг о друге, помогают друг другу; выраженность чувства принадлежности к семье.

2. Экспрессивность. Степень, в которой в данной семье разрешается открыто действовать и выражать свои чувства.

3. Конфликт. Степень, в которой открытое выражение гнева, агрессии и конфликтных взаимоотношений в целом характерно для семьи.

Б. Показатели личностного роста:

4. Независимость. Степень, в которой члены семьи поощряются к самоутверждению, независимости, к самостоятельности в обдумывании проблем и принятии решений.

5. Ориентация на достижения. Степень, в которой разным видам деятельности (учебе, работе и пр.) придается характер достижения и соревнования.

6. Интеллектуально-культурная ориентация. Степень активности членов семьи в социальной, интеллектуальной, культурной и политической сферах деятельности.

7. Ориентация на активный отдых. Степень, в которой семья принимает участие в различных видах активного отдыха и спорта.

8. Морально-нравственные аспекты. Степень семейного уважения к этическим и нравственным ценностям и положениям.

В. Показатели управления семейной системой:

9. Организация. Степень важности для семьи порядка и организованности в плане структурирования семейной активности, финансового планирования, ясности и определенности семейных правил и обязанностей.

10. Контроль. Степень иерархичности семейной организации, ригидности семейных правил и процедур, контроля членами семьи друг друга.

Текст опросника приведен в приложении 3.

2.4.4. Статистическая обработка данных

Для ведения и обработки базы данных использовался статистический пакет SPSS 19. Для сравнения средних в исследуемых группах использовался дисперсионный анализ, или критерий Краскел – Уоллиса, с последующим применением критерия U Манна – Уитни. В случае сопоставления двух групп использовался t-критерий Стьюдента, или U Манна – Уитни. При проверке нормальности распределения использовался критерий Колмогорова – Смирнова. Для характеристики количественных признаков были рассчитаны средние и ошибки среднего.

В дополнение к SPSS использовалась программа «Критерий Фишера для выборочных долей». В качестве меры связи между показателями применен коэффициент корреляции Пирсона и Спирмена.

Был проведен дискриминантный анализ для трех заданных групп с пошаговым исключением признаков, использовалось расстояние Махаланобиса. Априорные вероятности групп высчитывались из представленной выборки.

3. Результаты эмпирического исследования

В данном разделе приводятся результаты клинико-психологи ческого и тестового исследования родственников пациентов с героиновой зависимостью. Анализ результатов исследования проводился в два этапа. На первом этапе проводилось сопоставление результатов клинико-психологического и тестового исследования групп родственников пациентов с героиновой зависимостью с данными нормативной выборки. На втором этапе проводилось сопоставление результатов групп родственников пациентов с героиновой наркоманией между собой.

Тестовые данные, полученные при проведении исследования, сопоставлялись с информацией, полученной в ходе беседы и наблюдения, что позволяло раскрыть суть количественных оценок тестовых методик и более полно интерпретировать полученные результаты.

В ходе исследования особенностей личностного функционирования родственников пациентов с героиновой наркоманией использовались: клиническая беседа, клиническое наблюдение и обследование по методике «Я-структурный тест Г. Аммона». Кроме того, с помощью «Методики оценки психического здоровья» (МОПЗ) проводился анализ выраженности их личностной дисфункциональности.

Специально исследовался вопрос о соотношении длительности наркотизации больного и особенностей личностного его функционирования родственников наркозависимых, а также вопрос о соотношении выраженности личностной дисфункциональности родственников и их алкогольной наследственной отягощенности. Термин «наследственная отягощенность» нами используется сугубо в той связи, что в психиатрической и наркологической практике наличие в роду психически больных или больных алкоголизмом (наркоманией) рассматривается в качестве наследственной отягощенности. Вместе с тем, с точки зрения современных научных представлений, наличие даже среди прямых родственников больных с психической и наркологической патологией вовсе не предполагает обязательную наследственную (генетическую) передачу соответствующих заболеваний. Поскольку не меньшее значение в генезе патологии уделяется психологическим и социально-психологическим факторам, алкоголизация и выраженно отклоняющееся поведение в равной степени могут рассматриваться как следствие передачи «патологичесих моделей взаимодействия», характерных для семей психически больных. Здесь и далее понятие «наследственная отягощенность» мы употребляем лишь с точки зрения сложившейся практики использования этого термина врачами – наркологами и психиатрами и в связи с этим не предполагаем обязательную генетическую предрасположенность к данным заболеваниям.

3.1. Личностное функционирование родственников пациентов с героиновой наркоманией

3.1.1. Особенности личностного функционирования матерей пациентов с героиновой наркоманией

В настоящем разделе представлены результаты сравнительного анализа показателей по «Я-структурному тесту» и МОПЗ групп матерей наркозависимых и социально адаптированных женщин, в возрасте от 50 до 65 лет. Результаты клинико-психологического исследования были сопоставлены с тестовыми данными.

Тестовое исследование особенностей личностного функционирования матерей пациентов с героиновой наркоманией проводилось путем сопоставления результатов по «Я-структурному тесту» группы матерей и группы социально адаптированных женщин в возрасте от 50 до 65 лет (первая группа нормативного контроля).

В табл. 1 представлены результаты, полученные по «Я-структурному тесту», которые показывают, какие из центральных Я-функций личности матерей пациентов с героиновой наркоманией наиболее изменены.

Сопоставление средних значений показателей по «Я-структурному тесту» в ответах группы матерей наркозависимых и группы социально адаптированных женщин выявило достоверно значимые различия шкальных значений ISTA по 13 из 18 шкал.

Обращает на себя внимание статистически достоверное снижение показателей по всем «конструктивным» шкалам («Конструктивная агрессия» при p < 0,01; «Конструктивная тревога» при p < 0,05; «Конструктивное внешнее Я-отграничение» при p < 0,05; «Конструктивное внутреннее Я-отграничение» при p < 0,001; «Конструктивный нарциссизм» при p < 0,001; «Конструктивная сексуальность при p < 0,01) в группе матерей пациентов с героиновой наркоманией по сравнению с группой социально адаптированных женщин.

При этом в группе матерей отмечается статистически достоверное повышение показателей по «деструктивным» и «дефицитарным» шкалам таких Я-функций личности, как: «агрессия» («Деструктивная агрессия» p < 0,05; «Дефицитарная агрессия» p < 0,01) и «внутреннее Я-отграничение» («Деструктивное внутреннее Я-отграничение» p < 0,001; «Дефицитарное внутреннее Я-отграничение» p < 0,05).

Выраженное снижение «конструктивного» компонента Я-функции «тревоги» (p<0,05) сочетается со статистически значимым повышением ее «деструктивной» (p<0,01) составляющей.

Показатели по шкалам «Дефицитарная тревога», «Деструктивное внешнее Я-отграничение», «Дефицитарное внешнее Я-отграничение», «Деструктивный нарциссизм» и «Дефицитарный нарциссизм» не имеют достоверно значимых различий в исследуемых группах, однако в группе матерей наркозависимых имеют более высокие значения.

Только по одной из деструктивных шкал – «Деструктивная сексуальность» в группе социально адаптированных женщин отмечаются статистически значимо более высокие оценки (p < 0,001) по сравнению с группой матерей наркозависимых. При этом в первой контрольной группе также отмечаются достоверно более высокие показатели по шкале «Конструктивная сексуальность» (p < 0,01) и более низкие показатели по шкале «Дефицитарная сексуальность» (p < 0,05) по сравнению с группой матерей пациентов с героиновой наркоманией.

На рис. 1 представлен усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» испытуемых из числа групп матерей пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных женщин в возрасте от 50 до 65 лет.

Рис. 1. Усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у матерей пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных женщин в возрасте от 50 до 65 лет

«Сырые» баллы, полученные по шкалам «Я-структурного тест а», были переведены в шкальные оценки, которые после подсчета по ним средних значений были использованы при построении диаграммы.

Представленный на рис. 1 усредненный профиль центральных Я-функций личности матерей наркозависимых (по «Я-структурному тесту») достаточно точно отражает тенденции, встречающиеся при рассмотрении индивидуальных профилей. Типичный паттерн выявляется более чем у 70 % обследованных матерей, что говорит об относительной однородности их психологического облика.

Профиль матерей наркозависимых характеризуется выраженным превышением «деструктивных» и «дефицитарных» шкал над «конструктивными» по всем базовым личностным функциям. По ряду шкал показатели выходят за границы нормативного интервала, лежащего в пределах 40–60 баллов. В группе нормативного контроля все шкальные оценки лежат в пределах нормативного диапазона.

Типичный паттерн характеризуется значительной выраженностью показателей дефицитарной агрессии, деструктивной тревоги, нарушением Я-отграничений, функции нарциссизма, дефицитарной сексуальностью. Следует отметить также наличие у матерей наркозависимых низких показателей по шкалам: «Конструктивная сексуальность» и «Конструктивное внутреннее Я-отграничение».

Высокий показатель по шкале дефицитарной агрессии у матерей пациентов с героиновой наркоманией свидетельствуют о том, что для них характерно отчуждение собственных планов и потребностей, сужение круга интересов. В ситуациях межличностного взаимодействия у таких матерей, как правило, наблюдается уступчивость, зависимость и стремление к избеганию каких-либо противоречий с окружающими, ситуаций, в которых возможно столкновение с потребностями и интересами других. Это полностью согласуется с результатами, полученными при клинико-психологическом обследовании. В беседе матери наркозависимых часто жаловались на невозможность отказать, сказать «нет» (в том числе и собственному наркозависимому ребенку).

О. Л., 53 лет, мать больного И., 24 лет, рассказывая о семейных трудностях, говорит об отсутствии денег: «Следующая зарплата только 15 числа, я сейчас не могу даже купить картошку, потому что И. надо купить сигареты». На уточняющий вопрос: «Почему в семье таким образом распределяются средства?» женщина ответила, что И. упрекает ее, и она не в силах ему отказать.

Неспособность матерей наркозависимых отстаивать собственную позицию в ситуациях межличностного взаимодействия зачастую препятствует реализации их собственных планов, заставляет жертвовать своими интересами. Кроме того, в качестве характерной особенности они отмечали свою «доброту и стремление помогать окружающим», чем они (окружающие) «начинают бесцеремонно пользоваться». Матери также описывали себя как чувствительных, эмоциональных, ранимых, при этом подчеркивая важность волевого контроля, эмоциональной сдержанности, считая, что «от эмоций в жизни одни неприятности».

В ситуации болезни ребенка вышеописанные особенности, как правило, заостряются, проявляясь в пренебрежительном отношении матери к собственным потребностям и интересам, а также чрезмерной фиксации на его болезни.

Анализ анамнестических данных показывает, что высокий показатель по шкале дефицитарной агрессии может отражать не только преморбидные особенности матерей наркозависимых, но являться реакцией личности на ситуацию болезни близкого.

Так, безуспешность попыток изменить поведение больного героиновой наркоманией ребенка, как правило, приводит к постепенному истощению («выгоранию») его близких, способствует формированию негативного самоотношения и пассивной жизненной позиции.

В беседе матери пациентов с героиновой наркоманией говорили о том, что болезнь ребенка стала для них крахом собственных жизненных планов, подчеркивали, что потеряли надежду на нормальную жизнь. Для матерей, длительное время пребывающих в эмоционально перегруженных ситуациях, обусловленных болезнью ребенка, характерны такие особенности, как: снижение интереса к жизни, потеря жизненной энергии, ощущение собственной бесполезности и беспомощности, чувство опустошенности и исчерпанности собственных эмоциональных ресурсов, физическая усталость.

Обвиняя себя в случившемся с ребенком и все глубже погружаясь в негативные переживания, матери наркозависимых формируют специфически окрашенное представление о себе как о «плохой матери» (женщине некомпетентной в выполнении своей родительской роли). Часто вступая в противоречие с жизненным сценарием, такое представление в значительной степени затрагивает ценностно-смысловые сферы личностного функционирования матерей, препятствуя способности адекватно воспринимать себя, извлекать, усваивать и использовать конструктивный опыт межличностного общения.

Крах надежд и ощущение невозможности изменить собственную жизнь, как правило, приводят к глубокому личностному кризису, преодоление которого требует значительных ресурсов, в том числе и социальной поддержки. Вместо этого как сами больные, так и их близкие часто испытывают выраженное влияние общественной стигматизации. Матери наркозависимых часто сообщают об «отвержении» со стороны окружающих, потере дружеских контактов, нарастающей с течением болезни близкого социальной изоляции семьи.

Выгорание постепенно приводит к трансформации отношения матери к наркозависимому ребенку, когда на смену чрезмерной фиксации на его болезни и попыткам изменить его поведение приходит так называемая дегуманизация (обесценивание), представляющая собой тенденцию развивать негативное, циничное отношение к больному, его чувствам и переживаниям. Такая дегуманизация сопровождается снижением эмпатии, потерей отзывчивости и соучастия, неизбежно лишая больного необходимой поддержки со стороны близкого человека и одновременно усиливая чувство вины и собственной «никчемности» у матери наркозависимого.

Собственно психологическая переработка кризисной ситуации, как правило, является невозможной для таких матерей. В связи с этим кризис, обусловленный болезнью ребенка, часто проявляется на соматическом уровне. Последнее обусловливает наличие многочисленных соматических жалоб и симптомов у матерей пациентов с героиновой наркоманией.

Наблюдаемый на рис. 1 пик по шкале «Деструктивная тревога» говорит о том, что у матерей пациентов с героиновой зависимостью отмечается повышенная тревожность, склонность к беспокойству и волнениям даже по самым незначительным поводам, частое ощущение недостаточности контроля над ситуацией.

Практически все обследованные материи описывали состояние переживаемой ими тревоги как «невыносимое», «загоняющее в угол», мешающее сосредоточиться на какой-либо деятельности дома и на работе, заставляющее «бегать взад-вперед по квартире, ничего не соображая».

Данные, полученные в ходе беседы, показывают, что тревога субъективно связывается матерями с болезнью ребенка. Такая связь вполне объяснима, поскольку болезнь воспринимается матерью как причина, которая делает поведение ребенка непредсказуемым, обусловливает наличие постоянной угрозы его жизни, равно как и возможное вовлечение в криминальную деятельность.

Важно отметить, что тревога, переживаемая близкими больного, генерализована и пронизывает все сферы их психического функционирования. Мысли о наличной семейной ситуации и состоянии близких, как правило, имеют навязчивый характер, сочетаясь с чувством стыда, вины, обиды, ощущением неразрешимости сложившейся ситуации, и постепенно приводят к нервно-психическому истощению родственников зависимого, неспособных выйти из сложившейся ситуации в силу высокой значимости семейных отношений.

Тревога связана как с переживаниями за самого больного (его физическое и психическое здоровье; нарастающую с течением болезни социальную дезадаптацию; распад или неспособность создать собственные семейные отношения), так и со страхом неизбежного негативного влияния болезни на остальных членов семьи (сиблингов, дедушек и бабушек, детей и супругов наркозависимого).

В некоторых случаях матери больных наркоманией пытаются оградить других членов семьи от взаимодействия с ними, принимая на себя основную стрессовую нагрузку. Такие попытки в основном касаются пожилых членов семьи, которым стараются не сообщать о существующей проблеме, поскольку «бабушка просто не переживет этого», и детей больного, воспитание которых матери наркозависимых принимают на себя (особенно в том случае, если оба родителя злоупоребляют ПАВ).

Такие тенденции часто полимотивированы. Например, в отношении своих родителей матери часто пытаются камуфлировать свои педагогические неудачи (не сообщая о наличии наркотической зависимости у собственного ребенка). Вскользь отметим, что эти неудачи матери зачастую пытаются компенсировать во взаимодействии с внуком.

Пытаясь оградить сиблингов или детей наркозависимого от негативного влияния болезни, матери иногда выбирают между собственным больным ребенком и членом семьи, которого они пытаются защитить. Так, в беседе звучали такие фразы, как: «На нем я поставила крест, теперь для меня важно только благополучие внука»; «Я выбираю дочь, поскольку иначе я потеряю их обоих». При всей драматичности такой ситуации наличие опекаемого члена семьи позволяет матери рационализировать отказ от попыток спасти собственного ребенка, снижая чувство вины и позволяя стабилизировать собственное психическое состояние.

Следует отметить, что лишь в пяти случаях, по данным представляемого исследования, матери высказывали опасения по поводу негативного влияния болезни ребенка на своего супруга (беспокоились по поводу нервного перенапряжения, повышения артериального давления, невозможности для мужа посещать работу). Чаще матери высказывали недовольство по поводу недостаточного участия собственных мужей в процессе терапии и реабилитации, склонны были обвинять их в эгоизме, выдвигали предположения о том, что именно они виноваты в возникновении болезни у ребенка. Так, характерными были такие фразы, как: «Все было на мне, он никогда ничем не интересовался»; «Он скрывал от меня, что сын употребляет наркотики, хотя сам раньше узнал это»; «Папа у нас алкоголик»; «Давал ему слишком много карманных денег».

Переживание тревоги у матерей накрозависимых, кроме того, может быть связано со страхом за себя, а именно – за свою жизнь, репутацию, материальную состоятельность.

Как и описанные выше тревожные переживания, эти страхи могут быть чрезмерными, однако часто имеют реальную основу. С одной стороны, это связано с тем, что поведение наркозависимого в состоянии выраженной абстиненции/опьянения может быть открыто агрессивным, с другой стороны, общественная стигматизация, которой часто подвергаются родственники наркозависимых, может иметь яркие агрессивно-деструктивные проявления.

В. А., 58 лет, мать больного М., 32 лет, рассказала, что во время конфликта, связанного с тем, что она отказывалась дать сыну деньги (до этого мать неоднократно ходила занимать деньги у соседей по его требованию), он толкнул ее, в результате чего она упала, ударилась головой об угол стола и потеряла сознание. Очнувшись через несколько часов на полу кухни, В. А. поняла, что ей необходимо изменить свои отношения с сыном, поскольку в противном случае однажды он может убить ее в подобной ситуации.

Матери наркозависимых в беседе сообщали, что испытывали тревогу перед посещением общественных мест совместно с больным наркоманией ребенком. Такие переживания связаны с негативным опытом, как правило, окрашенным чувством стыда за поведение наркозависимого сына/дочери.

Л. В., 52 лет, мать наркозависимого Ю., 26 лет, описывая свое чувст во стыда, рассказала, что, пытаясь отвлечь сына от мыслей о наркотиках (больной пытался самостоятельно отказаться от употребления героина), поехала с ним в Эрмитаж. По дороге сын непрерывно пил пиво. Добравшись до музея, мать ненадолго оставила сына у входа, чтобы купить билеты, когда она вернулась, сотрудники милиции уже уводили его: оказалось, что больной решил справить «малую нужду» прямо на стену дворца.

В беседе матери рассказывали о собственных неудачных попытках самостоятельной реабилитации больного, когда, желая обеспечить ему занятость, брали его с собой в гости, на работу, прогулку и затем были шокированы его поведением (наиболее часто речь шла о воровстве и непристойных поступках).

В то же время мысли о необходимости оставить больных наркоманией дома без присмотра (особенно на длительное время) также были сопряжены с выраженной тревогой у их матерей. Во многом это было связано с материальным ущербом, который был обусловлен поиском средств на приобретение наркотических веществ больным. Для матерей были характерными такие фразы, как: «он вынесет из дома все, включая стены»; «устоит притон»; «сожжет квартиру и сам сгорит».

Мысли о возвращении домой для матерей, проживающих совместно с наркозависимыми детьми, также окрашены тревожными переживаниями. Семейная атмосфера, как правило, характеризуется высокой конфликтностью. При этом конфликты, связанные с наркотизацией, как затрагивают сферу взаимоотношений с самим больным, так и распространяются на отношения с другими членами семьи. Например, несогласие членов семьи по поводу того, как обращаться с наркозависимым (давать ли ему деньги, пускать ли домой и т. п.), может стать поводом для внутрисемейного конфликта, а также пространством для манипуляций со стороны больного.

В ряде случаев матери были вынуждены уходить из дома, поскольку это являлось единственно возможным для них способом избежать конфликтного взаимодействия с наркотизирующимся. Драматизм ситуации состоял в том, что в моменты такого вынужденного отсутствия связи с ребенком они ощущали невыносимую тревогу за его жизнь.

Другой характерной особенностью переживания тревоги у матерей наркозависимых является «ожидание» неприятностей. В беседе матери говорили, что даже в период ремиссии наркозависимого ребенка у них часто возникает «предчувствие надвигающейся беды», того, что наркозависимый «опять что-нибудь натворит».

Данная особенность матерей часто связана с феноменом, описываемым как «провокационное» поведение, обычно выявляемое в период ремиссии наркозависимых. «Ожидание» непрятностей «заставляет» мать предпринимать попытки постоянно контролировать своего взрослого наркозависимого ребенка. Это поведение матери является псевдоцелесообразным, поскольку делает отношения в семье более закрытыми, формальными и неискренними, поддерживая деструктивную семейную динамику. Однако оно представляет собой едва ли не единственный доступный для матери способ снятия своего излишнего эмоционального напряжения.

Следует отметить, что такие переживания во многих случаях подкрепляются реально происходящими с больным событиями.

Т. В., 62 лет, мать больного В., 36 лет, постоянно испытывала тревогу за сына (например, переживала, что его выгонят с работы; заберут в милицию), даже после того, как он прервал употребление ПАВ (ремиссия продолжалась 2,5 года). Женщина говорит, что ей необходимо было привыкнуть к хорошему. При этом больше всего Т. В. боялась, что он снова начнет употреблять наркотики, поэтому часто всматривалась в глаза, пыталась осматривать руки сына, контролировать его передвижения. Это, в свою очередь, сильно раздражало его, служило поводом для домашних конфликтов. Когда сын возобновил употребление, длительное время не хотела верить в это, хотя и заметила перемену. Говорит, что после произошедшего, наверное, уже никогда не сможет жить спокойно.

Только в отдельных случаях, при описании собственной личности, матери отмечали, что повышенная тревожность была свойственна им и до начала болезни ребенка. Так, например, они рассказывали, что если возникала какая-то проблема, то они не могли найти себе места, бывало, часами ходили по городу, пытаясь совладать со своим состоянием; в периоды сильного эмоционального напряжения (перед экзаменом, важной встречей) испытывали проблемы со сном, от волнения не могли уснуть, просыпались посреди ночи с чувством тревоги. В таких случаях можно говорить о наличии преморбидной личностной тревожности матерей, которая находит благодатную почву, усиливаясь и опредмечиваясь переживаниями за собственного наркозависимого ребенка.

В большинстве случаев у нас не было оснований предполагать наличие у матерей наркозависимых астенически-тревожной личностной организации, а выраженное переживание ими тревоги, как правило, легко объяснялось воздействием хронического стресса, обусловленного болезнью ребенка. В то же время длительное пребывание в ситуации гипермобилизации приводило к формированию сверхстабильной alarm-реакции и нарушению личностного управления тревогой, которая приобретала генерализованный характер, значительно дезадаптируя личность матери.

Кроме того, у матерей наркозависимых формируются специфические стереотипы поведения, помогающие снизить переживаемую ими тревогу. В связи с этим опасения и волнения, не связанные с состоянием аддикта, легко могут перерабатываться привычным образом, а именно – провоцировать сверхконтроль за состоянием наркозависимого. На когнитивном уровне любое беспокойство атрибутируется к привычным источникам опасения (наркотизации), на поведенческом уровне проявляясь активизацией стереотипов контроля наркозависимого.

Данные, полученные по шкале дефицитарного внешнего Я-отграничения, отражают наличие у матерей наркозависимых ощущения собственной слабости, открытости, беспомощности и незащищенности, склонности к «симбиотическому слиянию», а не к равноправным партнерским отношениям. Такие матери нуждаются в поддержке и одобрении окружающих, обычно жестко ориентированы на групповые нормы, интересы и правила, пренебрегая собственными потребностями для сохранения доброжелательности со стороны окружающих.

Обследованные матери говорили, что ощущают свою связанность с употребляющим наркотики ребенком «словно через пуповину». Для них были характерны высказывания типа: «мы лечимся», «мы болеем» и т. п. Некоторые обследованные говорили, что даже на физическом уровне ощущают связь со своим ребенком, который неосознанно воспринимается ими как продолжение собственного «Я».

Отражением симбиотических отношений также является часто выявляемая у матерей наркозависимых полная поглощенность жизнью ребенка.

Л. Г., 65 лет, мать больного С., 40 лет, прикладывает массу сил к тому, чтобы лечить сына, систематически употребляющего героин на протяжении последних 15 лет. Л. Г. имеет несколько серьезных соматических заболеваний, собственным здоровьем занимается время от времени, что крайне негативно сказывается на общем состоянии ее здоровья. При этом все силы уходят на то, чтобы контролировать сына, устраивать в реабилитационные центры, распознавать возобновление наркотизации, пытаться препятствовать употреблению наркотиков.

Склонность к «симбиотическому слиянию», вероятно, во многом определяет характер взаимоотношений матерей с собственными детьми, препятствуя формированию автономии у больных наркоманией.

Выявляемые у матерей наркозависимых высокие показатели по шкалам деструктивного внутреннего Я-отграничения и деструктивного нарциссизма, сочетающиеся с низкими показателями по конструктивным шкалам этих Я-функций, отражают их недостаточную способность к определению различий при восприятии внутренних переживаний и собственных телесных ощущений, низкую упорядоченность психической деятельности. Такие показатели свидетельствуют о том, что обследованные матери испытывают трудности в понимании собственных чувств, неадекватно оценивают себя, собственные действия и возможности, нетерпимы к критике, имеют низкую фрустрационную толерантность, боятся теплых доверительных отношений и неспособны устанавливать их, что, в свою очередь, порождает ощущение непонятости окружающими.

В беседе матери больных наркоманией постоянно испытывали трудности в подборе слов, выражений, способных точно описать их состояние, признавались, что им сложно различать чувства, проще говорить о том, что они думают и делают.

Анализ биографических данных матерей наркозависимых говорит о том, что многие из них имели опыт эмоционального отвержения и жестокого физического обращения в детстве, воспитывались в семьях, где один из родителей злоупотреблял алкоголем. Так, например, в исследованной нами группе матерей 40,6 % обследованных сообщили о том, что их отцы злоупотребляли алкоголем в период их взросления.

Опыт таких переживаний у матерей пациентов с героиновой наркоманией, будучи отягощенным наличной семейной ситуацией, приводит к ощущению непонятости и непринятости, крайне болезненному отношению к критике со стороны окружающих, чувству собственной никчемности и ненужности.

Близкий к границам нормативного интервала показатель по шкале дефицитарной сексуальности у матерей наркозависимых интерпретируется как стремление избегать сексуальных контактов. Сексуальные отношения воспринимаются ими как «грязные», греховные, заслуживающие отвращения, а собственная сексуальная активность чаще всего ассоциирована со страхом. Данные клинико-психологического обследования говорят о том, что запрет на сексуальность распространяется в том числе на семейные отношения.

Следует отметить, что при заполнении «Я-структурного теста» матери пациентов с героиновой зависимостью испытывали трудности в ответах на вопросы, касающиеся сексуальной жизни, так, например, одна из матерей сказала, что ей было неприятно отвечать на такие вопросы, поскольку они «программируют на блуд».

При обсуждении интимной жизни некоторые матери рассказывали о том, что страх сексуальных отношений в молодости у них был связан с мыслями о нежелательной беременности, которая могла быть причиной краха отношений с их собственными родителями. Матери этих женщин с детства внушали им страх перед такой беременностью и обещали в случае ее наступления «отречься», «проклясть» и т. п.

В ряде случаев матери наркозависимых сообщали о том, что сексуальные отношения с супругом воспринимались ими как тяжело переносимая обязанность. Негативное восприятие сексуальных отношений, по их словам, было связано с такими факторами, как: отсутствие интереса к сексуальным отношениям в целом (особенно после рождения ребенка); неспособность получать удовлетворение; неприязнь к супругу, инициирующему сексуальный контакт часто в состоянии алкогольного опьянения.

Среднегрупповой показатель, не достигающий нормативного диапазона по шкале «Конструктивная сексуальность», говорит о неспособности матерей наркозависимых устанавливать тесные партнерские отношения.

Выявляемые особенности связаны как с отсутствием базового доверия по отношению к окружающим и неспособностью дифференцировать собственные эмоциональные состояния и переживания, так и с наличной семейной ситуацией матерей наркозависимых.

Взаимоотношения в семьях матерей пациентов с героиновой наркоманией характеризуются высокой конфликтностью (в том числе в сфере супружеских отношений), дистанцированием членов семьи (часто отца семейства) от решения возникающих в семье трудностей, ощущением отсутствия взаимопомощи и поддержки.

Мать больного наркоманией находится в ситуации хронического стресса, обусловленного болезнью ребенка. Смертельно опасное заболевание ребенка, как правило, занимает центральное место в ее жизни. Болезнь даже взрослого ребенка постоянно требует эмоциональных, материальных и временны х затрат, непосильным бременем ложась на плечи матери. Психологически понятное стремление матери спасти ребенка обусловливает пренебрежение своими интересами и потребностями.

В ходе клинической беседы матери наркозависимых часто жалуются на постоянную нехватку денег, отсутствие возможности купить себе новые колготки, вставить зубы, съездить в отпуск… Подавление матерью собственных потребностей распространяется и на сферу личностной сексуальной активности, препятствуя канализации негативных эмоциональных переживаний, а также углубляя ее социальную изоляцию.

Связанное с симбиотичностью и, вероятно, имеющее корни в родительских семьях переживание сексуальности как чего-то запретного, характерное для матерей наркозависимых, усиливается стрессовыми воздействиями «бремени» болезни. В связи с этим отсутствие побуждения к сексуальной активности не вызывает у таких женщин никакой настороженности, поскольку легко может быть рационализировано ими как естественное в сложившейся жизненной ситуации.

В норме «конструктивная» сексуальность обеспечивает и обеспечивается умением гибко входить и выходить из симбиотических взаимодействий, не «застревая» в них из-за страха или чувства вины. Отсутствие влечения у матерей наркозависимых, таким образом, усугубляется фактическим отсутствием опыта вхождения в транзиторные симбиозы. Это создает порочную спираль, способствующую дальнейшему снижению личностной сексуальности.

Неотработанность сексуальности не только ведет к «застреванию» в симбиотических отношениях, но и вызывает рост напряжения, которое не снимается естественным образом.

При анализе целостного профиля групп матерей пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных женщин сходного возраста обращает на себя внимание в целом структурное сходство шкальных показателей в рамках каждой из исследованных Я-функций. Этот факт, по-видимому, свидетельствует о том, что личностное функционирование женщин из сравниваемых групп имеет определенное качественное сходство, обусловленное, прежде всего, возрастными особенностями испытуемых и их местом в общественной жизни (ранний пенсионный возраст). В связи с этим можно говорить о том, что у матерей наркозависимых обнаруживается скорее заострение личностных качеств, часто достигающее дезадаптивного уровня, чем коренная трансформация личностных характеристик.

Анализ выраженности личностной дисфункциональности в настоящем исследовании проводился с помощью «Методики оценки психического здоровья» (МОПЗ). Показатели снижения «уровня психического здоровья» в связи с этим рассматривались как соответствующие величине личностной дисфункциональности.

В табл. 2 представлены данные сопоставления показателей по МОПЗ группы матерей пациентов с героиновой зависимостью и группы социально адаптированных женщин в возрасте от 50 до 65 лет (первая группа нормативного контроля).

Как видно из таблицы, статистически достоверные различия высокого уровня значимости (р < 0,001) группы матерей пациентов с героиновой зависимостью и группы нормативного контроля получены по шкале «Конструктивность», индексу компенсации психопатологической симптоматики и индексу реализации психического потенциала личности, а также шкале «Дефицитарность» (р < 0,05). При этом по шкале «Деструктивность» статистически достоверных различий показателей исследуемых групп не выявлено.

Выраженное снижение среднестатистических показателей индексов в группе матерей пациентов с героиновой наркоманией по сравнению с нормативной группой отражает снижение конструктивно-адаптационных ресурсов личности и уровня их «психического здоровья», которое возникает вследствие низкого адаптационного потенциала и уровня психической активности личности.

Как уже отмечалось, специальному исследованию подвергался вопрос о соотношении фактора длительности наркотизации взрослого ребенка с особенностями личностного функционирования матерей наркозависимых. С этой целью группа матерей была разделена на три подгруппы. В первую вошли матери, дети которых имеют срок систематического употребления героина от 1 года до 5 лет (22 чел.), вторую группу составили матери, дети которых систематически употребляют героин от 5 до 10 лет (56 чел.), третью – матери детей со сроком употребления от 10 лет и выше (26 чел.). При сравнении шкальных показателей по МОПЗ и «Я-структурному тесту» исследуемых групп матерей, проведенном при помощи дисперсионного анализа, ни по одной из изучаемых шкал не было обнаружено значимых различий. Парадоксальность этого факта, вероятно, связана с тем, что основные адаптационные изменения, затрагивающие личность матери наркозависимого, происходят в начальный период болезни. К этому времени (срок систематического употребления героина ребенком от 1 года до 5 лет) у матерей наркозависимых обнаруживается выраженная дисфункциональность, которая в дальнейшем приобретает хронический характер и не может быть в достаточной степени компенсирована. Иначе говоря, у таких матерей личностные и социальные ресурсы в лучшем случае способны лишь препятствовать дальнейшему углублению дисфункциональности и часто явно недостаточны для ее преодоления.

Для изучения влияния фактора аддиктивной наследственной отягощенности (наличия алкогольной зависимости у близких родственников по линии дедушки и/или бабушки наркозависимого) на личностное функционирование матерей наркозависимых было проведено сопоставление показателей «Я-структурного теста» и МОПЗ групп матерей, имеющих (15 чел.) и не имеющих (17 чел.) аддиктивную наследственную отягощенность.

На рис. 2 представлены шкалы «Я-структурного теста» и МОПЗ, по которым отмечаются статистически значимые различия между сравниваемыми группами матерей наркозависимых.

Рис. 2. Усредненный профиль показателей по шкалам «Я-структурного теста» и МОПЗ матерей наркозависимых, имеющих и не имеющих алкогольную наследственность

Матери наркозависимых, в роду которых была выявлена аддиктивная наследственная отягощенность (чаще всего один из родителей страдал алкоголизмом), демонстрируют значимое повышение показателей по шкалам: «Дефицитарная тревога» (p < 0,05), «Дефицитарное внешнее Я-отграничение» (p < 0,01), «Дефицитарное внутреннее Я-отграничение» (p < 0,01), «Дефицитарный нарциссизм» (p < 0,05) «Я-структурного теста» и по интегральной шкале «Дефицитарность» (p < 0,01) МОПЗ. Полученные данные говорят о том, что чрезмерная алкоголизация близких родственников оказала негативное влияние на формирование границ «Я», сигнальной функции тревоги и самооценку матерей наркозависимых.

Таким образом, проведенное нами клинико-психологическое и тестовое исследование позволило выявить, что матери пациентов с героиновой наркоманией характеризуются выраженной личностной дисфункциональностью. Нарушения в работе их личности могут быть описаны следующим образом:

1) нарушение управления функцией тревоги, обусловливающее наличие генерализованной тревоги и ощущение враждебности окружающего мира;

2) сужение круга интересов и фиксация на болезни ребенка;

3) нарушение внешних и внутренних границ «Я», проявляющееся в неспособности устанавливать оптимальную межличностную дистанцию, поддерживать полноценные межличностные контакты и отношения без ущерба собственным интересам, снижении способности построения зрелых (автономных) коммуникаций с окружающими, а также трудностях в понимании собственных чувств и регуляции эмоциональных переживаний;

4) невозможность поддерживать адекватную самооценку, сочетающаяся с непереносимостью негативных оценок со стороны окружающих;

5) нарушение психосоматических соотношений, проявляющееся преимущественно переживанием психологического кризиса на соматическом уровне;

6) невозможность вступать в необходимые временные симбиозы и выходить из них без чувства вины и стыда (снижение личностной сексуальности);

7) недостаточность конструктивно-адаптационного потенциала личности, необходимого для совладания с проявлениями психопатологической симптоматики в условиях хронического стресса, обусловленного болезнью ребенка, приводящая к постепенному нервно-психическому и психофизическому истощению.

Изучение влияния факторов длительности наркотизации ребенка и наличия аддиктивной патологии у собственных родителей матерей на их личностное функционирование показало, что основные адаптационные изменения, затрагивающие личность матери наркозависимого, происходят в начальный период болезни (срок систематического употребления героина ребенком от 1 года до 5 лет). Именно в этот период у матерей наркозависимых выявляется выраженная дисфункциональность, приобретающая в дальнейшем хронический характер. Алкогольная зависимость близких родственников матерей наркозависимых оказывает существенное влияние на формирование их «Я-границ», сигнальной функции тревоги и самооценки.

Сходную картину личностного функционирования описывают различные исследователи, одни из которых интерпретирует диагностируемые явления с позиции концепции созависимости (Шайдукова, Овсянникова, 2004; Рыбакова, 2006; Cermak, 1986; Hughes-Hammer, 1998), другие рассматривают их в рамках теорий о психологических последствиях, переживаемых семьей в связи с появлением хронически больного (Orford, Velleman, Copello [et al.] 2010b).

Так, например, Т. Cermak (1986) приводит переживание выраженной тревоги и нарушение границ в сфере близости и сепарации в качестве одного из ключевых симптомов созависимости. Кроме того, автор отмечает, что для созависимых характеры такие особенности, как тревожные или депрессивные расстройства, гипербдительность, компульсивные расстройства, аддикция, переживание повторяющегося физического или сексуального насилия в анамнезе или настоящем времени, связанные со стрессом болезни. При этом автор подчеркивает наличие преморбидной личностной дисфункциональности созависимых, проявляющееся, например, в необходимости повышать собственную самооценку за счет осуществления контроля над собой и окружающими в трудных жизненных ситуациях.

В то же время J. Orford [et al.] (2010b), объясняя возникновение существующих у родственников наркозависимых личностных особенностей исключительно воздействием хронического стресса, обусловленного болезнью близкого, подчеркивает, что беспокойство (тревога) является центральным элементом переживаний родственников аддиктивных больных.

Следует отметить, что переживание выраженной тревоги характерно не только для родственников аддиктивных больных, но также выявляется и у близких хронически больных, например, у родителей хронически больных детей (Coffey, 2006).

Результаты проведенного исследования совпадают с феноменологическим описанием тревоги у родственников аддиктивных больных, приведенным в работе J. Orford [et al.]. Исследователи отмечают, что тревожные переживания родственников связаны с различными аспектами жизни как самого больного, так и других членов семьи наркозависимого. Описывая специфику переживания тревоги, авторы говорят о том, что родственников больных наркоманией волнует не только количество и форма употребления психоактивных веществ их близкими, но также физическое и психическое здоровье, финансовые проблемы, безопасность, образование, трудности в области социальных достижений наркозависимого. Особо авторы подчеркивают беспокойство о детях, подвергаемых насилию или пренебрежению со стороны наркозависимого члена семьи, отмечая также страх стигматизации, угрожающую семейную атмосферу, конфликты, связанные с деньгами и имуществом, агрессивный характер отношений с наркозависимым у его близких.

Сопоставив результаты нашего исследования с данными J. S. Coffey (2006), можно говорить о том, что у родителей (матерей) хронически больных детей состояние так называемого «постоянного беспокойства», являющееся неотъемлемой частью их повседневной жизни, так же, как и у матерей аддиктов, окрашено гипербдительностью. Сходным образом оно охватывает не только настоящий момент времени, но и проецируется в будущее, затрагивая такие сферы, как влияние болезни на других членов семьи (например, сиблингов больного ребенка), нарушения социального функционирования больного члена семьи.

Для родителей тяжело больных детей, как и для родителей аддиктивных больных, было характерным ожидание/предчувствие худшего. Это переживание у матерей аддиктов часто детерминирует так называемое «провокационное» поведение. Переживание тревоги, проявляющееся в ожидании/предчувствии худшего у матерей тяжело больных детей, также может деструктивно осложняться угнетающим сверхконтролем состояния ребенка, проявляясь в требованиях выполнения чрезмерных гигиенических процедур, сверхжесткого соблюдения режима и т. п.

Сходство эмоциональных переживаний и способов борьбы с тревогой, наблюдаемое у матерей хронически больных детей и матерей взрослых аддиктов, свидетельствует о наличии стрессогенного компонента в происхождении данных феноменов. Иначе говоря, такие ядерные для констатации созависимости проявления, как сверхгенерализованная тревога и явный сверхконтроль поведения не могут быть полностью атрибутированы данному явлению и имеют ярко стрессогенный характер.

Эти данные подтверждают результаты различных исследователей, говорящие о том, что наличие хронических нарушений физического или психического функционирования у ребенка относится к событиям исключительным по своей травмирующей силе для его родителей, а переживаемый ими дистресс часто сопровождается деформацией семейных отношений, нарушением психического и/или физического здоровья, которые, в свою очередь, обусловливают дальнейшую дезадаптацию членов семьи больного (Голубева, 2006; Хазова, Ряжева, 2012; Dumas, Wolf, Fisman, Culligan, 1991; McCubbin M. A., McCub bin H. I., 1988; Hastings [et al.], 2005; Whalen [et al.], 2006; Tunali, Power, 1993). Появление хронически больного ребенка в семье часто приводит к тому, что отношения с ним становятся структурообразующим элементом, опосредуя все семейное взаимодействие. Изменяя дистанцию и ролевые ожидания членов семьи, отношения матери с больным ребенком вплетаются в групповую норму, деформируя всю систему семейных отношений.

Таким образом, существуют сходные тенденции семейного функционирования, а также компоненты субъективного «бремени» у матерей хронически больных детей, вне зависимости от нозологической принадлежности расстройства и возраста больного ребенка.

В то же время не следует полностью отождествлять процессы, происходящие в семье, где один из членов имеет выраженный соматический дефект (например, в случае необратимых нарушений в развитии ребенка), с особенностями функционирования семьи, имеющей так называемого «идентифицированного пациента», к числу которых, с позиции системных теорий, относятся семьи, где ребенок страдает накротической зависимостью.

В рамках системных теорий «провокационное» и «потворствующее» поведение родственников рассматривается как попытка снять напряжение, возникшее в семейной системе в связи с невозможностью удовлетворения определенных потребностей (Frankenstein, Nathan, Sullivan [et al.], 1985; Jacob, Ritchey, Cvitkovic, Blane, 1981; Steinglass, Davis, Berenson, 1977). Например, сверхконтроль за состоянием наркозависимого может выступать в качестве специфического стереотипа поведения, помогающего матери снизить переживаемую ей тревогу, зачастую не связанную с состоянием аддикта, а возникающую, например, из-за ее неудовлетворенности в сфере супружеских (сексуальных) отношений. Другими словами, наркозависимый выступает в качестве «громоотвода» для снятия накопленного матерью напряжения. Тревога, которую она перманентно испытывает в силу своей личностной дисфункциональности, находит благодатную почву, направление для выхода и опредмечивается такой матерью через страх возобновления наркотизации ребенка. Захлестывающая «деструктивная» тревога матери препятствует ее эмпатическому взаимодействию с наркозависимым, что, в свою очередь, возможно, порождает и наверняка усиливает отсутствие взаимопонимания, часто озвучиваемое матерями.

В формировании стереотипов «провокационного» и «потворствующего» поведения матерей больных героиновой наркоманией могут также участвовать такие их личностные особенности, как неспособность устанавливать адекватную межличностную дистанцию, трудности в построении доверительных контактов, неадекватность оценки себя и окружающих.

Некоторые авторы подчеркивают наличие вторичной выгоды для семьи от наркотизации ребенка. Так, наличие в семье наркозависимого позволяет родителям стать заботливыми, незаменимыми, любящими и нужными (Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001).

С нашей точки зрения, при оценке особенностей личностного и семейного функционирования родственников аддиктов, помимо рассмотрения происходящего в семье в рамках концепции созависимости, сурогатно отражающей системные теории психотерапии в современной наркологической практике, необходимо учитывать процессы адаптации семьи к травмирующей ситуации наркотизации близкого. Недооценка этих процессов может вести к неверному толкованию как всей семейной динамики, так и переживаний, отмечаемых у отдельных родственников больных.

В своей работе J. Orford [et al.] (2010) практически не приводит описаний переживаний тревоги, связанных с собственной личностью, у родственников наркозависимого, ограничиваясь в основном перечислением нарушений физического и психического здоровья, появление которых родственники атрибутируют воздействию хронического стресса, обусловленного болезнью близкого. Вероятно, это связано с тем, что сами близкие редко артикулируют наличие тревоги за самих себя. Такая тенденция, в свою очередь, обусловлена как трудностями дифференциации собственных эмоциональных состояний, характерными для матерей наркозависимых, так и выраженной гиперсоциальностью матерей, которые неосознанно рационализируют эти переживания, поскольку считают их проявлением трусости и малодушия.

Проведенное нами исследование показало, что специфика переживания тревоги матерями аддиктивных больных связана с наличием у них выраженной, но недостаточно артикулируемой тревоги за сохранность собственной личности (свою жизнь, репутацию, материальную состоятельность).

Выявляемые у матерей пациентов с героиновой наркоманией тенденции личностного функционирования обусловлены не только преморбидным личностным дефицитом, но также являются и реакцией личности на ситуацию болезни близкого. Так, например, тревога, которую мать наркозависимого испытывает вследствие описанной ранее личностной дисфункциональности, находит выход и опредмечивается ею в переживаниях, связанных с болезнью ребенка. В то же время особенности данного заболевания дают благодатную почву для переживания тревоги матерями больных. Эти переживания преобретают у матерей наркозависимых чрезвычайную интенсивность, дезорганизуют их деятельность и мышление, лишая возможности принимать адекватные решения и оказывать помощь больному.

Матери наркозависимых, как правило, полностью сосредоточены на психическом и физическом благополучии собственного наркозависимого взрослого ребенка. Отсутствие «запроса» на психологическую помощь им лично значительно затрудняет своевременную диагностику и коррекцию их психического состояния.

Своевременному обращению матерей наркозависимых за помощью к специалистам, как правило, препятствует страх перед социальной стигматизацией, в формировании которого, по мнению некоторых авторов и по нашим наблюдениям, в значительной степени участвует и профессиональное сообщество, часто оказывающее ятрогенное влияние на родственников больного (Goldstein, 1981; Lefley, 1989). Так, матери больных наркоманией говорили, что чувство собственного бессилия и ничкемности особенно усиливалось, когда они не находили поддержку, обращаясь за помощью к окружающим, в том числе специалистам, встречая лишь «равнодушие или презрение» по отношению к себе.

В формировании стигматизирующего отношения специалистов к родственникам больных наркоманией значимым является преимущественное нежелание признавать полезной активную роль близких в лечении больного. Так, например, В. В. Чирко, М. В. Дёмина, М. А. Винникова и А. М. Баринов (2005) описывают «тенденцию к навязыванию своих средств и методов лечения», а также «пренебрежение назначениями и рекомендациями врача» в качестве психопатологических проявлений созависимости. В то время как такие проявления могут отражать закономерную трансформацию роли родителей хронически больных детей в терапевтическом процессе, описанную, например, M. D. Jerrett (1994) и J. S. Coffey (2006) как «накопление опыта и принятие управления» (taking charge). По мере накопления информации и обучения уходу за собственными хронически больными детьми родители начинают занимать более активную позицию, выступая в качестве экспертов в лечении собственных детей, часто принимая решение о применении или отказе от врачебных предписаний, например, приеме назначаемых лечащим врачом лекарственных препаратов. Фактически в такой ситуации возникает поле для столкновения родительских и врачебных представлений о течении и терапии заболевания ребенка. Такие столкновения могут в значительной степени осложняться, поскольку, обладая собственной уникальной информацией (опытом), как родители, так и специалисты, в зависимости от степени и уровня личностной состоятельности, могут практически исключать из рассмотрения альтернативную позицию. Адекватное понимание наличной ситуации при этом может искажаться как личностными установками матери и врача, так и характером их взаимодействия.

В ситуации отсутствия необходимой психологической и социальной помощи и поддержки происходит постепенное эмоциональное истощение, «выгорание» матерей. Безуспешность попыток совладать с болезнью ребенка и изменить его поведение приводит к так называемой дегуманизации (обесцениванию) – тенденции развивать негативное и даже циничное отношение к больному.

Такие переживания у матерей наркозависимых, как правило, значительно усиливают чувства вины и стыда, а также сопровождаются тревожными и депрессивными реакциями, гореванием по поводу утраты преморбидной личности больного и существовавших до болезни отношений. Следует отметить, что схожие тенденции выявляются и при исследовании родственников психически больных (Hou, Ke, Su [et al.], 2008; Noh, Turner, 1987; Lefley, 1989).

Дефицитарность внешней границы «Я» у матерей наркозависимых, часто интерпретируемая как созависимость, существенно затрудняет реабилитационный процесс, поскольку препятствует выполнению рекомендаций специалистов, настаивающих на предоставлении «независимости» больному, необходимости «эмоционально отделиться» от него.

Эти рекомендации, как показывают наши наблюдения, в некоторых случаях приводят к периодическим попытками жестко отгородиться от больного, поскольку «не видеть и не слышать его» представляется единственно возможным способом изменения отношений с ним («деструктивный» паттерн внешнего Я-отграничения). Однако такой разрыв носит формальный характер и фактически представляет собой лишь мучительное ожидание возможности нового «слияния» с нуждающейся в эмоциональной опеке личностью (собственного ребенка), в том случае, если не проводится специализированной работы, направленной на осознание потребности в поддержании симбиотических отношений.

Формирование симбиотических отношений с ребенком может выступать в качестве механизма удовлетворения потребности в безопасности для его матери, которая испытывает страх в связи с возможной независимостью ребенка (Bowen, 1960; Wolman, 1965; Summers и Walsh, 1977; Кохут, 2002) или же являться проявлением нарциссизма матери, которая неосознанно не желает, чтобы ребенок подрастал, воспринимая его лишь как продолжение собственного «Я» (Фромм, 2012).

В силу нарушения границ собственной личности у матерей наркозависимых часто отмечается снижение способности к эмпатическому взаимодействию с членами семьи, которые неосознанно воспринимаются ею как продолжение собственного «Я». Симбиотичность проявляется в нарушении развития автономии функционирования всех членов семьи наркозависимого. В результате такого взаимодействия с окружающими мать, принимая всю ответственность за происходящее на себя, в то же время оказывается неспособной разделить ее со своими близкими, фигурально говоря, «задыхаясь» под бременем «непомерной ноши».

Болезнь ребенка при этом лишь усиливает симбиотичность существующих отношений, что характерно не только для семей аддиктивных больных. Так, некоторые авторы отмечают усиливающуюся симбиотическую связь вовлеченных родственников с ребенком-инвалидом, чаще всего матери (или бабушки) (Заборина, 2007).

Модель созависимости, часто используемая при проведении психокоррекционной работы, направленной на снижение симбиотических тенденций во взаимоотношениях с окружающими у родственников аддиктивного больного, на наш взгляд, является малоэффективной. Во многом это связано со стигматизирующей родственников больного терминологией, как правило, используемой специалистами, работающими в рамках данной модели.

Прямая атака специфичного для таких женщин паттерна взаимоотношений с зависимыми близкими, осуществляемая при помощи таких фраз, как, например: «Вы поддерживаете его заболевание, потворствуя ему»; «Вы созависимая и поэтому берете на себя ответственность за ее жизнь»; «Перестаньте контролировать его и начните заботиться о себе самой» – лишь усиливает у них чувство вины и стыда, нанося очередной удар по самооценке женщин, находящихся в сложной психотравмирующей ситуации.

Негативный эффект использования патологизирующей терминологии концепции «созависимости» в работе с родственниками аддиктов подчеркивается различными авторами (Calderwood, Rajesparam, 2014; Collins, 1993; Lee, 2014; Orford, Copello, Velleman, Templeton, 2010a). Однако ориентация на полное избегание конфронтации представляется нам экстремальной, поскольку затушевывает необходимый в работе с родственниками момент «отзеркаливания» того вклада, который они вносят в формирование и поддержание клинической картины аддиктивного расстройства их близкого.

Так, например, «потворствующее» поведение родственников больного наркоманией, которое, как правило, сознательно рационализируется ими как желание помочь, быть полезными, любящим по отношению к зависимому, в то же время позволяет беспрепятственно прогрессировать аддикции близкого. Как показывают наши наблюдения, родственники часто «покрывают» больного, стараясь уменьшить возможные социальные последствия его поведения (например, помогают скрыть проявления болезни от коллег по работе и друзей больного). Это согласуется с данными C. Black (2001) и M. R. Liepman (1982), согласно которым родственники аддиктивных больных создают своеобразный интерфейс между больным и окружающим его миром, который реализуется, например, через такие действия родственников, как: формирование алиби для больного с целью маскировки тяжести его заболевания, выплату его долгов или прямое материальное содержание больного. Таким образом, «потворствующее» поведение родственников блокирует развитие и использование такие важных составляющих личности больного, как ответственность, обязательность, социальность, способность придерживаться социально-приемлемых ценностей и правил. Эти личностные особенности, в свою очередь, являются важными факторами, сдерживающими развитие заболевания.

Адекватным для описания психологического облика матерей наркозависимых является рассмотрение травматизирующей стрессовой нагрузки, нарастающего эмоционального выгорания и симбиотического регресса как взаимодополняющих детерминант, взаимодействие которых формирует патологические спирали личностной дисфункциональности.

3.1.2. Особенности личностного функционирования отцов пациентов с героиновой наркоманией

Изучение особенностей личностного функционирования отцов пациентов с героиновой зависимостью проводилось при помощи клинико-психологического исследования, результаты которого были сопоставлены с данными, полученными тестовым методом.

Тестовое исследование особенностей личностного функционирования отцов пациентов с героиновой наркоманией проводилось путем сопоставления результатов по «Я-структурному тесту» группы отцов и группы социально адаптированных мужчин в возрасте от 52 до 70 лет (вторая группа нормативного контроля).

Проведенное сопоставление результатов позволило выявить статистически достоверные различия по шкалам «Деструктивная агрессия» (р < 0,01) и «Деструктивная тревога» (р < 0,05) группы отцов наркозависимых и группы социально адаптированных мужчин, в возрасте от 52 до 70 лет (вторая группа нормативного контроля).

На рис. 3 представлен усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» испытуемых из числа групп отцов пациентов с героиновой наркоманией и второй группы нормативного контроля.

Рис. 3. Усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у отцов пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных мужчин в возрасте от 52 до 70 лет

Статистически достоверно более высокие показатели по шкале деструктивной агрессии, выявляемые в группе отцов наркозависимых, по сравнению с нормативной выборкой отражают тенденции к разрушению контактов и отношений, словесному, а порой и физическому выражению гнева. В ходе беседы некоторые отцы наркозависимых сообщали о том, что часто не могут сдержать собственных эмоций при общении с больным наркоманией. Важно отметить, что, когда «деструктивная агрессия» блокируется и не находит своей разрядки на внешнем объекте, она может направляться на собственную личность и, в частности, проявляться в алкоголизации, широко распространенной среди обследуемого контингента отцов.

Так, например, больная героиновой наркоманией Ю., 20 лет, поступила в наркологический стационар с обширной гематомой лица, которая, как выяснилось, возникла от удара в лицо, нанесенного ей отцом во время возникшего между ними конфликта, связанного с попыткой дочери уйти из дома. Ее отец, О. П., 52 лет, объяснил, что дочь «рвалась к сожителю за дозой» и он, пытаясь физически удержать ее, «случайно не рассчитал свои силы». Мать Ю. в возникшей ситуации поддерживала мужа. Семья проживает в одной комнате в коммунальной квартире, отец, со слов больной, часто злоупотребляет алкоголем.

Больная Н., 27 лет, в беседе рассказала, что ее отец М. В., 59 лет, «как только ни пытался» удержать ее от употребления наркотических веществ. В частности, вбил в пол посередине комнаты железную скобу, к которой приковывал дочь наручниками, чтобы она не могла подходить к окну и получать передачки с наркотиками.

Следует отметить, что такие яркие проявления деструктивной агрессии были связаны, в основном, с отчаянными попытками отцов препятствовать наркотизации собственных детей и отражали ситуативно-обусловленную реакцию в условиях выраженного воздействия стресса, вызванного болезнью ребенка. Такие эпизоды, как правило, озвучивались больными или их родственниками, в то время как сами отцы частично или полностью вытесняли их из памяти как неприемлемые, а также старались сознательно не упоминать о подобных происшествиях, ограничиваясь общими фразами, например, такими, как: «всякое бывало», «не будем трогать прошлое» и т. п.

Анализ анамнестических сведений показал, что в единичных случаях проявления деструктивной агрессии по отношению к наркозависимому присутствовали на протяжении всего периода детско-родительских отношений (включая жестокое обращение в детстве).

Так, больной С., 38 лет, рассказал, что конфликтные взамоотношения с отцом у него формировались с детства, поскольку отец был склонен к проявлению немотивированных вспышек агрессии. Например, однажды сильно избил С., когда тому было 7 лет, за то, что мальчик играл со спичечным коробком. При этом отец никак не комментировал свои действия. Отношения в семье, в целом, со слов С. и его сестры В., 27 лет, имели выраженно конфликтный характер. Конфликты между родителями сопровождались «битьем посуды и крушением мебели». По достижении подросткового возраста С. стал драться с отцом, «выкидывать» его из дома, выступая в конфликтной ситуации на стороне матери. В настоящее время С. проживает совместно с матерью (парализованной инсультом), отцом (перенесшим инфаркт и операцию на сердце), младшей сестрой (состоящей в религиозной организации, не относящейся к традиционной конфессии) и ее мужем. С. жалуется на конфликтные отношения с отцом (которые ограничиваются проявлением вербальной агрессии по отношению друг к другу), поскольку «для отца кроме его правды ничего не существует». Из-за конфликтов с отцом сын вынужден периодически ночевать вне дома. Отец С., М. Л., 65 лет, в беседе доброжелателен, согласился принять участие в исследовании, поскольку считает, что это может помочь ему наладить отношения с сыном, которого он поддерживает материально (включая оплату дорогостоящей операции).

В трех случаях матери больных рассказывали, что отцы применяли излишне строгие методы воспитания к своим сыновьям. При этом они предполагали, что жестокое обращение в детстве могло послужить одной из причин возникновения впоследствии наркотической зависимости у детей, от участия в исследовании эти отцы отказались.

К проявлениям «деструктивной агрессии» у отцов наркозависимых можно отнести также часто описываемое наркозависимыми явление, обозначаемое ими сленговым словом – «вымораживание». Последнее представляет собой склонность к морализированию, в ходе которого отцы, как правило, подчеркивают собственные достижения и акцентируют внимание больного на его личностной и социальной несостоятельности. В качестве рационального объяснения подобных бесед со стороны отцов выступает желание мотивировать своих наркозависимых детей на изменение их образа жизни. Однако осуществляемые подобным образом эти намерения не достигают намеченной цели, поскольку являются лишь суроггатом подлинного интереса к жизни больного ребенка и, по факту, только усиливают дистанцированные, формальные отношения отца с членами семьи.

Статистически достоверное повышение показателей по шкале деструктивной тревоги в группе отцов пациентов с героиновой наркоманией по сравнению с социально адаптированными мужчинами, не имеющими наркозависимых детей, отражает наличие у них ощущения тревоги, недостаточности контроля над ситуацией.

Переживание тревоги отцы наркозависимых, как и их матери, в первую очередь связывают с болезнью своего ребенка. Беспокойство у отцов вызывает состояние физического и психического здоровья, социальная и материальная несостоятельность, неспособность создать или поддерживать собственные семейные отношения их страдающими наркоманией детьми.

При этом отцы, как правило, допускают значительно более резкие, по сравнению с матерями, высказывания в адрес собственных наркозависимых сыновей, подчеркивая их несостоятельность в различных сферах жизни. Типичными были такие фразы, как: «из-за собственной лени он упустил свой шанс в жизни», «по сути, это уже не человек, а просто животное» и т. п. Подобные высказывания отражают чувство глубокого разочарования и обиды по отношению к своему больному ребенку, часто усиливающееся отсутствием адекватного представления об особенностях заболевания.

Такие эмоции по отношению к больному сочетаются с чувством вины, переживаемой отцами в связи с возникновением болезни ребенка. Так, в ходе клинико-психологического исследования они часто высказывали сожаления о том, что «были слишком заняты работой» и «мало времени уделяли воспитанию» своих детей.

Возникновение наркотической зависимости сына или дочери, а также безуспешность попыток изменить поведение больного наркоманией ребенка неизбежно, в большей или меньшей степени, порождает сомнения в собственной состоятельности (в первую очередь, состоятельности в отцовской роли). Такие переживания у отцов отчасти компенсируются достижениями в социальной сфере. Они часто говорят о том, что их «ценят и уважают на работе», подчеркивают свое умение зарабатывать деньги, организаторские способности, собственные моральные качества (честность) по отношению к трудовому коллективу.

Непрерывные материальные расходы, связанные с необходимостью лечить больного наркоманией ребенка, покрывать его задолженности по кредитам, выкупать заложенные им в ломбард вещи и даже его самого вследствие иногда наблюдаемого произвола правоохранительных органов, выступают в качестве постоянного источника стресса и порождают выраженную тревогу у отцов наркозависимых.

Так, П. Б., 69 лет, отец больного Г., 37 лет, в беседе жалуется, что «постоянно вынужден крутиться, искать халтуру, занимать и перезанимать деньги», «не помнит, когда последний раз был в отпуске», поскольку он материально обеспечивает своего сына, не имеющего на момент обследования никакого опыта работы. Помимо оплаты коммунальных счетов, питания, транспортных расходов, покупки одежды, бытовых товаров, выдачи карманных денег и т. п., в данный момент отец оплачивает анонимное лечение взрослого сына в реабилитационном центре. П. Б. категорически против постановки сына на учет в наркологический диспансер, поскольку «он потеряет водительские и другие права нормального человека». Сестра больного И., 46 лет, сказала, что «фактически лишилась отца», поскольку «основной интерес отца к ней в последние годы был связан исключительно с его попытками занять денег для брата». Стаж наркотизации Г. на момент обследования составил 18 лет, за этот период больной более 20 раз проходил «детокс», «кодировался», «подшивался», ставил «импланты», проходил реабилитацию, в том числе и за рубежем (срок его ремиссии не превышал 2,5 года). Последние пару лет мать больного избегает контактов с сыном, отказывается оказывать ему помощь. Отец говорит, что будет помогать сыну, «пока не умрет».

Данный пример показывает, что, как и матери больных, отцы подчас занимают гиперопекающую позицию, создавая симбиотические отношения с больными наркоманией детьми.

Однако более распространенным является другой сценарий, когда выраженная тревога, обусловленная непониманием того, как реагировать на болезнь ребенка и вести себя с ним, невозможность влиять на развивающуюся в семье ситуацию, а также постоянные финансовые трудности приводят к постепенной изоляции отца, попыткам снять напряжение вне дома.

Так, Л. Г., 68 лет, отец больного И., 35 лет, в беседе говорит, что «очень устал от всего, что происходит дома». Приходя с работы, «вместо того, чтобы расслабиться, вынужден участвовать в разборках». Жена Л. Г., посещающая группы для созависимых, «требует, чтобы я помог ей выгнать И. из дома, но ведь сама же говорит, что он болен…». Дочь Л. Г., сестра И., «тоже на стороне матери». Л. Г. говорит, что понимает их, ведь и у него самого, «стыдно сказать, даже штанов ни одних приличных не осталось» (больной героиновой наркоманией сын регулярно выносит на продажу гардероб отца). Поскольку, как повлиять на поведение И., отец не знает, а выгнать сына считает неприемлемым, то он «решил уйти сам» и старается жить на даче, несмотря на то, что оттуда очень «неудобно и далеко добираться на работу».

Часто отцы наркозависимых рассказывают, что в качестве средства для снятия эмоционального напряжения используют алкогольные напитки, хотя и понимают, что, «поскольку домашняя ситуация от этого не меняется, так можно просто спиться».

Следует отметить, что среди обследованных отцов 25 % (12 чел.) страдали алкогольной зависимостью, 5 человек находились в состоянии ремиссии продолжительностью от 8 месяцев до 6 лет. Развитие алкогольной зависимости у отцов наркозависимых во всех этих случаях происходило до болезни ребенка.

Часть алкоголизирующихся отцов (4 чел.) была привлечена к исследованию благодаря активному участию матерей больных, которые занимали доминирующую позицию в семейной системе и директивно отправляли мужей на беседу с психологом. В беседе такие отцы были пассивны, испытывали затруднения при описании наличной семейной ситуации, проговаривании собственных эмоциональных переживаний, не выражали заинтересованности в результатах исследования. При этом они имели собственное представление о возможных причинах возникновения наркотической зависимости у своего ребенка, связывая наркотизацию с психологическими особенностями больного (ранимый, ленивый, несамостоятельный), особенностями его социального окружения (дурная компания), особенностями семейного воспитания (излишней опекой и контролем со стороны матери).

Общий анализ профилей сравниваемых групп показывает, что группа отцов наркозависимых и нормативного контроля практически совпадает по структуре показателей «внешних» и «внутренних» границ Я и нарциссизма, в то время как наибольшие различия обнаруживаются в структуре (соотношение «конструктивного», «деструктивного» и «дефицитарного») таких Я-функций, как «агрессия» и «тревога».

В шкалах «Я-структурного теста» отражаются как устойчивые характеристики личности, так и те показатели, которые подвержены значительным ситуационным влияниям. В связи с этим показатели шкал нарциссизма и Я-отграничения можно рассматривать как относительно более стабильные измерения, менее связанные с актуальной жизненной ситуацией по сравнению со шкалами агрессии, тревоги и сексуальности.

Таким образом, представленные данные позволяют говорить о том, что отцы наркозависимых в большей степени, по сравнению с матерями, сохраняют свою целостную идентичность, адаптируясь к жизненной ситуации, связанной с необходимостью проживания с наркозависимым, конкретно ситуационными паттернами.

Клинико-психологический анализ показывает, что отцы в большей степени, чем матери, отстраняются от травматической ситуации взаимодействия с наркозависимым, вероятно, это и позволяет им в большей степени сохранять собственную идентичность, отвечая на жизненные проблемы, возникающие вследствие наркотизации сына или дочери, ситуационными реакциями – агрессией и тревогой. Следующий клинический пример наглядно демонстрирует высказанный тезис.

Отец больного героиновой наркоманией Ю. В, 53 лет, запрещает сыну В., 24 лет, появляться в жилых помещениях дома (семья владеет большим загородным домом). По решению отца больной наркоманией сын должен жить в цокольном этаже, не оборудованном для проживания, с отдельным входом. Отец запрещает другим членам семьи чем-либо помогать больному и общаться с ним. Данная поведенческая стратегия меняется, когда отец приходит к решению вылечить сына, в эти периоды он определяет В. в одну из частных клиник, несет все необходимые расходы, а также позволяет другим членам семьи общаться с ним. Как только у отца начинают появляться подозрения о возобновлении употребления психоактивных веществ сыном, история с его отселением в цокольный этаж повторяется.

В табл. 3 представлены данные сопоставления показателей по «Методике оценки психического здоровья» (МОПЗ) группы отцов пациентов с героиновой зависимостью и группы социально адаптированных мужчин в возрасте от 52 лет до 70 лет.

Статистически достоверные различия значения в данных группах выявлены по индексу компенсации психопатологической симптоматики, что отражает некоторое снижение уровня психического здоровья отцов пациентов с героиновой наркоманией по сравнению с группой нормативного контроля, что обусловлено недостаточностью их адаптационных ресурсов для компенсации психопатологических проявлений, в частности, выраженной деструктивной агрессии и тревоги.

Для изучения вопроса о соотношении личностного функционирования отцов и фактора длительности наркотизации их детей было проведено сопоставление подгрупп отцов, дети которых имеют срок систематического употребления героина от 1 года до 5 лет (первая группа – 10 чел.), систематически употребляют героин от 5 до 10 лет (вторая группа – 16 чел.), имеют срок употребления от 10 лет и выше (третья группа – 24 чел.). Дисперсионный анализ шкальных показателей МОПЗ и «Я-структурного теста» групп отцов позволил выявить статистически значимые различия по шкале «Деструктивная агрессия» между первой и второй группой (p < 0,05). В группе отцов, дети которых имеют срок систематического употребления героина от 1 года до 5 лет, уровень деструктивно-агрессивных проявлений оказался значимо выше, чем в группе отцов, стаж наркотизации детей которых составлял от 5 до 10 лет. Данный факт, по нашему мнению, имеет закономерный характер, совпадает с данными интервью и наблюдения за поведением отцов и отражает сокращение острых форм реагирования на жизненные трудности, по-видимому, свидетельствуя о нарастающем психическом (энергетическом) истощении.

При сопоставлении показателей «Я-структурного теста» и МОПЗ групп отцов, близкие родственники которых злоупотребляли (20 чел.) и не злоупотребляли (23 чел.) алкоголем, проведенном для изучения влияния фактора аддиктивной наследственности на личностное функционирование отцов наркозависимых, статистически значимых различий выявлено не было.

Целостный анализ клинико-психологического и тестового исследования личностных особенностей отцов пациентов с героиновой наркоманией говорит о том, что для них характерны:

1) адаптация к жизненной ситуации, связанной с необходимостью проживания с наркозависимым, конкретно ситуационными паттернами, а именно: реакциями агрессии и тревоги (при сохранности целостной идентичности);

2) снижение самооценки и ощущение несостоятельности в родительской роли, отчасти компенсируемое достижениями в социальной сфере;

3) усиление «деструктивных» форм агрессии и тревоги, свидетельствующее о неспособности адекватного использования собственной личностной активности;

4) психическое (энергетическое) истощение, проявляющееся в сокращении острых форм реагирования на жизненные трудности, постепенной изоляции отца, попытках снять напряжение вне дома;

5) большая вариабельность паттернов поведения по сравнению с матерями наркозависимых.

Предварительный анализ личностного и семейного функционирования отцов наркозависимых говорит о том, что в их поведении гораздо реже, чем у матерей, отмечаются характерные признаки симбиотического слияния. В то время как склонность к деструктивному форсированному отгораживанию от аддикта, а иногда и всей семейной ситуации, у отцов встречается гораздо чаще.

Важно отметить, что сходные данные были получены при изучении родителей пациентов, больных шизофренией, проведенном нами совместно с Т. А. Корман (2010). Исследование показало, что таких родителей можно условно разделить на эмоционально «вовлеченных» и «отстраненных» по отношению к больному. При этом «эмоционально-вовлеченное» отношение сопровождается гиперпротективностью и склонностью к симбиотичным взаимоотношениям с больным. Симбиотичность проявляется в том, что родители не мыслят своего существования без больного, находятся в постоянном эмоциональном контакте с ним и нередко идентифицируют себя с больным. Это, в свою очередь, не дает им возможности самостоятельно и отдельно от себя воспринимать больного. «Эмоционально-отстраненные» родители не стремятся вникать в проблемы больного, плохо осведомлены о внутреннем мире их взрослого ребенка, практически не участвуют в лечении пациента и стараются уйти от тревожащих мыслей о болезни ребенка и проблемах семьи в трудовую деятельность, алкоголь, хобби и др. Проведенное исследование показало, что отстраненный тип реагирования чаще встречается среди отцов, чем среди матерей больных (75 % отцов и 23 % матерей).

Полученные нами результаты совпадают с данными различных исследований, отмечающих наличие гендерных особенностей переживания родителями хронической болезни ребенка. Более подробное сопоставление и анализ этих данных будет представлен в следующем разделе.

Результаты, полученные при изучении личностных особенностей отцов, совпадают с описанием отцов наркозависимых, приведенным С. В. Березиным и К. С. Лисецким (2001), которые отмечают у них психомоторную нестабильность, импульсивность и мнительность, неустойчивость и противоречивость личности, а также выделяют такие особенности в поведении, как растерянность перед обстоятельствами, отсутствие знаний о том, как вести себя с больным ребенком, его эмоциональное отвержение. Сходные данные также представлены В. Д. Менделевичем и Р. Г. Садыковой (2002) при описании «наркогенного отца», не желающего понять и эмоционально принять собственного ребенка, считаться с его индивидуальными особенностями, ситуативными моментами, склонного к конкурентной борьбе, страдающего трудоголизмом или алкогольной зависимостью. Эти особенности отражают проявления «деструктивной» агрессии, свойственной отцам наркозависимых.

Данные, свидетельствующие о нарастающем психическом (энергетическом) истощении отцов по мере развития наркозависимости их детей, вероятно, могут быть интерпретированы в контексте концепции выгорания и подтверждают правомерность использования данного термина при описании детско-родительских отношений (Базалева, 2010; Ефимова, 2013; Попов, Кмить, 2012).

3.1.3. Особенности личностного функционирования родителей пациентов с героиновой наркоманией

Для изучения особенностей личностного функционирования родителей больного героиновой наркоманией проводился анализ данных клинической беседы и наблюдения, а также сопоставление результатов «Я-структурного теста» и МОПЗ.

На рис. 4 представлен усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» испытуемых из числа групп матерей и отцов пациентов с героиновой наркоманией.

Рис. 4. Усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у матерей и отцов пациентов с героиновой наркоманией

Полученные данные говорят о том, что для родителей наркозависимых в целом характерно выраженное превышение деструктивных и дефицитарных шкал над конструктивными по всем рассмотренным базовым личностным функциям. По ряду шкал средние показатели выходят за границы нормативного интервала популяционной нормы, установленного авторами теста в диапазоне 40–60 баллов.

При сравнении группы отцов и матерей пациентов с героиновой наркоманией статистически значимые различия выявлены по шкалам: агрессии деструктивной (p < 0,001) и дефицитарной (p<0,01), деструктивной тревоги (p < 0,001), дефицитарного внешнего Я-отграничения» (p < 0,001), дефицитарного внутреннего Я-отграничения (p < 0,05), конструктивного (p < 0,01) и деструктивного (p < 0,05) нарциссизма, а также конструктивной, деструктивной и дефицитарной сексуальности (p < 0,001). При этом у матерей наркозависимых выявляются более высокие показатели по всем перечисленным шкалам, за исключением шкал деструктивной агрессии, конструктивной и деструктивной сексуальности.

Различия, выявленные по шкалам агрессии, подтверждают данные клинико-психологического обследования и свидетельствуют о различии проявлений Я-функции агрессии у родителей пациентов с героиновой наркоманией: у матерей отмечается преобладание дефицитарных форм, в то время как у отцов более выражены деструктивные формы. То есть для матерей наркозависимых в большей степени характерно отчуждение собственных планов и потребностей, сужение круга интересов, сочетающееся с фиксацией на болезни ребенка, в то время как у отцов выявляются тенденции к разрушению контактов и отношений, вербальному, а порой и физическому выражению гнева. Также важно подчеркнуть, что у отцов наркозависимых отмечается значительное снижение показателя конструктивной агрессии, отражающего трудности в реализации собственной личностной активности.

Превышающий нормативный диапазон показатель деструктивной тревоги у матерей наркозависимых отражает, что для них в большей степени, чем для отцов, характерна тревога. Клинический уровень переживания тревоги у матерей подтверждает тот факт, что и в группе отцов данный показатель отнюдь не является нормативным, а оказывается статистически достоверно выше при сравнении с контрольной группой.

Характерная для матерей тенденция к «симбиотическому слиянию» с собственным наркотизирующимся ребенком, как правило, сочетается с ориентированностью на групповые нормы, интересы и правила, пренебрежением собственными потребностями для сохранения доброжелательности со стороны окружающих (показатели шкалы дефицитарного внешнего Я-отграничения), при этом отцы наркозависимых, по сравнению с матерями, лучше сохраняют внешние и внутренние границы собственного «Я».

Недостигающий нормативного диапазона показатель по шкале конструктивного нарциссизма, а также более низкие по сравнению с матерями оценки по шкалам, отражающим деструктивную составляющую этой «Я-функции» у отцов наркозависимых, подтверждают обнаруживаемое у них в ходе клинико-психологического обследования ощущение собственной несостоятельности, прежде всего, в отцовской роли, а также отражают чувство вины, переживаемой ими в связи с возникновением болезни ребенка. Так, в ходе беседы отцы наркозависимых сожалели о том, что «были слишком заняты работой», «мало времени уделяли воспитанию». Для матерей наркозависимых, в свою очередь, более характерно чувство непонятости, не оцененности окружающими, чрезмерная настороженность в общении, боязнь близких доверительных отношений.

Показатели, полученные по шкалам конструктивной, деструктивной и дефицитарной сексуальности, говорят о большей сохранности и значимости личностной сексуальной активности у отцов по сравнению с матерями наркозависимых.

Сопоставление выраженности личностной дисфункциональности у родителей пациентов с героиновой наркоманией проводилось при помощи анализа результатов «Методики оценки психического здоровья» (МОПЗ) в группах отцов и матерей. Результаты представлены в табл. 4.

При сравнении результатов по данной методике статистически достоверные различия показателей в группах матерей и отцов наркозависимых были получены по шкале «Дефицитарность» (p < 0,01), в то время как по шкалам «Конструктивность», «Деструктивность», а также индексу компенсации психопатологической симптоматики и индексу реализации психического потенциала личности достоверных различий не выявлено.

Полученные результаты свидетельствуют о том, что показатели, отражающие уровень «психического здоровья» у матерей и отцов наркозависимых, в целом сходны, что отражает трудности в совладании с собственными эмоциональными состояниями, порой достигающими уровня выраженных психоэмоциональных расстройств у матерей и отцов пациентов с героиновой наркоманией.

Показатель индекса реализации психического потенциала личности в группе отцов близок к нижней границе нормативного диапазона (лежащего в пределах от –10 до +10 баллов), в то время как у матерей пациентов с героиновой наркоманией отмечается его значительное снижение, говорящее о недостаточности конструктивно-адаптационного потенциала их личности.

Показатель по шкале «Дефицитарность», имеющий более высокое значение в группе матерей пациентов с героиновой наркоманией, говорит о том, что у них, по сравнению с отцами таких больных, отмечается более выраженное снижение уровня психической активности личности.

Следует отметить, что МОПЗ базируется на показателях шкальных оценок «Я-структурного теста», а в рамках гуманструктуральной теории личности Г. Аммона «дефицитарная» сформированность Я-функций признается более грубым нарушением, чем их «деструктивное» развитие, поскольку порождает нарушения дифференциации психических функций, снижает интенсивность динамических межличностных взаимодействий. В связи с этим можно утверждать, что у матерей выявляется более выраженная психическая дисфункциональность по сравнению с отцами наркозависимых. В то время как на поведенческом уровне могут наблюдаться более выраженные отклонения в группе отцов.

Таким образом, результаты, полученные по «МОПЗ», говорят о том, что у родителей наркозависимых выявляется снижение конструктивно-адаптационных ресурсов личности и уровня «психического здоровья». При этом под психическим здоровьем понимается не отсутствие того или иного нервно-психического заболевания или расстройства, а достаточная для оптимального функционирования личности адаптация к среде, позволяющая в максимальной степени реализовывать имеющийся психический потенциал.

Матерей таких больных по сравнению с их отцами характеризуют более выраженные нарушения личностного функционирования, проявляющиеся в значительном снижении уровня психической активности личности.

Полученные нами данные совпадают с результатами, говорящими о наличии личностного дефицита у родителей наркозависимых (Хайрутдинова, 2006).

Выявленные в исследовании гендерные особенности личностного функционирования родителей пациентов с героиновой наркоманией сходны с данными различных авторов, отражающими различия в переживании родителями хронической болезни ребенка. Так, многие исследователи отмечают, что хронический стресс, переживаемый близкими, в большей степени проявляется у матерей, отражаясь в выраженной депрессии, эмоциональном напряжении, более выраженном снижении показателей соматического здоровья (DeMyer, 1979; Bouma, Schweitzer, 1990; Kasari, Sigman, 1997; Koegel [et al.], 1992; Sanders, Morgan, 1997; Wolf, Noh, Fisman, Speechley, 1989; Seltzer [et al.], 2001).

Сходные данные получены R. P. Hastings [et al.] (2005) при исследовании родителей детей, больных аутизмом. Проведенное авторами исследование показало, что матери демонстрируют более выраженное снижение уровня психического здоровья, в частности, выраженную депрессивную симптоматику. При этом авторы отмечают, что матери и отцы таких детей испытывают одинаковый уровень стресса, а родительское благополучие/неблагополучие связано не только с функционированием больного аутизмом ребенка, но также и с психическим здоровьем их супруга. Стресс, испытываемый матерями, был связан с проблемами в поведением их ребенка и депрессией партнера, а стресс, испытываемый отцами, напротив, не был связан с особенностями функционирования их детей, но был тесно связан с депрессией и тревогой супруги.

При интерпретации полученных тестовых различий по МОПЗ следует отметить влияние наблюдаемого нами при клинико-психологическом исследовании механизма связанности психического функционирования отцов с состоянием супруги. В настоящем исследовании, как и в упомянутом выше исследовании Hastings R. P. [et al.], выявляется, что состояние отца наркозависимого во многих случаях существенно в большей степени опосредовано состоянием матери, чем самого наркозависимого ребенка. То есть мать наркозависимого зачастую выступает для своего супруга в качестве определенного психологического буфера, сокращающего для отца объем травматического взаимодействия с наркозависимым.

Проведенное исследование подтверждает, что матери, как правило, в значительно большей степени вовлечены в деятельность по уходу за больными детьми по сравнению с отцами (Konstantareas, Homatidis, 1992; Milgram, Atzil, 1988), в большей степени аффектированы их поведенческими проблемами (Hastings, Kovshoff, Ward [et al.], 2005).

Вопрос о причинно-следственных отношениях личностной дисфункциональности, выявляемой у родителей наркозависимых, в литературе представлен двумя различными позициями. Одни исследователи рассматривают отклонения в психике родственников больных исключительно как реакцию на наркотизацию (алкоголизацию), допуская, однако, существование недостаточности личностно-психологических ресурсов у данных лиц (Калашников, 2002; Добровольская, 2005; Рыбакова, 2006). Другие говорят о существовании преморбидных особенностей у родственников (родителей) больных, таких особенностей, которые являются в определенной степени факторами риска развития наркомании у членов семьи (детей), при этом выделяя и реактивные образования, связанные с наркотизацией близкого (Березин, Лисецкий, 2001; Березин, Лисецкий, Серебрякова, 2001; Менделевич, 2002; Менделевич, Садыкова, 2002; Хайрутдинова, 2006).

Необходимо подчеркнуть, что в задачи данного исследования не входило определение того, являются ли выявленные характеристики родителей образованиями, возникшими в период до манифестации наркомании ребенка, или они возникли в результате влияния наркотизации сына или дочери.

В то же время проведенное исследование показало, что в некоторых случаях актуальная жизненная ситуация лишь проявляет существующие проблемы функционирования личностной организации родителей. Так, при изучении анамнестических сведений у ряда матерей были выявлены черты астенически-тревожной личностной организации, а анализ вопросов «Я-структурного теста» показал, что их страхи носят генерализованный характер, не ограничиваясь сферой болезни ребенка. По нашему мнению, такие матери имеют определенные личностные особенности, существовавшие еще до болезни ребенка, которые, в свою очередь, заостряются под влиянием обстоятельств, связанных с его наркотизацией.

В большинстве же случаев выраженная тревога, обнаруживаемая у матерей (а часто и отцов) наркозависимых, была связана с воздействием хронического стресса, обусловленного болезнью ребенка. При этом длительное пребывание в ситуации гипермобилизации, как правило, приводило к формированию у них сверхстабильной alarm-реакции и нарушению личностного управления тревогой. Вследствие этого тревога у родителей наркозависимых приобретала генерализованный характер, значительно дезадаптируя их личность.

Вопрос о происхождении личностной дисфункциональности родителей наркозависимых, несмотря на свою важность, тем не менее не имеет принципиального значения при построении системы психотерапевтических мероприятий, направленных на гармонизацию их психического состояния. Вне зависимости от того, являются ли обнаруженные характеристики изначально данными или приобретенными в результате взаимодействия с наркозависимым или иных обстоятельств, родители пациентов с героиновой наркоманией не перестают нуждаться в специализированной психотерапевтической помощи.

3.1.4. Особенности личностного функционирования жен пациентов с героиновой наркоманией

Тестовое исследование особенностей личностного функционирования жен пациентов с героиновой наркоманией проводилось путем сопоставления результатов по «Я-структурному тесту» группы жен пациентов с героиновой наркоманией и группы социально адаптированных женщин в возрасте от 25 до 50 лет (третья группа нормативного контроля).

В табл. 5 представлены результаты, полученные по «Я-структурному тесту», позволяющие оценить характер изменений центральных Я-функций личности у жен пациентов с героиновой наркоманией.

Сопоставление средних значений показателей по «Я-структурному тесту» в ответах группы жен наркозависимых и группы социально адаптированных женщин выявил достоверно значимые различия шкальных значений ISTA по 10 из 18 шкал.

Как видно из таблицы, у жен наркозависимых наблюдается относительная равномерность распределения нарушений центральных Я-функций личности. Так, статистически достоверные различия в исследуемых группах отмечаются по всем Я-функциям.

Важно отметить, что у жен больных оказывается сохранным конструктивный компонент таких Я-функций, как «агрессия», «тревога», «внутреннее Я-отграничение», «нарциссизм», «сексуальность», достоверно более выраженными, по сравнению с группой нормативного контроля, являются деструктивные («Деструктивная агрессия» p < 0,05; «Деструктивная тревога» p < 0,01; «Деструктивное внешнее Я-отграничение» p < 0,01; «Деструктивный нарциссизм» p < 0,001) и «дефицитарные» («Дефицитарная агрессия» p < 0,001; «Дефицитарная тревога» p < 0,001; «Дефицитарное внешнее я-отграничение» p < 0,001; «Дефицитарное внутреннее Я-отграничение» p < 0,001; «Дефицитарная сексуальность» p < 0,05) составляющие этих Я-функций. Нарушение конструктивного (p < 0,05), деструктивного (p < 0,01) и дефицитарного (p < 0,001) компонентов у жен наркозависимых по сравнению с социально адаптированными женщинами в возрасте от 25 до 50 лет, отмечается только по личностной функции «внешнего Я-отграничения».

На рис. 5 представлен усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» испытуемых из числа групп жен пациентов с героиновой наркоманией и третьей группы нормативного контроля.

Рис. 5. Усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у жен пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных женщин в возрасте от 25 до 50 лет

При клинико-психологическом исследовании в группе жен пациентов с героиновой наркоманией отмечаются личностные черты, сходные с характеристиками, описанными выше у матерей наркозависимых. Прежде всего, в связи с этим следует отметить часто встречающийся отказ от достижения собственных целей и удовлетворения собственных психологических потребностей. О наличии этих тенденций говорят высокие показатели по шкале дефицитарной агрессии.

Так, например, Н., 29 лет, жена больного героиновой наркоманией П., 34 лет, следующим образом описывает свои отношения с мужем: «Я считала, что я должна любить своего мужа, должна принимать его со всеми его проблемами, а иначе – я его не люблю. И каждый раз я жертвовала своими потребностями, потому что считала, что должна любить самоотверженно и жертвенно».

Анализ анамнестических данных, а также наблюдение позволяют отметить, что жены пациентов с героиновой наркоманией часто занимают материнскую позицию по отношению к собственным больным супругам, принимая на себя ответственность за их жизнь. Это позволяет им во многом откладывать на потом реализацию собственных планов, предоставляет возможность атрибутировать свое бездействие «семейному бремени» (наличию близких родственных отношений с больным героиновой наркоманией), парадоксальным образом «перекладывая ответственность» за свою жизнь на болезнь члена семьи.

Например, К., 36 лет, жена больного А., 38 лет, в беседе жалуется, что из-за болезни мужа не может «жить полноценной жизнью», не имеет возможности «посещать театр, выезжать за границу, получить дополнительное образование», поскольку все «силы, деньги и время» уходят на лечение мужа, который «требует внимания не меньше, чем восьмилетний сын». Сын появился в первом браке, его отец также являлся наркозависимым и умер от передозировки, когда ребенку было 3 года. В беседе К. неоднократно интересуется, не является ли она, по мнению психолога, созависимой, поскольку «в очередной раз связала жизнь с наркоманом».

Данные клинико-психологического исследования свидетельствуют о том, что такая тенденция может быть обусловлена не только преморбидным личностным дефицитом, проявляющимся, например, в потребности повышать свою неустойчивую самооценку посредством доминирования над мужем, испытывающим постоянные трудности, но также и являться реакцией личности на ситуацию болезни близкого.

Нарастающая с течением болезни неспособность наркозависимого выполнять свои ролевые обязанности, как правило, приводит к гиперфункциональности других членов семьи, которые вынуждены брать на себя его функции.

Такая гиперфункциональность прежде всего характерна для жен аддиктивных больных, переживающих выраженный стресс не только в связи с необходимостью выполнять обязанности мужа, но и так называемой ролевой неопределенностью (непредсказуемостью) поведения супруга, связанной с постоянными колебаниями его состояния (опьянение/трезвость).

Так, С., 27 лет, жена больного К., 26 лет, говорит, что ей «было бы проще все делать самой», поскольку «никогда заранее не знаешь, что от него ждать». Например, чем кончится поход мужа в магазин – «тем, что он принесет обещанные продукты для ужина или пропадет на двое суток, а потом приползет в невменяемом состоянии с нелепыми историями».

Гиперфункциональность, сочетающаяся с фиксацией на болезни супруга, как правило, ведет к социальной изоляции, которая, в свою очередь, ограничивает возможности эмоциональной разрядки стрессового напряжения.

Кроме того, жены в беседе часто жалуются на трудности, возникающие при попытках проведения совместного досуга с наркозависимым супругом. Трудности отмечаются как в период употребления супругом наркотических веществ, так и во время трезвости. Находясь в употреблении, наркозависимые, как правило, проводят время в компании потребителей наркотиков, зачастую всячески избегая взамодействия со своей женой, пытающейся «бороться с болезнью». В периоды трезвости супруги также часто испытывают трудности при совместном времяпрепровождении, поскольку употребление даже незначительных доз алкоголя или легких наркотиков, часто встречающееся у жен таких больных, может выступать в качестве триггера для больных наркоманией и вызывает у них значительный дискомфорт.

Социальная изоляция, как правило, усиливается под влиянием общественной стигматизации. Как и матери больных, жены отмечали, что часто ощущали негативное отношение и «выслушивали оскорбления» со стороны медицинского персонала (как правило, это относилось к специалистам, работающим не в сфере наркологии, а к врачам общей практики, стоматологам, врачам скорой помощи).

Так, Л., 29 лет – бухгалтер в крупной фирме, не имеющая опыта употребления наркотических веществ, в беседе рассказала, что когда у ее мужа случилась передозировка (возвращаясь домой, он испугался проезжавших мимо сотрудников милиции и проглотил несколько доз героина, которые были у него с собой), она вызвала скорую помощь к «синеющему» на ее глазах супругу. Находясь в шоковом состоянии и пытаясь не дать мужу умереть (к моменту приезда скорой у него уже закатились глаза и начал выпадать язык), Л. подверглась дополнительной психотравматизации, поскольку подъехавшие сотрудники скорой помощи «с порога начали оскорблять» ее, называя «поганой наркоманкой» и желая, чтобы такие, как она с мужем, «передохли». Следует отметить, что, несмотря на неэтичное поведение, сотрудники скорой помощи оказали мужу Л. необходимую помощь и фактически спасли его от смерти.

Для жен наркозависимых характерны также высокие показатели по шкале деструктивной агрессии. Такие шкальные значения отражают наличие склонности к разрушению контактов и отношений, эмоциональному и мыслительному обесцениванию других людей и межличностных отношений с тенденцией к вербальному выражению гнева и ярости. Типичными для них также являются нарушения эмоционального и, особенно, волевого контроля.

В беседе жены наркозависимых отмечали у себя наличие обоих описанных выше паттернов и связывали полярные проявления своего поведения с течением болезни мужа. Так, в период активного употребления наркотиков супругом они «позволяли себе грубость», «безаппеляционность», «повышали голос» на больного, пытаясь тем самым «установить свой авторитет», но в то же время ощущали «полную беспомощность» и «безнадежность». В период ремиссии жены пытались угодить своим наркозависимым партнерам, во всем соглашались с ним, извинялись за допущенную грубость, за то, что «срывались» и не могли сдержаться.

Таким образом, у жен наркозависимых в период активного употребления супругом психоактивных веществ, исходя из полученной в беседе информации, преобладали проявления «деструктивных», а в период ремиссии – «дефицитарных» форм агрессии.

В группе жен наркозависимых (как и в группе матерей) отмечается явно очерченный пик среднегруппового профиля по шкале деструктивной тревоги, что подтверждает выявляемые при клинико-психологическом обследовании переживания тревожного спектра (от постоянного беспокойства до выраженной, дезорганизующей паники) у этих групп родственников пациентов с героиновой наркоманией. В некоторых случаях тревога, переживаемая женами наркозависимых, достигает клинического уровня и, как правило, сочетается с чувствами безысходности и отчаяния.

В беседе жены пациентов с героиновой зависимостью отмечали, что ощущают «постоянный, неотпускающий страх того, что партнер сорвется». Чувство безысходности и отчаяния было связано с субъективно ощущаемой невозможностью как изменить наличную семейную ситуацию, так и выйти из нее.

Такие переживания были особенно выражены у жен, имеющих малолетних детей. Жены, как правило, испытывали выраженное беспокойство за детей, которые часто вынуждены «наблюдать конфликты», разворачивающиеся между родителями, «видеть отца в нетрезвом состоянии». В нескольких случаях женщины отправляли собственных детей жить к своим родителям (часто даже в другой город), мотивируя это желанием оградить их от «неблагоприятной семейной атмосферы». Сами женщины вынуждены были остаться в Петербурге, чтобы материально обеспечивать семью.

Несмотря на наличие нормативного показателя по шкале конструктивной тревоги (свидетельствующего о потенциальной способности жен пациентов с героиновой наркоманией ощущать сигналы об объективной опасности ситуации), у них значительно снижена возможность эмоционально опредмечивать риск (о чем свидетельствует высокий показатель по шкале дефицитарной тревоги). Так, например, попытка создания и поддержания семейных отношений с больным героиновой наркоманией сама по себе говорит о том, что они в значительной степени недооценивают опасность, связанную с наркотизацией избранного ими партнера. Однако в период обострения отношений тревога приобретает выраженно дезорганизующий характер.

Таким образом, можно сказать, что если у матерей пациентов страдает в основном регулирующая функция тревоги, то у их жен отмечается нарушение как регулирующей, так и сигнальной функции тревоги.

Выраженные нарушения Я-функции внешнего отграничения проявляются в снижении способности к контролю межличностной дистанции, ощущении открытости и незащищенности, тенденции к созданию симбиотических отношений с окружающими, прежде всего с наркозависимым мужем.

Симбиотичность отношений с больным наркоманией мужем, характерную для жен, можно проиллюстрировать фрагментом беседы с В., 32 лет, женой больного героиновой наркоманией С., 26 лет. Так, она отмечает, что болезнь мужа «полностью поглотила мою жизнь», что ее «просто не существует». При этом «единственное, что я могу сделать, чтобы это прекратилось – это убежать, отдалиться настолько, чтобы не встречаться или долго не видеть».

Нарушение внешней границы «Я» у жен наркозависимых сочетается со слабостью внутренней границы «Я» (высокий показатель дефицитарного внутреннего Я-отграничения) и проявляется импульсивностью, слабостью эмоционального контроля, крайней непоследовательностью в интерперсональных отношениях.

Кроме того, для таких жен характерна неадекватная оценка себя, собственных действий и возможностей, нетерпимость и боязнь критики со стороны окружающих (показатель деструктивного нарциссизма). Именно этот механизм – невозможность адекватно воспринимать оценки окружающих – лежит в основе характерной для жен наркозависимых дестабилизации самооценки, постоянно требующей использования внутренних ресурсов для поддержания приемлемого образа себя.

Нарушения в сфере сексуальных отношений, выявляемые при клинико-психологическом исследовании, отражаются в статистически достоверном повышении показателей по шкале «Дефицитарная сексуальность» по сравнению с нормативной группой. Большинство участвовавших в исследовании жен больных сообщали о том, что у них практически отсутствовала сексуальная связь с мужем: «Я не помню, когда мы последний раз были близки»; «Я забыла о том, что я женщина, могу нравиться и быть сексуальной». Для ответа на вопросы «Я-структурного теста» молодым женщинам приходилось «вспоминать», какими могут быть сексуальные отношения. У некоторых женщин были любовники, и они часто отвечали на вопросы шкал сексуальности, исходя из опыта своих сексуальных отношений с партнером вне брака, а не с мужем.

Можно предположить, что брак с наркозависимым, сексуальные отношения с которым связаны с высоким риском передачи смертельно опасных вирусов (прежде всего вирусов, вызывающих гепатит и ВИЧ-инфекцию) и могут быть вследствие этого жестко табуированными, создает своеобразное «психическое убежище» для избегания сексуальной активности женщинами с нарушенной личностной сексуальностью. Такая активность у жен наркозависимых может принимать деструктивные формы, в силу невозможности реализации конструктивной сексуальной функции в связи с наркотизацией мужа. В таком случае деструктивная сексуальность является сугубо парциальной и носит защитный характер.

Жены пациентов с героиновой наркоманией, по сравнению с их сверстницами, характеризуются генерализованной тревогой, склонностью к проявлению напряжения в поведении (агрессивные действия), значительным нарушением упорядоченности внутреннего мира, существенным нарастанием неадекватных форм самооценки, а также снижением доверия к окружающим, парадоксальным образом сочетающимся с зависимостью от их мнения даже в принятии важных решений.

Результаты сопоставления показателей по МОПЗ группы жен пациентов с героиновой зависимостью и группы социально адаптированных женщин в возрасте от 25 до 50 лет представлены в табл. 6.

Статистически достоверные различия группы жен пациентов с героиновой зависимостью и группы нормативного контроля получены по шкалам «Деструктивность» и «Дефицитарность» (р < 0,001), Индексу компенсации психопатологической симптоматики (р < 0,05) и Индексу реализации психического потенциала личности (р < 0,01). При этом по шкале «Конструктивность» статистически достоверных различий показателей в исследуемых группам не выявлено.

Полученные результаты говорят о том, что, несмотря на наличие нормативного уровня адаптационного потенциала, у жен наркозависимых выявляется значительное снижение уровня их «психического здоровья», которое связано как с наличием выраженной психопатологической стигматизации, так и с низким уровнем психической активности их личности.

Изучение вопроса о соотношении личностного функционирования жен и фактора длительности наркотизации их мужей проводилось путем сопоставления подгрупп жен, мужья которых имеют срок систематического употребления героина от 1 года до 5 лет (первая группа – 9 чел.), систематически употребляют героин от 5 до 10 лет (вторая группа – 12 чел.), срок употребления от 10 лет и выше (третья группа – 15 чел.). Следует отметить, что не все жены смогли ответить на вопрос о том, в течение какого срока их муж систематически употребляет героин. Знакомство с супругом часто происходило в период ремиссии, и жены в некоторых случаях длительное время не догадывалась о существовании наркотической зависимости у супругов. Дисперсионный анализ шкальных показателей МОПЗ и «Я-структурного теста» групп жен позволил выявить статистически значимые различия по шкале «Дефицитарное внутреннее Я-отграничение» между второй и третьей группой (p < 0,05). Достоверное повышение показателей по данной шкале в группе жен, мужья которых имеют стаж систематического употребления героина от 10 лет и более, отражает нарастание дезорганизации жизненного опыта, неспособности дифференцировать собственные эмоции, снижение рациональных компонентов поведения у жен больных по мере прогрессирования заболевания их мужей.

Для изучения влияния фактора аддиктивной наследственности на личностное функционирование жен наркозависимых было проведено сопоставление показателей «Я-структурного теста» и МОПЗ групп жен, имеющих (34 чел.) и не имеющих (15 чел.) алкогольную наследственность.

На рис. 6 представлены шкалы «Я-структурного теста» и МОПЗ, по которым отмечаются статистически значимые различия между сравниваемыми группами жен наркозависимых.

Рис. 6. Усредненный профиль показателей по шкалам «Я-структурного теста» и МОПЗ жен наркозависимых, имеющих и не имеющих алкогольную наследственность

Как видно на рисунке, в группе жен, имеющих алкогольную наследственность, отмечается статистически достоверное снижение показателей шкал «Конструктивный нарциссизм» и «Конструктивная сексуальность» (p < 0,05). Полученные данные говорят о том, что алкоголизация близких родственников негативно сказывается на самооценке и способности женщин к созданию доверительных отношений с партненром. Таким образом, аддиктивная наследственная отягощенность может косвенным образом влиять на последующий выбор супруга, в качестве которого женщина выбирает наркозависимого, нуждающегося в постоянной опеке и непредсказуемого в поведении. Отношения с таким партнером, с одной стороны, позволяют женщине поддерживать самооценку, занимая покровительственную позицию по отношению к нему, и обоснованно избегать близости (поскольку непредсказуемость партнера значительно ограничивает диапазон доверия к нему), с другой, постоянное воздействие хронического стресса, обусловленного болезнью мужа, а также деформация личности, связанная с процессом истощения («выгорания»), лишь усиливают преморбидную личностную дисфункциональность этих женщин. При выборе аддиктивного партнера значение может играть и незнание (отсутствие опыта) женщиной, имеющей алкогольную наследственность, каких-либо других моделей взаимодействия, то есть дефицит социального научения.

Проведенное исследование говорит о том, что у жен пациентов с героиновой наркоманией выявляются во многом сходные с матерями таких больных нарушения работы личности, а именно:

1) нарушения регуляторной функции тревоги (наличие генерализованной тревоги и ощущения враждебности окружающего мира);

2) мотивационные нарушения, проявляющиеся в сужении круга интересов и фиксация на болезни близкого (мужа);

3) нарушение внешних и внутренних границ «Я» (трудности регуляции межличностной дистанции – тенденция к созданию симбиотических отношений, сложности дифференциации собственных ощущений и переживаний);

4) выраженное снижение самооценки и доверия к окружающим, парадоксальным образом сочетающееся с зависимостью от их мнения даже в принятии важных решений.

В качестве отличительных особенностей личностного функционирования жен по сравнению с матерями наркозависимых необходимо отметить:

1) нарушения не только регуляторной, но и сигнальной функции тревоги (значительно снижена возможность эмоционально опредмечивать риск);

2) полярность проявлений Я-функции агрессии: «деструктивные» формы – в период активного употребления супругом психоактивных веществ, «дефицитарные» – в период ремиссии;

3) наличие нормативного потенциала в установлении партнерских, в том числе и сексуальных, отношений.

Нарушения личностного функционирования у жен пациентов с героиновой наркоманией достигают уровня выраженной личностной дисфункциональности, свидетельствующей о значительном снижении конструктивно-адаптационных ресурсов личности и уровня «психического здоровья», а также отражают преимущественно острые эмоциональные расстройства и конфликты.

По мере прогрессирования наркотической зависимости мужей у жен отмечается нарастание дезорганизации жизненного опыта, снижение способности дифференцировать собственные эмоции, а также уменьшение рациональных компонентов поведения. Алкогольная наследственная отягощенность негативно сказывается на самооценке и способности жен к созданию доверительных отношений с партнером, вероятно, косвенным образом во многом предопределяя выбор супруга.

В литературе встречаются многочисленные данные о личностной дисфункциональности жен, мужья которых больны химической аддикцией. Одни авторы подчеркивают преморбидную дисфункциональность личности таких женщин, говоря о том, что выбор мужа, испытывающего постоянные затруднения, позволяет им компенсировать собственные личностные нарушения (Corder, Hendricks and Corder, 1964; Futterman,1953; Кalashian, 1959; Whalen, 1953). Другие рассматривают нарушения психического функционирования супругов аддиктивного больного как реакцию на стресс, обусловленный болезнью близкого (Edwards, Harvey, Whitehead, 1973; Watts, Bush, Wilson, 1994).

Описания сходной симптоматики встречаются как в одних, так и в других работах и совпадают с данными, полученными в настоящем исследовании. Так, различные авторы отмечают слабую интегрированность и выраженную декомпенсацию личностного функционирования таких жен, проявляющуюся в выраженной тревожности, нарушении межличностных взаимоотношений, чувстве базовой небезопасности, внешней доминантности, сочетающейся с глубокой зависимостью от окружающих, нарушениях в сфере сексуальной активности, выраженном чувстве раздражения и гнева (Paolino and McCardy, 1977; Whalen, 1953).

Встречающиеся в литературе данные отражают некоторую разнонаправленность тенденций в поведении жен больных, авторы упоминают такие особенности, как: по-матерински опекающая, характеризующаяся гипертрофированным чувством вины, мазохистическими тенденциями, и в то же время подчеркивают выраженные проявления агрессии – враждебная, сварливая и обвиняющая (Day, 1961). Результаты нашего исследования показали, что «деструктивные» формы агрессии характерны для жен в период активного употребления супругом психоактивных веществ, а «дефицитарные» – в период ремиссии.

Полученные данные совпадают с наблюдениями W. R. Downs, описывающим стадии адаптации семьи к алкоголизации близкого. Автор предполагает, что основным источником стресса для близких является неопределенность ролевых ожиданий и их разбалансированность, вызванная чередованием фаз трезвости и интоксикации больного. Выраженность стресса, переносимого близкими на ранних стадиях алкоголизма, по мнению W. R. Downs, зависит от частоты перемены фаз трезвости/интоксикации у конкретного больного, когда жена и остальные члены семьи должны сначала привыкать к употребляющему, а затем к трезвому родственнику (Downs, 1982).

По нашим наблюдениям, интоксикация, обусловливающая несоответствие поведения мужа ожиданиям его супруги, как правило, воспринимается ею как «предательство» со стороны близкого человека и сопровождается переживанием выраженных негативных эмоций, которые, в свою очередь, могут проявляться в деструктивных действиях, направленных как на окружающих, так и на себя. В том случае, если такие разрушительные эмоции не находят своего выражения, то, постепенно накапливаясь, они могут приводить к возникновению различных нервно-психических и психосоматических расстройств.

В то же время самоограничения в связи с нахождением супруга в состоянии ремиссии, например, необходимость проводить свое свободное время с трезвым супругом и связанное с этим ограничение собственного употребления алкоголя и/или легких наркотиков часто являются источником напряжения для жен пациентов с героиновой наркоманией, что, вероятно, отражает наличие трудностей регуляции своих эмоциональных состояний, а также построения доверительных гармоничных отношений со своим партненром.

Полученные данные подтверждают гипотезу об «адаптивных последствиях алкоголизации/наркотизации», согласно которой аддикция рассматривается в качестве пусть и патологического, но достаточно эффективного способа компенсации семейной дисгармонии (Davis, Berenson, Steinglass, Davis, 1974; Liepman, Silvia, Nirenberg, 1989; Smilkstein, 1980). Авторы, придерживающиеся системного подхода в изучении аддиктивной семьи, отмечают, что, когда такая семья находится в «стабильно сухой» фазе некоторый интервал времени, то напряжение, связанное с попыткой сохранить трезвое поведение, может приводить к определенному дефициту привычного для семьи взаимодействия и причинять дискомфорт ее членам (Steinglass, 1979). При этом для некоторых семей необходимость самоограничений, связанная с нахождением в «сухой» фазе, является настолько стрессогенной, что они не могут удержаться в ней даже короткий период времени (Liepman, Silvia, Nirenberg, 1989).

В качестве семейных «дефицитов», компенсирующихся за счет употребления одним из членов семьи психоактивных веществ, авторы приводят, например, отсутствие взаимной поддержки и недостаточную способность к конструктивному взаимодействию членов семьи в фазе трезвости (Liepman, Silvia, Nirenberg, 1989); схожие особенности были выявлены нами при изучении взаимодействия жен пациентов с героиновой накоманией со своими супругами.

Следует отметить, что большинство обследованных жен (69 %) имели алкогольную наследственную отягощенность. Проведенное сопоставление тестовых данных групп жен, имеющих и не имеющих алкогольную наследственную отягощенность, показало, что алкоголизация по линии матери или отца негативно сказывается на само оценке и способности женщин к созданию доверительных отношений с партнером. Аналогичные данные демонстрируют многочисленные исследования, посвященные «взрослым детям алкоголиков». Наиболее популярные авторы, такие как J. Woititz (1983, 1984), С. Black (1982) и S. Wegscheider-Cruse (1985), выделяют, например, следующие характеристики, присущие «взрослым детям алкоголиков»:

– проблемы в построении доверительных взаимоотношений;

– неспособность к обоюдному самораскрытию;

– гипертрофированный страх отвержения;

– постоянный поиск одобрения;

– внутреннее ощущение инакости (отличности от других людей); гиперответственность или гипербезответственность;

– перфекционизм;

– чрезмерная лояльность;

– импульсивность, стремление контролировать других;

– склонность к развитию различных зависимостей (зависимость от ПАВ, расстройства пищевого поведения, секс-аддикция, трудоголизм);

– ощущение недостатка способности осуществлять выбор партнера и вступать в интимные отношения;

– ощущение отсутствия выбора и возможности изменить что-либо в собственной жизни.

Обращает внимание сходство личностного функционирования «взрослых детей алкоголиков» с выявленными нами особенностями работы личности жен пациентов с героиновой наркоманией, имеющих алкогольную наследственность. Так, в качестве центральных нарушений такой работы личности у них выступают снижение самооценки и способности к созданию доверительных отношений с парт нером.

Выявленная в исследовании нарастающая дезорганизация внутреннего мира у жен больных по мере прогрессирования заболевания их мужей согласуется с данными Р. В. Бисалиева (2010), говорящими о том, что длительность пребывания жен аддиктивных больных в эмоционально значимой психотравмирующей ситуации, выступающей в качестве дистресса, корреспондируется со степенью выраженности у них психопатологической симптоматики.

Следует отметить, что в данном исследовании не представляется возможным однозначно ответить на вопрос о первичности или производности наблюдаемой у жен аддиктивных больных феноменологической картины, реактивной природы или преморбидной обусловленности их личностной дисфункиональности. В задачи исследования входила оценка актуального психологического статуса родственников аддиктов, поскольку в реальной терапевтической практике чаще необходимо диагностировать характер и уровень имеющейся личностной дисфункциональности, а не специфику возникновения наблюдаемых феноменов.

Актуальными при описании жен являются представленные нами ранее в разделе о матерях (см. 3.3.1), ограничения в отношении применения модели созависимости в работе с такими женщинами. В качестве основных недостатков данной модели необходимо упомянуть: стигматизирующий жен больного характер терминологии, акцент на их личностной дисфункциональности, сочетающийся с недооценкой влияния «бремени» болезни и конструктивно-совладающей активности личности.

3.1.5. Особенности личностного функционирования мужей пациенток с героиновой наркоманией

Клинико-психологическое исследование показало, что прежде всего в поле зрения специалистов оказываются мужья наркозависимых женщин, которые сами являются потребителями опиатных наркотиков и зачастую проходят (проходили) лечение и реабилитацию вместе со своими женами. Ненаркозависимых супругов наркотизирующихся женщин, участвующих в реабилитационном процессе, крайне мало. Наши наблюдения показывают, что в течение года в поле зрения специалистов реабилитационного центра межрайонного наркологического диспансера попадают 2–3 человека. Получение репрезентативной выборки мужей женщин, страдающих зависимостью, неизбежно заставляет включать в группу наркозависимых лиц, число которых значительно превышает в процентном выражении респондентов, не имеющих опыта злоупотребления опиатными наркотиками. Однако включение в группу мужей преимущественно наркозависимых мужчин неизбежно привело бы к изучению особенностей личностного функционирования, обусловленных не только и не столько проблематикой, связанной с наличием наркозависимой супруги, но и теми проблемами, которые типично возникают в период ремиссии у наркотизирующихся лиц. Полноценное исследование такой выборки является самостоятельной научной задачей в связи с необходимостью дифференциации личностных изменений, связанных с проживанием с наркозависимой женщиной и морбидными трансформациями личности, вызванными собственным употреблением наркотиков у ее мужа.

В связи с этим нам не удалось собрать полноценную группу не наркотизирующихся мужей женщин, страдающих героиновой зависимостью. Из семи респондентов, составивших исследуемую группу, четверо не являлись потребителями опиатных наркотиков. Такой состав группы, по нашему мнению, позволяет получить лишь предварительные сведения о характере личностного функционирования мужей наркозависимых женщин.

При сопоставлении показателей по «Я-структурному тесту» и МОПЗ групп мужей и группы социально адаптированных мужчин в возрасте от 22 до 52 лет (четвертая группа нормативного контроля) статистически достоверных различий выявлено не было.

Анализ данных, полученных в ходе беседы с мужьями, не имеющими опыта злоупотребления психоактивными веществами, позволяет сделать некоторые предположения об особенностях их личностного функционирования.

Трое из четырех обследованных респондентов были значительно старше своих наркозависимых жен (разница в возрасте составляла от 12 до 20 лет), при этом мужчины занимали опекающую позицию по отношению к своим больным героиновой наркоманией женам, не имели с ними общих детей.

В беседе мужья озвучивали желание «спасти» больную жену, мужчины производили впечатление тревожных, демонстрировали готовность следовать терапевтическим рекомендациям. При этом характерным являлось «потворствование» употреблению наркотиков больной. Не употребляющие наркотики мужья практически безотказно предоставляли деньги по первому требованию жены, объясняя, что они «очень сочувствуют» супруге.

В качестве иллюстрации приводим следующий пример:

А., 44 года, женат на наркозависимой В., 32 лет. Предприниматель, имеет торговое место на вещевом рынке. Знакомство пары состоялось на дороге, где В. занималась проституцией. А. робок, застенчив, избегает бесед со специалистами реабилитационного центра, в котором В. проходит реабилитацию. Со слов В., муж ежедневно упрекает ее в чрезмерных тратах на героин и лечение, но при этом никогда не отказывает в деньгах.

Употребление психоактивных веществ супругой мужья, как правило, оправдывают «трудным детством».

Так, в одном случае в качестве причины возникновения наркотизации, по мнению супруга, выступало «воспитание в детском доме, отчужденность родственников в жизненном становлении после детского дома, желание ухода от реальной действительности».

В другом случае в качестве причины возникновения наркотизации муж отмечает, что супруга «осталась одна, без мамы, в трудной жизненной ситуации».

Наркозависимые мужья, принявшие участие в исследовании, находились на разных этапах реабилитации и имели срок ремиссии от 8 месяцев до 6 лет, их жены на момент обследования проходили реабилитацию в том же наркологическом учреждении. Все обследованные супруги познакомились на встречах групп самопомощи для наркозависимых больных. Все наркозависимые мужья были ВИЧ-инфицированными.

В беседе наркозависимые мужья предъявляли жалобы на трудности во взаимоотношениях с супругой, подчеркивая при этом дружеский характер их взаимоотношений, демонстрировали желание работать над собой для улучшения отношений в семье. Трудности, как правило, были связаны с неумением проводить свободное время, поскольку оба супруга длительное время наркотизировались и не имели опыта «трезвого» времяпрепровождения.

В одной из обследованных пар жена не имела диагноза ВИЧ-инфекции, в связи с этим супруги испытывали значительные трудности в сфере сексуальных отношений.

Наркозависимые мужья, так же, как и ненаркозависимые, демонстрировали покровительственное отношение к женам, подчеркивая свое превосходство, связанное с более длительным периодом трезвости. Характерными были такие высказывания, как: «я ее веду», «она несколько раз срывалась, но я доказал ей, что можно оставаться трезвым».

При всем своеобразии представленных в исследовании мужей наркозависимых женщин, являющихся наркозависимыми в стадии ремиссии либо явно созависимыми, сосредоточенными на спасении больного аддикцией партнера, математико-статистический анализ, проведенный по среднегрупповым оценкам шкал «Я-структурного теста» и МОПЗ, не выявил статистически значимых различий исследуемой группы с соответствующей группой нормативного контроля (социально адаптированных мужчин в возрасте от 22 до 52 лет). При анализе индивидуальных профилей как в группе наркозависимых, так и в группе ненаркозависимых мужей выявляются как нормативные, так и патологичные профили. При этом большинство (5 из 7) профилей характеризуются признаками личностной дисфункциональности. В связи с этим можно предположить, что отсутствие различий сопряжено со статистическим казусом, обусловленным малочисленностью группы. Так, наличие нарушений у одних мужей компенсируется наличием противоположных тенденций у других.

В случае отсутствия нарушений личностного функционирования (у двоих респондентов) можно говорить о достаточном уровне личностной компенсации у больного наркоманией в стадии ремиссии и отсутствии травматической реакции на заболевание супруги, обусловленной высокой степенью идентификацией с ней как потребителем опиатных наркотиков. У ненаркозависимых супругов компенсация может происходить за счет полной самоидентификации с ролью «спасителя», выполняющего социально одобряемую миссию, а, стало быть, вероятно, демонстрирующего фасадную социальность и отрицающего какие-либо признаки отклоняющихся форм поведения.

Изучение вопроса о соотношении личностного функционирования мужей и фактора длительности наркотизации их жен, а также влиянии фактора аддиктивной наследственности на их личность не представлялось возможным из-за малочисленности исследуемой группы.

3.1.6. Особенности личностного функционирования супругов пациентов с героиновой наркоманией

При исследовании особенностей личностного функционирования супругов наркозависимых было обнаружено, что мужья объективно оказываются значительно менее вовлеченными в процесс реабилитации своих супругов по сравнению с женами таких больных.

Личностная дисфункциональность жен проявляется такими типичными особенностями, как генерализованная тревога, склонность к проявлению напряжения в поведении (агрессивные действия), нарушения упорядоченности внутреннего мира, неадекватная самооценка, а также снижение доверия к окружающим, сочетающееся с зависимостью от их мнения. В то время как личностные характеристики мужей разнообразны, но также представлены дезадаптивными вариантами личностного функционирования.

Результаты клинико-психологического анализа дают возможность предположить, что в группе мужей наркозависимых женщин психологические типы могут быть выделены не по личностным характеристикам, а по особенностям зависимости: химические или нехимические аддикции. В качестве нехимической аддикции у мужей наркозависимых женщин зачастую выступает одна из разновидностей аддикции отношений – любовная аддикция, которую также называют «соаддикция», или созависимость (Короленко, Дмитриева, 2000; Егоров, 2006). Следует уточнить, что у таких мужей проявляются черты, явно показывающие выраженную симбиотическую связь, характеризующуюся регрессивной трансформацией супружеских отношений в детско-родительские.

3.1.7. Особенности личностного функционирования сестер пациентов с героиновой наркоманией

При исследовании особенностей личностного функционирования сестер мы столкнулись с проблемой неоднородности исследуемой выборки, которая в первую очередь обусловлена тем, что в исследовании приняли участие как сестры, имеющие наркозависимых братьев (15 чел.), так и сестры, наркозависимый сиблинг которых был с ними одного пола (3 чел.). Малое количество обследованных сестер, имеющих наркозависимого сиблинга одного с ними пола, позволяет делать лишь предварительные выводы относительно влияния фактора пола наркозависимого на характер переживания сестрами его болезни. В то же время полученный нами клинический опыт говорит о существенном различии психологического облика, отношения к болезни близкого и другим интересующим нас аспектам у описанных выше групп сестер. В связи с этим этот этап исследования мы начнем с описания данных, полученных нами в ходе клинического наблюдения и беседы.

В ходе беседы женщины, братья которых страдают героиновой зависимостью, как правило, проявляли выраженное беспокойство по поводу состояния больного. Они охотно рассказывали о своих взаимоотношениях с больным, пытались проанализировать причины возникновения наркотической зависимости, при этом подчеркивая негативную роль родителей, которая, по их мнению, и могла послужить причиной возникновения болезни у брата. Характерными были высказывания типа: «у нас деструктивная семья», «родители постоянно конфликтовали», «мама слишком баловала его в детстве».

В качестве еще одной часто озвучиваемой причины возникновения болезни у сиблинга, по мнению сестер, являлось наличие определенной психологической уязвимости больного, например, сестры говорили, что больной «всегда был слишком чувствительным», «был замкнутым, не делился своими переживаниями».

В отношении сестер к больному прослеживались полярные тенденции: с одной стороны, сестры подчеркивали свое положительное отношение к нему, часто оправдывая его поступки, приписывая ответственность за происходящее с ним другим членам семьи (родителям). С другой стороны, в высказываниях сестер явно присутствовало разочарование, обида, раздражение и злость по отношению к больному. Встречались такие фразы, как «не понимаю, как можно было так поступить», «из-за него невозможно ни на секунду расслабиться, приходится брать сумку с деньгами в ванную, чтобы помыться», «иногда я думаю, было бы лучше, если бы он умер».

Л., 45 лет, сестра наркозависимого В. 33 лет, в беседе рассказала, что младший брат был у матери долгожданным, и она очень опекала и баловала его в детстве. Л., говорила, что В. был «очень миленьким и это вызывало всеобщий восторг окружающих, которые бесконечно угощали его конфетками», мать гордилась этим и всячески поощряла стремление сына «нравиться людям». Сестра тоже старалась опекать брата, часто брала его в свою компанию «гулять с подругами». Отец часто ездил в командировки и воспитанием В. занимались женщины (мать, бабушка, сестра и тетя – сестра матери). Л. говорила, что брат «привык, что все доставалось ему без труда», в начальных классах школы его тоже любили и он учился хорошо. Из-за переезда В. вынужден был поменять школу. В новой школе отношения с учителями не сложились, и успеваемость В. резко упала. В этот же период (когда В. было 14 лет) в семье начались конфликты, связанные с изменой отца, и привыкший к вниманию В. оказался «пердоставлен самому себе». Л. считает, что именно в этот период у брата начались психологические проблемы, в дальнейшем приведшие к наркотизации. В том, что брат страдает героиновой наркоманией, Л. склонна обвинять родителей, в частности, мать, которая, по мнению Л., «неправильно» воспитывала сына и «сделала его избалованным, несамостятельным и зависимым от мнения окружающих». В беседе Л. подчеркивает, что своих детей она воспитывает совершенно по-другому. Вспоминая о многочисленных проступках брата, Л. с явным раздражением говорит о том, что «он извел всю семью», что ей непонятно, «когда же он наконец вырастет и научится отвечать за свои поступки», «поймет, что окружающие ничего ему не должны».

Как и в случае с мужьями наркозависимых, мы можем привести только единичные наблюдения относительно женщин, сестры которых страдают героиновой зависимостью. Здесь мы приводим эти данные для иллюстрации складывающихся отношений.

В обследованных нами семьях отношении между сестрами (сиблингами одного пола) были более дистанцированными, а также характеризовались наличием более выраженных негативных эмоций у сестер по отношению к больным наркоманией сестрам, чем по отношению к больным наркоманией братьям. Следует отметить, что в двух случаях обследованные сестры и сами имели опыт употребления опиатов, что, возможно, также оказало влияние на отношение к больному сиблингу.

Н., 32 года, старшая сестра наркозависимой Д. 27 лет, по отношению к сестре занимает жесткую, категоричную позицию. В контактах на территории родительского дома девушка поддерживает с наркозависимой сестрой приятельское, бесконфликтное общение. В собственный дом Н. для Д. вход воспрещен. В первый месяц трезвости Д., воодушевленная своими достижениями на пути выздоровления, возвращаясь с группы взаимопомощи домой, решила зайти в гости к сестре. Та в домофон ответила, что не хочет пустить Д., потому что у нее дома маленький сын и муж, и «полутрезвая наркоманка» нежеланный гость; притом за несколько дней до этого случая дома у родителей Н. достаточно тепло разговаривала с Д. Примечательно то, что Н. в первые годы совместной жизни со своим нынешним мужем вместе с ним употребляла героин. Для мужчины употребление было проблемой, он неоднократно обращался за медицинской помощью. Н. прекратила употребление самостоятельно, в то же время, что и муж. До настоящего момента (в течение последних 8 лет) не возобновляла наркотизацию. Именно Н. распознала в сестре наркозависимую и сообщила об этом родителям.

В целом для обследованных сестер наркозависимых была характерна религиозность. Так, из 18 человек, принявших участие в исследовании, 2 сестры состояли в религиозных организациях (не относящихся к традиционным конфессиям), а половина выборки – 9 человек – сообщали, что посещение православной церкви помогает им «разобраться в жизни», «снять лишнее эмоциональное напряжение».

И., 27 лет, младшая сестра О. 32 лет. О. иньекционно употребляет опиаты с 14-летнего возраста, максимальная продолжительность ремиссии не превышала полугода, в настоящий момент она впервые проходит реабилитацию. И. «почти не верит» в то, что для сестры возможно изменение образа жизни и выздоровление. И., как и мать пациентки, является прихожанкой протестантской церкви (неопятидесятники). И. считает, что лучшая помощь, которую она может оказать сестре – религиозное обращение к высшим силам с просьбой об исцелении. Наркозависимая проживает отдельно. В период наркотизации О. самостоятельно решала свои финансовые вопросы (занималась проституцией). В данное время мама и сестра материально помогают наркозависимой, несмотря на то, что бюджет семьи крайне скудный. Обе воспринимают оказываемую ими помощь как нечто само собой разумеющееся.

Следует отметить, что обращение к «высшим силам» является весьма распространенным явлением среди женщин – родственников наркозависимых (матерей, жен и сестер) – и часто представляет собой достаточно эффективную стратегию совладания со стрессом, обусловленным болезнью близкого. Такая стратегия позволяет отчасти снизить гипертрофированное чувство ответственности за наличную семейную ситуацию, характерное для таких женщин, переосмыслить (придать позитивный смысл) происходящему, обрести веру в собственную способность совладать со стрессом. Указанные тезисы часто проявляются в таких фразах, как: «На все воля Божья»; «Все испытания в жизни даны не просто так»; «Каждому дано нести такой крест, который ему по силам».

Таким образом, религиозные убеждения выступают в качестве значимых внутренних ресурсов личности, позволяющих близким больного совладать с наличной жизненной ситуацией.

В то же время наблюдения показывают, что в некоторых случаях потребность в посещении религиозных организаций приобретает у близких больного явно аддиктивный характер, препятствуя их социальной адаптации.

Так, например, отец одного из обследованных нами пациентов рассказывал, что его дочь (сестра наркозависимого), посещающая некую религиозную организацию, попала в зависимость от последней. Все свободное время (включая праздники и выходные) девушка тратит на посещение мероприятий, включающих коллективные молитвы, ритуалы, раздачу материалов о данной организации на улицах города. Это вызывает выраженные опасения у отца, поскольку, по его мнению, «наносит ущерб ее физическому и психическому здоровью».

Обследованные сестры имели различный социальный статус: присутствовали лица как с высоким уровнем социальной адаптации (имеющие высокооплачиваемую работу, собственную семью и т. д.), так и явно дезадаптированные – сестры, сами страдающие наркотической заивисимостью, имеющие судимость.

Резюмируя данные клинико-психологического исследования, следует отметить, что для сестер наркозависимых характерны такие личностные особенности, как: сензитивность, склонность к анализу актуальной жизненной ситуации, к поиску социальной поддержки в религиозных организациях, полярность неотреагированных эмоций по отношению к наркозавивимому, различный уровень социальной адаптации.

При сопоставлении показателей по «Я-структурному тесту» и МОПЗ групп сестер и группы социально адаптированных женщин в возрасте от 25 до 50 лет (третья группа нормативного контроля) статистически достоверных различий выявлено не было.

На рис. 7 представлен усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у сестер пациентов с героиновой наркоманией и третьей группы нормативного контроля.

Обращает на себя внимание не только тот факт, что по уровню выраженности среднегрупповых тенденций группа сестер наркозависимых не отличается от нормативной, но и то обстоятельство, что структура Я-функций, представленная соотношением «конструктивного», «деструктивного» и «дефицитарного», в обеих группах почти полностью совпадает. Эти данные показывают, что, несмотря на описанные жизненные трудности, связанные с наркозависимым сиблингом, у сестер в большинстве случаев не наблюдается какой-либо значительной личностной дисфункциональности.

Рис. 7. Усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у сестер пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных женщин в возрасте от 25 до 50 лет

Для определения факторов, которые потенциально могут оказывать влияние на личностное функционирование сестер пациентов с героиновой наркоманией, был исследован ряд признаков, среди которых, в частности, были такие как: семейное положение, наличие детей, наличие аддиктивной патологии у родителей, совместное/раздельное проживание с наркозависимым, а также то, является ли сестра старшей или младшей по отношению к наркозависимому.

Изучение влияния фактора наличия аддиктивной патологии (героиновой зависимости) у сестры наркозависимого на характер ее личностного функционирования не представлялось возможным из-за малочисленности группы страдающих наркоманией сестер (3 чел.).

При исследовании групп сестер наркозависимых, имеющих (7 чел.) и не имеющих супруга (11 чел.), статистически достоверных различий показателей опросников («Я-структурный тест» и МОПЗ) выявлено не было, что говорит об отсутствии существенного влияния фактора семейного положения сестер наркозависимых на их личностное функционирование.

Изучение фактора наличия детей показало существование статистически достоверных различий в группах сестер, имеющих и не имеющих собственных детей.

На рис. 8 представлены шкалы «Я-структурного теста», по которым отмечаются статистически значимые различия между сравниваемыми группами сестер наркозависимых.

Рис. 8. Усредненный профиль показателей по шкалам «Я-структурного теста» сестер наркозависимых, имеющих и не имеющих детей

Как видно из диаграммы, сестры, имеющие детей, обнаруживают значимо более высокие показатели по шкалам «Деструктивное внешнее Я-отграничение» (p < 0,01), «Деструктивный нарциссизм» (p < 0,05), «Дефицитарная сексуальность» (p < 0,05). Эти различия, по нашему мнению, являются закономерными, поскольку сестры, имеющие детей, вероятно, в большей степени испытывают необходимость ограничивать свой контакт и контакт своего ребенка с наркозависимым, они в меньшей степени могут открыто проявлять себя, испытывая в то же время необходимость поддержания высокой самооценки. Наконец, сестры наркозависимых, имеющие детей, в большей степени ограничивают собственную сексуальность. Отмечаемые тенденции имеют явный адаптационный характер и отражают потребность сестер выступать в качестве защитного буфера для собственных детей.

В группе сестер, проживающих совместно с наркозависимым, по сравнению с сестрами, живущими отдельно, выявляется статистически достоверное повышение показателя по шкале «Деструктивное внешнее Я-отграничение» (p < 0,01). Это различие также представляется закономерным и является признаком адаптации к жизненным условиям. Совместное проживание с наркозависимым их сестер-сиблингов заставляет таких сестер жестче структурировать микросоциальное и прежде всего семейное пространство.

При исследовании сестер наркозависимых, имеющих (9 чел.) и не имеющих аддиктивную наследственность (9 чел.), было выявлено статистически достоверное повышение показателя по шкале «Дефицитарное внешнее Я-отграничение» (p < 0,05) у сестер, не имеющих алкогольной наследственности. Малый объем выборки и парадоксальность полученного результата не дает нам возможности удовлетворительно объяснить этот факт.

Сопоставление результатов групп старших и младших по отношению к наркозависимому сестер позволило выявить статистически значимые различия по «Я-стуктурному тесту» (рис. 9) и МОПЗ.

Рис. 9. Соотношение средних значений показателей по шкалам «Я-структурного теста» групп сестер старших и младших по отношению к наркозависимому

Старшие сестры имеют значительно больший уровень тревоги, который часто компенсируется за счет попытки более жестко структурировать внутреннее пространство. Такие попытки обычно выражаются в тенденции к жестко-рациональному подходу к жизни, стремлении сократить частоту неконтролируемых эмоциональных проявлений, снизить уровень симбиотичности.

Сопоставление результатов по МОПЗ позволило выявить статистически значимое снижение показателей по индексу компенсации психопатологической симптоматики (p < 0,05) у старших сестер наркозависимых. Смысловая интерпретация индекса говорит о том, что старшие сестры имеют худшие показатели уровня психического здоровья, более личностно-дисфункциональны по сравнению с сестрами, являющимися младшими по отношению к накрозависимому.

Анализ результатов клинико-психологического и тестового исследования показывает, что, несмотря на то, что в ряде случаев клинические наблюдения говорят о достаточной проблемности существования сестер, которые имеют страдающего наркозависимостью сиблинга, в целом уровень личностной дисгармонии у них не превышает нормативный. В связи с этим необходимо подчеркнуть неоднородность исследованной выборки сестер, усредненный анализ показателей личностного функционирования которых ввиду малочисленности выборки не охватывает уникальность условий их существования. Так, для некоторых сестер болезнь сиблинга обусловливала драматические переживания, которые, в свою очередь, существенно трансформировали систему значимых отношений и личностное функционирование таких сестер. В то же время в большинстве случаев сестрам удается сохранить собственную идентичность, несмотря на болезнь брата или сестры. Это во многом происходит за счет влияния ролевой структуры семьи, опосредующего стрессовые воздействия (связанные с болезнью сиблинга). Мать в такой ролевой структуре принимает на себя основную стрессовую нагрузку, буферизируя негативное воздействие болезни на сиблингов больного. Проведенное исследование показало, что признаки личностной дисфункциональности у обследованных сестер чаще встречаются при наличии таких факторов, как старший возраст по отношению к наркозависимому, наличие детей, совместное проживание с больным наркоманией сиблингом.

3.1.8. Особенности личностного функционирования братьев пациентов с героиновой наркоманией

В беседе братья наркозависимых демонстрировали сдержанность, скорее отвечая на вопросы исследователя, чем рассказывая о наличной жизненной ситуации. У них наблюдались различные оценки поведения их наркозависимых сиблингов и, соответственно, различное отношение к ним. Братья часто высказывали негативное отношение к страдающему зависимостью сиблингу, считали, что он несет всю ответственность за возникшее заболевание, высказывали раздражение в адрес больного. Для данного типа отношений характерны такие высказывания, как: «вот и допрыгался», «в семье не без урода».

В изученной нами выборке явно преобладали братья наркозависимых пациентов мужского пола. Случаев, когда респонденты оказывались братьями наркозависимых сестер, отмечалось значительно меньше (4 чел.).

Негативные эмоции братьев по отношения к больному, как правило, связаны с кражами их личного имущества, совершенными наркозависимым. В отличие от родителей, жен и сестер, братья наркозависимых подчеркивают, что не намерены терпеть такое поведение сиблинга, «все спускать ему с рук». Такая позиция, как правило, демонстрируется младшими по отношению к наркозависимому братьями и сочетается с попыткой максимального отстранения от взаимоотношений с больным.

Так, например, А., 23 года, проживает в одной квартире с матерью, страдающей алкоголизмом, и старшим братом, наркозависимым. Отец ушел из семьи, когда А. было 8 лет, но не прекратил общение с детьми. А. работает слесарем на заводе, с юношеского возраста материально независим, самостоятельно оплачивает коммунальные счета, не прибегая к помощи матери и старшего брата. Несколько лет назад, скопив необходимую сумму денег, приобрел дорогую плазменную панель, С. украл и продал ее. А., не раздумывая, обратился с заявлением о краже в полицию. Дело удалось решить миром только после того, как отец братьев выкупил панель и вернул ее А. При первой появившейся возможности А. отремонтировал свою комнату, врезал в дверь комнаты замок, в комнате оборудовал кухонный угол, разместил микроволновку и холодильник.

М., 27 лет, проживает с мамой, работающей пенсионеркой, и старшим, употребляющим героин братом – 30-летним И. Работает продавцом в магазине спортивного инвентаря, материально независим. Старается максимально большое время проводить вне дома, жалуется на то, что не может приобретать хорошие вещи, потому что И. «наверняка унесет их из дома», противостоять И. тоже не может, поскольку «это заставит переживать маму». В настоящее время М. подыскивает съемную комнату, планируя переехать.

Пример М. показывает, что, несмотря на трудности, связанные с попыткой достижения автономии, братья активно пытаются выстроить собственную жизнь, не вовлекаясь в проблемы больного, чем существенно отличаются от родителей.

Другую позицию демонстрируют старшие по отношению к наркозависимому братья. Они, как правило, занимают опекающую позицию по отношению к больному, часто оказывают ему материальную поддержку, занимаются его госпитализаций. Старшие братья рассказывают о попытках «поговорить по-мужски с больным», в том числе за совместным употреблением алкоголя. Такие попытки, к их удивлению и разочарованию, обычно не имеют успеха. В этом факте проявляется часто встречающаяся у родственников больного, рассматривающих зависимость как «вредную привычку», которую можно устранить волевым усилием, наивная концепция наркомании.

С., 40 лет, брат наркозависимого А. 36 лет, который находится в ремиссии 1,5 года. А. не работает, но выполняет всю работу по дому, следит за дачей, проживает с родителями-пенсионерами, фактически находится на иждивении старшего брата. Братья проживают раздельно. По мнению старшего брата, А. может оставаться трезвым, «только если не будет сталкиваться с другими употребляющими, а это невозможно в рабочем коллективе». С. выражает готовность нести расходы по обеспечению брата всем необходимым сколь угодно длительный срок. Он целеустремлен, успешен, карьерно ориентирован. Помощь наркозависимому он рассматривает как одну из своих жизненных задач, которые нужно разрешить для достижения своих жизненных целей.

Пример С. показывает, что, несмотря на то, что брат активно участвует в жизни больного сиблинга, такое участие в большей степени затрагивает финансовую сферу его жизни (выступая в качестве материального «бремени») в целом, не трансформируя систему значимых взаимоотношений С. в остальных аспектах и не влияя на его личностное функционирование.

В., 39 лет, брат наркозависимого Г. 35 лет. Употребление героина Г. носит следующий характер – кратковременные периоды употребления героина сменяются длительными, иногда превышающими год, пребываниями в реабилитационных центрах. Расположение реабилитационных центров, где пребывал Г., не ограничивается Санкт-Петербургом и Ленинградской областью, часто это довольно удаленные от крупных городов места при православных монастырях. Все расходы по содержанию Г. несет его брат В. В. – начальник юридического отдела, женат, воспитывает маленького сына, имеет далекоидущие планы на несколько лет вперед. Последние 4 года работает без отпуска. Об образе жизни брата говорит следующее: «Если Г. считает, что это поможет ему избавиться от зависимости, мы должны всячески содействовать ему в этом». Под «мы» подразумевает себя, свою жену и маму. В периоды наркотизации В. угрожал брату лишением жилья и полным разрывом отношений, но «в глубине души» предполагал, что не решится на такой поступок.

Данный пример показывает, что гиперопека, обусловленная наличием симбиотических отношений с наркозависимым, может возникать и у сиблингов больного, которые в таком случае выступают по отношению к нему в роли родителей.

В то же время, оказывая помощь наркозависмому, сиблинги чаще делали это скорее для того, «чтобы облегчить жизнь родителям», избавить от проблем, связанных с «бременем болезни», нежели чтобы поддержать наркозависимого.

В нескольких случаях помощь со стороны старших братьев оказывалась прямо по просьбе родителей, которые выступали в качестве спонсоров, оплачивая все необходимые расходы. В такой ситуации старшему брату фактически навязывалась необходимость опеки за младшим наркотизирующимся сиблингом.

Распространенными среди братьев наркозависимых являются также попытки физического воздействия на употребляющего героин сиблинга того же пола. В некоторых случаях родители больных рассказывали о драках, как правило, заканчивавшихся избиением больного наркоманией.

Как в и группе сестер, у братьев наркозависимых выявлялась более жесткая и категоричная позиция по отношению к больному в том случае, если наркозависимый был одного с ними пола. В том случае, если наркозависимой была сестра, гнев и раздражение со стороны брата по отношению к ней проявлялись преимущественно на вербальном уровне или сводились к дистанцированной позиции.

В., 31 год, старший брат О. 28 лет. Согласился на беседу с психологом, несмотря на то, что считает любые свои «действия или бездействия» бесполезными для выздоровления сестры. Позиция невмешательства объясняется тем, что О. «самостоятельно справляется со своими проблемами», и если «что-то пойдет не так, как всегда, мама сообщит». Общается с сестрой крайне редко, говорит, что ее трезвость ничего не изменила бы в их отношениях. Надо отметить, что О., стаж систематического употребления героина которой составляет пять лет, хорошо адаптирована в социуме. Она работает инженером на железной дороге, не имеет долгов, не попадала в поле зрения правоохранительных органов, лечение проходит всегда анонимно, не заражена ВИЧ-инфекцией.

Обследованные братья наркозависимых практически никогда не сообщали о переживании тревоги, характерной для других родственников наркозависимых. Субъективное «бремя болезни» у них проявляется преимущественно переживаниями дискомфорта в повседневной жизни в связи с наркотизацией сиблинга.

Р., 35 лет, старший брат О. 32 лет. О. проходит реабилитацию, пребывает в трезвости три месяца. Когда ей было 15 лет, от гепатита умерла мама, четырьмя годами позднее от проблем со здоровьем, усугубленных хронической алкоголизацией, умер отец. Через два года после смерти отца О. впервые попробовала и начала систематически употреблять героин. Отношения между сиблингами были настолько дистанцированными, что Р., проживая с сестрой в одной квартире, узнал о наркозависимости сестры только спустя семь лет. В беседе Р. заявляет, что О. его «единственный родной человек» и он готов ее поддерживать, «какую бы жизнь она себе ни выбрала». Р. подчеркивает, что как только сестра перестала употреблять героин, его жизнь стала легче, так как «дома нет шумных компаний», и он может отдыхать дома. Во время наркотизации О. он часто вынужден был не ночевать дома из-за гостей сестры. Кроме того, Р. отмечает, что у них впервые за долгое время нет долгов по квартплате, О. погашает свою часть расходов. И, кроме того, между ними «усилилось понимание» и ему легче договориться о чем-либо с сестрой.

При сопоставлении показателей по «Я-структурному тесту» и МОПЗ групп братьев наркозависимых и группы социально адаптированных мужчин в возрасте от 22 до 52 лет (четвертая группа нормативного контроля) статистически достоверные различия были выявлены только по шкале «Конструктивная сексуальность» (p < 0,05).

На рис. 10 представлен усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у братьев пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных четвертой группы нормативного контроля.

Рис. 10. Усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» у братьев пациентов с героиновой наркоманией и социально адаптированных мужчин в возрасте от 22 до 52 лет

У братьев, как и у ранее описанных сестер наркозависимых, отмечается почти полное совпадение по уровню выраженности среднегрупповых показателей шкальных оценок «Я-структурного теста», за исключением шкалы «Конструктивная сексуальность». Также отмечается почти полное структурное сходство Я-функций личности.

Частота личностной дисфункциональности, по данным «Я-структурного теста» и МОПЗ, в рассматриваемой группе не отличается от встречаемой в группе нормативного контроля, то есть братья, как и сестры, несмотря на описанные жизненные трудности, связанные с наркозависимым сиблингом, не обнаруживают признаков значительной личностной дисфункциональности.

Вместе с тем группа братьев наркозависимых отличалась значительной неоднородностью по ряду важных с точки зрения взаимодействия с больным признаков. В связи с этим в работе исследовался ряд факторов, которые потенциально могут оказывать влияние на личностное функционирование братьев пациентов с героиновой наркоманией.

С помощью содержательного анализа были отобраны признаки, априорно наиболее значимые для характеристики жизненной ситуации братьев пациентов с героиновой наркоманией, в частности, были исследованы такие признаки, как: семейное положение (наличие или отсутствие нуклеарной семьи), наличие аддиктивной патологии (героиновой зависимости) у брата наркозависимого, наличие аддиктивной патологии у родителей, а также то, является ли брат старшим или младшим по отношению к наркозависимому.

При исследовании групп братьев наркозависимых, имеющих (7 чел.) и не имеющих супруга (11 чел.), статистически достоверных различий показателей опросников («Я-структурный тест» и МОПЗ) выявлено не было. Это показывает, что фактор семейного положения (наличие или отсутствие нуклеарной семьи) не оказывает существенного влияния на жизнедеятельность братьев наркозависимых.

При исследовании значения фактора аддиктивной патологии у братьев наркозависимого для особенностей их личностного функционирования, различия между группой зависимых и независимых братьев были выявлены как по показателям «Я-структурного теста», так и шкалам МОПЗ.

На рис. 11 представлено сопоставление показателей «Я-структурного теста» братьев пациентов с героиновой наркоманией, имеющих и не имеющих аддиктивную патологию.

Рис. 11. Усредненный профиль показателей по шкалам «Я-структурного теста» братьев наркозависимых, имеющих и не имеющих аддиктивную патологию

В группе братьев, страдающих аддикцией, отмечается статистически достоверное повышение показателей по шкалам: «Дефицитарная агрессия» (p < 0,01), «Дефицитарная тревога» (p < 0,01), «Дефицитарное внутреннее Я-отграничение» (p<0,01), «Деструктивная сексуальность» (p < 0,001), «Дефицитарная сексуальность» (p < 0,05).

Данные, представленные на рис. 9, говорят о том, что страдающие аддикцией братья наркозависимых пациентов отличаются гораздо большей личностной дисфункциональностью по сравнению с не злоупотребляющими наркотиками. У них отмечается значительно большая дезорганизация внутреннего мира, меньшая способность адекватно опредмечивать реальную опасность, значительно большие нарушения в сфере сексуальной активности.

В связи с этим понятно статистически значимое повышение по шкалам «Деструктивность» (p < 0,05) и «Дефицитарность» (p < 0,01) МОПЗ у братьев наркозависимых, страдающих аддикцией, по сравнению с теми сиблингами мужского пола, у которых наркозависимости не выявлено.

Сопоставление братьев наркозависимых, имеющих и не имеющих алкогольную наследственность, обнаружило наличие у первых статистически достоверно более высоких оценок по шкале «Деструктивная агрессия» (p < 0,05) («Я-структурный тест»). Этот факт говорит о том, что братья наркозависимых, имеющие также алкогольную наследственность, склонны к более частому поведенческому отреагированию накапливающегося эмоционального напряжения.

Наибольшее количество различий наблюдается при сравнении групп старших и младших братьев наркозависимого по «Я-структурному тесту» (рис. 12) и МОПЗ.

Рис. 12. Соотношение средних значений показателей по шкалам «Я-структурного теста» групп братьев старших и младших по отношению к наркозависимому

Как видно из рис. 12, в показателях центральных Я-функций старших братьев по сравнению с младшими в значительно большей степени преобладают деструктивные и дефицитарные составляющие. В наибольшей степени это касается таких Я-функций, как нарциссизм, «Я-отграничение» и сексуальность. Интерпретируя эти результаты, можно сказать, что если наркозависимый оказывается в позиции младшего брата, то у старшего отмечаются определенные трудности в самооценке и самоопределении, недостаточная упорядоченность внутреннего мира, неспособность к построению адекватных межличностных отношений, в том числе сексуальных контактов. Его мир переполнен ощущением непредсказуемости и невозможности разрешать ситуацию с помощью собственной активности.

Результаты сравнения исследуемых групп братьев наркозависимых по МОПЗ позволили выявить статистически значимое повышение по шкале «Дефицитарность» (p < 0,01) и снижение показателей по индексу реализации психического потенциала личности у старших братьев наркозависимых. Эти данные показывают, что отмеченные дисфункциональные личностные тенденции у старших братьев часто достигают уровня значительной личностной дисфункциональности.

При анализе фактора совместного/раздельного проживания у братьев, проживающих совместно с больным, показатель конструктивного внешнего Я-отграничения» оказался выше по сравнению с теми, кто проживал раздельно, то есть живущие совместно с наркозависимым братья обнаруживают относительно большую способность к адекватному контролю межличностной дистанции, что, по-видимому, может рассматриваться как показатель адекватной адаптации.

Таким образом, несмотря на среднегрупповую схожесть оценок личностного функционирования в норме и у братьев наркозависимых, у последних наблюдаются признаки дисфункциональности, связанные с наличием определенных факторов. В связи с этим, прежде всего, следует назвать возраст по отношению к наркозависимому и наличие или отсутствие собственных аддиктивных проблем. Братья наркозависимых, обладающие этими признаками, оказываются более личностно-дисфункциональными.

3.1.9. Особенности личностного функционирования сиблингов пациентов

Полученные данные говорят о том, что сиблинги пациентов с героиновой наркоманией в целом характеризуются сохранностью базовых «Я-функций» личности.

Для исследования гендерных различий сиблингов наркозависимых было проведено сопоставление показателей шкальных значений «Я-структурного теста» и МОПЗ групп братьев и сестер больных. Важно отметить, что при сравнении этих групп статистически достоверные различия выявлены лишь по 1 из 18 шкал – по шкале «Дефицитарной сексуальности (p < 0,05), которая значимо выше в группе сестер. То есть уровень личностного функционирования сиблингов наркозависимых фактически не зависит от пола.

Отсутствие выраженной личностной дисфункциональности у братьев и сестер показывает, что жизнь в семье с наркозависимым сиблингом является для них трудной, но вовсе не экстремальной и не критической жизненной ситуацией, ведущей к ценностной и/ или характерологической трансформации. Клинико-психологические данные дают основание интерпретировать этот факт в контексте взаимоотношений сиблингов с родителями и, прежде всего, матерями. Последние чаще всего выступают в качестве буфера, не только сокращающего зону непосредственного взаимодействия с наркозависимым, но и позволяющего опредмечивать нарастающее напряжение родительской неэффективностью.

Вместе с тем родители далеко не во всех случаях выступают в качестве посредников между наркозависимым и сиблингами, в частности, часто более старшие дети, в связи с отмеченной выше семейной дисфункциональностью аддиктивных семей, оказываются в позиции вынужденной необходимости выполнять родительские функции по отношению к младшим. В том случае, если наркозависимым оказывается младший ребенок, то сокращаются возможности к избеганию стрессовой нагрузки, связанной с наличием наркозависимого родственника, в данном случае брата или сестры.

Проведенное исследование отражает более выраженную личностную дисфункциональность старших по отношению к наркозависимому сиблингов по сравнению с младшими братьями и сестрами больных наркоманией. Старшие сиблинги пациентов с героиновой наркоманией характеризуются такими чертами личностного функционирования, как: повышенная тревожность; сужение круга интересов; трудности дифференциации собственных ощущений и переживаний, регуляции межличностной дистанции и выраженным снижением самооценки. Важно отметить, что выявленный у старших сиблингов наркозависимых паттерн нарушений личностного функционирования, по нашим наблюдениям, является во многом сходным с характеристиками личностной дисфункциональности, диагностированной у матерей и жен таких больных, хотя и меньшим по степени выраженности.

Можно говорить о том, что более выраженные нарушения личностного функционирования в группе старших сиблингов связаны с характерной для них ролевой позицией по отношению к употребляющему наркотики младшему брату или сестре. Так, в ходе клинической беседы старшие сиблинги говорили о том, что они часто выполняли различные функции, связанные с уходом за младшими, активно участвуя в организации жизненного пространства семьи. С развитием заболевания старшие дети часто становились основной опорой родителей в борьбе с недугом, разделяя с ними ответственность за происходящее с больным наркоманией. Такая позиция обусловливает увеличение стресс-нагрузки и формирование специфического паттерна личностной дисфункциональности у старших сиблингов больного героиновой наркоманией.

В отношениях сиблингов к наркозависимым прослеживаются две поведенческие линии: либо жесткое дистанцирование, сокращение возможных контактов до минимума, общение через третьих лиц, как правило, через родителей, либо посильное участие в выздоровлении наркозависимого с частичным возложением на себя роли родителя. Первая стратегия чаще используется младшими сиблингами, вторая – старшими.

Сходный механизм распределения стрессовой нагрузки в семьях наркозависимых, как отмечалось в главе 1, описывает О. П. Зинченко (2004), исследуя младших сиблингов наркозависимого. Вместе с тем наши данные показывают, что формирование искажающего действительность «псевдородительского отношения» в гораздо большей степени и чаще встречается не у младших, а у старших сиблингов наркозависимого.

3.1.10. Особенности личностного функционирования родственников пациентов с героиновой наркоманией

Здесь мы рассмотрим результаты сопоставления особенностей личностного функционирования выделенных нами групп родственников. Приводятся данные сопоставления шкальных оценок «Я-структурного теста» и «Методики оценки психического здоровья» матерей, отцов, жен, мужей, братьев и сестер наркозависимых пациентов.

На рис. 13 представлен усредненный профиль шкальных оценок по МОПЗ групп родственников пациентов с героиновой наркоманией.

При сопоставлении средних значений показателей по МОПЗ в исследуемых группах родственников статистически достоверных различий по шкале «Деструктивность» не выявлено, что отражает наличие единого уровня выраженности психопатологической симптоматики у отцов, матерей, братьев, сестер, жен и мужей пациентов с героиновой зависимостью.

В то же время у отцов и матерей наркозависимых пациентов отмечается достоверное снижение оценок по шкале «Конструктивность» по сравнению с другими исследованными родственниками.

Рис. 13. Соотношение средних значений показателей по методике МОПЗ у родственников пациентов с героиновой наркоманией

Полученные данные говорят о выраженном снижении адаптационного потенциала личности у родителей наркозависимых.

Для матерей, так же, как и для жен пациентов с героиновой наркоманией, характерно статистически достоверное снижение уровня психической активности личности (показатель шкалы «Дефицитарность») по сравнению с другими исследованными родственниками. Однако в группе жен пациентов с героиновой наркоманией такая дефицитарность отчасти компенсируется за счет более высокого адаптационного потенциала (шкала «Конструктивность»).

Сочетание низкого адаптационного потенциала и низкого уровня психической активности личности, выявляемое у матерей наркозависимых, отражается в наиболее выраженном, по сравнению с другими обследованными родственниками, снижении конструктивно-адаптационных ресурсов и уровня «психического здоровья». Значения индекса компенсации психопатологической симптоматики и индекса реализации психического потенциала личности у матерей наркозависимых выходят за нижнюю границу нормативного диапазона, который для этих показателей составляет от –10 до +10 баллов.

Важно подчеркнуть, что под психическим здоровьем понимается не отсутствие того или иного нервно-психического заболевания или расстройства, а достаточная для оптимального функционирования личности адаптация к среде, позволяющая в максимальной степени реализовывать имеющийся психический потенциал.

Отцы наркозависимых характеризуются выраженным снижением показателя индекса компенсации психопатологической симптоматики, который у них, как и у матерей наркозависимых, выходит за нижнюю границу нормативного диапазона. Показатель индекса реализации психического потенциала личности в группе отцов находится на нижней границе нормативного диапазона, так же, как и показатели индексов в группе жен.

В группах братьев, сестер и мужей наркозависимых статистически достоверных различий показателей данных индексов не выявлено, а их значения лежат в нормативном диапазоне.

Полученные результаты говорят о том, что у данных групп родственников выраженность психопатологической симптоматики компенсируется за счет адаптационного потенциала их личности.

Для формирования представления об особенностях личностного функционирования родственников пациентов с героиновой зависимостью было проведено сопоставление среднестатистических показателей по «Я-структурному тесту» во всех исследуемых группах родственников.

На рис. 14 представлен усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному» тесту групп родственников пациентов с героиновой наркоманией.

Рис. 14. Усредненный профиль шкальных оценок по «Я-структурному тесту» групп родителей, сиблингов и супругов пациентов с героиновой наркоманией

Сопоставление средних значений показателей по «Я-структур ному тесту» в ответах групп отцов, матерей, братьев, сестер, жен и мужей пациентов с героиновой зависимостью позволило выявить статистически достоверные различия шкальных значений ISTA по 15 из 18 шкал. При этом достоверные различия показателей в исследованных группах отсутствуют только по шкалам «Конструктивная агрессия», «Конструктивное внешнее Я-отграничение» и «Дефицитарный нарциссизм».

Как видно на рис. 14, показатели шкал «Конструктивная агрессия» и «Конструктивное внешнее Я-отграничение» в исследуемых группах приближаются к нижней границе нормативного диапазона (для данной методики в диапазоне 40–60 баллов), или даже выходят за границу нормативного интервала (показатель шкалы «Конструктивная агрессия» в группе отцов). В то время как показатель шкалы «Дефицитарный нарциссизм» у всех обследованных родственников превышает значение показателя конструктивного нарциссизма. Последний, в свою очередь, лишь в группе отцов выходит за пределы нормативного интервала. Полученные данные говорят о том, что у всех обследованных родственников наркозависимых отмечается нарушение способности к контролю межличностной дистанции и недостаточная согласованность эмоционального опыта.

Клинико-психологический анализ отражает разные тенденции, так, склонность к избеганию каких-либо конфронтаций в одном случае обусловлена боязнью разрыва симбиотических отношений (матери и жены больных), в другом связана с отсутствием необходимых навыков в разрешении конфликтов (сиблинги и мужья наркозависимых). Снижение самооценки достигает наибольшей выраженности у отцов больных и часто сочетается с боязнью близких доверительных отношений, настороженностью в общении и непереносимостью к критике, проявляющимися практически у всех обследованных родственников.

При сравнении исследуемых родственников наркозависимых по показателям «Я-структурного теста» выделяются три группы, характеризующиеся сходными тенденциями личностного функционирования.

Первая группа характеризуется относительной сохранностью «Я-функций» личности. В состав данной группы входят преимущественно братья, сестры и мужья наркозависимых. Личностный профиль «Я-функций» данных родственников характеризуется незначительным превышением деструктивных и дефицитарных шкал над конструктивными практически по всем рассмотренным базовым личностным функциям. При этом значения шкальных показателей не выходят за границы нормативного интервала.

Вторую группу характеризуют более выраженные, по сравнению с первой, нарушения личностного функционирования. Типичным для данной группы является преобладание деструктивных и дефицитарных шкал над конструктивными по всем рассмотренным базовым личностным «Я-функциям». При этом по ряду шкал такое превышение является значительным за счет низких показателей по конструктивным шкалам. В данную группу преимущественно попадают отцы пациентов с героиновой наркоманией.

Третья группа в основном состоит из матерей и жен наркозависимых. В данной группе отмечаются высокие показатели деструктивно-дефицитарных функций, шкальные значения которых значительно выходят за границы нормативного интервала. Полученные результаты отражают наличие выраженной психической дезадаптации в данной группе.

Таким образом, данное исследование показало, что различная степень выраженности деструктивно-дефицитарных реакций у родственников наркозависимых оказывается тесно связанной с ролевой структурой семьи. При этом наибольшую личностную дисфункциональность обнаружили матери и жены пациентов с героиновой наркоманией.

3.2. Семейное функционирование родственников пациентов с героиновой наркоманией

Изучение особенностей семейного функционирования родственников пациентов с героиновой наркоманией в настоящей работе проводилось при помощи клинико-психологического и тестового метода, при этом в качестве тестовой методики использовалась «Шкала семейного окружения – ШСО».

Далее представлены результаты сопоставления данных клинико-психологического и тестового исследования групп родственников наркозависимых и нормативной выборки, а также результаты сопоставления исследования семейных взаимоотношений групп родственников пациентов с героиновой наркоманией между собой. Описаны данные, полученные при изучении соотношения выраженности семейной дисфункциональности у родственников в зависимости от их наследственной отягощенности по линиии алкоголизма.

Кроме того, приведены показатели процентного распределения семейной дисфункциональности по степени выраженности в группах родственников и соответствующих по возрасту группах нормативного контроля. В качестве индикатора нарушений семейного функционирования принимались тестовые оценки, выходящие за пределы нормативного интервала шкал ШСО. Соответственно вычислялся процент лиц, показатели которых находятся ниже и выше нормативного диапазона. В качестве нормативного интервала принимался диапазон в пределах одного стандартного отклонения от среднегруппового значения соответствующих шкал ШСО нормативной выборки, исследованной нами.

3.2.1. Особенности семейного функционирования матерей пациентов с героиновой наркоманией

Особенности семейного функционирования матерей наркозависимых оценивались по результатам тестовых показателей ШСО, которые сопоставлялись с объективными сведениями о семье и данными клинико-психологического интервью. Здесь и далее будут приводиться только те эмпирические результаты сопоставлений экспериментальной и контрольной групп по ШСО, которые имеют статистическую значимость.

На рис. 15 представлены срднегрупповые шкальные оценки по методике «Шкала семейного окружения», полученные у матерей наркозависимых, и нормативной выборки соответствующего возраста и пола.

Рис. 15. Соотношение средних значений показателей по методике «ШСО» матерей наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой

Из 10 шкал ШСО значимые различия были обнаружены по следующим четырем шкалам: «Конфликт» (p < 0,01), «Ориентация на достижения» (p < 0,05), «Интеллектуально-культурная ориентация» (p < 0,001), «Ориентация на активный отдых» (p < 0,01), вместе с тем по шкалам «Сплоченность», «Экспрессивность», «Независимость», «Морально-нравственные аспекты», «Организация» и «Контроль» различий выявлено не было.

Показатели шкалы «Конфликтность» свидетельствуют о том, что матери наркозависимых пациентов оценивают свою семейную ситуацию как конфликтную, связанную с наличием неразрешенных внутренних противоречий, которые проявляются в спорах, скандалах, выяснении отношений и т. п. При клинико-психологическом обследовании эти данные конкретизируются, как правило, указанием на то, что основным источником конфликта в семье является наркозависимость, с которой связываются большинство испытываемых семьей проблем и противоречий.

Статистически значимо более низкие показатели оценок матерей пациентов с героиновой наркоманией по шкале «Ориентация на достижения» свидетельствуют о том, что матери рассматривают семейную обстановку как не способствующую достижению престижа, социального успеха, ощущают отсутствие семейной поддержки в достижении личностно значимых и общественных целей.

Более низкие показатели по шкалам «Интеллектуально-культурная ориентация» и «Ориентация на активный отдых» у матерей наркозависимых отражают значительное сужение круга их социальной активности.

Клинико-психологический анализ показал, что снижение по трем последним шкалам во многом связано для матерей с фактором выраженной социальной стигматизации наркозависимого и членов его семьи. Общественная стигматизация отражается в психике матерей страхом, в конечном итоге приводящим к стремлению избегать совместной социальной активности с членами собственной семьи. Кроме того, анализ истории семейных отношений говорит о том, что для некоторых семей наркозависимых низкая социальная активность была характерна и в преморбидный период, а совместный семейный досуг ограничивался в основном просмотром телевизионных программ и походами в гости к ближайшим родственникам.

Таким образом, матери пациентов отмечают наличие признаков существенной семейной дисфункциональности, которая для них выступает в виде конфликтной семейной атмосферы, с одной стороны, и невозможности использовать семейные ресурсы для личностной и социальной реализации – с другой.

При сопоставлении показателей ШСО групп матерей, имеющих (15 чел.) и не имеющих (17 чел.) алкогольную наследственность, статистически достоверных различий выявлено не было.

Как уже отмечалось, кроме анализа средних, нами было проведено сопоставление процентного распеделения семейной дисфункциональности в группе матерей пациентов и соответствующей группе нормативного контроля по показателям шкал: «Экспрессивность» и «Ориентация на достижения» при p < 0,05, а также «Конфликт», «Интеллектуально-культурная ориентация» и «Ориентация на активный отдых» при p < 0,1.

Графическое отображение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Экспрессивность» в группе матерей наркозависимых и нормативной выборке представлено на рис. 16.

Рис. 16. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона (НД) по шкале «Экспрессивность» в группе матерей наркозависимых и нормативной выборке

Как видно на рис. 16, в контрольной группе процент лиц, показатели которых по шкале «Экспрессивность» находятся выше нормативного диапазона, оказался значимо больше (p < 0,05) по сравнению с группой матерей наркозависимых. Матери наркозависимых значительно чаще субъективно запрещают себе выраженные проявления эмоций в семье по сравнению с женщинами из нормативной выборки. Обращает на себя внимание, что даже в семье открытое проявление чувств кажется матерям пациентов недопустимым, что, в свою очередь, создает определенную закрытость внутрисемейной атмосферы.

Данные, полученные при сравнении процентного распределения нарушений семейного функционирования по шкале «Ориентация на достижения» в группе матерей и группе нормативного контроля, отражены на рис. 17.

Рис. 17. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона (НД) по шкале «Ориентация на достижения» в группе матерей наркозависимых и нормативной выборке

По шкале «Ориентация на достижения» в исследуемых выборках выявляются статистически значимые различия как процента лиц, показатели которых выходят за нижнюю границу нормативного диапазона (p < 0,05), так и процента лиц, показатели которых выходят за его верхнюю границу (p < 0,05). При этом в группе матерей отмечается повышение процента с низкими оценками и снижение процента лиц с высокими показателями по данной шкале. Эти результаты свидетельствуют о меньшей фиксированности матерей на социальных успехах членов их семьи. Данный факт скорее отражает реалистическое видение матерями пациентов снижения возможностей социального функционирования наркозависимых и соответствующее обесценивание данной сферы реализации.

Далее представлено процентное распределение нарушений семейного функционирования по шкале «Конфликт» в исследуемых группах (рис. 18).

Рис. 18. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Конфликт» в группе матерей наркозависимых и нормативной выборке

По показателю шкалы «Конфликт» в исследуемых группах отмечается расхождение процента лиц, выходящих за нижнюю границу нормативного диапазона (p < 0,1). В нормативной выборке процент таких лиц оказался выше.

Таким образом, матери наркозависимых склонны придавать большое значение проявлению агрессии в их семье. Клинико-психологические данные говорят о том, что, помимо реально существующих проявлений агрессии в семьях наркозависимых, матери пациентов часто склонны интерпретировать вполне нейтральные поступки членов семьи как открытое проявление агрессии.

Процентное распределение нарушений семейного функционирования по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация» в группе матерей и группе нормативного контроля отражено на рис. 19.

Рис. 19. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона (НД) по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация» в группе матерей наркозависимых и нормативной выборке

В нормативной группе, по сравнению с группой матерей наркозависимых, отмечается выраженное преобладание процента лиц, имеющих оценки, превышающие нормативный диапазон по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация» (p < 0,1), т. е. матери наркозависимых по сравнению с нормативной выборкой обладают более низкой социальной ориентированностью и низкой приобщенностью к общественно-культурной деятельности.

При анализе группы матерей, показатели которых по шкале «Ориентация на активный отдых» не укладываются в нормативный диапазон, было выявлено, что у 43,7 % матерей данный показатель находится ниже нормативного диапазона, в то время как выше нормативного диапазона он выявляется только у 2,9 % матерей. При этом в контрольной группе за нижний предел нормативного диапазона вышло 20,8 % женщин, за верхний – 4,2 %, выявленные различия статистически значимы на уровне тенденций (p < 0,1). Полученные данные отражены на рис. 20.

Рис. 20. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Ориентация на активный отдых» в группе матерей наркозависимых и нормативной группе

Значительное преобладание в группе матерей наркозависимых процента лиц, показатели которых выходят за нижнюю границу нормативного диапазона по данной шкале по сравнению с нормативной выборкой, отражает выраженное сужение поля их социальной активности. Это во многом обусловлено влиянием «бремени болезни» на функционирование семьи больного.

3.2.2. Особенности семейного функционирования отцов пациентов с героиновой наркоманией

На рис. 21 представлены среднегрупповые шкальные оценки показателей ШСО, по которым обнаружены значимые отличия групп отцов наркозависимых и соответствующей выборки нормативного контроля.

Рис. 21. Соотношение средних значений показателей по методике «ШСО» отцов наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой

В сравниваемых группах статистически значимые различия выявляются по шкалам: «Экспрессивность» (p < 0,05), «Конфликт» (p < 0,05), «Интеллектуально-культурная ориентация» (p < 0,01), «Ориентация на активный отдых» (p < 0,01), «Организация» (p < 0,05).

Обращает на себя внимание тот факт, что 3 из 5 выделенных шкал, по которым отмечаются различия от нормативной выборки в группах отцов и матерей наркозависимых, совпадают. Так, отцы наркозависимых оценивают семейную обстановку как более конфликтную, отмечают снижение интеллектуально-культурной ориентации и ориентации на активный отдых. В то же время, по сравнению с лицами из группы нормативного контроля, они сообщают о гораздо меньшей экспрессивности семейной атмосферы и более низкой организации семейной жизни.

Особого внимания заслуживает диссонанс шкал «Экспрессивность» и «Конфликт». При большей конфликтности семейной атмосферы, ощущении внутренней противоречивости семейной жизни отцы отмечают меньшую возможность открытых проявлений недовольства, как и позитивных эмоций в поведении, что, вероятно, способствует субъективному ощущению накопления семейного напряжения.

Отцы наркозависимых, так же, как и их матери, чувствуют значительную социальную стигматизацию, в связи с чем, по-видимому, происходит ослабление ориентации на социальную жизнь, а, стало быть, и снижение возможности реализации семейного напряжения в конструктивной социальной активности.

Важным является то обстоятельство, что, в отличие от матерей, семейная жизнь отцам представляется гораздо менее организованной, упорядоченной, структурированной, а значит, и поддающейся предсказанию.

При исследовании влияния фактора алкогольной наследственности (наличия алкогольной зависимости в родстве по линии дедушки и/или бабушки наркозависимого) на семейное функционирование отцов наркозависимых, проведенном при помощи сопоставления показателей по ШСО групп отцов, имеющих (20 чел.) и не имеющих (23 чел.) алкогольную отягощенность в роду, были выявлены статистически достоверные различия по показателям шкал «Конфликт» и «Организация». В группе отцов наркозависимых, имеющих алкогольную наследственность, отмечается выраженное повышение показателей по шкале «Конфликт» (p < 0,01) и снижение показателей по шкале «Организация» (p < 0,05).

Полученные данные говорят о том, что алкогольная наследственность существенно снижает способность отцов наркозависимых конструктивно разрешать возникающие противоречия и конфликты в семье, а также организовывать и структурировать собственную семейную активность.

Сопоставление процентного распределения семейной дисфункциональности в группе отцов наркозависимых и соответствующей группе нормативного контроля позволило выявить достоверные различия по шкалам: «Сплоченность», «Экспрессивность», «Конфликт», «Независимость», «Интеллектуально-культурная ориентация», «Ориентация на активный отдых».

На рис. 22 представлено процентное соотношение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Сплоченность» в группе отцов и соответствующей группе нормативного контроля.

Рис. 22. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Сплоченность» в группе отцов наркозависимых и нормативной выборке

Проведенное сопоставление показало, что в нормативной выборке лица, показатели которых по шкале «Сплоченность» превышают нормативный диапазон, встречаются чаще по сравнению с отцами наркозависимых (p < 0,1). Таким образом, отцы наркозависимых по сравнению с нормативной выборкой реже имеют идеализированный образ собственной семьи. И, вероятно, более реалистично оценивают эмоциональную дистанцию между ее членами.

При сопоставлении частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Экспрессивность» было выявлено, что, как и в группе матерей наркозависимых, в группе отцов выявляется статистически значимое преобладание лиц, показатели которых по этой шкале находятся ниже нормативного диапазона по сравнению с контрольной группой (p < 0,05). Кроме того, в группе отцов выявляется снижение процента лиц, укладывающихся в нормативный диапазон (p < 0,1). Полученные данные представлены на рис. 23.

Отцы наркозависимых значительно чаще испытывают трудности в открытом проявлении собственных чувств в семье по сравнению с мужчинами из нормативной выборки. Такая эмоциональная сдержанность часто может выступать в качестве индикатора роста аффективной напряженности.

Результаты, полученные при сопоставлении данных по шкале «Конфликт», представлены на рис. 24.

Как видно на рисунке, процент отцов, показатели которых по шкале «Конфликт» оказались за верхней границей нормативного диапазона – 27,7 %, значимо выше процента таких мужчин из контрольной группы – 8,7 % (p < 0,1).

Рис. 23. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Экспрессивность» в группе отцов наркозависимых и нормативной выборке

Рис. 24. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Конфликт» в группе отцов наркозависимых и нормативной выборке

Полученные данные говорят о том, что отцы наркозависимых гораздо чаще по сравнению с нормативной выборкой склонны расценивать собственную семью как дисгармоничную, конфликтную. Наряду с трудностями в проявлении собственных чувственных переживаний у отцов наркозависимых отмечается склонность к реализации нарастающего собственного аффективного напряжения в прямой конфронтации.

По шкале «Независимость» 31,9 % отцов оказались за нижней границей нормативного диапазона, число мужчин из контрольной группы, показатели которых также оказались за нижней границей нормы, составило 13,0 % (p < 0,1). Различия в исследуемых группах выявляются также и при сопоставлении процента лиц, показатели которых укладываются в нормативный диапазон (p < 0,1).

Полученные данные представлены на рис. 25.

Рис. 25. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Независимость» в группе отцов наркозависимых и нормативной выборке

Приведенные результаты свидетельствуют о меньшей ориентации отцов наркозависимых по сравнению с нормативной выборкой на формирование у членов семьи таких качеств, как самоактуализация, самостоятельность в принятии решений и обдумывании проблем.

Различия частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкалам «Интеллектуально-культурная ориентация» и «Ориентация на активный отдых», выявляемых в группе матерей по сравнению с их нормативной выборкой, характерны и для отцов наркозависимых. При этом следует отметить, что у последних эти различия оказываются даже более выраженными.

Так, по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация» у них выявляется статистически значимое повышение процента лиц, показатели которых находятся ниже нормативного диапазона (p < 0,1) и выраженное снижение процента лиц, показатели которых находятся выше нормативного интервала (p < 0,05), по сравнению с нормативной контрольной выборкой (рис. 26). Кроме того, в группе отцов наркозависимых отмечается значительное преобладание лиц, показатели которых находятся ниже нормативного диапазона по шкале «Ориентация на активный отдых» при p < 0,05 (рис. 27).

Рис. 26. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация» в группе отцов наркозависимых и нормативной выборке

Рис. 27. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Ориентация на активный отдых» в группе отцов наркозависимых и нормативной выборке

Приведенные результаты по шкалам «Ориентация на активный отдых», «Интеллектуально-культурная ориентация» отражают тот факт, что, по мнению отцов пациентов, в их семьях отмечается выраженное сужение поля социальной активности и низкая приобщенность к общественно-культурной жизни. Следует подчеркнуть, что здесь, как и при интерпретации этих шкал в других группах, речь идет не о снижении социальной активности членов семьи как таковой, а скорее о низкой социальной направленности членов семьи, основанной на их групповой общности. Отдельные члены семьи, в том числе и отцы наркозависимых, могут иметь высокую социальную активность, однако ее основа зачастую – не стремление соответствовать экспектациям родственников, а, напротив, желание уйти из семейной атмосферы в более широкие сферы, например, общественную работу, бизнес и т. д.

В целом представленные данные показывают, что родители наркозависимых обнаруживают общие тенденции в восприятии семейной ситуации, проявляющиеся в значительном снижении экспрессивности (открытости проявления своих мыслей и чувств), повышенной конфликтности и снижении социальной активности. Вместе с тем у отцов, по сравнению с матерями, семейная дисфункциональность проявляется в большей степени в распределении оценок по шкале «Независимость», в то время как в группе матерей – по шкале «Ориентация на достижения».

3.2.3. Особенности семейного функционирования жен пациентов с героиновой наркоманией

На рис. 28 представлены среднегрупповые шкальные оценки показателей ШСО, по которым обнаружены значимые отличия при сравнении групп жен наркозависимых с соответствующей выборкой нормативного контроля.

Рис. 28. Соотношение средних значений показателей по методике «ШСО» жен наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой

При оценке семейного функционирования жен наркозависимых на первый план выступают различия по таким шкалам ШСО, как: «Конфликт» (p < 0,001) и «Контроль» (p < 0,01). Только эти шкалы отличают выборку жен наркозависимых от социально адаптированных сверстниц, не имеющих супруга, больного наркоманией. В группе жен наркозависимых среднегрупповые оценки показателя по шкале «Конфликт» в два, а оценки показателя по шкале «Контроль» в полтора раза превышают соответствующие нормативные данные. Психологическая интерпретация этих результатов говорит о том, что жены наркозависимых испытывают выраженное семейное напряжение, наличие постоянных ссор и конфликтов, противоречий и конфронтаций. Для них также характерна склонность к гиперконтролю семейной ситуации, проверке выполнения обязанностей членами семьи, высокой семейной бдительности. Здесь, как и у матерей наркозависимых, обращает на себя внимание факт отсутствия различий по шкале семейной организации. Несмотря на всю конфликтность семейной атмосферы, респонденты из этой выборки рассматривают семейную жизнь как достаточно упорядоченную, подчиненную определенным нормам и правилам, по-видимому, за счет того, что контроль за функционированием семейной системы они считают своей прерогативой.

При изучении влияния фактора алкогольной наследственности на семейное функционирование жен наркозависимых статистически достоверных различий групп жен больных наркоманией, имеющих и не имеющих алкогольную наследственность, выявлено не было.

Сопоставление процентного распределения семейной дисфункциональности в группе жен наркозависимых и соответствующей группе нормативного контроля позволило выявить статистически значимые различия по показателям шкал «Конфликт», «Контроль» и «Организация» при p < 0,05, а также по показателям «сплоченность», «независимость» и «морально-нравственные аспекты» при p < 0,1.

Лица, у которых показатели по шкале «Конфликт» значительно превышают нормативный диапазон, чаще выявляются в группе жен наркозависимых, чем в контрольной выборке. При этом среди таких респонденток значительно меньше лиц, у которых показатель конфликта находится ниже границ нормативного диапазона (рис. 29).

Полученные данные по шкале «Конфликт» отражают ощущение острой напряженности внутрисемейной ситуации, характерное для жен наркозависимых. Клинико-психологическое исследование показало, что такое ощущение точно отражает реальную конфликтную семейную ситуацию.

По шкале «Организация» в группе жен наркозависимых, по сравнению с их сверстницами из группы нормативного контроля, отмечается меньший процент лиц, укладывающихся в нормативный диапазон (p < 0,05), а также более высокий процент лиц, показатели которых по данной шкале не достигают его нижней границы (p < 0,1). Графическое отображение полученных данных представлено на рис. 30.

Рис. 29. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Конфликт» в группе жен наркозависимых и нормативной выборке

Рис. 30. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Организация» в группе жен наркозависимых и нормативной выборке

Таким образом, жены наркозависимых испытывают большие сложности по сравнению со своими сверстницами в выработке устойчивых правил семейной жизни, конструктивном распределении обязанностей между членами семьи.

При сопоставлении частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Контроль» было выявлено, что в группе жен наркозависимых значимо реже (p < 0,05) встречаются лица, имеющие низкие значения по этому показателю, по сравнению с нормативной выборкой (рис. 31).

Рис. 31. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Контроль» в группе жен наркозависимых и нормативной выборке

Несмотря на недостаточную организованность семейной жизни, конфликтность супружеских взаимоотношений, у жен наркозависимых наблюдается склонность к контролю членов семьи, а также ригидность семейных установок.

Рис. 32. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Сплоченность» в группе жен наркозависимых и нормативной выборке

На рис. 32 представлены данные, полученные при сопоставлении частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Сплоченность» в группе жен наркозависимых и нормативной выборке.

Как видно на рисунке, в группе жен по сравнению с контрольной группой значимо выше процент лиц, показатели которых не укладываются в нормативный диапазон по этой шкале, а также выявляется большее число лиц с низкими (не достигающими нормативного интервала) оценками. Таким образом, жены наркозависимых по сравнению с нормативной выборкой склонны чаще расценивать собственную семью как проблемную, недостаточно сплоченную, дисгармоничную.

По шкале «Независимость» в группе жен наркозависимых процент лиц, показатели которых не достигают нормативного диапазона, оказался значимо выше по сравнению с группой их сверстниц из контрольной выборки (рис. 33). В то же время у таких жен отмечается преобладание процента лиц, имеющих высокие показатели по шкале «Морально-нравственные аспекты» (см. рис. 34).

Рис. 33. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Независимость» в группе жен наркозависимых и нормативной выборке

Рис. 34. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Морально-нравственные аспекты» в группе жен наркозависимых и нормативной выборке

Результаты по шкалам «Морально-нравственные аспекты», «Независимость» позволяют говорить о том, что жены наркозависимых, по сравнению с их сверстницами из контрольной группы, при решении семейных вопросов в большей степени опираются на усвоенные правила и нормы, а не на анализ актуальной проблемы, выработку самостоятельного решения.

3.2.4. Особенности семейного функционирования мужей пациенток с героиновой наркоманией

При исследовании среднегрупповых оценок мужей наркозависимых пациенток по сравнению с нормативной выборкой признаки семейной дисгармонии отмечаются только по шкале «Организация» (p < 0,05). Респонденты из этой выборки говорят о плохой семейной организации, характеризующейся отсутствием семейных норм и правил, несоблюдением семейных ритуалов, низкой структурированностью и предсказуемостью семейной жизни, в то время как остальные показатели семейного функционирования в группе мужей наркозависимых не отличаются от средненормативных.

Малое число респондентов не позволило нам провести анализ процентного распределения семейной дисфункциональности в данной группе, а также изучить влияние фактора наследственной алкогольной отягощенности на их семейное функционирование.

Клинико-психологический анализ показал, что у обследованных респондентов отмечается наличие полярных тенденций в описании семейной ситуации. В то время, как одни мужья наркозависимых женщин демонстрируют явные признаки семейной дисфункциональности, другие предпочитают декларировать благополучный семейный фасад, несмотря на все трудности, испытываемые ими в семейной жизни.

При сравнении жен и мужей наркозависимых обращает на себя внимание выраженное различие в описании ими семейной ситуации. Если жены пациентов отмечают значительную конфликтность семейной ситуации и необходимость семейного гиперконтроля, то мужья скорее сосредоточены на дефиците семейной организации и низкой сплоченности семьи.

3.2.5. Особенности семейного функционирования сестер пациентов с героиновой наркоманией

Описание семейной ситуации сестрами наркозависимых по среднегрупповым оценкам в целом совпадает с описаниями, сообщаемыми респондентками из нормативной выборки. Единственное различие среднегрупповых оценок в сравниваемых группах обнаруживается по шкале «Организация» (p < 0,05). Это говорит о том, что семейная жизнь сестрами наркозависимых оценивается как неустроенная, не подчиненная нормам и правилам, не упорядоченная традициями, достаточно хаотичная и непредсказуемая.

Сопоставление показателей ШСО групп сестер наркозависимых пациентов, имеющих (9 чел.) и не имеющих аддиктивную наследственность (9 чел.), позволило выявить статистически достоверные различия исследуемых групп по шкале «Ориентация на достижения» (p < 0,05). В группе сестер наркозависимых с аддиктивной наследственностью данный показатель оказался значимо ниже. Это отражает меньшую ориентированность на социальные достижения и успехи у этих молодых женщин, которая, в свою очередь, транслируется их родительской семьей.

Данные по распространенности нарушений семейного функционирования показывают, что в группе сестер, по сравнению с нормативной выборкой, различия выявляются по шкалам «Организация» при p < 0,01, «Сплоченность» и «Интеллектуально-культурная ориентация» при p < 0,05, а также «Экспрессивность» при p < 0,1.

Обращает на себя внимание, что более половины группы обнаруживают отклонения в семейной организации. При этом у них отмечается явное преобладание лиц, показатели которых не укладываются в нормативный диапазон, не достигая нижней границы нормы (рис. 35).

Рис. 35. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Организация» в группе сестер наркозависимых и нормативной выборке

Семейная структура представляется сестрам наркозависимых недостаточно гармоничной по своей активности, организации правил и норм. То есть семейные отношения чаще воспринимаются как хаотичные, плохо регулируемые, не имеющие необходимой нормативной обусловленности.

Кроме того, сестры больных наркоманией обнаруживают семейную дисфункциональность в оценке семейной сплоченности. При сопоставлении частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по данной шкале в группе сестер встречается значительно больше лиц, не укладывающихся в нормативный интервал, по сравнению с нормативной выборкой (p < 0,05). Из 55,6 % сестер, показатели которых по шкале «Сплоченность» не попадают в нормативный диапазон, 38,9 % обнаруживают более низкие значения, в то время как в группе нормативного контроля лишь у 10,7 % обследованных женщин показатели выходят за нижнюю границу нормативного диапазона (значимость различий p < 0,1).

Данные, полученные по шкале «Сплоченность», представлены на рис. 36.

Рис. 36. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Сплоченность» в группе сестер наркозависимых и нормативной выборке

Такие результаты говорят о том, что отношения между членами семьи воспринимаются сестрами как недостаточно доверительные, близкие, теплые и поддерживающие.

Значительное преобладание процента лиц, имеющих показатели, не достигающие нормативного интервала, в группе сестер встречается и по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация». По данному показателю в группе сестер накозависимых также отмечается значимо большее число лиц, не укладывающися в нормативный диапазон, по сравнению с выборкой контроля (рис. 37).

Приведенные результаты свидетельствуют о том, что собственную социальную активность и ориентированность в культурно-общественной жизни, даже в том случае, если такая есть, сестры наркозависимых, как правило, не связывают с приоритетами своих семей.

Хотелось бы также отметить, что в группе сестер наркозависимых выявляется высокий процент лиц с низкими (не достигающими нормативного интервала) показателями по шкале «Экспрессивность» (рис. 38).

Рис. 37. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация» в группе сестер наркозависимых и нормативной выборке

Рис. 38. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Экспрессивность» в группе сестер наркозависимых и нормативной выборке

Эти результаты свидетельствуют о том, что сестры наркозависимых, как и остальные члены их семьи, испытывают трудности в открытом проявлении собственных чувств, что способствует повышению уровня аффективной напряженности.

Наблюдаемая картина распространенности семейных дисфункций, вероятно, должна рассматриваться в контексте отсутствия личностной дисфункциональности респонденток из этой группы. Иначе говоря, психическая травматизация, сопряженная с жизнью с наркозависимым сиблингом, в основном проявляется в семейной сфере, оставляя относительно интактной область личностного функционирования.

3.2.6. Особенности семейного функционирования братьев пациентов с героиновой наркоманией

Анализируя особенности семейного функционирования братьев наркозависимых пациентов, можно говорить, что различия, как видно из рис. 39, наблюдаются по 4 из 10 шкал.

Рис. 39. Соотношение средних значений показателей по методике «ШСО» братьев наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой

Статистической значимости различия достигают по шкалам «Экспрессивность» (p < 0,001), «Интеллектуально-культурная ориентация» (p < 0,001), «Ориентация на активный отдых» (p < 0,05), «Организация» (p < 0,05).

В целом различия среднегрупповых оценок совпадают с аналогичными данными, наблюдаемыми при сопоставлении отцов наркозависимых с нормой; в связи с этим ранее сказанное об отцах в полной мере может быть отнесено и к братьям. Вместе с тем отсутствие различий по шкале «Конфликт» показывает, что уровень семейной дисфункциональности братьев в среднем несколько ниже, чем у отцов.

При этом следует отметить, что при изучении влияния фактора аддиктивной наследственности на семейное функционирование братьев наркозависимых были выявлены достоверные различия по показателям шкалы «Конфликт» групп братьев, имеющих (9 чел.) и не имеющих алкогольную наследственность (9 чел.). В группе братьев, имеющих такую наследственность, показатель по шкале «Конфликт» оказался значимо выше (p < 0,01).

Учитывая тот факт, что в группе отцов, имеющих алкогольную наследственность, также отмечается значимое повышение показателей по шкале «Конфликт», можно предположить, что полученные данные отражают наличие в семьях наркозависимых механизма межпоколенного наследования неконструктивных форм разрешения конфликтных ситуаций внутрисемейного взаимодействия по отцовской линии. Механизм такого наследования, по нашему мнению, может и не быть напрямую связан с генетической передачей неконструктивных форм поведения, а скорее является результатом существования в семье неконструктивных моделей взаимодействия, поддерживаемых через механизмы социального научения.

Оценивая распространенность семейной дисфункциональности, можно говорить, что у братьев наркозависимых по сравнению с нормой значимо чаще наблюдаются отклонения по таким показателям, как «Экспрессивность» и «Интеллектульно-культурная ориентация» (p < 0,01), а также «Ориентация на активный отдых» и «Организация» (p < 0,1).

Так, у братьев наркозависимых по сравнению с нормой отмечается значительное преобладание процента лиц, имеющих низкие (не достигающие нормативного интервала) показатели по шкале «Экспрессивность» (рис. 40).

Рис. 40. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Экспрессивность» в группе братьев наркозависимых и нормативной выборке

Приведенные данные указывают на то, что у братьев наркозависимых по сравнению с их сверстниками отмечается ощущение существенных трудностей в открытом выражении собственных чувств и переживаний.

Кроме того, у таких братьев по сравнению с нормативной выборкой значимо выше процент лиц, имеющих крайне низкие показатели по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация», а лица, у которых данный показатель превышал бы нормативный интервал, не встречаются вовсе. Различия, полученные в группе братьев наркозависимых и нормативной выборке по данной шкале, представлены на рис. 41, и являются статистически значимыми по всем трем параметрам оценки.

Отчасти сходная картина наблюдается и по показателю «Ориентация на активный отдых». Здесь в группе братьев не отмечается лиц, показатели которых превышают нормативный диапазон, и в то же время выявляется значительное преобладание по сравнению с нормой процента лиц, имеющих крайне низкие оценки по данной шкале (рис. 42).

Рис. 41. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Интеллектуально-культурная ориентация» в группе братьев наркозависимых и нормативной выборке

Рис. 42. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Ориентация на активный отдых» в группе братьев наркозависимых и нормативной выборке

Это показывает, что у братьев наркозависимых по сравнению со сверстниками отмечается существенное снижение познавательной активности, включенности в социальную жизнь.

Данные, полученные при сопоставлении частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Организация» в группе братьев наркозависимых и нормативной выборке, представлены на рис. 43.

Рис. 43. Сравнение частот встречаемости отклонений от нормативного диапазона по шкале «Организация» в группе братьев наркозависимых и нормативной выборке

Как видно на рисунке, в группе братьев наркозависимых, по сравнению с нормативной выборкой, отмечается больший процент лиц, не укладывающихся в нормативный интервал по шкале «Организация». При этом у них наблюдается явное преобладание процента лиц, показатели которых по данной шкале не достигают нормативного интервала.

Семейная структура воспринимается ими как нестабильная, недостаточно организованная, ненадежная и хаотичная.

Таким образом, как и у сестер, у братьев наркозависимых отмечаются признаки часто встречающейся семейной дисфункциональности. Именно в этой сфере – сфере семейных взаимоотношений – преимущественно сосредоточены зоны активного приспособления к болезни родственника.

Важным является то, что, несмотря на выраженное ощущение собственной семейной независимости, братья наркозависимых чаще отмечают плохую семейную организацию, приспособление к которой осуществляется за счет отклонений в их интеллектуально-культурной ориентации.

Общим для братьев и сестер является преобладание признаков семейной дисфункциональности над личной дисфункциональностью, другими словами, болезнь родственника в значительной степени разрушает семейное приспособление сиблингов, однако до определенного времени не проявляется в личностных дисфункциях.

3.2.7. Особенности семейного функционирования родственников пациентов с героиновой наркоманией

Далее будет описано сопоставление результатов, полученных при изучении семейных взаимоотношений групп родственников пациентов с героиновой наркоманией между собой.

Статистически достоверные различия шкальных значений по методике ШСО в исследуемых группах были обнаружены по шкалам: «Экспрессивность», «Конфликт», «Ориентация на активный отдых», «Морально-нравственные аспекты», «Организация» и «Контроль», в то время как показатели по шкалам «Сплоченность», «Независимость», «Ориентация на достижения» и «Интеллектуально-культурная ориентация» не имеют статистически значимых различий.

На рис. 44 представлены показатели шкал ШСО, по которым были получены значимые различия в группах исследуемых родственников.

При анализе полученных данных мы рассматривали показатели соответствующих критериев в качестве значимых в том случае, если уровень их значимости соответствовал показателю p < 0,1.

Рис. 44. Соотношение средних значений показателей по тесту «ШСО» групп родителей, сиблингов и супругов пациентов с героиновой наркоманией

Как видно на рисунке, наиболее высокий показатель по шкале «Экспрессивность» выявляется в группе жен пациентов с героиновой наркоманией. По данному параметру выявляются статистически достоверные различия группы жен по сравнению со всеми остальными группами исследованных родственников, за исключением группы мужей. Полученные результаты говорят о том, что у супругов наркозависимых в наибольшей степени выражено стремление к явному проявлению собственных чувств и обнаруживается потребность открыто действовать, в то время как сиблинги в наименьшей степени стремятся к такому внутрисемейному взаимодействию.

Открытое выражение собственных переживаний обусловливает частое проявление раздражения, злости, гнева и агрессии. Важно отметить, что у жен наркозависимых обнаруживается также самый высокий показатель шкалы «Конфликт». При этом родители, напротив, в наименьшей степени ощущают проявления конфликтности отношений в семье.

Показатель шкалы «Ориентация на активный отдых» показывает большую активность жен и сестер по сравнению с другими исследуемыми родственниками, они чаще принимают участие в различных видах активного отдыха и спорта.

Достоверно более высокие показатели по шкалам «Морально-нравственные аспекты», «Организация» и «Контроль», выявляемые у матерей и жен наркозависимых, отражают характерное для этих женщин стремление занимать доминирующую позицию в семейной системе. Как правило, именно они принимают на себя ответственность за организацию семейной жизнедеятельности и стремятся контролировать других членов семьи. При этом демонстрируемая ими высокая степень семейного уважения к этическим и нравственным ценностям и положениям (показатель «морально-нравственные аспекты»), вероятно, связана с особенностями их личностного функционирования. В частности, такая особенность может быть обусловлена выявляемой у них в ходе клинико-психологического и тестового исследования ориентацией на групповые нормы, интересы и правила, связанной с потребностью в постоянном сохранении доброжелательности со стороны окружающих (часто их стигматизирующих).

На основе клинико-психологического и тестового методов в процессе исследования удалось выделить ряд типичных семейных позиций, характерных для родственников наркозависимых.

Для матерей наркозависимых свойственна доминирующая позиция в семье, они, как правило, являются теми, кто принимает большинство решений, организует всю жизнедеятельность семьи. При этом у матерей часто возникает ощущение «непомерной нагрузки», ложащейся на их плечи. Бесплодные попытки тотально контролировать жизнь собственных родственников порождают ощущение враждебности окружающего мира и собственного бессилия, вплоть до чувства отчаяния.

Во многом сходную позицию занимают и жены пациентов с героиновой наркоманией, по большей части реализуя ее в отношениях с супругом.

Для отцов характерна пассивно-отстраненная позиция с минимальной артикуляцией семейного неблагополучия. Сиблинги, как правило, активно стремятся отстраниться от семейного взаимодействия, при этом, напротив, остро переживая конфликтные отношения.

Все вышеописанное свидетельствует о том, что наркозависимость одного из членов семьи выступает в качестве хронического стресс-фактора, имеющего выраженное психотравмирующее влияние на всю семейную систему. Стресс-нагрузка перераспределяется между членами семьи в зависимости от их роли и позиции, в большинстве случаев определяемой характером родства. Такое перераспределение, в свою очередь, становится травмирующим фактором и элементом патологического развития семейной динамики, порождая чувство одиночества, отчужденности и забытости у одних; «сизифовой» бесплодности у других; и приводя к существенному снижению чувства собственной ценности, а также ощущению невозможности каких-либо позитивных изменений у третьих.

Фактор семейного перераспределения стрессовой нагрузки, таким образом, становится самостоятельной детерминантой, усиливающей воздействие стресса на членов семьи.

Стресс-травматический эффект наркомании не может пониматься как изолированный, то есть возникающий исключительно в интерперсональных отношениях каждого члена семьи с больным наркоманией, а, напротив, всегда опосредован и опосредует всю семейную систему. Следовательно, для повышения эффективности реабилитационных мероприятий необходимо принимать во внимание характер актуально складывающихся семейных отношений и те стресс-нагрузки, которые возникают у каждого из членов семьи нарко зависимого.

3.3. Распространенность нарушений личностного и семейного функционирования у родственников больного героиновой зависимостью

Для оценки распространенности нарушений личностного и семейного функционирования у родственников больного героиновой зависимостью проводилось сравнение распределения частот показателей, характеризующих каждый вид дисфункциональности в группе исследованных родственников и нормативной выборке.

Наличие личностной дисфункциональности устанавливалось в том случае, если хотя бы один из индексов (компенсации психопатологической симптоматики, реализации психического потенциала личности) выходил за нижнюю границу нормативного интервала (нормативный диапазон этих показателей составляет от –10 до +10 баллов).

На рис. 45 представлено процентное соотношение распространенности личностной дисфункциональности в выборке родственников наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой.

Рис. 45. Процентное соотношение распространенности личностной дисфункциональности в выборке родственников наркозависимых и нормативной выборке

Полученные данные отражают более высокую распространенность нарушений личностного функционирования в группе родственников пациентов с героиновой наркоманией по сравнению с группой нормативного контроля (p < 0,05). Так, в группе родственников наркозависимых выраженные проявления личностной дисфункциональности выявляются у половины исследованной выборки, что практически в два раза выше распространенности таких нарушений в группе нормативного контроля.

Изучение распространенности личностной дисфункциональности в отдельных группах родственников показало, что при сопоставлении результатов с соответствующей группой нормативного контроля наиболее значимые различия выявляются в группе матерей.

На рис. 46 представлено процентное соотношение распространенности личностной дисфункциональности в выборке матерей наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой.

Рис. 46. Процентное соотношение распространенности личностной дисгармонии в выборке матерей наркозависимых и соответствующей нормативной выборке

При данном сопоставлении мы учитывали не только наличие или отсутствие проявлений личностной дисфункциональности, но и их степень. Мы говорили о личностной дисфункциональности, когда один из показателей инденсов выходил за нижнюю границу нормативного интервала. В том случае, если показатели по индексу компенсации психопатологической симптоматики и по индексу реализации психического потенциала личности выходили за нижнюю границу нормативного диапазона, диагностировалась выраженная личностная дисфункциональность.

Как видно на рисунке, в группе матерей пациентов с героиновой наркоманией процент лиц, имеющих выраженные проявления личностной дисфункциональности, практически в два раза превышает процент таких лиц в нормативной выборке (р < 0,05). Процент лиц, обнаруживающих менее выраженную дисфункциональность, в исследованных группах статистически значимо не различается. В то время как женщин, не имеющих нарушений личностного функционирования, в группе матерей оказывается значимо меньше (р < 0,05), чем в нормативной выборке.

В группе отцов, по сравнению с соответствующей группой нормативного контроля, распространенность личностной дисфункциональности также оказалась выше, однако, в отличие от группы матерей, значимость различий обнаруживается на уровне тенденций (р < 0,1).

На рис. 47 представлено процентное соотношение распространенности личностной дисфункциональности в выборке отцов наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой.

Рис. 47. Процентное соотношение распространенности личностной дисгармонии в выборке отцов наркозависимых и соответствующей нормативной выборке

Как и в группе матерей, у отцов пациентов с героиновой наркоманией отмечается более высокий процент лиц, имеющих выраженные проявления личностной дисфункциональности, а процент лиц, не имеющих признаков личностного дефицита, оказывается значимо меньше, чем в нормативной выборке. При этом менее выраженное проявление личностной дисфункциональности встречается у отцов с той же частотой, что и в группе нормативного контроля.

В группе братьев наркозависимых статистически достоверные различия на уровне тенденций (р < 0,1) были обнаружены при сопоставлении процента лиц, не имеющих проявлений личностной дисфункциональности. Таких лиц в обследованной группе братьев по сравнению с нормативной выборкой оказалось значимо меньше (рис. 48).

Рис. 48. Процентное соотношение распространенности личностной дисгармонии в выборке братьев наркозависимых и соответствующей нормативной выборке

В группах жен и сестер наркозависимых отмечается тенденция к некоторому увеличению процента лиц, имеющих нарушения личностного функционирования различной степени выраженности, по сравнению с нормативной выборкой. Однако в целом распространенность личностных дисгармоний в исследованных группах находится на одном уровне с соответствующими нормативными данными (статистически значимых различий процентного соотношения лиц, имеющих личностную дисфункциональность, в исследованных группах не выявлено).

Таким образом, изучение распространенности нарушений личностного функционирования у родственников аддиктивных больных позволило выявить, что наиболее часто нарушения личностного функционирования встречаются в группе матерей. При этом отмечается преобладание лиц, имеющих выраженные проявления личностной дисфункциональности.

Семейная дисфункциональность диагностировалась в том случае, если хотя бы один из показателей шкал «Экспрессивность», «Конфликт» «Интеллектуально-культурная ориентация», «Ориентация на активный отдых» и «Организация» методики ШСО оказывался за пределами нормативного интервала. Выбор шкал определялся содержательной характеристикой семейного функционирования, описанной на основе данных проведенного исследования.

Предполагалось, что семейная дисгармония проявляется: значительным снижением способности открыто действовать и выражать свои чувства в семье (низкий показатель шкалы «Экспрессивность»); выраженным ощущением конфликтности внутрисемейной ситуации (высокий показатель шкалы «Конфликт»); снижением социальной активности членов семьи (низкие показатели по шкалам «Интеллектуально-культурная ориентация» и «Ориентация на активный отдых»); низкой структурированностью семейной активности, отсутствием четкости в определении семейных правил и обязанностей (низкий показатель шкалы «Организация»).

В качестве нормативного интервала принимался диапазон в пределах одного стандартного отклонения от среднегруппового значения соответствующих шкал ШСО нормативной выборки.

Табл. 7 отражает процентное соотношение распространенности личностной дисфункциональности в выборке родственников наркозависимых в сравнении с нормативной выборкой.

Различия распространенности семейной дисфункциональности в группе родственников наркозависимых по сравнению с группой нормативного контроля выявляются практически по всем выделенным нами показателям. При этом наиболее высокий уровень значимости различий выявляется по показателям шкал «Конфликт» и «Организация». Это отражает значительно более высокую распространенность дисгармонии, обусловленной низкой структурированностью семейной активности, отсутствием четкости в определении семейных правил и обязанностей, а также деструктивной конфликтностью внутрисемейных отношений в группе родственников пациентов с героиновой зависимостью.

Таким образом, как семейная, так и личностная дисфункциональность в группе родственников пациентов с героиновой наркоманией встречается достоверно чаще по сравнению с группой нормативного контроля. По ряду показателей в группе родственников наркозависимых процент лиц, имеющих выраженную дисфункциональность, в два раза превышает аналогичный процент в нормативной выборке.

3.4. Биопсихосоциальные детерминанты развития нарушений в эмоциональной, когнитивной и семейной сферах родственников больного героиновой зависимостью

Для определения биопсихосоциальных детерминант нарушений личностного и семейного функционирования родственников пациентов с героиновой зависимостью исследовались различные факторы, которые потенциально могут оказывать влияние на степень выраженности их дисфункциональности.

В работе рассматривался широкий круг переменных, включавший социально-демографические и клинические характеристики, определяющие основные условия существования родственников наркозависимого. Изначальный перечень характеристик включал более 70 параметров, из которых с помощью содержательного анализа были отобраны признаки, априорно наиболее значимые для характеристики жизненной ситуации родственников пациентов с героиновой наркоманией.

Психологические особенности родственников (личностное и семейное функционирование) были представлены 33 шкальными значениями опросников («Я-структурного теста», «Методики оценки психического здоровья» и «Шкалы семейного окружения»).

Наличие или отсутствие связи между параметрами, описывающими их жизненную ситуацию, и психологическими особенностями родственников устанавливалось с помощью анализа корреляций либо путем их сопоставления по методу «полярных» групп. Мы приведем содержательную интерпретацию наиболее существенных, на наш взгляд, данных.

Общим для всех исследованных групп родственников наркозависимых является наличие связи шкальных показателей, отражающих характеристики их социально-психологической адаптации, с такими социально-психологическими и клиническими характеристиками, как: пол, возраст, образование, трудовая деятельность, совместное/раздельное проживание с больным, образование и трудовая деятельность наркозависимого, наличие/отсутствие судимости наркозависимого, а также срок систематического употребления им опиатов.

В качестве иллюстрации приводим интерпретацию двух факторов, оказывающих влияние на характеристики социально-психологической адаптации всего массива исследованных родственников пациентов с героиновой зависимостью.

Так, значимым представляется описание влияния фактора совместности/раздельности проживания с наркозависимым на социально-психологическую адаптацию его близких. Анализ корреляций этого фактора позволил выявить, что совместное проживание с наркозависимым достоверно связано с повышением по шкале «Деструктивное внутреннее Я-отграничение» (методика ISTA) при p < 0,01. Высокие показатели по данной шкале интерпретируются как тенденция к гиперконтролю проявлений собственных переживаний за счет сверхжесткой регламентации. Иначе говоря, близкие, проживающие совместно с наркозависимым, пытаются не допускать в сознание сигналы собственной чувственной сферы, а строить жизнь на основе выученных правил, что, в свою очередь, не позволяет им гибко реагировать и адекватно оценивать окружающую действительность. Поскольку совместное проживание родственников с больным, несомненно, усиливает частоту и интенсивность их межличностного взаимодействия, можно предположить, что описанные психологические особенности являются реакцией родственников на выраженное хроническое психотравмирующее влияние этих отношений, выступающих в качестве крайне травматичного стресс-фактора.

Кроме того, фактор совместного проживания с наркозависимым достоверно связан с повышением по шкалам деструктивного при p < 0,01 и дефицитарного p < 0,05 нарциссизма (методика ISTA), а также показателем «деструктивность» при p < 0,05 (методика МОПЗ). Вероятно, еще одной специфической реакцией на такой вид стрессового воздействия является значительное снижение самооценки и увеличение уровня проявлений психопатологической симптоматики в целом.

В то же время показатель раздельного проживания с больным связан с повышением показателей по шкале «Ориентация на активный отдых» при p < 0,05 (методика ШСО), то есть такое проживание способствует некоторому повышению уровня социальной активности родственников больного.

Влияние на социально-психологическую адаптацию родственников больного героиновой наркоманией также, например, оказывает фактор судимости наркозависимого. Так, отсутствие судимости у больного наркоманией достоверно связано с повышением по шкалам «Конструктивный нарциссизм» при p < 0,05 (методика ISTA) и «Конструктивность» (методика МОПЗ) в исследованной группе родственников. Вероятно, межличностные отношения с менее криминализированными больными оказываются не столь травматичными, как отношения с наркозависимыми, активно вовлеченными в криминальную деятельность.

Более подробно мы остановимся на описании биопсихосоциальных детерминант развития нарушений у родителей наркозависимых, поскольку имеющийся в нашем распоряжении материал позволяет более детально проанализировать детерминанты психического функционирования членов семьи наркозависимого именно в этих группах родственников. Данные о биопсихосоциальных детерминантах психического функционирования других групп родственников были представлены ранее при описании их личностной дисфункциональности (см. 3.1).

Особого внимания заслуживают результаты, полученные при изучении методом «полярных» групп таких параметров, как трудовая деятельность родителей, пол наркозависимого ребенка, наличие ВИЧ-инфекции у наркозависимого, совместное/раздельное проживание родителей с больным наркоманией.

Исследование влияния фактора трудовой деятельности родителей на их личностное и семейное функционирования позволило выявить статистически достоверные различия показателей «Я-структурного теста» и «МОПЗ» групп работающих и неработающих матерей наркозависимых. В то время как в группах работающих (n = 38) и неработающих (n = 10) отцов наркозависимых статистически достоверных различий показателей опросников выявлено не было.

На рис. 49 представлено сопоставление показателей «Я-структурного теста» (ISTA) и «МОПЗ» работающих и неработающих матерей пациентов с героиновой наркоманией.

Рис. 49. Усредненный профиль шкальных оценок «Я-структурного теста» и «МОПЗ» работающих и неработающих матерей наркозависимых

Как видно на рисунке, у работающих матерей выявляется статистически достоверное повышение показателей по шкалам: «Деструктивный нарциссизм» (p < 0,01), «Дефицитарный нарциссизм», «Деструктивное внешнее Я-отграничение» и «Деструктивная сексуальность» при p < 0,05 (методика ISTA), а также повышение по шкале «Деструктивность» и снижение по индексу компенсации психопатологической симптоматики, при p < 0,05 (методика МОПЗ). Важно отметь, что данные группы статистически не различаются по возрасту. Средний возраст работающих матерей составляет 55,29 ± 0,46 (М ± m), а средний возраст неработающих матерей – 56,83 ± 1,47 (М ± m).

Дополнительная стрессовая нагрузка, связанная с необходимостью зарабатывать деньги матерью, которые она, как правило, тратит на содержание и лечение собственного больного наркоманией ребенка, значительно усугубляет нарушения ее личностного функционирования. Для матерей, оказавшихся в такой жизненной ситуации, по сравнению с неработающими матерями, в большей степени характерно ощущение своего бессилия, чувство отчаяния, обиды и враждебности окружающего мира, а также более выраженное снижение уровня «психического здоровья» личности, обусловленное недостаточной компенсированностью психопатологической симптоматики. В то же время у них оказывается в большей степени сохранна личностная сексуальная активность.

При изучении связи фактора пола наркозависимого ребенка с особенностями личностного и семейного функционирования его родителей различия между родителями девочек и мальчиков были получены как в группе матерей, так и в группе отцов.

В группе матерей различия были выявлены по показателям «Я-структурного теста» и «ШСО».

На рис. 50 представлено сопоставление показателей «Я-структурного теста» групп матерей дочерей и матерей сыновей, страдающих героиновой наркоманией.

Рис. 50. Усредненный профиль шкальных оценок «Я-структурного теста» и «ШСО» групп матерей сыновей и матерей дочерей, страдающих героиновой наркоманией

Средний возраст дочерей в группе матерей составлял 27,68 ± 0,61 (М ± m), а средний возраст сыновей 26,38 ± 0,94 (М ± m).

В группе матерей, сыновья которых страдают опиатной наркоманией, выявляется статистически достоверное повышение показателей по шкалам «Дефицитарная тревога», «Дефицитарное внешнее Я-отграничение», «Дефицитарный нарциссизм» при p < 0,05 (методика ISTA), а также снижение показателя по шкале «Независимость» (p < 0,05) методики «ШСО». Полученные данные отражают, что у матерей сыновей в большей степени нарушены границы их собственной личности и ярче проявляется тенденция к симбиотическому слиянию с наркозависимым ребенком. Это отражается как в повышении показателей шкалы «Дефицитарное внешнее Я-отграничение», так и в снижении показателя по шкале «Независимость». По сравнению с матерями дочерей у матерей сыновей проявляется более выраженное снижение самооценки и тенденция реагировать на опасные ситуации возбуждением или скукой.

В группе отцов, дочери которых страдают опиатной наркоманией, отмечается выраженное повышение показателя «дефицитарный нарциссизм» (p < 0,05) по сравнению с группой отцов, в которой эту проблему имеет сын. Это отражает наличие у отцов наркозависимых дочерей более выраженного снижения самооценки (рис. 51).

Средний возраст дочерей в группе отцов составлял 30,09 ± 1,82 (М ± m), а средний возраст сыновей 30,30 ± 0,92 (М ± m).

Рис. 51. Усредненные шкальные оценки показателя «дефицитарный нарциссизм» методики ISTA, групп отцов сыновей и отцов дочерей, страдающих героиновой наркоманией

Важно отметить, что у отцов, как и у матерей, более выраженное снижение самооценки отмечается в группах, где наркотической зависимостью страдает ребенок противоположного пола.

Анализ связи фактора наличия ВИЧ-инфекции у больного наркоманией с социально-психологическим функционированием его родителей проводился в выборках 43 отцов (19 – отцы наркозависимых с ВИЧ-инфекцией и 24 – отцы наркозависимых без ВИЧ-инфекции) и 36 матерей (17 – матери наркозависимых с ВИЧ-инфекцией и 19 – матери наркозависимых без ВИЧ-инфекции).

В группах матерей достоверных различий опросниковых показателей, отражающих особенности личностного и семейного функционирования, обнаружено не было.

Различия, выявленные при сопоставлении групп отцов, представлены на рис. 52.

Рис. 52. Усредненные шкальные оценки показателя «деструктивное внутреннее Я-отграничение» методики ISTA и показателя «экспрессивность», групп отцов наркозависимых с ВИЧ-инфекцией и без

В группе отцов наркозависимых с ВИЧ-инфекцией выявляется статистически достоверное (p < 0,01) снижение показателя по шкале «Деструктивное внутреннее Я-отграничение» (ISTA) при повышении показателя шкалы «Экспрессивность» (p < 0,05) (ШСО) по сравнению с группой отцов наркозависимых без ВИЧ-инфекции. Это отражает влияние «смертельного приговора» ребенка на способность отцов отслеживать и выражать собственные чувства и переживания, что, вероятно, связано с переживанием более выраженной психотравматизации. Переосмысление собственного жизненного пути в связи с осознанием возможной утраты ребенка несколько смягчает отстраненную позицию отца.

Изучение значения фактора совместности/раздельности проживания было проведено только в группе отцов наркозависимых, поскольку из 104 обследованных матерей лишь 6 проживали раздельно с наркозависимым на момент обследования.

На рис. 53 представлены результаты сопоставления групп отцов, проживающих совместно и раздельно с наркозависимыми.

Рис. 53. Усредненный профиль шкальных оценок «Я-структурного теста» и «ШСО» групп отцов, проживающих совместно и раздельно с наркозависимыми

Как видно на рисунке, в группе отцов, проживающих совместно с наркозависимыми, выявляется статистически достоверное повышение показателей по шкалам: «Деструктивная агрессия» и «Конструктивная сексуальность» («Я-структурный тест»), а также более низкие показатели шкалы «Интеллектуально-культурная ориентация» (ШСО) при (p < 0,05).

Более выраженные проявления агрессии, выявляемые в группе отцов, проживающих совместно с наркозависимыми, могут рассматриваться в контексте реакции отца на постоянное вынужденное взаимодействие с больным наркоманий. Кроме того, совместное проживание может оказывать негативное влияние на социальное функционирование отцов наркозависимых, поскольку болезнь близкого, как правило, значительно обедняет досуг семьи. Функция личностной сексуальности, вероятно, выступает в качестве фактора, стабилизирующего семейные отношения.

Таким образом, на основании статистического анализа были выделены факторы, имеющие значимые связи с личностными и семейными характеристиками как матерей, так и отцов наркозависимых, а также факторы, связанные лишь с психическим функционированием отцов или матерей. Так, пол ребенка оказывает значимое влияние на функционирование и отцов, и матерей. Фактор трудовой деятельности оказывается значимым только для функционирования матерей, а наличие ВИЧ-инфекции у больного наркоманией ребенка значимо влияет только на личностное и семейное функционирование отцов.

3.5. Результаты дискриминантного анализа групп родственников больных наркоманией

В данном разделе приводятся результаты дискриминантного анализа трех групп родственников пациентов с героиновой зависимостью.

Дискриминантный анализ (ДА) – это метод построения формального решающего правила для соотнесения объекта с одной из заданных групп. Для решения этой задачи строится дискриминантная функция (или дискриминантные функции). В процессе построения этой функции из признаков, характеризующих объекты, отбираются наилучшие с точки зрения успешности распознавания принадлежности объектов к заданным классам (Факторный, дискриминантный и кластерный анализ / Дж.-О. Ким, Ч. У. Мьюллер, У. Р. Клекка [и др.], 1989).

Полученный в анализе набор признаков представляет самостоятельный интерес, поскольку отражает сущностные различительные свойства исследуемых групп.

Таким образом, дискриминантный анализ позволяет решать как практические задачи классификации объектов по заданным классам, так и теоретические задачи.

В нашей работе мы сконцентрировали свое внимание в большей степени на возможностях дискриминантного анализа как метода, помогающего в теоретическом исследовании. В то же время следует иметь в виду, что сама по себе возможность такого исследования становится доступной лишь в том случае, если дискриминантный анализ успешно решает задачу классификации.

Дискриминантный анализ – статистический метод, позволяющий выделить наиболее информативные признаки-переменные, по которым можно дифференцировать заданные группы.

В настоящем исследовании разделение всей экспериментальной выборки на три группы осуществлялось на основе характера родственных отношений с пациентом. Вместе с тем мы сочли необходимым объединить в отдельные группы братьев и сестер, а также матерей и жен пациентов, страдающих наркоманией. Такое объединение было связано с тем, что, как было представлено в разделе 3.1, клинико-психологичекие и экспериментально-психологические характеристики объединяемых оказались соответственно принципиально схожими, в то же время значительно отличаясь от показателей других групп родственников.

Таким образом, первую группу составили отцы больных наркоманией (n = 47). Вторая группа включала матерей и жен наркозависимых (n = 133). Третью группу составили сиблинги (братья и сестры n = 36) больных.

Основными задачами дискриминантного анализа в нашей работе явились, во-первых, проверка гипотезы о наличии особого психологического склада, характерного для каждой из родственных позиций (уникальности психологического статуса выделенных нами групп), а во-вторых, выявление существенных признаков, позволяющих достоверно различать выделенные группы.

При решении второй задачи предполагалось получить ранжированные признаки, наиболее существенно характеризующие психологический облик каждой из исследованных групп.

В качестве исходных материалов для дискриминантного анализа нами использовались тестовые данные, описывающие личностные и семейные качества респондентов, в частности, дискриминантный анализ проводился на данных «Я-структурного теста» (ISTA), «Методики оценки психического здоровья» (МОПЗ) и «Шкалы семейного окружения» (ШСО). Всего в анализе использовались 33 шкальных значения перечисленных опросников.

Для решения поставленных задач нами использовался вариант дискриминантного анализа с пошаговым исключением признаков.

Последовательность проведения процедуры дискриминантного анализа и его результаты приведены ниже.

В рамках дискриминантного анализа предварительно был проведен многомерный дисперсионный анализ (MANOVA). Он показал, что различие между многомерными средними в представленных группах является значимым: критерий лямбда-Уилкса t = 0,406; p < 0,001. Такие результаты подтвердили обоснованность проведения дискриминантного анализа.

Для понимания сути статистических процедур необходимо более подробно остановиться на некоторых понятиях, используемых в статистике дискриминантного анализа.

Прежде всего, следует сказать, что признаки, по которым проводится дискриминантный анализ, принято называть дискриминантными переменными. На их основе строятся канонические дискриминантные функции (КДФ), которые позволяют интерпретировать различия между классами (группами). КДФ представляет собой линейную комбинацию дискриминантных переменных:

fm = c_0 + c_1x1m + … + cpxpm,

где fm – значение КДФ для m-го индивида, c_0, c_1, …, сp – коэффициенты КДФ, x_0m, x_1m, …, xpm – значения дискриминантных переменных признаков для m-го индивида.

Максимальное число КДФ на единицу меньше числа изучаемых классов. Таким образом, поскольку нами были выделены три группы, в данном случае рассчитывались две канонические дискриминантные функции.

При расчете коэффициентов КДФ значения для первой подбираются так, чтобы средние значения между классами различались в максимальной степени.

Коэффициенты второй КДФ подбираются аналогично, но при этом накладывается ограничение, состоящее в том, что ее значения должны быть некоррелированы со значениями первой КДФ.

Каноническая дискриминантная функция характеризуется несколькими понятиями. В нашем исследовании мы приводим такие показатели КДФ, как: собственное значение, относительное процентное содержание, каноническая корреляция. Эти значения для выделенных в анализе функций представлены в табл. 8.

При этом собственное значение – величина, определяющая дискриминирующие возможности КДФ. Следует иметь в виду, что чем больше собственное значение, тем лучше КДФ дискриминирует группы.

Относительное процентное содержание используется для удобного сравнения собственных значений выделенных функций между собой. При его вычислении собственное значение для КДФ делится на сумму всех собственных значений выделенных функций.

Под канонической корреляцией понимают меру связи между классами и КДФ. Здесь, чем ближе значение к 1, тем сильнее связь.

Специальному исследованию подвергался вопрос о необходимости использования в дискриминантном анализе обеих КДФ. С этой целью исследовались величины критериев лямбда Уилкса и Хиквадрат, вычисленных при использовании двух функций одновременно или только одной функции. В табл. 9 представлены значения критериев для этих случаев.

При интерпретации этой таблицы следует иметь в виду, что чем меньше значение критерия лямбда Уилкса и чем больше значение Хи-квадрат, тем лучше КДФ различают группы.

Как видно из таблицы, значения лямбда Уилкса в ситуации использования двух КДФ существенно ниже, чем при использовании лишь второй функции. Таким образом, дискриминация классов (групп) значительно лучше осуществляется при одновременном использовании двух функций. Кроме того, обращает на себя внимание высокий уровень значимости критериев.

В дискриминантном анализе принято выделять нестандартизованные и стандартизованные коэффициенты КДФ. В табл. 10 приведены нестандартизованные коэффициенты КДФ.

В первом столбце приводятся полученные с помощью процедуры пошагового отбора дискриминантные признаки (из 33 исходных признаков было выделено 9) наиболее значимые для предсказания классов. Второй и третий столбец составляют значения нестандартизованных коэффициентов КДФ.

В число значимых признаков вошли показатели «Я-структурного теста», «Методики оценки психического здоровья» и «Шкалы семейного окружения».

Из шкал «Я-структурного теста» в число наиболее значимых для дискриминации признаков попали: «конструктивный нарциссизм», «конструктивная тревога», «деструктивная агрессия», «конструктивная сексуальность», «деструктивная тревога». «Шкала семейного окружения» представлена такими показателями, как: «организация», «конфликт» и «экспрессивность». Значимым для дискриминации оказался также индекс реализации психического потенциала личности (МОПЗ).

Нестандартизованные коэффициенты позволяют вычислить значения КДФ для каждого индивида выборки и представить каждое наблюдение точкой в двумерном пространстве, координаты которого определяются значениями КДФ.

На рис. 54 изображена на диаграмма рассеяния индивидов в пространстве дискриминантных функций.

На диаграмме, кроме значений респондентов, представлены средние значения КДФ функций для каждой из групп родственников.

Для наглядности в табл. 11 представлены средние значения КДФ в каждой из исследованных групп.

Поскольку ненормированные коэффициенты позволяют определить абсолютный вклад выделенных переменных в дискриминацию, для вычисления относительного значения каждого из выделенных в ДА признаков используются стандартизованные коэффициенты КДФ. Эти коэффициенты, в свою очередь, позволяют, в отличие от нестандартизованных, составить представление об относительном вкладе выделенных переменных в дискриминацию.

Табл. 12 содержит ранжированные по относительному вкладу в дискриминацию признаки – столбец 1 и соответствующие этому вкладу стандартизованные коэффициенты КДФ – столбцы 2, 3.

Для понимания интерпретации данной таблицы необходимо остановиться на описании процедуры отбора признаков для дискриминантной функции, то есть в нашем случае объяснить, каким образом из 33 исходных признаков в дискриминантном анализе было выделено только 9.

Во-первых, ряд признаков в выделенных классах не различался по величине средних значений. Эти признаки исключались, поскольку не являлись сколько-нибудь существенным дискриминаторами.

Во-вторых, некоторые признаки имели высокую корреляцию с теми, которые уже были выделены как значимо дискриминирующие.

Такие признаки не содержали новую информацию и поэтому также были удалены.

Операционально процедура последовательного исключения ненужных переменных строилась следующим образом: на первом этапе вводилась переменная, наилучшим образом различающая классы между собой. Следует отметить, что существуют разные меры различия, в данном случае использовалось расстояние Махаланобиса. На втором шаге к первой переменной добавлялась та, которая вместе с ней наилучшим образом различает группы. Во время каждого шага отбиралась такая переменная, которая в сочетании с уже отобранными наилучшим образом различает группы.

На каждом шаге происходило исключение переменной, которая не давала значимого вклада в процесс различения. Такая ситуация возникала, например, если переменные, отобранные позже, «продублировали» ее вклад.

Возвращаясь к интерпретации табл. 12, следует обратить внимание на несколько обстоятельств:

1) в качестве дискриминантых признаков выступают показатели, отражающие как личностное, так и семейное функционирование родственников больных;

2) показатели, характеризующие личность, вносят относительно больший вклад (располагаются вначале);

3) максимальное значение в процесс дискриминации вносит Индекс реализации психического потенциала личности («Методика оценки психического здоровья»), и шкала «Конструктивный нарциссизм» («Я-структурный тест»).

Последнее свидетельствует о том, что выделенные группы родственников существенно различаются по степени способности использовать собственные ресурсы в достижении жизненно важных целей, с одной стороны, и ощущению собственной значимости и ценности, с другой.

Обращает на себя внимание также тот факт, что «Деструктивная тревога» различает выделенные нами группы родственников, однако ее значение в дискриминации относительно невелико, что, вероятно, объясняется тем фактом, что наличие иррациональных страхов и опасений характерно практически для всех родственников наркозависимых.

Важно отметить также, что наиболее значимыми среди показателей, характеризующих семейное функционирование, из 10 шкал ШСО хорошими дискриминаторами оказались 3. Это говорит о наличии различий в группах по ощущениям степени конфликтности, организации и экспрессивности у различных категорий родственников.

Кроме того, важным является тот факт, что в число дискриминаторов не попала ни одна из шкал ШСО, относящихся к показателям личностного роста семьи. Это подтверждает данные клинико-психологического исследования, говорящие о значительном снижении социальной активности практически всех членов семьи больного наркоманией. Особенно ярко такое снижение отражается в низких показателях по шкалам «интеллектуально-культурной ориентации» и «ориентации на активный отдых», характерных для большинства респондентов вне зависимости от принадлежности к выделенной группе. Данная тенденция во многом связана с влиянием общественной стигматизации на больного наркоманией и его близких, а также воздействием других факторов, связанных с «бременем болезни».

В табл. 13 представлены результаты предсказаний принадлежности к выделенным нами группам родственников.

В проведенном анализе для выявления ближайшего «класса-соседа» использовалось расстояние Махаланобиса. Кроме того, мы учитывали априорные вероятности принадлежности к группе, пропорциональные размеру групп.

Полученные дискриминантные функции позволяют с высокой долей вероятности отнести объект к одному из выделенных классов. Средний процент правильной классификации для всех исходных наблюдений составил 73,5 %. В то же время следует отметить, что процент правильной классификации не одинаков для разных групп. Наибольшая степень вероятности предсказаний выявляется относительно группы матерей и жен (88,1 %), а наименьшая – в группе сиблингов (33,3 %).

Возвращаясь к задачам, которые мы ставили при проведении дискриминантного анализа, следует отметить, что полученные данные, во-первых, позволяют говорить об уникальности психологического статуса выделенных нами групп (отцов, матерей и жен, братьев и сестер) родственников пациентов с героиновой наркоманией и наличии возможности дифференцировать их друг от друга по особенностям психического функционирования.

Во-вторых, в качестве переменных (ранжированных по уровню значимости), наиболее существенно характеризующих психологический облик каждой из исследованных групп, выступают: индекс реализации психического потенциала личности, (МОПЗ), «Конструктивный нарциссизм», «Деструктивная агрессия», «Конструктивная тревога», «Конструктивная сексуальность» (ISTA), «Организация», «Конфликт», «Экспрессивность» (ШСО) и «Деструктивная тревога» (ISTA).

Эти результаты подтверждают полученные нами в ходе клинико-психологического и тестового исследования данные о том, что уровень психической дезадаптации в существенной степени определяется семейной позицией родственника больного.

4. Психологическая диагностика и коррекция родственников пациентов с героиновой наркоманией

На основе результатов комплексного исследования психологических особенностей родственников больных, страдающих зависимостью от героина, были разработаны принципы проведения психологической диагностики таких родственников, рекомендованы клинико– и экспериментально-психологические методы диагностики наиболее значимых сфер их функционирования. Кроме того, описаны ведущие психотерапевтические «мишени», определены принципы и формы рекомендуемого психокоррекционного воздействия.

4.1. Особенности процедуры психологического обследования родственников больного наркоманией

Перед началом экспериментально-психологического обследования с родственниками наркозависимых проводится индивидуальная беседа, в ходе которой изучаются анамнестические данные, создается атмосфера доверительного психологического контакта, мотивация на участие в исследовании.

Следует помнить, что родственники больных героиновой наркоманией остро нуждаются в эмоциональной поддержке и психологической помощи в преодолении кризисной ситуации, сложившейся в их жизни.

Наркозависимый и его родственники постоянно испытывают влияние стигматизации, проявляющееся в страхе и отвержении со стороны окружающих людей, в том числе и самых близких. Родственники больных героиновой наркоманией в некоторых случаях скрывают наличие заболевания от самых близких лиц, фактически лишая себя возможности отреагировать вовне собственные переживания и получить помощь окружающих.

Постоянное накопление негативных переживаний значительно ухудшает психическое состояние таких родственников, зачастую приводя к нервно-психическим, психосоматическим и другим расстройствам.

Близкие пациентов с героиновой наркоманией часто испытывают значительные затруднения при попытке вербализации собственных эмоциональных переживаний. Стремление отгородиться от разрушительных эмоций, связанных с постоянно переживаемыми психотравмирующими событиями, приводит к нарушению способности отслеживать собственные эмоциональные состояния, вследствие чего у них может развиваться своеобразная алекситимия.

В связи с этим в ходе беседы необходимо постоянно следить за эмоциональным состоянием родственников, давая им возможность «разрядиться», выплеснуть негативные эмоции. Недостаточное внимание к эмоциональному состоянию близких больного часто приводит к потере эмпатического контакта и вызывает усиление работы психологических механизмов защиты, способных в значительной мере блокировать как психодиагностический, так и психокоррекционный процесс.

Неспособность близких наркозависимых открыто обсуждать с окружающими существующие у них проблемы проявляется в уходе от разговоров о собственных трудностях и переживаниях и постоянном «соскальзовании» на обсуждение деталей наркотизации больного. Это связано как с чрезвычайной эмоциональной заряженностью неотреагированных переживаний, так и со «вторичными выгодами» наличия больного наркоманией в семье. Так, например, роль «мученика-спасителя» (Берн, 1988), часто неосознанно принимаемая матерью, позволяет ей оправданно заниматься решением проблем своего больного взрослого ребенка, «закрывая глаза» на проблемы собственного личностного функционирования.

При анализе результатов особое внимание следует уделять особенностям заполнения бланков тестовых методик, поскольку именно детали, «всплывающие» при проведении исследования, как правило, указывают на наиболее конфликтные зоны внутриличностных и семейных отношений. Так, например, у матерей, отцов и жен наркозависимых часто встречаются пропуски заданий. Затруднения при выборе ответов объясняются ими тем, что «вопросы сформулированы глупо». Частые пропуски свидетельствуют о повышенной тревожности, ориентации на мнение окружающих при формировании представлений о себе.

Таким образом, в ходе процедуры обследования родственников наркозависимых важно:

– следить за эмоциональным состоянием, помогая «разрядиться» и вербализовать собственные эмоции;

– оценить уровень социальной поддержки;

– обратить внимание на возможное избегание обсуждения собственных проблем и «соскальзование» на разговоры о деталях наркотизации близкого;

– исследовать наличие «вторичных выгод» от наркотизации.

Также важно проанализировать особенности заполнения бланковых методик, обратив внимание на возможно существующие пропуски, особые пометки и обсудить их значение с обследуемым.

После завершения экспериментально-психологической части и обработки результатов необходимо обсудить их с обследуемым и проанализировать соответствие полученных данных представлениям родственника о реально существующей ситуации. Учитывая особую значимость и потенциальную травматичность информации, выявленной в ходе клинико– и экспериментально-психологического обследования, при обсуждении результатов необходимо соблюдать принцип конфиденциальности.

Наблюдение за родственниками больных наркоманией важно осуществлять и в ходе психотерапевтических групповых занятий (в том случае, если такие занятия включены в реабилитационную программу) и во время их пребывания в реабилитационном центре.

4.2. Диагностика личности и семейных отношений родственников пациентов с героиновой наркоманией

Для достаточно глубокого и полного изучения личностных особенностей родственников наркозависимых необходимо комплексное обследование, которое следует проводить при помощи клинико– и экспериментально-психологических методов.

При первоначальном контакте с близкими пациентов проблемы, существующие в их семьях, как правило, маскируются и ретушируются ими путем демонстрации преувеличенной воспитанности и высокой моральной требовательности как по отношению к себе, так и другим членам семьи. Картина реально существующих отношений в семьях наркозависимых, обычно тщательно скрываемая от «чужих глаз», проясняется только при установлении длительного доверительного контакта.

В связи с этим в психологическом исследовании предпочтительным является использование клинико-психологических методов диагностики, таких как беседа и наблюдение, позволяющих получить более содержательное и целостное представление об особенностях семейной жизни родственников наркозависимых. Тестовые данные, полученные при проведении экспериментально-психологического исследования, используются для дополнения и уточнения информации, полученной в ходе беседы и наблюдения. Данные клинико-психологического метода, в свою очередь, раскрывают суть количественных оценок тестовых методик и позволяют более полно интерпретировать полученные результаты.

При проведении клинико-психологического исследования рекомендуется использовать такие его формы, как: наблюдение, беседа, интервью, биографический метод.

Исследование должно быть направлено как на выявление тех сторон личности родственников, которые препятствуют их социально-психологической адаптации, так и на объективацию форм личностной активности, способствующих конструктивному разрешению той трудной, а зачастую и кризисной жизненной ситуации, в которой оказались исследуемые родственники.

Специальным пунктом нашего исследования являлась задача определения родственников пациентов с героиновой наркоманией, наиболее нуждающихся в психологической помощи.

Анализ результатов исследования, направленного на изучение психологических особенностей родственников пациентов с героиновой наркоманией, позволил выявить нарушения личностного и семейного функционирования во всех обследованных группах родственников.

Нарушения личностного функционирования проявляются в преобладании «деструктивно-дефицитарных» форм активности над «конструктивными» и имеют разную степень выраженности у членов семьи наркозависимого. Матери и жены пациентов с героиновой зависимостью демонстрируют наиболее тяжелые картины психической дисфункциональности, проявляющиеся в выраженном снижении конструктивно-адаптационных ресурсов и уровня «психического здоровья». Для отцов характерно парциальное снижение уровня «психического здоровья», обусловленное недостаточностью у них адаптационных ресурсов для компенсации психопатологических проявлений, в то время как сиблинги и мужья наркозависимых характеризуются относительной сохранностью базовых «Я-функций» личности. Вероятно, уровень личностной дисфункциональности связан со степенью переносимой родственниками больного стрессовой нагрузки, которая, в свою очередь, оказывается более выраженной у близких, в наибольшей степени вовлеченных во взаимодействие с больным.

Нарушения семейного функционирования проявляются у всех обследованных родственников наркозависимых и затрагивают различные сферы функционирования семейной системы. В интериоризированном виде данные нарушения могут проявляться в личностных дисгармониях родственников.

Таким образом, матери и жены пациентов, в максимальной степени соприкасающиеся с наркозависимым и выполняющие функции его эмоциональной, а подчас и физической поддержки, являются «посредниками» во взаимоотношениях наркозависимого с другими членами семьи и несут основную стрессовую нагрузку, связанную с болезнью близкого. Именно у них, как правило, отмечаются наибольшие личностные деформации и отклонения в уровне психического функционирования.

В связи с этим матери и жены пациентов в первую очередь нуждаются в специализированной психологической помощи. Вместе с тем оказание этой помощи зачастую сильно затруднено не только отсутствием разработанных психопрофилактических и психотерапевтических программ, направленных на оптимизацию их состояния, но и той личной и семейной динамикой, которая разворачивается в наркозависимых семьях.

Далее будет приведена процедура психологической диагностики личностного и семейного функционирования родственников больного героиновой наркоманией, разработанная нами на примере матерей, поскольку именно они являются наиболее нуждающимися в специализированной психологической помощи близкими наркозависимых.

4.2.1. Психологическая диагностика уровня личностного функционирования родственников пациентов с героиновой зависимостью на примере матерей наркозависимых

Для комплексной оценки состояния матерей наркозависимых представляется важным анализ следующих факторов:

1) общей выраженности и эмоциональных нарушений;

2) субъективной оценки уровня социальной поддержки;

3) уровня реальной нагрузки, физической и эмоциональной (показатели объективного и субъективного «бремени»), которой подвергается обследуемая мать наркозависимого;

4) степени эмоционального выгорания, связанного с неэффективностью усилий, направленных на лечение и реабилитацию наркозависимого ребенка;

5) соотношения конструктивной личностной активности и психологической дисфункциональности.

При исследовании особенностей личностного функционирования матерей наркозависимых в ходе клинико-психологического обследования следует обратить внимание на возможное наличие следующих особенностей: 1) повышенной личностной и ситуативной тревожности; 2) выраженного, ситуативно-обусловленного снижения настроения; 3) недостаточной способности артикулировать и отстаивать собственные интересы при межличностном взаимодействии; 4) нарушений в сфере сексуальных отношений.

Ниже приведем более подробное описание перечисленных особенностей.

1. Повышенная личностная и ситуативная тревожность. Матери пациентов с героиновой наркоманией часто описывают состояние переживаемой ими тревоги как «невыносимое», мешающее сосредоточиться на какой-либо деятельности дома и на работе, заставляющее «бегать взад-вперед по квартире, ничего не соображая». Как правило, матери связывают неуходящее чувство тревоги с наркотизацией ребенка. Так, они все время переживают за то, что происходит с их взрослым наркозависимым ребенком: «жив ли он», «чем он занимается», «не попал ли в милицию». Постоянно переживаемая матерью угроза жизни собственного ребенка, связанная с его злоупотреблением героином, буквально парализует ее жизнь, обусловливая состояние глубокого психологического кризиса. Психологически понятная тревога, характерная для матерей, находящихся в трудной жизненной ситуации – длительной болезни ребенка – приобретает у матерей наркозависимых чрезвычайную интенсивность, дезорганизует их деятельность и мышление, лишая возможности принимать адекватные решения и оказывать помощь больному.

Часто у матерей наркозависимых можно диагностировать вегетативные проявления тревоги в виде покраснения кожи в области шеи и лица, общее физическое напряжение, повышенную слезливость, что следует рассматривать как проявления острой актуальной тревоги.

При описании собственной личности некоторые матери отмечают, что повышенная тревожность была свойственна им и до начала болезни ребенка. Так, например, матери рассказывают, что «если возникала какая-то проблема, то не могла найти себе места, бывало, часами одна ходила по городу, пытаясь совладать со своим состоянием», «в периоды сильного эмоционального напряжения (перед экзаменом, важной встречей) испытывала проблемы со сном, от волнения не могла уснуть, просыпалась посреди ночи с чувством тревоги». Преморбидная личностная тревожность матери находит благодатную почву, усиливаясь и опредмечиваясь переживаниями за собственного наркозависимого ребенка.

2. Выраженное ситуативно-обусловленное снижение настроения. Матери наркозависимых часто говорят, что ощущают сложившуюся ситуацию как неразрешимую, их мучает чувство собственного бессилия и разочарования в жизни. Они часто возлагают на себя ответственность за возникновение наркотизации ребенка, страдая от чувства вины, порождающего самобичевание. Обвинения в адрес окружающих (плохой школы, компании, страны) сопровождаются чувством негодования и отчаяния. Чувство собственного бессилия у матерей наркозависимых особенно усиливается, когда они не находят поддержку, обращаясь за помощью к окружающим, в том числе специалистам, часто встречая с их стороны «равнодушие или презрение» в свой адрес. Идеи самообвинения, высказываемые матерями, имеют выраженность, характерную для депрессивных больных. Особое внимание следует обратить на тех матерей, которые высказывают мысли о самоубийстве. Необходимо выяснить, существует ли реальный план ухода из жизни и то обстоятельство, насколько он в действительности осуществим. В том случае, если угроза жизни существует, необходимо направить мать на консультацию к психиатру.

3. Недостаточная способность артикулировать и отстаивать собственные интересы при межличностном взаимодействии. Эта личностная тенденция проявляет себя в том, что матери наркозависимых часто жалуются на невозможность отказать, сказать «нет» окружающим, в том числе и собственному наркозависимому ребенку. Эта особенность препятствует реализации их собственных планов, заставляет жертвовать своими интересами. В качестве характерной особенности матери отмечают у себя «доброту и стремление помогать окружающим», чем они (окружающие) «начинают бесцеремонно пользоваться». Фактически за такой особенностью матерей скрывается боязнь потерять привязанность близких, контакт с окружающими, неверие в возможность сохранения отношений при столкновении интересов.

4. Нарушения в сфере сексуальных отношений. При обсуждении деталей внутрисемейного взаимодействия зачастую выясняется, что сексуальная функция семьи оказывается в значительной степени нарушена, при этом матери наркозависимых объясняют это либо «невниманием со стороны супруга», либо отсутствием собственного интереса к вопросам сексуальной жизни. Выявляющиеся у матерей пациентов с героиновой наркоманией нарушения сексуальной функции личности обусловливают как отсутствие одного из механизмов канализации негативной энергии, так и потерю значимого источника положительных эмоций. Как правило, тема сексуальных отношений для матерей больных наркоманией оказывается жестко табуированной, вплоть до полного отказа от обсуждения. Поэтому не следует пытаться прямо прояснять особенности функцинирования личности в сфере сексуальньных отношений.

Описанные выше характеристики, свойственные матери пациента с героиновой наркоманией, отражают нарушение функционирования личности, которое затрагивает различные сферы ее жизненно важных отношений. В связи с этим матери наркозависимых остро нуждаются в специализированной психологической помощи.

Для уточнения особенностей функционирования личности матерей наркозависимых необходимо объективировать информацию, полученную в ходе клинико-психологического исследования, используя тестовые методики.

Следует отметить, что в настоящий момент с помощью тестов зачастую невозможно ни получить, ни подтвердить информацию о субъективном и объективном «бремени» матери, уровне ее эмоционального выгорания, связанного с неэффективностью попыток скорректировать состояние и поведение своего больного ребенка. Также невозможно надежно верифицировать уровень стигматизации и самостигматизации близких наркозависимого больного. Такая ситуация связана с тем, что тестовые инструменты, позволяющие диагностировать эти важные аспекты психической жизни родственников наркозависимых, пока только формируются и/или проходят клиническую апробацию.

Как показало проведенное исследование, одним из эффективных инструментов оценки личностных особенностей матерей наркозависимых является «Я-структурный тест» Г. Аммона (Ich Structur Test Ammon – ISTA) в адаптации Ю. Я. Тупицына, В. В. Бочарова и др.

При рассмотрении индивидуального профиля обследуемой матери наркозависимого необходимо:

1) провести сопоставление результатов по «конструктивным», «деструктивным» и «дефицитарным» шкалам опросника и определить преобладающую тенденцию (конструктивную, деструктивную или дефицитарную) построения центральных Я-функций личности матери;

2) выявить шкалы, достигающие наибольших значений («пики» профиля);

3) определить шкалы, выходящие за границы нормативного диапазона (40–60 баллов);

Выявление у обследуемой матери более высоких показателей по «деструктивно-дефицитарным» шкалам и/или выраженного снижения «конструктивных» шкал говорит о наличии у нее выраженной личностной дисфункциональности. Такие матери наиболее остро нуждаются в специализированной психологической помощи.

4.2.2. Психологическая диагностика семейных отношений родственников пациентов с героиновой зависимостью на примере матерей наркозависимых

В ходе клинико-психологического исследования важно сосредоточить внимание на трех аспектах: наблюдении за особенностями взаимодействия матери со своим наркозависимым ребенком, изучении истории семейных взаимоотношений и исследовании наличной семейной ситуации.

Изучая особенности семейной жизни матерей пациентов с героиновой наркоманией, необходимо исследовать наличие или отсутствие тенденций семейного взаимодействия, способных в значительной степени определять выраженность нарушений семейного функционирования таких матерей. Этими тенденциями являются: высокая конфликтность, обусловленность восприятия матерью семейного неблагополучия исключительно фактом наркотизации взрослого ребенка, выраженная склонность матерей демонстрировать социально приемлемый «фасад», нарушение способности прямого, открытого взаимодействия матери с другими членами семьи, сужение поля социальной активности матерей наркозависимых.

1. Высокая конфликтность. Конфликтные отношения характерны как для внутрисемейных интеракций, так и для взаимодействия членов семьи наркозависимого с социальным окружением. Наиболее острые конфликтные отношения, как правило, существуют во взаимодействии членов семьи с наркозависимым и субъективно связываются ими именно с употреблением наркотиков. Важно отметить, что, по данным многочисленных наблюдений, включая и наши собственные, конфликтные отношения в семье не ограничиваются периодом наркотизации. Более того, в семьях наркозависимых в период ремиссии часто отмечается обострение конфликтов и «провокационное» поведение родственников больного, проявляющееся в припоминании всех проступков, совершенных наркоманом в период употребления, попытках ограничивать свободу его передвижения, постоянных осмотрах. Такое поведение родственников больных может быть связано с их личностной дисфункциональностью, часто описываемой как созависимость. Например, чрезмерная тревожность матери «заставляет» ее предпринимать попытки постоянно контролировать своего взрослого наркозависимого ребенка. Это поведение матери является псевдоцелесообразным, поскольку делает отношения в семье более закрытыми, формальными и неискренними, поддерживая деструктивную семейную динамику. Однако оно представляет собой едва ли не единственный доступный для матери способ снятия своего излишнего эмоционального напряжения. Тревога, которую такая мать наркозависимого испытывает вследствие описанной ранее личностной дсфункциональности, находит выход и опредмечивается ею в страхе возобновления наркотизации взрослого ребенка. Неспособность матери совладать с собственным эмоциональным состоянием препятствует формированию эмпатического контакта с наркозависимым, усиливая ощущение непонимания и порождая новые конфликты. В формировании стереотипов «провокационного» поведения матерей больных героиновой наркоманией также участвуют такие их личностные особенности, как: неспособность устанавливать оптимальную межличностную дистанцию, трудности в построении доверительных контактов, неадекватность оценки себя и окружающих.

2. Обусловленность восприятия матерью семейного неблагополучия исключительно фактом наркотизации взрослого ребенка. Агнозия семейного неблагополучия до установления факта наркотизации ребенка сочетается с катастрофическим, кризисным характером переживания – после. В то время как актуальная семейная атмосфера воспринимается матерями как невыносимая, жизнь до выявления факта наркотизации, как правило, описывается ими как относительно беспроблемная и в целом благополучная. В этом феномене проявляется характерная для матерей наркозависимых идеализация прошлой семейной жизни. Здесь важным представляется то обстоятельство, что, несмотря на наличие длительного периода реально существующей наркотизации, для матери употребление психоактивных веществ ее ребенком почти всегда оказывается неожиданным. Иначе говоря, семейное неблагополучие осознается матерями лишь на основе внешней информации о наркотизации. В этих фактах отражается характерное для матерей наркозависимых снижение способности к эмпатическому взаимодействию как с собственным ребенком, так и с другими членами семьи. Установление факта наркотизации опредмечивает непризнаваемое матерью ранее семейное неблагополучие. Как правило, проблемы, существующие в семье, полностью связываются ею с наличием больного наркоманией, которого она и начиниет лечить, по-прежнему игнорируя только усугубляющуюся под влиянием болезни патологическую семейную динамику.

3. Выраженная склонность матерей демонстрировать социально приемлемый «фасад». Данная тенденция проявляется в том, что матери наркозависимых стараются приукрасить реально существующую семейную ситуацию, скрывая собственные переживания и декларируя моральную гипертребовательность. В то же время в семье отмечается крайняя непоследовательность в установлении морально-нравственных норм взаимодействия наркозависимого с окружающими, в том числе родственниками и близкими. Существование «двойных стандартов» взаимоотошений, проявляющихся в оправдывании и постоянном «покрывании» матерью аморальных поступков наркозависимого, в значительной степени нарушает процесс ресоциализации больного. Искажение картины реально существующих в семье отношений, связанное со стремлением избежать порицания окружающих, препятствует получению адекватной помощи родственниками больного. Мать наркозависимого находится в состоянии глубокого внутриличностного конфликта. С одной стороны, она чувствует себя обязанной следовать общепринятым нравственным нормам и ценностям, обычно являясь законопослушным, социализированным членом общества, а с другой стороны, как любящая мать, она остро ощущает потребность защищать интересы больного наркоманией ребенка. В этой ситуации она становится особенно уязвимой и чувствительной к общественному осуждению. Исследуя детали взаимоотношений в семье наркозависимого, специалистам особенно важно отслеживать и контролировать собственные реакции, касающиеся моральных оценок происходящего, позволяя тем самым матери экстероризировать психологический конфликт.

4. Нарушение способности прямого, открытого взаимодействия матери с другими членами семьи. Эта тенденция проявляется в том, что для передачи своей позиции матерью используется посредник, член семьи, который доносит ее мнение до адресата. Часто в такой роли выступает сиблинг, через которого родители пытаются воздействовать на наркозависимого. Такая тенденция приводит к формированию следующих нарушений семейного взаимодействия: искажение передаваемой информации, вовлечение в конфликтное взаимодействие всех членов семьи, нарушение границ семейных подсистем. Она также препятствует конструктивному разрешению проблемных ситуаций в семье и способствует «хронизации» конфликта.

5. Сужение поля социальной активности матерей наркозависимых. Нарушение социальных связей затрагивает различные уровни межличностных отношений, включая как потерю дружеских связей семьи и сокращение привычного круга общения, так и обеднение культурной жизни в целом. Эти изменения семейных отношений они во многом связывают с наркотизацией ребенка. Часто встречаются выражения типа: «какой там театр, когда я каждую минуту думаю, как бы с ним чего не случилось», «ни на что больше не хватает времени», «только и делаю, что лечу его». Следует обратить внимание, что внешне оправданное сокращение социальных связей является крайне деструктивным для членов семьи наркозависимого, поскольку лишает их возможности снять накопившееся напряжение и получить социальную поддержку. Важную роль в формировании такой ситуации играет стигматизация обществом наркозависимых и их близких. Матери пациентов с героиновой наркоманией говорят об отвержении и полном прекращении контактов даже со стороны самых близких друзей, незамедлительно следующем за известием о болезни ребенка. Социальная изоляция, в которой оказывается как сам наркозависимый, так и его близкие, значительно снижает социально-психологическую адаптацию, препятствуя процессу выздоровления.

При выявлении в ходе клинико-психологического исследования у обследуемой матери описанных выше тенденций семейного взаимодействия специалист должен провести дополнительную диагностику с использованием экспериментально-психологических методов.

Экспериментально-психологическое исследование в ряде случаев существенно помогает раскрыть специфику семейных отношений, уточнить выраженность описанных выше тенденций семейной дисфункциональности, характерной для семьи наркозависимого.

Особый интерес в связи с этим представляет «Шкала семейного окружения» – ШСО (Family environmental scale), адаптированая С. Ю. Куприяновым (1985).

«Шкала семейного окружения» является психодиагностическим инструментом, позволяющим четко определить зоны наибольшего семейного неблагополучия.

Использование данной методики дает возможность при обсуждении результатов с обследуемой матерью выйти на совместный анализ и коррекцию внутрисемейных норм и правил взаимодействия.

Анализ тенденций, характерных для функционирования семьи больного героиновой наркоманией, показывает, что личностные особенности матери такого больного во многом определяют нарушения и в их семейной сфере.

Такие личностные характеристики матери, как повышенная тревожность, склонность к созданию симбиотических отношений, трудности в установлении доверительных контактов и др., участвуют в формировании негативной семейной динамики, являющейся фактором риска возникновения и поддержания наркотической зависимости. В свою очередь, появление зависимого от психоактивных веществ члена семьи неизбежно патологизирует семейные взаимоотношения, потенциирует личностную дисфункциональность матери.

Групповая динамика семьи наркозависимого патологизирована симбиотическими отношениями. Она определяется не характером реальных семейных отношений, а формируется под влиянием личностной дисфункциональности матери.

Симбиотичность позволяет матери сохранять стабильные, устойчивые отношения с наркозависимым, не корректируя их в зависимости от реального поведения больного. В связи с этим возникающие конфликты не только не угрожают симбиотической связи, но лишь усиливают ее. Это делает невозможным развитие семейных отношений, а также препятствует формированию норм и правил семейного взаимодействия, отвечающих личностным интересам каждого из членов семьи. Семейная динамика часто подчинена личностному сценарию матери, в котором всем окружающим отведена роль всегда зависимых, несамостоятельных, требующих помощи и ухода «детей».

Определяющая роль особенностей личности в формировании семейного взаимодействия у матерей пациентов с героиновой наркоманией свидетельствует о необходимости целостного подхода и разносторонности усилий при проведении психокоррекционных мероприятий, направленных на восстановление семейных отношений.

Нарушение психотерапевтом существующего гомеостаза семейных взаимоотношений, без учета взаимообусловленности семейного и личностного функционирования матерей наркозависимых, может существенно ухудшить их психическое состояние.

Восстановление нарушенных семейных отношений может осуществляться только в ходе комплексного, разностороннего психологического воздействия, направленного в первую очередь на гармонизацию психического состояния и личностного функционирования матерей наркозависимых. Вне коррекции личностной дисфункции матери семейная психотерапия оказывается не только недостаточной, но и усугубляющей существующие дисгармонии.

Важно обратить внимание на то, что психологические характеристики матерей, которые обусловливают выбор представленных мишеней, зачастую отражают приспособительную реакцию личности матери на ситуацию, связанную с наркотизацией ребенка, и имеют защитный характер. Первоначально выступая в качестве стабилизаторов психического состояния матери, в дальнейшем такие защитные реакции могут заострять ее «преморбидные» особенности и формировать тем самым личностную дисфункциональность.

Перечисленные особенности личностного и семейного функционирования матерей наркозависимых, существенно нарушающие их социально-психологическую адаптацию, следует рассматривать в качестве «мишеней психокоррекции».

В процессе психокоррекции необходимо каждый раз точно оценивать, «конструктивны» или «деструктивны» в настоящий момент те или иные проявления семейной динамики и личностной активности матери. Как уже отмечалось, в определенный момент нарастание «симбиотичности» и усиление доминирующей и контролирующей позиции матери могут рассматриваться как естественный и даже культурально заданный психологический ответ «здоровой части личности» матери на выраженную беспомощность ее сына или дочери, возникающую в связи с их наркотизацией. Столь же вероятно усиление «симбиотичности» матери в качестве ответа на тщетность попыток устранения недуга своего ребенка. Эти феномены могут отражать сугубо «конструктивные» личностные тенденции, однако, предоставленные сами себе, они часто трансформируются в патологические феномены, создавая порочные спирали личностной и семейной дисфункциональности.

Описанная диалектика предопределяет максиму: усилия психолога или психотерапевта могут быть направлены на изменение характера или интенсивности связи матери и наркозависимого, но никоим образом не должны сосредотачиваться на разрыве связи между ними, часто практикуемом в рамках некоторых общеизвестных подходов.

Прямая атака представленных мишеней, не учитывающая их сложную взаимообусловленность, может не только не привести к ожидаемому улучшению, но и ухудшить психическое состояние матери. В связи с этим психокоррекционная работа в основе своей должна проводиться системно.

Заключение

В данной работе был рассмотрен широкий круг вопросов, касающихся психического функционирования родственников больных с героиновой наркоманией. Современная литература практически единодушна в том, что наркозависимость члена семьи неизбежно отражается на психологическом облике лиц, тесно связанных с больным. Родственники несут большие материальные и психологические затраты, осуществляя уход за наркозависимым. Вместе с тем зачастую их усилия оказываются напрасны, поскольку болезнь продолжает прогрессировать. Таким образом, наряду с психической травматизацией, вызванной самим диагнозом – наркозависимость, общественной стигматизацией, боязнью за жизнь близкого, крушением надежд на продолжение рода и сохранение семьи и так далее, родственники испытывают значительные перегрузки, связанные с ощущением их человеческой, личностной неэффективности. Это ощущение все более и более утяжеляется по мере развития болезни, обостряя все другие жизненные проблемы.

В данной монографии нами не ставился вопрос о соотношении морбидных и преморбидных черт в психическом функционировании близких наркозависимого. Фокусом исследования являлся характер личностного и семейного функционирования родственников уже верифицированного больного.

В связи с этим в нашей работе были описаны те личностные и семейные нарушения, которые могут быть диагностированы у различных членов семьи, окружающих больного. Мы постарались последовательно остановиться на специфических особенностях функционирования родителей, супругов и сиблингов пациентов с героиновой наркоманией, выявить в каждой группе родственников характерные для нее затруднения психологического функционирования.

Комплексное использование клинико-психологического и тестового методов дало возможность описать личностные нарушения отцов и матерей, жен и мужей, братьев и сестер наркозависимого. В исследовании было установлено то, как стрессовая нагрузка, связанная с пребыванием в семье наркозависимого, распределяется среди его родственников. В частности, матери и жены, являясь наиболее вовлеченными во взаимодействие с больным родственниками, как правило, несут наибольшую стрессовую нагрузку, оказываются в позиции эмоциональных посредников, перераспределяющих, а подчас и в значительной степени принимающих на себя негативные последствия, связанные с болезнью близкого. В связи с этим именно у матерей и жен больных отмечается наиболее выраженная, по сравнению с другими ролевыми семейными позициями, личностная и семейная дисфункциональность, требующая первоочердной специализированной помощи.

Отцы наркозависимых пациентов также обнаруживают значительную личностную дисфункциональность, которая в большинстве случаев, однако, опосредована внутрисемейными отношениями, особенно отношениями с матерью наркозависимого. Семьи наркозависимых часто бывают неполными. Даже в тех случаях, когда отцы присутствуют в семье, они имеют возможность занимать более отстраненное (по сравнению с женами и матерями наркозависимых) положение. Их личностная дисфункциональность в связи с этим, как правило, парциальна, а прямой или символический уход из семьи часто позволяет избегать более выраженной стрессовой деформации личности.

Полученные нами данные по сиблингам показывают, что и они часто испытывают значительные психологические трудности, вместе с тем их личностная дисфункциональность значительно менее выражена, чем у родителей и жен пациентов. Исключение представляют собой занимающие «псевдородительскую позицию». Такими, как правило, являются старшие по отношению к наркозависимому сиблинги. Именно они часто оказываются в группе риска значительной личностной дисфункциональности.

У сиблингов в целом отмечается скорее семейная, чем личностная дисгармония. Иначе говоря, часто для сохранения собственной личности им приходится в буквальном или фигуральном смысле уходить из семьи, занимая отстраненную позицию.

Нами была выявлена высокая распространенность расстройств психического функционирования среди родственников пациентов, отмечаемая в некоторых группах более чем у половины респондентов.

Среди наиболее важных биопсихосоциальных детерминант развития нарушений в эмоциональной, когнитивной и семейной сферах у родственников больного героиновой зависимостью необходимо отметить возраст, совместное проживание с больным наркоманией, наличие судимости у больного героиновой наркоманией, продолжительность систематического употребления героина наркозависимым.

Особое внимание нами уделено специфике диагностики личностного и семейного функционирования родственников наркозависимого. В связи с этим прежде всего необходимо отметить сочетание качественного клинико-психологического и количественного тестового методов.

На основе анализа особенностей личностной и семейной дисфункциональности наиболее нуждающихся в специализированной психологической помощи членов семьи (матерей) были выделены психотерпевтические «мишени». В качестве таких «мишеней» могут выступать: повышенная личностная и ситуативная тревожность; выраженное, ситуативно обусловленное снижение настроения; недостаточная способность артикулировать и отстаивать собственные интересы при межличностном взаимодействии; нарушения в сфере сексуальных отношений.

Основным выводом проведенного исследования следует считать положение о несводимости разнообразных нарушений, наблюдамых у родственников больных, только к понятию «созависимости». Наряду с созависимостью, которая, по нашему мнению, представляет собой симбиотический регресс – чрезмерное сближение родственников с больным, не менее важными являются их психическая травматизация (локальные психотравмы и хроническая стрессовая нагрузка – «бремя болезни»), а также постепенное эмоциональное выгорание, связанное с неэффективностью собственной деятельности в той картине мира, которая создается симбиотическим регрессом. Такая неэффективность обусловлена трасформацией взаимоотношений в семье в связи с появлением хронически больного, отношения с которым становятся структурообразующим элементом, опосредуя все семейное взаимодействие. Отношения наиболее вовлеченного во взаимодействие с больным члена семьи, в качестве которого, как правило, выступает мать (или жена), создают групповые нормы, деформируя всю систему семейных отношений, изменяя дистанцию и ролевые ожидания членов семьи.

Такая трансформация может рассматриваться с точки зрения концепции В. Н. Мясищева, которая позволяет отчетливо увидеть неэффективность системообразующих отношений личности родственников наркозависимого, для которых больной становится сверхзначимым, изменяя всю систему их отношений и мировосприятия, что часто воспринимается со стороны как симбиотичность.

Следует подчеркнуть, что такое изменение отношений характерно для матерей хронически больных детей, вне зависимости от нозологической принадлежности расстройства и возраста больного ребенка.

В ситуации отсутствия необходимой психологической и социальной помощи и поддержки происходит постепенное эмоциональное истощение, «выгорание» родственников, вовлеченных во взаимодействие с больным. Безуспешность попыток совладать с болезнью близкого и изменить его поведение приводит к дегуманизации (обесцениванию), то есть тенденции развивать негативное и даже циничное отношение как к больному, так и к себе самим у его родственников. Взаимодействие близких больного с окружающим миром постепенно приобретает «дефицитарный» характер, когда контакты с внешней действительностью резко сокращаются, а окружающие воспринимаются как враждебно настроенные и опасные люди.

Определение родственников аддиктивных больных как созависимых лиц, то есть лиц с верифицированными психическими нарушениями, на наш взгляд, не позволяет в достаточной степени привлекать их к мероприятиям, направленным на гармонизацию их психологического состояния. Это связано с тем, что в большом проценте случаев созависимость имеет явные негативные коннотации, сопряжена со стигматизирующей оценкой окружающих. Приклеивание ярлыка созависимости часто вызывает выраженное сопротивление, поскольку не только не облегчает состояние таких родственников, но часто усугубляет его, переводя близких пациентов в лиц, ответственных за развитие и сохранение аддиктивной патологии их зависимых родственников. Кроме того, ярлык созависимости обесценивает подчас гигантские душевные усилия, драматические переживания и материальные потери, которые реально несет такой родственник, осуществляя уход и поддержку наркозависимого пациента.

Важно подчеркнуть, что сущностной атрибутивной характеристикой собственно человеческой среды является ее интерперсональность. Иными словами, человеческая личность живет не столько в физическом пространстве, сколько в пространстве межличностных отношений, по существу, являясь его частью. Таким образом, деструктивные межличностные отношения могут выступать в качестве собственно человеческих, чрезвычайных по силе воздействия стресс-факторов и являться хроническими, в силу особой субъективной значимости определенного межличностного взаимодействия, например, семейного. Именно в связи с этим межличностные отношения, складывающиеся в семьях наркозависимых, могут оказывать и часто оказывают сильное стрессогенное воздействие.

Проведенное нами клинико-психологическое исследование показывает, что в силу высокой значимости семейных отношений родственники больного наркоманией, как правило, продолжают взаимодействовать с ним, несмотря на выраженное психотравмирующее воздействие этих отношений. Психотравмирующее влияние таких взаимоотношений во многом связано с высокой интенсивностью негативных переживаний, обусловленных поведением и состоянием больного и, кроме того, оно, как правило, значительно усиливается под влиянием общественной стигматизации.

Таким образом, для членов семьи наркозависимого межличностные (внутрисемейные и социальные) отношения выступают в качестве фактора, детерминирующего возникновение и поддержание у них хронического стрессового состояния. Это состояние часто проявляется соматическим неблагополучием, личностной дисфункциональностью, нарушением семейного функционирования и поэтому должно рассматриваться в качестве самостоятельного объекта для усилий в рамках психологической помощи.

Библиография

1. Абульханова-Славская К. А. Психология и сознание личности (проблемы методологии, теории и исследования реальной личности): избранные психологические труды / К. А. Абульханова-Славская. – М.: Изд-во Моск. психол. – соц. ин-та; Воронеж: НПО «Модэк», 1999. – 219 с.

2. Агибалова Т. В. Исследование психопатологических расстройств у жен и матерей наркологических больных / Т. В. Агибалова, Т. В. Эм // Практическая медицина. – 2012. – № 2(57). – С. 97–99.

3. Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания / Б. Г. Ананьев. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1986. – 339 с.

4. Бабич Е. Г. Социально-психологические особенности совладающего поведения родителей формирующейся личности с ограниченным состоянием здоровья: автореф. дис. … канд. психол. наук / Е. Г. Бабич; Рос. гос. соц. ун-т. – М., 2011. – 26 с.

5. Базалева Л. А. Возможности исследования эмоционального «выгорания» у матерей в психологии личности / Л. А. Базалева // Вестник Адыгейского гос. ун-та. Сер.: Педагогика и психология. – 2010. – Вып. 1. – С. 174–182.

6. Баранок Н. В. Влияние психотерапии созависимости родственников на стабилизацию ремиссии больных наркоманией / Н. В. Баранок, Е. М. Крупицкий // Обозрение психиатрии и мед. психологии им. В. М. Бехтерева. – 2012. – № 4. – С. 21–25.

7. Березин С. В. Подростковый наркотизм: семейные предпосылки / С. В. Березин, К. С. Лисецкий, М. Е. Серебрякова. – Самара: Изд-во Самарск. ун-та, 2001. – 50 с.

8. Березин С. В. Психология ранней наркомании / С. В. Березин, К. С. Лисецкий. – Самара: Изд-во Самарск. ун-та, 1997 – 64 с.

9. Берн Э. Игры, в которые играют люди: психология человеческих взаимоотношений. Люди, которые играют в игры: психология человеческой судьбы / Э. Берн. – СПб.: СпецЛит, 1996. – 399 с.

10. Бисалиев Р. В. Клинические особенности созависимости у женщин с суицидальным поведением, чьи мужья являются аддиктивными больными / Р. В. Бисалиев // Вопросы наркологии. – 2010. – № 5. – С. 9–15.

11. Битенский В. С. Наркомании у подростков / В. С. Битенский, Б. Г. Херсонский, С. В. Дворяк, В. А. Глушков. – Киев: Здоров'я, 1989. – 216 с.

12. Битти М. Алкоголик в семье, или Преодоление созависимости / М. Битти: пер. с англ. – М.: Физкультура и спорт, 1997. – 331 с.

13. Благов Л. Н. Опиоидная зависимость и феномен созависимости. Вопросы патогенеза и клиники / Л. Н. Благов, М. В. Демина // Наркология. – 2005. – № 1. – С. 42–49.

14. Бойко В. В. Энергия эмоций в общении: взгляд на себя и на других. – М.: Филинъ, 1996. – 469 с.

15. Бочаров В. В. Нарушения личностного и семейного функционирования родителей пациентов, страдающих героиновой наркоманией / В. В. Бочаров, А. М. Шишкова // Вестник ЮУрГУ. Сер.: Психология. – 2013. – Т. 6, № 3. – С. 75–81.

16. Бочаров В. В. Нарушения личностного функционирования матерей и жен пациентов с героиновой наркоманией / В. В. Бочаров, А. А. Камлык, А. М. Шишкова // Вестник ЮУрГУ. Сер.: Психология. – 2012. – Вып. 17, № 19(278). – С. 92–97.

17. Бочаров В. В. Психологические особенности сиблингов пациентов, страдающих героиновой наркоманией / В. В. Бочаров, А. М. Шишкова, И. Ф. Карловская // Вестник ЮУрГУ. Сер.: Психология. – 2013. – Т. 6, № 4. – С. 113–121.

18. Булатников A. H. Клинико-психологическая оценка динамики родительской семьи больных опийной наркоманией / А. Н. Булатников и др. // Материалы международной конференции психиатров стран СНГ и Балтии, Москва, 16–18 февр. 1998 г. – М.: Фармединфор, 1998. – С. 299–300.

19. Ваисов С. Б. Наркотическая и алкогольная зависимость: практическое руководство по реабилитации детей и подростков / С. Б. Ваисов. – СПб.: Наука и техника, 2008. – 268 с.

20. Ваисов С. Б. Психообразовательный подход в реабилитации родителей подростков с героиновой наркоманией: автореф. дис. … канд. психол. наук / С. Б. Ваисов; РГПУ им. А. И. Герцена. – СПб., 2003. – 18 с.

21. Водопьянова Н. Е. Синдром выгорания / Н. Е. Водопьянова, Е. С. Старченкова. – СПб.: Питер, 2008. – 358 с.

22. Водопьянова Н. Е. Синдром выгорания: диагностика и профилактика. – 2-е изд. / Н. Е. Водопьянова, Е. С. Старченкова. – СПб.: Питер, 2009. – 223 c.

23. Голубева М. С. Совладающее поведение родителей, воспитывающих детей с тяжелыми сенсорными нарушениями: автореф. дис. … канд. психол. наук / М. С. Голубева; Костромск. гос. ун-т. – Кострома, 2006. – 22 с.

24. Городнова М. Ю. Базисные копинг-стратегии и типы функционирования семей подростков с героиновой наркоманией: автореф. дис. … канд. мед. наук / М. Ю. Городнова; НИПНИ им. В. М. Бехтерева. – СПб., 2004. – 20 с.

25. Горьковая И. А. Влияние семьи на формирование делинквентности у подростков / И. А. Горьковая // Психологический журнал. – 1994. – № 2. – С. 57–65.

26. Делеви В. С. Формирование социально-активного совладающего поведения у матерей наркозависимых подростков: автореф. дис. … канд. психол. наук / В. С. Делеви; Рос. гос. соц. ун-т. – М., 2006. – 24 с.

27. Добровольская Ю. В. Пограничные психические расстройства у матерей наркозависимых подростков (психопатологический и психологический аспекты проблемы): автореф. дис. … канд. мед. наук / Ю. В. Добровольская; МГМСУ. – М., 2005. – 25 с.

28. Доценко О. Н. Эмоциональная направленность личности как фактор выгорания и удовлетворенности профессиональной деятельностью / О. Н. Доценко, А. А. Обознов // Современные проблемы исследования синдрома выгорания у специалистов коммуникативных профессий: кол. монография / под ред. В. В. Лукьянова [и др.]; Курск. гос. ун-т. – Курск, 2008. – С. 106–114.

29. Егоров А. Ю. Нехимические зависимости / А. Ю. Егоров. – СПб.: Речь, 2007. – 190 с.

30. Емельянова Е. В. Кризис в созависимых отношениях: принципы и алгоритмы консультирования / Е. В. Емельянова. – СПб.: Речь, 2004. – 367 с.

31. Ерофеева Н. А. Психологические особенности близких родственников пациентов с алкогольной и игровой зависимостью: автореф. дис. … канд. психол. наук / Н. А. Ерофеева; Всерос. центр экстрен. и радиац. медицины им. А. М. Никифорова МЧС России. – СПб., 2013. – 22 с.

32. Ефимова И. Н. Личностные характеристики и особенности эмоциональных и поведенческих проявлений родителей в связи со степенью их эмоционального выгорания / И. Н. Ефимова // Российский научный журнал. – 2013. – № 4(35). – С. 206–215.

33. Заборина Л. Г. Изучение состояния психологической напряженности и эмоциональных переживаний у родителей, воспитывающих детей-инвалидов / Л. Г. Заборина // Сибирский психологический журнал. – 2007. – № 26. – С. 136–140.

34. Завалишина Д. Н. Практическое мышление: специфика и проблемы развития / Д. Н. Завалишина. – М.: Ин-т психологии РАН, 2005. – 374 с.

35. Загородникова Е. В. Особенности взаимодействия в созависимой семье / Е. В. Загородникова // Психология и педагогика: методика и проблемы практического применения. – 2013. – № 29. – С. 19–24.

36. Зайцев С. Н. Созависимость – умение любить / С. Н. Зайцев. – Н. Новгород, 2004. – 90 с.

37. Запесоцкая И. В. Метапсихологический уровень реализации состояния зависимости / И. В. Запесоцкая // Вестник Моск. гос. гуманитар. ун-та им. М. А. Шолохова. Сер.: Педагогика и психология. – 2012. – № 3. – С. 90–98.

38. Зинченко О. П. Особенности психического развития младших сибсов в семьях наркотизирующихся подростков: автореф. дис. … канд. психол. наук / О. П. Зинченко; Калужск. гос. пед. ун-т им. К. Э. Циолковского. – Калуга, 2004. – 21 с.

39. Иванова Н. Ю. Особенности взаимоотношений в семье наркозависимых. Динамика внутрисемейных взаимоотношений / Н. Ю. Иванова // Медицинская профилактика наркологических заболеваний: материалы IV городской науч. – практ. конф. – СПб., 2003. – С. 68–73.

40. Калашников И. Ж. Психологические особенности проявления созависимости в поведении родителей наркозависимых: автореф. дис. … канд. психол. наук / И. Ж. Калашников. – СПб.: Лен. гос. обл. ун-т им. А. С. Пушкина, 2002. – 23 с.

41. Каплан Г. И. Клиническая психиатрия: в 2 т. / Г. И. Каплан, Б. Дж. Сэдок; пер. с англ. – М.: Медицина, 1998. – Т. 1. – 672 с.

42. Клиническая психология / под ред. У. Бауманна, М. Перре; пер. с англ. – СПб.: Питер, 1998. – 1312 с.

43. Корень Е. В. Групповая психосоциальная мультисемейная терапия с родителями семей и подростков с расстройствами шизофренического спектра: пилотное исследование / Е. В. Корень, Т. А. Куприянова, Н. К. Сухотина // Социальная и клиническая психиатрия. – 2012. – Т. 22, № 1. – С. 71–76.

44. Корман Т. А. Качество жизни родителей детей, больных шизофренией / Т. А. Корман, В. В. Бочаров // Вестник СПбГУ. Сер. 12: Психология. Социология. Педагогика. – 2010. – Вып. 1. – С. 70–80.

45. Короленко Ц. П. Социодинамическая психиатрия / Ц. П. Короленко, Н. В. Дмитриева. – М.: Академический Проект; Екатеринбург: Деловая книга, 2000. – 460 с.

46. Кохут Х. Восстановление самости / Х. Кохут; пер. с англ. – М.: Когито-Центр, 2002. – 315 с.

47. Кротова Е. В. Феномен со-зависимости и пути его преодоления в супружеских парах / Е. В. Кротова // Вестник Южно-Уральск. гос. ин-та. – 2012. – Т. 3, № 9. – С. 101–111.

48. Кулаков С. А. Руководство по реабилитации наркозависимых / С. А. Кулаков, С. Б. Ваисов. – СПб.: Речь, 2006. – 240 с.

49. Кулик А. А. Особенности временной перспективы созависимых лиц / А. А. Кулик, Е. В. Лавриненко // Вестник КРАУНЦ. Гуманитарные науки. – 2011. – № 2(18). – С. 55–65.

50. Курек Н. С. Эмоциональное общение матери и дочери как фактор аддиктивного поведения / Н. С. Курек // Вопросы психологии. – 1997. – № 2. – С. 23–26.

51. Литвиненко В. И. Парадоксы алкоголизма / В. И. Литвиненко. – Полтава: АСМИ, 2003. – 144 с.

52. Личко А. Е. Подростковая наркология / А. Е. Личко, В. С. Битенский. – Л.: Медицина, 1991. – 304 с.

53. Мазурова Л. В. Методологические аспекты изучения созависимости / Л. В. Мазурова // Вестник Томск. гос. ун-та. – 2009. – № 328. – С. 158–160.

54. МакДугалл Дж. Театр души. Иллюзия и правда на психоаналитической сцене / Дж. МакДугалл; под ред. М. Решетникова; пер. с англ. – СПб.: ВЕИП, 2002. – 310 с.

55. Медико-психологическая помощь созависимым членам семей больных алкоголизмом: пособие для врачей / сост. Т. Г. Рыбакова; НИПНИ им. В. М. Бехтерева. – СПб., 2006. – 30 с.

56. Менделевич В. Д. Коммуникативная толерантность лиц с наркотической зависимостью и их родителей / В. Д. Менделевич, А. Хайрутдинова // Наркозависимость и медико-социальные последствия: стратегии профилактики и терапии: сборник материалов международной конференции. – Казань, 2003. – С. 205–207.

57. Менделевич В. Д. Психология зависимой личности, или Подросток в окружении соблазнов / В. Д. Менделевич, Р. Г. Садыкова. – Казань: РЦПНН при КМРТ; Йошкар-Ола: Марево, 2002. – 240 с.

58. Милушева Г. А. О роли микросоциальных факторов в возникновении девиантного поведения у подростков с ранними формами злоупотребления токсикоманическими веществами и алкоголем / Г. А. Милушева, Н. Г. Найденова // Вопросы наркологии. – 1992. – № 3–4. – С. 138–143.

59. Минухин С. Техники семейной психотерапии / С. Минухин, Ч. Фишман; пер. с англ. – М.: Класс, 1998. – 304 с.

60. Москаленко В. Д. Зависимость: семейная болезнь / В. Д. Москаленко. – М.: ПЕР СЭ, 2002. – 336 с.

61. Москаленко В. Д. Созависимость – новая болезнь? / В. Д. Москаленко // Журнал невропатологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. – 1994. – № 6. – С. 95–98.

62. Назаров Е. А. Наркотическая зависимость и созависимость личности в семье: автореф. дис. … канд. психол. наук / Е. А. Назаров; РАО; Ин-т дошкольного образования и семейного воспитания. – М., 2000. – 25 с.

63. Николаев Е. Л. Психологические особенности темпоральной перспективы личности в системе «зависимый-созависимый» / Е. Л. Николаев, О. В. Чупрова // Вестник Чувашск. гос. ун-та. – 2013. – № 2. – С. 102–105.

64. Парадокс и контрпарадокс: новая модель терапии семьи, вовлеченной в шизофреническое взаимодействие / М. Сельвини Палаццоли, Л. Босколо, Д. Чеклин, Д. Прата; пер. с итал. – М.: Когнито-Центр, 2002. – 204 с.

65. Подсадный С. А. Развитие научных представлений о синдроме выгорания / С. А. Подсадный, Д. Н. Орлов // Современные проблемы исследования синдрома выгорания у специалистов коммуникативных профессий: кол. монография / под ред. В. В. Лукьянова [и др.]; Курск. гос. ун-т. – Курск, 2008. – С. 13–35.

66. Попов Ю. В. «Эмоциональное выгорание» – только лишь результат профессиональных отношений? / Ю. В. Попов, К. В. Кмить // Обозрение психиатрии и медицинской психологии. – 2012. – № 2. – С. 98–101.

67. Посохова С. Т. Ценностно-смысловые проявления созависимости матери при наркотизации детей / С. Т. Посохова, С. М. Яцышин // Вестник СПбГУ. Сер. 12: Психология. Социология. Педагогика. – 2008. – № 3. – С. 149–156.

68. Поттер-Эффрон Р. T. Стыд, вина и алкоголизм: клиническая практика / Р. T. Поттер-Эффрон; пер. с англ. – М.: Ин-т общегуманит. исслед., 2002. – 416 с.

69. Психиатрия, психосоматика, психотерапия / М. Бауэр, Г. Фрайбергер, Г. Газельбек [и др.]; ред. – сост.: К. П. Кискер [и др.]; пер. с англ. – М.: Алетейа, 1999. – 503 с.

70. Психологическая диагностика расстройств эмоциональной сферы и личности: кол. моногр. / науч. ред. Л. И. Вассерман, О. Ю. Щелкова. – СПб.: Скифия-принт, 2014. – 408 с.

71. Психологические основы профилактики наркомании в семье / К. С. Лисецкий, С. В. Березин, О. В. Шапатина [и др.]; под ред. С. В. Березина, К. С. Лисецкого. – Самара: Изд-во Самарск. ун-та, 2001. – 231 с.

72. Психологический словарь / под ред. В. П. Зинченко, Б. Г. Мещерякова. – М.: АСТ, 2007. – 480 с.

73. Психопатологические проявления созависимости в клинике наркомании: пособие для врачей / В. В. Чирко, М. В. Демина, М. А. Винникова, М. А. Баринов; ННЦ наркологии. – М., 2005. – 16 с.

74. Сараев М. А. Аутоагрессивное поведение у женщин, мужья которых зависимы от опиатов: автореф. дис. … канд. мед. наук / М. А. Сараев; ННЦ наркологии. – М., 2009. – 21 с.

75. Современные проблемы исследования синдрома выгорания у специалистов коммуникативных профессий: кол. монография / под ред.

В. В. Лукья нова, Н. Е. Водопьяновой, В. Е. Орла [и др.]. – Курск. гос. ун-т. – Курск, 2008. – 336 с.

76. Стресс, выгорание, совладание в современном контексте / под ред. А. Л. Журавлева, Е. А. Сергиенко. – М.: Ин-т психологии РАН, 2011. – 512 с.

77. Терентьева А. В. Особенности развития ребенка в алкогольной семье и возможности реабилитационной работы / А. В. Терентьева // Семейная психология и семейная терапия. – 1998. – № 3. – С. 90–95.

78. Уайнхолд Б. Освобождение от созависимости / Б. Уайнхолд, Д. Уайнхолд; пер. с англ. – М.: Класс, 2006. – 224 с.

79. Ушакова Г. Г. Особенности проявления созависимости у членов аддиктивных семей с разным уровнем самооценки / Г. Г. Ушакова // Мир науки, культуры, образования. – 2011. – № 2. – С. 244–246.

80. Факторный, дискриминантный и кластерный анализ /Дж. О. Ким, Ч. У. Мьюллер, У. Р. Клекка [и др.]; под ред. И. С. Енюкова; пер. с англ. – М.: Финансы и статистика, 1989. – 215 с.

81. Фромм Э. Искусство любить / Эрих Фромм; пер. с англ. – М.: АСТ: Астрель: Полиграфиздат, 2012. – 223 с.

82. Хазова С. А. Динамика совладающего поведения родителей, воспитывающих ребенка с ограниченными возможностями здоровья / С. А. Хазова, М. В. Ряжева // Вестник Костромск. гос. ун-та им. Н. А. Некрасова. Сер.: Педагогика. Психология. Социальная работа. Ювенология. Социокинетика. – 2012. – Т. 18, № 3. – С. 203–209.

83. Хайрутдинова А. Ф. Особенности взаимосвязи личности наркозависимых и их родителей: автореф. дис. … канд. психол. наук / А. Ф. Хайрутдинова; Казанск. гос. мед. ун-т. – Казань, 2006. – 22 с.

84. Христофорова М. И. Нарушение взаимоотношений между матерью и ребенком как фактор риска наркозависимости подростков: автореф. дис. … канд. психол. наук / М. И. Христофорова; СПбГУ. – СПб., 2004. – 22 с.

85. Чирко В. В. Родители больных наркоманией: психология созависимостей (Сообщ. 1) / В. В. Чирко, М. В. Дёмина // Вопросы наркологии. – 2005. – № 2. – С. 19–29.

86. Шайдукова Л. К. Преклинические изменения поведения у созависимых родственников больных опийной наркоманией / Л. К. Шайдукова, М. В. Овсянникова // Российский психиатрический журнал. – 2004. – № 6. – С. 33–36.

87. Шишкова А. М. Влияние стигматизации на семейные отношения больных опиатной наркоманией / А. М. Шишкова // Психоневрология в современном мире: материалы юбилейной науч. сессии, Санкт-Петербург, 15–18 мая 2007 г. – СПб.: НИПНИ им. В. М. Бехтерева, 2007. – С. 233.

88. Шишкова А. М. Психологические особенности матерей наркоманов с героиновой зависимостью (в связи с задачами психокоррекции): автореф. дис. … канд. психол. наук / А. М. Шишкова, СПбГУ. – СПб., 2009. – 26 с.

89. Эйдемиллер Э. Г. Семейный диагноз и семейная психотерапия / Э. Г. Эйдемиллер, И. В. Добряков, И. М. Никольская. – СПб.: Речь, 2003. – 334 с.

90. Я-структурный тест Аммона: опросник для оценки центральных личностных функций на структурном уровне: пособие для психологов и врачей / НИПНИ им. В. М. Бехтерева; авторы-сост.: Ю. Я. Тупицын, В. В. Бочаров, Т. В. Алхазова, Е. В. Бродская. – СПб., 1998. – 70 с.

91. Aiken L. H. Hospital nurse staffi ng and patient mortality, nurse burnout, and job dissatisfaction / L. H. Aiken, S. P. Clarke, D. M. Sloane, J. Sochalski, J. H. Silber // Journal of the American Medical Association. – 2002. – Vol. 288. – P. 1987–1993.

92. Antonovsky A. Health, stress and coping / A. Antonovsky. – San Francisco: Jossey-Bass, 1979. – 255 p.

93. Bakker A. B. The validity of the Maslach Burnout Inventory – General Survey: an internet study / A. B. Bakker, E. Demerouti, W. B. Schaufeli // Anxiet y, Stress, and Coping. – 2002. – Vol. 15. – P. 245–260.

94. Barker Ph. Basic family Therapy / Ph. Barker. – London: Granade, 1981. – 214 p.

95. Beattie M. Codependent No More: How to Stop Controlling Others and Start Caring for Yourself. – 3-nd revised ed. / M. Beattie. – Center City, Minn.: Hazelden, 2001. – 250 p.

96. Bernheim K. F. Mental health staff and patient's relatives: how they view each other / K. F. Bernheim, T. Switalski // Hospital and Community Psychiatry. – 1988. – Vol. 39. – P. 63–68.

97. Bertalanff y L. von. General system theory: foundation, development, application / L. von Bertalanff y. – New York: George Braziller, 1968. – 296 p.

98. Bhan S. Stress experienced and the coping methods used by the mothers of children with cerebral palsy / S. Bhan, D. Mehta, Y. Chhaproo // Praachi Journal of Psycho-Cultural Dimensions. – 1998. – Vol. 14. – P. 15–19.

99. Bhowmick P. Social support, coping resources and codependence in spouses of individuals with alcohol and drug dependence / P. Bhowmick, B. M. Tripathi, H. P. Jhingan, R. M. Pandey // Indian Journal of Psychiatry. – 2001. – Vol. 43(3). – P. 219–224.

100. Biegel D. E. Predictors of burden in families of women with substance disorders or co-occurring substance and mental disorders / D. E. Biegel, K. J. Ishler, S. Katz, P. Johnson // Social Work Practice in the Addictions. – 2007. – Vol. 7(1/2). – P. 25–49.

101. Biegel D. E. Predictors of depressive symptomatology in family caregivers of women with substance use disorders or co-occurring substance use and mental disorders / D. E. Biegel, S. Katz-Saltzman, D. Meeks [et al.] // Journal of Family Social Work. – 2010. – Vol. 13(1). – P. 25–44.

102. Biegel D. E. A Comparative analysis of family caregivers' perceived relationships with mental health professionals / D. E. Biegel, L. Song, S. E. Milligan // Psychiatric Services. – 1995. – Vol. 46(5). – P. 477–482.

103. Biegel D. E. Family Caregiving in Chronic Illness: Alzheimer's disease, cancer, heart disease, mental illness, and stroke / D. E. Biegel, E. Sales, R. Schulz. – Newbury Park: Sage Publ., 1991. – 332 p.

104. Black C. It Will Never Happen to Me: Growing Up with Addiction as. Youngsters, Adolescents, Adults. – 2nd ed. / C. Black. – Bainbridge Island, WA: MAC Publ., 2001. –197 p.

105. Black M. M. Individual and family factors associated with risk of institutionalization of mentally retarded adults / M. M. Black, J. E. Cohn, M. W. Smull, L. S. Criles // American Journal of Mental Defi ciency. – 1985. – Vol. 90(3). – P. 271–276.

106. Black C. The interpersonal and emotional consequences of being an adult child of an alcoholic / C. Black, S. F. Bucky, S. Wilder-Padilla // International Journal of the Addictions. – 1986. – Vol. 21. – P. 213–231.

107. Blatt S. J. Psychological assessment of psychopathology of opiod addicts / S. J. Blatt, W. Berman, S. Bloom-Feshback [et al.] // Journal New Mental Disease. – 1984. – Vol. 172. – P. 937–971.

108. Borovoy A. Recovering From Codependence in Japan / A. Borovoy // American Ethnologist. – 2001. – Vol. 28(1). – P. 94–118.

109. Boss P. Ambiguous loss from chronic physical illness: clinical interventions with individuals, couples, and families / P. Boss, B. A. Couden // Journal of Clinical Psychology. – 2002. – Vol. 58(11). – P. 1351–1360.

110. Bouma R. The impact of chronic childhood illness on family stress: a comparison between autism and cystic fi brosis / R. Bouma, R. Schweitzer // Journal of Clinical Psychology. – 1990. – Vol. 46 – P. 722–730.

111. Bowen M. A family concept of schizophrenia / M. A. Bowen // The Etiology of Schizophrenia / ed. by D. Jackson. – New York: Basic Books, 1960. – P. 346–372.

112. Bradshaw J. Bradshaw on the family: a revolutionary way of self-discovery / J. Bradshaw. – Pompano Beach, Florida: Health Communications, 1988. – 242 p.

113. Bradshaw J. Healing the shame that binds you / J. Bradshaw. – Deerfi eld Beach, Fla: Health Communications, 2005. – 350 p.

114. Brown S. Likelihood of asking for help in caregivers of women with substance use or co-occurring substance use and mental disorders / S. Brown, D. E. Biegel, E. M. Tracy // Care Management Journals. – 2011. – Vol. 12(3). – P. 94–100.

115. Bulger M. W. Burdens and gratifi cations of caregiving: appraisal of parental care of adults with schizophrenia / M. W. Bulger, A. Wandersman, C. R. Goldman // American Journal of Orthopsychiatry. – 1993. – Vol. 63. – P. 255–265.

116. Burris C. T. Stand by your (exploitive) man: codependency and responses to performance feedback / C. T. Burris // Journal of Social and Clinical Psychology. – 1999. – Vol. 18(3). – P. 277–298.

117. Calderwood A. K. Applying the codependency concept to concerned signifi cant others of problem gamblers: Words of caution / A. K. Calderwood, A. Rajesparam // Journal of Gambling Issues. – 2014. – Vol. 29. – P. 1–16.

118. Calhoun L. G. The foundations of posttraumatic growth: new considerations / L. G. Calhoun, R. G. Tedeschi // Psychological Inquiry. – 2004. – Vol. 15. – P. 93–102.

119. Сaputo K. Volatile substance misuse children and youth: A consideration of theories / K. Caputo // International Journal of the Addictions. – 1993. – Vol. 28(10). – P. 1015–1032.

120. Carson D. K. Stress, strain, and hardiness as predictors of adaptation in farm and ranch families / D. K. Carson, M. Araquistain, B. Ide [et al.] // Journal Child, & Family Studies. – 1994. – Vol. 3(2). – P. 157–174.

121. Cermak T. The myth of narcissus and echo: Co-dependence as the complement of narcissism / T. Cermak // Paper presented at National Consensus Symposium on Children of Alcoholics and Co-dependence (8–9 November, 1991). – Warrenton, Virginia: Kumpfer, K. L, 1991. – P. 11.

122. Cermak T. Diagnosing and treating co-dependence: a guide for professionals who work with chemical dependents, their spouses, and children / T. Cermak. – Minneapolis: Johnson Institute Books, 1986. – 112 p.

123. Cermak T. Interactional Group Therapy with Adult Children of Alcoholics / T. Cermak, S. Brown // International Journal of Group Psychotherapy. – 1982. – Vol. 32(3). – P. 375–389.

124. Chaffi n M. Onset of physical abuse and neglect: psychiatric, substance abuse, and social risk factors from prospective community data / M. Chaffi n, K. Kelleher, J. Hollenberg // Child Abuse & Neglect. – 1996. – Vol. 20(3). – P. 191–203.

125. Chandorkar H. Psychological morbidity of parents of mentally retarded children / H. Chandorkar, P. K. Chakraborty // Indian Journal of Psychiatry. – 2000. – Vol. 42. – P. 271–274.

126. Chandra K. Burden and coping in caregivers of men with alcohol and opioid dependence: MD dissertation / K. Chandra; Postgraduate Institute of Medical Education & Research. – Chandigarh, India, 2004.

127. Chang K. H. Lived experiences of family caregivers of mentally ill relatives / K. H. Chang, S. Horrocks // Journal of Advanced Nursing. – 2006. – Vol. 53(4). – P. 435–443.

128. Chang S. H. A cultural perspective on codependency and its treatment / S. H. Chang // Asia Pacifi c Journal of Counselling and Psychotherapy. – 2012. – Vol. 3(1). – P. 50–60.

129. Chassin L. Longitudinal Study of Children of Alcoholics: predicting young adult substance use disorders, anxiety, and depression / L. Chassin, S. Pitts, C. DeLucia, M. Todd // Journal of Abnormal Psychology. – 1999. – Vol. 108(1). – P. 106–119.

130. Clark R. E. Expenditures of time and money by families of people with severe mental illness and substance use disorders / R. E. Clark, R. E. Drake // Community Mental Health Journal. – 1994. – Vol. 30. – P. 145–163.

131. Coffey J. S. Parenting a child with chronic illness: a metasynthesis / J. S. Coffey // Pediatric Nursing. – 2006. – Vol. 32(1). – P. 51–59.

132. Collins B. G. Reconstruing codependency using self-in-relation theory: A feminist perspective / B. G. Collins // Social Work. – 1993. —Vol. 38(4). – P. 470–476.

133. Corder B. An MMPI study of a group of wives of alcoholics / B. Corder, A. Hendricks, R. Corder // Quarterly Journal of Studies on Alcohol. – 1964. – Vol. 25. – P. 551–554.

134. Cork M. The forgotten children: a study of children with alcoholic parents / M. Cork. – Toronto: Addiction Research Foundation, 1969. – 112 p.

135. Creer C. The Role of Relatives / C. Creer, E. Sturt, T. Wykesin // LongTerm community care: experience in a London Borough / ed. by J. K. Wing. – London: Cambridge University Press, 1982. – P. 29–55. – (Psychological Medicine. Monograph; supplement 2).

136. Crothers, M. Parental antecedents of adult codependency / M. Crothers, L. W. Warren // Journal of Clinical Psychology. – 1996. – Vol. 52(2). – P. 231–239.

137. Cullen J. Codependency: an empirical study from a systemic perspective / J. Cullen, A. Carr // Contemporary Family Therapy. – 1999. – Vol. 21(4). – P. 505–526.

138. Davis D. I. The adaptive consequences of drinking / D. I. Davis, D. Berenson, P. Steinglass, S. Davis // Psychiatry. –1974. – Vol. 37. – P. 209–215.

139. Day B. Alcoholism and the family / B. Day // Marriage and Family Living. – 1961. – Vol. 23. – P. 253–258.

140. Dear G. Blaming the victim: domestic violence and the codependency model / G. E. Dear // International Victimology: selected papers from the 8th international symposium / ed. by C. Sumner [et al.]. – 1996. – P. 285–290. [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.aic.gov.au/media_library/publications/proceedings/27/dear.pdf (дата обращения 10.12.2015).

141. Dear G. E. The Holyoake codependency index: investigation of the factor structure and psychometric properties / G. E. Dear, C. M. Roberts // Psychological Reports. – 2000. – Vol. 87(3). – Part. 1. – P. 991–1002.

142. Demerouti E. The convergent validity of two burnout instruments: a multitrait-multimethod analysis / E. Demerouti, A. B. Bakker, I. Vardakou, A. Kantas // Euro pean Journal of Psychological Assessment. – 2003. – Vol. 18. – P. 296–307.

143. Demerouti E. The job demands resources model of burnout / E. Demerouti, A. B. Bakker, F. Nachreiner, W. B. Schaufeli // Journal of Applied Psychology. – 2001. – Vol. 86. – P. 499–512.

144. Demerouti E. The Oldenburg Burnout Inventory: a good alternative to measure burnout and engagement / E. Demerouti, A. B. Bakker // Handbook of Stress and Burnout in Health Care / ed. by J. Halbesleben. – Portland: Nova Science Publ., 2008. – P. 65–78.

145. DeMyer M. K. Parents and children with autism / M. K. DeMyer. – Washington: V. H. Winston & Sons, 1979. – 277 p.

146. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders: DSM-III-R by American Psychiatric Association Staff. – 3rd ed., revised. – Washington, DC: APA, 1987. – 576 p.

147. Dixon L. Services to families of adults with schizophrenia: from treatment recommendations to dissemination / L. Dixon, A. Lyles, J. Scott, A. Lehman [et al.] // Psychiatry Serv. – 1999. – Vol. 50 (2). – P. 233–238.

148. Downs W. R. Alcoholism as a developing family crisis / W. R. Downs // Fa mily Relations. – 1982. – Vol. 31(1). – P. 5–12.

149. Dumas J. E. Parenting stress, child behavior problems, and dysphoria in pa rents of children with autism, down syndrome, behavior disorders, and normal development / J. E. Dumas, L. C. Wolf, S. N. Fisman, A. Culligan // Exceptionality. – 1991. – Vol. 2. – P. 97–110.

150. Dyck D. G. Predictors of burden and infectious illness in schizophrenia caregivers / D. G. Dyck, R. Short, P. P. Vitaliano // Psychosomatic Medicine. – 1999. – Vol. 61(4). – P. 411–419.

151. Edwards P. Wives of alcoholics: a critical review and analysis / P. Edwards, C. Harvey, P. C. Whitehead // Quarterly Journal of Studies on Alcohol. – 1973. – Vol. 34. – P. 112–132.

152. Esser P. H. Evaluation of family therapy with alcoholics / P. H. Esser // British Journal of Addiction. – 1971. – Vol. 66. – P. 251–256.

153. Essex E. L. Diff erences in coping eff ectiveness and well-being among aging mothers and fathers of adults with mental retardation / E. L. Essex, M. M. Seltzer, M. W. Krauss // American Journal on Mental Retardation. – 1999. – Vol. 104. – P. 545–563.

154. Family resources: the hidden partner in the family therapy / ed. by M. Karpel. – New York: Guilford, 1986. – 479 p.

155. Farmer S. A. Entitlement in codependency: developmental and therapeutic considerations / S. A. Farmer // Journal of Addictive Diseases. – 1999. – Vol. 18(3). – P. 55–68.

156. Finzi-Dottan R. Predictors of stress – related growth in parents of children with ADHD / R. Finzi-Dottan, Y. S. Triwitz, P. Golubchik // Research in Developmental Disabilities. – 2011. – Vol. 32(2). – P. 510–519.

157. Fisman S. A longitudinal study of siblings of children with chronic disabilities / S. Fisman, L. Wolf, D. Ellison, T. Freeman // Canadian Journal of Psychiatry. – 2000. – Vol. 45. – P. 369–375.

158. Fisman S. Risk and protective factors aff ecting the adjustment of siblings of children with chronic disabilities / S. Fisman, L. Wolf, D. Ellison [et al.] // Journal of the American Academy of Child and Adolescent Psychiatry. – 1996. – Vol. 35. – P. 1532–1541.

159. Fox L. A consumer perspective on the family agenda / L. Fox // American Journal Orthopsychiatry. – 1997. – Vol. 67(2). – P. 249–253.

160. Frankenstein W. Asymmetry of infl uence in alcoholic's marital communication: alcohol's eff ects on interaction dominance / W. Frankenstein, P. E. Nathan, R. F. Sullivan, W. M. Hay, K. Cocco // Journal of Marital and Family Therapy. – 1985. – Vol. 11. – P. 399–411.

161. Frankenstein W. Eff ects of intoxication on alcoholics' marital communication and problem solving / W. Frankenstein, W. M. Hay, P. E. Nathan // Journal Studies on Alcohol. – 1985. – Vol. 46. – P. 1–6.

162. Franks D. D. Economic contribution of families caring for persons with severe and persistent mental illness / D. D. Franks // Administration and Policy in Mental Health. – 1990. – Vol. 18. – P. 9–18.

163. Freudenberger H. J. Staff burnout / H. J. Freudenberger // Journal of Social Issues. – 1974. – Vol. 30. – P. 159–165.

164. Frude N. Understanding family problems: a psychological approach / N. Frude. – Chichester: John Wiley, 1992. – 428 p.

165. Fuller J. A. Family stressors as predictors of codependency / J. A. Fuller, R. M. Warner // Genetic, Social, and General Psychology Monographs. – 2000. – Vol. 126(1). – P. 5–22.

166. Futterman S. Personality trends in wives of alcoholics / S. Futterman // Journal of Psychiatric Social Work. – 1953. – Vol. 23. – P. 37–41.

167. Gallagher S. K. Living with the mentally ill: eff ects on the health and functioning of other household members / S. K. Gallagher, D. Mechanic // Social Science & Medicine. – 1996. – Vol. 42(12). – P. 1691–1701.

168. Gamache G. Emotional responses to the mental illness of a relative: an exploratory analysis of social support systems and their buff ering eff ects / G. Gamache, G. Fisher, R. Tessler // Paper presented at the 86-th Annual Meeting of the American Sociological Association, Cincinnati, Ohio (August 23–27, 1991).

169. Gavidia-Payne S. Family predictors of maternal and paternal involvement in programs for young children with disabilities / S. Gavidia-Payne, Z. Stoneman // Child Development. – 1997. – Vol. 68. – P. 701–717.

170. Gibbons J. S. Schizophrenic patients and their families: a survey in a psychiatric service based on a DGH unit / J. S. Gibbons, S. H. Horn, J. M. Powell, J. L. Gibbons // British Journal of Psychiatry. – 1984. – Vol. 144. – P. 70–77.

171. Goble L. A. The impact of a child's chronic illness on fathers. Issues / L. A. Goble // Comprehensive Pediatric Nursing. – 2004. – Vol. 27(3). – P. 153–162.

172. Goldstein M. J. Editor's notes / M. J. Goldstein // New developments in interventions with families of schizophrenics / ed. by M. J. Goldstein. – San Francisco: Jossey-Bass, 1981. – P. 5–13.

173. Golembiewski R. T. Phases of burnout in diagnosis and intervention / R. T. Golembiewski, W. Boss // Research in Organizational Change and Development. – 1992. – Vol. 6. – P. 115–152.

174. Golembiewski R. T. Phases of burnout: developments in concepts and applications / R. T. Golembiewski, R. F. Munzenrider. – New York: Praeger, 1988. – 292 p.

175. González-Torres M. A. Stigma and discrimination towards people with schizophrenia and their family members: a qualitative study with focus groups / M. A. González-Torres, R. Oraa, M. Arístegui, A. Fernández-Rivas [et al.] // Social Psychiatry and Psychiatric Epidemiology. – 2007. – Vol. 42 (1). – P. 1423.

176. Gorman J. M. Delay in seeking help and onset of crises among Al-Anon wives / J. M. Gorman, J. F. Rooney // American Journal Drug and Alcohol Abuse. – 1979. – Vol. 6. – P. 223–233.

177. Gotham H. J. Do codependent traits involve more than basic dimensions of personality and psychopathology? / H. J. Gotham, K. J. Sher // Journal of Studies on Alcohol. – 1996. – Vol. 57(1). – P. 34–39.

178. Granello D. H. Reconceptualizing codependency in women: A sense of connectedness, not pathology / D. H. Granello, P. M. Beamish // Journal of Mental Health Counseling. – 1998. – Vol. 20(4). – P. 344–358.

179. Greenberg J. S. Contributions of persons with serious mental illness to their families / J. S. Greenberg, J. R. Greenley, P. Benedict // Hospital and Community Psychiatry. – 1994. – Vol. 45. – P. 475–480.

180. Grella C. E. Families of the seriously mentally ill and their satisfaction with services / C. E. Grella, O. Grusky // Hospital and Community Psychiatry. – 1989. – Vol. 40. – P. 831–835.

181. Gupta A. Positive perceptions in parents of children wiyh disabilities / A. Gupta, N. Singhal // Asia Pacifi c Disability Rehabilitation Journal. – 2004. – Vol. 15(1). – P. 22–35.

182. Haaken J. From Al-Anon to ACOA: codependence and the reconstruction of caregiving / J. Haaken // Signs: Journal of Women in Culture and Society. – 1993. – Vol. 18(2). – P. 321–345.

183. Hadryś T. Mental disorder in Polish families: is diagnosis a predictor of caregiver's burden? / T. Hadryś, T. Adamowski, A. Kiejna // Soc. Psychiatry Psychiatr. Epidemiol. – 2011. – Vol. 46(5). – P. 363–372.

184. Harris S. L. Siblings of children with autism: a guide for families / S. L. Harris. – Bethesda, MD: Woodbine House, 1994. – 127 p.

185. Hastings R. P. Systems analysis of stress and positive perceptions in mothers and fathers of pre-school children with autism / R. P. Hastings, H. Kovshoff, N. J. Ward [et al.] // Journal of Autism and Developmental Disorders. – 2005. – Vol. 35(5). – P. 635–644.

186. Hastings R. P. Behavioural adjustment of siblings of children with autism / R. P. Hastings // Journal of Autism and Developmental Disorders. – 2003. – Vol. 33. – P. 99–104.

187. Hastings R. P. Positive Perceptions in Families of Children with Developmental Disabilities / R. P. Hastings, H. M. Taunt // American Journal on Mental Retardation. – 2002. – Vol. 107. – P. 116–127.

188. Hatfield A. B. What families want of family therapists / A. B. Hatfield // Fa mily therapy of schizophrenia / ed. by W. R. McFarlane. – New York-: Guilford, 1982. – P. 41–65.

189. Hill R. Families under stress: adjustment to the crisis of war separation and reunion / R. Hill. – New York: Harper & Brothers,1949. – 443 p.

190. Hill R. Generic features of families under stress / R. Hill // Social Casework. – 1958. – Vol. 49. – P. 139–150.

191. Hill S. A. Managing sickle cell disease in low-income families / S. A. Hill. – Philadelphia, PA: Temple University Press, 1994. – 240 p.

192. Hoenig J. The Schizophrenic Patient in the Community and His Eff ect on the Household / J. Hoenig, M. W. Hamilton // International Journal of Psychiatry. – 1966. – Vol. 12. – P. 165–176.

193. Hoff L. A. Threats to health status and self-image / L. A. Hoff // People in Crisis: Understanding and Helping. – 5th ed. / ed. by L. A. Hoff. – San Francisco, CA: Jossey-Bass Publ., 2001. – P. 351–396.

194. Holden D. E. How families evaluate mental health professionals, resources, and eff ects of illness / D. E. Holden, R. R. J. Lewine // Schizophrenia Bulletin. – 1982. – Vol. 8. – P. 626–633.

195. Hou S. Y. Exploring the burden of the primary family caregivers of schizophrenia patients in Taiwan / S. Y. Hou, C. L. Ke, Y. C. Su et al. // Psychiatry Clin. Neurosci. – 2008. – Vol. 62(5). – P. 508–514.

196. Howlin P. Living with impairment: the eff ects on children of having an autistic sibling / P. Howlin // Child: Care, Health and Development. – 1988. – Vol. 14. – P. 395–408.

197. Hudson C. R. Social adjustment of family members and signifi cant others (FSOs) of drug users / C. R. Hudson, K. C. Kirby, M. L. Firely [et al.] // Journal Subst. Abuse Treat. – 2002. – Vol. 23(3). – P. 171–181.

198. Hughes-Hammer C. Depression and codependency in women / C. Hughes-Hummer, D. S. Martsolf, R. A. Zeller // Archives of Psychiatric Nursing. – 1998. – Vol. 12(6). – P. 326–334.

199. Hurcom C. The family and alcohol: eff ects of excessive drinking and conceptualization of spouses over recent decades / C. Hurcom, A. Copello, J. Orford // Substance Use & Misuse. – 2000. – Vol. 35(4). – P. 473–502.

200. InclanJ. Cross-cultural perspectives and codependence: The case of poor Hispanics / J. Inclan, M. Hernandez // American Journal of Orthopsychiatry. – 1992. – Vol. 62. – P. 245–255.

201. Jackson J. The adjustment of the family to the crisis of alcoholism / J. Jackson // Quarterly Journal of Studies on Alcohol. – 1954. – Vol. 15. – P. 562–586.

202. Jacob T. Communication styles of alcoholic and nonalcoholic families when drinking or not drinking / T. Jacob, D. Ritchey, J. F. Cvitkovic, H. T. Blane // Journal Studies on Alcohol. – 1981. – Vol. 42. – P. 466–482.

203. Jacob T. Psychosocial functioning in children of alcoholic fathers, depressed fathers and control fathers / T. Jacob, K. E. Leonard // Journal of Studies on Alcohol. – 1986. – Vol. 47. – P. 373–380.

204. Jerrett M. Parent's experience of coming to know the care of a chronically ill child / M. Jerrett // Journal of Advanced Nursing. – 1994. – Vol. 19. – P. 1050–1056.

205. Johnson J. L. Children of substance abusers: overview of research findings / J. L. Johnson, M. Left // Pediatrics. – 1999. – Vol. 103(5). – P. 421–428.

206. Joseph S. Growth following adversity: theoretical perspectives and implications for clinical practice / S. Joseph, P. A. Linley // Clinical Psychology Review. – 2006. – Vol. 26. – P. 1041–1053.

207. Joseph S. Psychological assessment of growth following adversity: a review / S. Joseph, P. A. Linley // Trauma, Recovery, and Growth: Positive Psychological Perspectives on Posttraumatic Stress. – New York: John Wiley & Sons, 2008. – P. 21–36.

208. Кalashian M. M. Working with the wives of alcoholics in an outpatient clinic setting / M. M. Кalashian // Marriage and Family. – 1959. – Vol. 21. – P. 130–133.

209. Karpman S. Options / S. Karpman // Transactional Analysis Journal. – 1971. – Vol. 1(1). – P. 79–87.

210. Kasari C. Linking parental perceptions to interactions in young children with autism / C. Kasari, M. Sigman // Journal of Autism and Developmental Disorders. – 1997. – Vol. 27. – P. 39–57.

211. Katz S. Fathers of children with chronic illness: do they differ from fathers of healthy children? / S. Katz, T. Krulik // Journal Family Nursing. – 1999. – Vol. 5(3). – P. 292–315.

212. Kiehl E. M. Adaptation and resiliency in Swedish families / E. M. Kiehl, D. K. Carson, A. K. Dykes // Scandinavian Journal Caring Sciences. – 2007. – Vol. 21(3). – P. 329–337.

213. King L. A. Reconstructing life goals after the birth of a child with Down syndrome: fi nding happiness and growing / L. A. King, C. Patterson // International Journal of Rehabilitation & Health. – 2000. – Vol. 5. – P. 17–30.

214. Kirby K. C. The signifi cant other checklist: Measuring the problems expe rienced by family members of drug users / K. C. Kirby, K. L. Du gosh, L. A. Benishek, V. M. Harrington // Addictive Behaviors. – 2005. – Vol. 30. – P. 29–47.

215. Klink J. J. L. van der. Dutch practice guidelines for managing adjustment disorders in occupational and primary health care / J. J. L. van der Klink, F. J. H. van Dijk // Scandinavian Journal of Work Environment and Health. – 2003. – Vol. 29. – P. 478–487.

216. Kobasa S. The hardy personality: toward a social psychology of stress and health / S. Kobasa // Social psychology of health and illness / ed. by G. Saunders, J. Suls. – Hillsdale, N J: Lawrence Erlbaum, 1982. – P. 3–32.

217. Koegel R. L. Stress profi les for mothers and fathers of children with autism / R. L. Koegel, L. Schreibman, L. M. Loos // Psychological Reports. – 1992. – Vol. 71. – P. 1272–1274.

218. Kogan K. L. Personality disturbance in wives of alcoholics / K. L. Kogan, W. E. Fordyce, J. L. Jackson // Quarterly Journal of Studies on Alcohol. – 1963. – Vol. 24. – P. 227–238.

219. Kogan K. L. Stress, personality and emotional disturbance in wives of alcoholics. / K. L. Kogan, J. L. Jackson // Quarterly Journal of Studies on Alcohol. – 1965. – Vol. 26. – P. 486–495.

220. Konstantareas M. M. Mothers' and fathers' self-report of involvement with autistic, mentally delayed, and normal children / M. M. Konstantareas, S. Homatidis // Journal of Marriage and the Family. – 1992. – Vol. 54. – P. 153–164.

221. Kreisman D. E. Rejecting the patient: preliminary validation of a selfreport scale / D. E. Kreisman, S. J. Simmens, V. D. Joy // Schizophrenia Bulletin. – 1987. – Vol. 13(5). – P. 220–222.

222. Kristensen T. S. The Copenhagen burnout inventory: a new tool for the assessment of burnout / T. S. Kristensen, M. Borritz, E. Villadsen, K. B. Christensen // Work & Stress. – 2005. – Vol. 19. – P. 192–207.

223. Kwon S – Y. Codependence and interdependence: Cross-cultural reappraisal of boundaries and relationality / S-Y. Kwon // Pastoral Psychology. – 2001. – Vol. 50. – P. 39–52.

224. Leavey G. First-onset psychotic illness: patients' and relatives' satisfaction with services / G. Leavey, M. King, E. Cole, A. Hoar et al. // British Jourmal Psychiatry. – 1997. – Vol. 170(1). – P. 53–57.

225. Lee B. K. Where Codependency Takes Us: A Commentary / B. K. Lee // Journal of Gambling Issues. – 2014. – Vol. 29. – P. 1–5.

226. Lefley H. P. Aging parents as caregivers of mentally ill adult children: an emerging social problem / H. P. Lefley // Hospital & Community Psychiatry. – 1987. – Vol. 38. – P. 1063–1070.

227. Lefley H. P. Etiological and prevention views of clinicians with mentally ill relatives / H. P. Lefley // American Journal of Orthopsychiatry. – 1985. – Vol. 55. – P. 363–370.

228. Lefley H. P. Family burden and family stigma in major mental illness / H. P. Lefley // American Psychologist. – 1989. – Vol. 44. – P. 556–560.

229. Leiter M. P. Consistency of the burnout construct across occupations / M. P. Leiter, W. B. Schaufeli // Anxiety, Stress and Coping. – 1996. – Vol. 9. – P. 229–243.

230. Levy K. N. Attachment theory and psychoanalysis: further diff erentiation within insecure attachment patterns / K. N. Levy, S. J. Blatt // Psychoanalytic Inquiry. – 1999. – Vol. 19. – P. 541–575.

231. Liddle H. A. Adolescent substance abuse: multidimensional family therapy in action / H. A. Liddle, G. A. Dakof, G. Diamond // Family Therapy of Drug and Alcohol Abuse / ed. by E. Kaufman, P. Kaufmann. – 2d ed. – Boston: Allyn and Bacon, 1992. – P. 120–171.

232. Liepman M. R. Using family infl uence to motivate alcoholics to enter treatment: the Johnson Institute Intervention Approach / M. R. Liepman // Marital and Family Therapy in Alcoholism Treatment / ed. by T. J. O'Farrell. – New York: Guilford, 1993. – P. 54–77.

233. Liepman M. R. An ecological approach for motivating women to accept treatment for chemical dependency / M. R. Liepman, B. Wolper, J. Vazquez // Treatment Services for Drug Dependent Women / B. G. Reed, J. Mondanaro, G. M. Beschner. – Rockville, MD: NIDA Publ., 1982. – Vol. II. – P. 11821219.

234. Liepman M. R. Family behavior loop mapping: a technique to analyze the grip addictive disorders have on families and to help them recover / M. R. Liepman, R. Flachier, R. S. Tareen // Alcoholism Treatment Quarterly. – 2008. – Vol. 26. – P. 59–80.

235. Liepman M. R. The use of family behavior loop mapping for substance abuse / M. R. Liepman, L. Y. Silvia, T. D. Nirenberg // Family Relations. – 1989. – Vol. 38(3). – P. 282–287.

236. Lindley N. R. Codependency: predictors and psychometric issues / N. R. Lindley, P. J. Giordano, E. D. Hammer // Journal of Clinical Psycho logy. – 1999. – Vol. 55(1). – P. 59–64.

237. Lindstrom C. Increased prevalence of burnout symptoms in parents of chronically ill children / C. Lindstrom, J. Aman, A. L. Norberg // Acta Paediatrica. – 2010. – Vol. 99. – P. 427–431.

238. Linley P. A. Positive change following trauma and adversity: a review / P. A. Linley, S. Joseph // Journal of Traumatic Stress. – 2004. – Vol. 17. – P. 11–21.

239. Littrell J. L. Understanding and Treating Alcoholism: Volume I: An Empirically Based Clinician's Handbook for the Treatment of Alcoholism / J. L. Littrell. – UK: Psychology Press, 2014. – 408 p.

240. Longo C. J. Financial and family burden associated with cancer treatment in Ontario, Canada / C. J. Longo, M. Fitch, R. D. Deber, A. P. Williams // Support Care Cancer. – 2006. – Vol. 14. – P. 1077–1085.

241. Luthar S. Multiple jeopardy: risk and protective factors among addicted mothers' off spring / S. Luthar, G. Cushing, K. R. Merikangas, B. J. Rounsaville // Development & Psychopathology. – 1998. – Vol. 10(1). – P. 117–136.

242. MacNish R. Anatomy of Drunkenness / R. MacNish. – New York: William Pearson & Co, 1835. – 270 p.

243. Magaña S. M. The health and well-being of black mothers who care for their adult children with schizophrenia / S. M. Magaña, J. S. Greenberg, M. M. Seltzer // Psychiatry Serv. – 2004. – Vol. 55(6). – P. 711–713.

244. Magliano L. Family burden in long-term diseases: a comparative study in schizophrenia vs. physical disorders / L. Magliano, A. Fiorillo, C. De Rosa [et al.] // Soc. Sci. Med. – 2005. – Vol. 61(2). – P. 313–322.

245. Mahler M. On child psychosis and schizophrenia: autistic and symbiotic infantile psychoses / M. Mahler // Psychoanalytic Study of the Child. – 1952. – Vol. 7. – P. 286–305.

246. Mancuso F. M. Codependency in nursing students: recognition and modifi cation of behavioral characteristics / F. M. Mancuso // Nursing Connections. – 1998. —Vol. 11(3). – P. 55–60.

247. Martsolf D. S. Codependency and related health variables / D. S. Martsolf, C. A. Sedlak, M. O. Doheny // Archives of Psychiatric Nursing. – 2000. – Vol. 14(3). – P. 150–158.

248. Maslach Burnout Inventory – Test Manual / ed. by C. Maslach, S. E. Jackson, M. P. Leiter. – 3rd ed. – Palo Alto, CA: Consulting Psychologists Press, 1996. – 52 p.

249. Maslach C. Burned-out / C. Maslach // Human Behavior. – 1976. – Vol. 9. – P. 16–22.

250. Maslach C. The measurement of experienced burnout / C. Maslach, S. E. Jackson // Journal of Occupational Behavior. –1981. – Vol. 2. – P. 99–113.

251. McAndrew I. Children with a handicap and their families / I. McAndrew // Child: Care, Health, and Development. – 1976. – Vol. 2. – P. 213–237.

252. McCrady B. S. Theoretical bases of family approaches to substance abuse treatment / B. S. McCrady, E. E. Epstein // Treating Substance Abuse: Theory and Technique / ed. by F. Rotgers, D. S. Keller. – New York: Guilford Press, 1996. – P. 117–142.

253. McCubbin H. I. Family coping with chronic illness: the case of cerebral palsy / H. I. McCubbin, R. S. Nevin, A. E. Cauble [et al.] // Family stress, coping, and social support / ed. by H. I. McCubbin, A. E. Cauble, & J. M. Patterson. – Springfi eld, IL: Charles C. Thomas, 1982. – P. 169–188.

254. McCubbin H. I. Family adaptation to crisis / H. I. McCubbin, J. M. Patterson // Family Stress, Coping, and Social Support / ed. by H. I. McCubbin, A. E. Cauble, J. M. Patterson. – Springfi eld, IL: Ch. C. Thomas, 1982. – P. 26–47.

255. McCubbin H. I. Family hardiness index / H. I. McCubbin, M. A. McCubbin, A. Thompson // Family Assessment Inventories for Research and Practice / ed. by H. I. McCubbin, A. Thompson. – Madison, WI: University of Wisconsin, 1986. – P. 125–129.

256. McCubbin H. I. Family stress and adaptation to crises: a double ABCX model of family behavior / H. I. McCubbin, J. M. Patterson // Family studies review yearbook / ed. by D. H. Olson, R. C. Miller. – Beverly Hills, CA: Sage, 1983. – Vol. 1. – P. 87–106.

257. McCubbin M. A. Families coping with illness: the resiliency model of family stress adjustment and adaptation / M. A. McCubbin, H. I. McCubbin // Families, Health & Illness: Perspectives on Coping and Intervention / eds. by C. Danielson, B. Hamel-Bissell, Р. Winstead-Fry. – St. Louis, MO: Mosby, 1993. – P. 21–64.

258. McCubbin M. A. Family strengths in the care of handicapped children: targets for intervention / M. A. McCubbin, Tina S. T. Huang // Family Relations. – 1989. – Vol. 38(4). – P. 436–443.

259. McCubbin M. A. Family stress theory and assessment: the resiliency model of family stress adjustment and adaptation / M. A. McCubbin, H. I. McCubbin // Family Assessment Inventories for Research and Practice. – 2rd ed. / ed. by H. I. McCubbin, A. Thompson. – Madison: University of Wisconsin, 1991. – P. 3–31.

260. McCubbin M. A. Family stress theory and assessment: the T-double ABCX Model of family adjustment and adaptation / M. A. McCubbin, H. I. McCubbin // Family Assessment Inventories for Research and Practice / ed. by H. I. McCubbin, A. Thompson. – Madison: University of Wisconsin, 1987. – P. 3–32.

261. McCubbin M. A. Family stress, resources, and family types: chronic illness in children / M. A. McCubbin // Family Relations. – 1988. – Vol. 37(2). – P. 203–210.

262. McCubbin M. A. Family systems assessment / M. A. McCubbin, H. I. McCubbin // Handbook of Child Health Assessment: Biopsychosocial Perspectives / ed. by P. Karoly. – New York: Wiley, 1988. – P. 227–261.

263. McCubbin M. A. Theoretical orientations to family stress and coping / M. A. McCubbin, H. I. McCubbin // Treating Stress in Families / ed. by C. Figley. – New York: Brunner/Mazel, 1989. – P. 3–43.

264. McGrath P. Including the fathers' perspective in holistic care. Part I: Findings on the fathers' experiences with childhood acute lymphoblastic leukemia / P. McGrath, N. Huff // Aust. Journal Holistic. Nursing. – 2003. – Vol. 10(1). – P. 4–12.

265. McKearn J. Post-traumatic stress disorder: implications for the treatment of family members of alcoholics / J. McKearn // Alcoholism Treatment Quarterly. – 1988. – Vol. 5. – P. 141–144.

266. Measelle J. R. A prospective test of the negative aff ect model of substance abuse: moderating eff ects of social support / J. R. Measelle, E. Stice, D. W. Sprin ger // Psychology of Addictive Behaviors. – 2006. – Vol. 20. – P. 225–233.

267. Meyer D. F. Codependency as a mediator between stressful events and eating disorders / D. F. Meyer // Journal of Clinical Psychology. – 1997. – Vol. 53(2). – P. 1107–1116.

268. Milgram N. A. Parenting stress in raising autistic children / N. A. Milgram, M. Atzil // Journal of Autism and Developmental Disorders. – 1988. – Vol. 18. – P. 415–424.

269. Minuchin S. Families and Family Therapy / S. Minuchin. – Cambridge: Tavistok Publ., 1974. – 268 p.

270. Moos R. H. The process of recovery from alcoholism: II comparing spou ses of alcoholic patients and matched community controls / R. H. Moos, J. W. Finney, W. Camble // Journal of Studies on Alcohol. – 1982. – Vol. 43. – P. 888–909.

271. Morgan O. J. Family interventions in substance abuse: current best practices / O. J. Morgan, C. H. Litzke. – Routledge, 2012. – 240 p.

272. Nardi P. M. Children of alcoholics: a role-theoretical perspective / P. M. Nardi // Journal of Social Psychology. – 1981. – Vol. 115. – P. 237–245.

273. Nebhinani N. Family burden in injecting versus noninjecting opioid users / N. Nebhinani, B. N. Anil, S. K. Mattoo, D. Basu // Industrial Psychiatry Journal. – 2013. – Vol. 22(2). – P. 138–142.

274. Noh S. Living with psychiatric patients: implications for the mental health of family members / S. Noh, R. J. Turner // Social Science & Medicine. – 1987. – Vol. 25(3). – P. 263–272.

275. Norberg A. L. Burnout in mothers and fathers of children surviving brain tumour / A. L. Norberg // Journal of Clinical Psychology in Medical Settings. – 2007. – Vol. 14(2). – P. 130–137.

276. Norwood R. Women who love too much / R. Norwood. – London: Penguin Publ., 1985. – 276 p.

277. O'Farrell T. J. Expressed emotion and relapse in alcoholic patients / T. J. O'Farrell, J. Hooley, W. Fals – Stewart, H. S. G. Cutter // Journal of Consulting and Clinical Psychology. – 1998. – Vol. 66. – P. 744–752.

278. Olshansky S. Chronic sorrow: a response to having a mentally defective child / S. Olshansky // Social Casework. – 1962. – Vol. 43. – P. 190–193.

279. Orford J. Coping behavior used by investigation of alcoholics / J. Orford, S. Guthrie // A Preliminary Investigation Alcohol and Smoking Behaviour / eds. by M. A. H. Edwards, D. Rusell. – Westmead, Hants: Saxon House, 1976. – P. 199–213.

280. Orford J. Family members aff ected by a close relative's addiction: the stressstrain-coping-support model / J. Orford, A. Copello, R. Velleman, L. Templeton // Drugs: Education, Prevention and Policy. – 2010a. – Vol. 17 (suppl. 1). – P. 36–43.

281. Orford J. Stresses and strains for family members living with drinking or drug problems in England and Mexico / J. Orford, G. Natera, J. Davies [et al.] // Salud Mental. – 1998. – Vol. 21. – P. 1–13.

282. Orford J. The experiences of aff ected family members: a summary of two decades of qualitative research / J. Orford, R. Velleman, A. Copello [et al.] // Drugs: Education, Prevention and Policy. – 2010b. – Vol. 17 (suppl. 1). – P. 44–62.

283. Paolino T. J. The Alcoholic Marriage: alternative perspectives / T. J. Paolino, B. S. McCardy. – New York: Grune&Stratton, 1977. – 211 p.

284. Pariante C. M. Family burden in relatives of schizophrenics and of people with mental retardation: a comparative study / C. M. Pariante, B. Carpiniello // European Psychiatry. – 1996. – Vol. 11. – P. 381–385.

285. Park C. L. Introduction to the special section: growth following highly stressful life events current status and future directions / C. L. Park, V. S. Helgeson // Journal of Consulting and Clinical Psychology. – 2006. – Vol. 74. – P. 791–796.

286. Patterson J. M. A family stress model: the family adjustment and adaptation response / J. M. Patterson // Family Systems in Medicine / ed. by C. Ramsey. – New York: Guilford Press, 1989. – P. 95–118.

287. Patterson J. M. Families experiencing stress: the family adjustment and adaptation response model / J. M. Patterson // Family Systems Medicine. – 1988. – Vol. 6(2). – P. 202–237.

288. Patterson J. M. Family resilience to the challenge of a child's disability / J. M. Patterson // Pediatric Annals. – 1991. – Vol. 20. – P. 491–499.

289. Patterson J. M. The impact of chronic illness on families: a family perspective / J. M. Patterson, A. W. Garwick // Annals of Behavioral Medicine. – 1994. – Vol. 16(2). – P. 131–142.

290. Patterson J. M. Understanding family resilience / J. M. Patterson // Journal Clinical Psychol. – 2002. – Vol. 58(3). – P. 233–246.

291. Peabody R. The Common Sense of Drinking / R. Peabody. – Boston: Little, Brown, & Co., 1931. – 191 p.

292. Pilowsky D. J. Resilient children of injection drug users / D. J. Pilowsky, P. A. Zybert, D. Vlahov // Journal of American Academy of Child and Adolescent Psychiatry. – 2004. – Vol. 43(11). – P. 1372–1379.

293. Pines A. M. Couple Burnout / A. M. Pines. – New York; London: Routledge, 1996. – 277 p.

294. Pines A. M. Burnout / A. M. Pines // Handbook of Stress / ed. by L. Goldberger, S. Breznitz. – 2nd ed. – New York: The Free Press, 1993. – P. 386–403.

295. Pines A. M. Burnout: from tedium to personal growth / A. M. Pines, E. Aronson, D. Kafry. – New York: Free Press, 1981. – 229 p.

296. Pines A. M. Career Burnout: causes and cures / A. M. Pines, E. Aronson. – New York: Free Press. – 1988. – 257 p.

297. Pines A. M. Keeping the spark alive: preventing burnout in love and marriage / A. M. Pines. – New York: St. Martin Press, 1988. – 291 p.

298. Platt S. The Social Behaviour Assessment Schedule (SBAS): rationale, contents, scoring and reliability of a new interview schedule / S. Platt, A. Weyman, S. Hirsch, S. Hewitt // Social Psychiatry. – 1980. – Vol. 15. – P. 43–55.

299. Powers R. Aggression and violence in the family / R. Powers // Violent Transactions / ed. by A. Campbell, J. Gibbs. – Oxford: Blackwell, 1986. – P. 225–247.

300. Pulice R. T. A qualitative approach to assessing the eff ects of system change on consumers, families, and providers / R. T. Pulice, L. A. L. McCormick, M. Dewees // Psychiatric Services. – 1995. – Vol. 46(6). – P. 575–579.

301. Rangaswami K. Parental attitude towards mentally retarded children / K. Rangaswami // Indian Journal of Clinical Psychology. – 1995. – Vol. 22. – P. 20–23.

302. Reilly D. M. Drug-abusing families: intrafamilial dynamics and brief triphasic treatment / D. M. Reilly // Family Therapy of Drug and Alcohol Abuse. – 2d ed. / еd. by E. Kaufman, P. Kaufmann. – Boston: Allyn & Bacon, 1992. – P. 105–119.

303. Rhodes J. Diff erences in character roles between adolescents from alcoholic and non-alcoholic families: unpublished diss. / Arizona State University (ASU). – Tempe, Arizona, U.S, 1984.

304. Richardsen A. M. The Maslach Burnout Inventory: factorial validity and consistency across occupational groups in Norway / A. M. Richardsen, M. Martinussen // Journal of Occupational and Organizational Psychology. – 2004. – Vol. 77. – P. 1–20.

305. Ricketson S. C. The Dilemma of Love: Healing co-dependent relationships at diff erent stages of life / S. C. Ricketson. – Pompano Beach, Fla.: Health Communications, 1989. – 202 p.

306. Rose L. E. Mastery, burden, and areas of concern among family caregivers of mentally ill persons / L. E. Rose, R. K. Mallinson, L. D. Gerson // Archives of Psychiatric Nursing. – 2006. – Vol. 20(1). – P. 41–51.

307. Rothberg N. M. The alcoholic spouse and the dynamics of co-dependency / N. M. Rothberg // Alcoholism Treatment Quarterly. – 1986. – Vol. 3(1). – P. 73–86.

308. Russell P. S. S. Family intervention for intellectually disabled children: randomized controlled trial / P. S. S. Russell, J. K. A. John, J. L. Lakshmanan // British Journal of Psychiatry. – 1999. – Vol. 174. – P. 254–258.

309. Salmon R. The causes of heroin addiction: A review of the literature. Part 2 / R. Salmon, S. Salmon // International Journal Addiction. – 1977. – Vol. 12(7). – P. 937–951.

310. Sanders J. L. Family stress and adjustment as perceived by parents of children with autism or Down syndrome: implications for intervention / J. L. Sanders, S. B. Morgan // Child and Family Behavior Therapy. – 1997. – Vol. 19. – P. 15–32.

311. Satir V. Conjoint Family Therapy. – 3rd ed. / V. Satir. – Palo Alto, CA: Science and Behavior Books. 1983a. – 289 p.

312. Satir V. Peoplemaking / V. Satir. – Palo Alto, CA: Science and Behavior Books, 1972. – 304 p.

313. Satir V. Satir step by step: A guide to creating change in families / V. Satir, M. Baldwin. – Palo Alto, CA: Science and Behavior Books, 1983b. – 282 p.

314. Schaef A. W. Co-Dependence: missunderstood and mistreated / A. W. Schaef. – San Francisco: Harper & Row, 1986. – 107 p.

315. Schaef A. W. Women's reality: an emerging female system in a white male society / A. W. Schaef. – Minneapolis: Winston, 1986. – 169 p.

316. Schaufeli W. B. Maslach Burnout Inventory-General Survey / W. B. Schaufeli, M. P. Leiter, C. Maslach, S. E. Jackson // Maslach Burnout Inventory – Test Manual / ed. by C. Maslach, S. E. Jackson, M. P. Leiter. – 3rd ed. – Palo Alto, CA: Consul. Psychol. Press, 1996. – P. 19–26.

317. Schaufeli W. B. The measurement of engagement and burnout: a two sample confi rmatory factor analytic approach / W. B. Schaufeli, M. Salanova, V. González-Romá, A. B. Bakker // Journal of Happiness Studies. – 2002. – Vol. 3. – P. 71–92.

318. Schaufeli W. B. Burnout: 35 years of research and practice / W. B. Schaufeli, M. P. Leiter, C. Maslach // Career Development International. – 2009. – Vol. 14(3). – P. 204–220.

319. Schaufeli W. B. Job demands, job resources and their relationship with burnout and engagement: a multi-sample study / W. B. Schaufeli, A. B. Bakker // Journal of Organizational Behavior. – 2004. – Vol. 25. – P. 293–315.

320. Schaufeli W. B. The balance of give and take: toward a social exchange model of burnout / W. B. Schaufeli // The International Review of Social Psycho logy. – 2006. – Vol. 19. – P. 87–131.

321. Schaufeli W. B. Werk en welbevinden: naar een positieve benadering in de arbeids-en gezondheidspsychologie [Work and well-being. Towards a positive approach in occupational health psychology] / W. B. Schaufeli, A. B. Bakker // Gedrag & Organisatie. – 2001. – Vol. 14. – P. 229–253.

322. Schene A. H. Objective and subjective dimensions of family burden / A. N. Schene // Social Psychiatry and Psуchiatric Epidemiology. – 1990. – Vol. 25 (6). – P. 289–297.

323. Schroeder D. Is there a relationship between self-esteem and drug use? / D. Schroeder // Journal Drug Issues. – 1993. – Vol. 23(4). – P. 645–665.

324. Schulz R. Psychiatric and physical morbidity eff ects of caregiving / R. Schulz, P. Visintainer, G. M.Williamson // Journal of Gerontology. – 1990. – Vol. 45(5). – P. 181–191.

325. Schutte N. The factorial validity of the Maslach Burnout Inventory – General Survey (MBI-GS) across occupational groups and nations / N. Schutte, S. Toppinen, R. Kalimo, W. Schaufeli // Journal of Occupational and Organizational Psychology. – 2000. – Vol. 73. – P. 53–67.

326. Scorgie K Transformational outcomes associated with parenting children, who have disabilities / K. Scorgie, D. Sobsey // Mental Retardation. – 2000. – Vol. 38. – P. 195–206.

327. Seltzer M. Life course impacts of parenting a child with a disability / M. Seltzer, J. Greenberg, F. Floyd, Y. Pettee [et al.] // Am Journal Ment Retard. – 2001. – Vol. 106(3). – P. 265–286.

328. Sher K. L. Characteristics of children of alcoholics: putative risk factors, substance use and abuse and psychopathology / K. L. Sher, K. S. Walitzer, P. K. Wood, E. E. Brent // Journal of Abnormal Psychology. – 1991. – Vol. 100. – P. 427–448.

329. Sher K. J. Children of alcoholics: a critical appraisal of theory and research / Kenneth J. Sher. – Chicago: University of Chicago Press, 1991. – 226 p.

330. Shirom A. Burnout and health: current knowledge and future research directions / A. Shirom, S. Melamed, S. Toker et al. // International Review of Industrial and Organizational Psychology. – 2005. – Vol. 20. – P. 269–279.

331. Shirom A. Burnout in work organizations / A. Shirom // International Review of Industrial and Organizational Psychology / ed. by C. L. Cooper, I. Robertson. – New York: Wiley, 1989. – P. 25–48.

332. Shirom A. Does burnout aff ect physical health? A review of the evidence / A. Shirom, S. Melamed // Research Companion to Organizational Health Psychology / ed. by A. Shirom, A. S. G. Antoniou, C. L. Cooper. – Cheltenham, UK: Edward Elgar, 2005. – P. 599–622.

333. Shoham V. Symptom-system fi t in couples: emotion regulation when one or both partners smoke / V. Shoham, E. A. Butler, M. J. Rohrbaugh, S. E. Trost // Journal of Abnormal Psychology. – 2007. – Vol. 116(4). – P. 848–853.

334. Shyangwa P. M. Family burden in opioid dependence syndrome in tertiary care centre / P. M. Shyangwa, B. M. Tripathi, R. Lal // Journal of Nepal Medical Association. – 2008. – Vol. 47, № 3(171). – P. 113–119.

335. Sidell N. L. Adult adjustment to chronic illness: a review of the literature / N. L. Sidell // Health Social Work. – 1997. – Vol. 22(1). – P. 5–11.

336. Singer G. H. S. Multi-Site evaluation of parent-to-parent programs for parents of children with disabilities / G. H. S. Singer, J. Marquis, L. K. Powers [et al.] // Journal of Early Intervention. – 1999. – Vol. 22. – P. 217–229.

337. Smilkstein G. The cycle of family function: a conceptual model for family medicine / G. Smilkstein // Journal of Family Practice. – 1980. – Vol. 11. – P. 223–232.

338. Solberg R. J. Dry Drunk Syndrome / R. J. Solberg. – Center City, Minn.: Hazelden, 1983. – 20 p.

339. Stanley S. Marital dynamics in alcoholism: Implications for gender aware deaddiction management / S. Stanley // Indian Journal of Social Work. – 1998. – Vol. 59(4). – P. 1019–1033.

340. Stanton M. The Family Therapy of Drug Abuse and Addiction / M. Stanton, T. Todd. – New York: Guilford Press, 1982. – 213 p.

341. Steinglass M. D. Observations of conjointly hospitalized «alcoholic couples» during sobriety and intoxication: implications for theory and therapy / M. D. Steinglass, D. I. Davis, D. Berenson // Family Process. – 1977. – Vol. 16. – P. 1–16.

342. Steinglass P. The alcoholic family in the interaction laboratory / P. Steinglass // Journal of Nervous and Mental Disease. – 1979 – Vol. 167. – P. 428–436.

343. Sterken D. J. The adventures of superman: Fathers of children with cancer-considerations for clinical practice/a focus group summary / D. J. Sterken // Journal Pediatric Oncology Nursing. – 1996. – Vol. 13(3). – P. 175–176.

344. Stinnett N. Secrets of Strong Families / N. Stinnett, J. DeFrain. – Boston: Little Brown&Co., 1985. – 196 p.

345. Subby R. Co-Dependency: A Paradoxical Dependency / R. Subby, J. Friel // Co-Dependency: An Emerging Issue. – Pompano Beach, Florida: Health Communications Inc., 1984. – P. 31–44.

346. Summers F. The nature of simbiotic bond between mother and the schizophrenic / F. Summers, F. Walsh // American Journal of Orthopsychiatry. – 1977. – Vol. 47(3). – P. 484–494.

347. Taunt H. M. Positive impact of children with developmental disabilities on their families: a preliminary study / H. M. Taunt, R. P. Hastings // Education and Training in Mental Retardation and Developmental Disabilities. – 2002. – Vol. 37. – P. 410–420.

348. Tennakoon L. A. Experience of caregiving: relatives of people experiencing a fi rst episode of psychosis / L. A. Tennakoon, D. Fannon, V. Doku, S. O'Ceallaigh et al. // British Journal Psychiatry. – 2000. – Vol. 177(12). – P. 529–533.

349. Tessler R. Continuity of care, residence and family burden in Ohio / R. Tessler, G. Gamache // The Milbank Quarterly. – 1994. – Vol. 72(1). – P. 149–169.

350. Tessler R. Patterns of contact of patients families with mental health professionals and attitudes toward professionals / R. Tessler, G. Gamache, G. Fisher // Hospital and Community Psychiatry. – 1991. – Vol. 42. – P. 929–935.

351. Tessler R. Toolkit for evaluating family experiences with severe mental illness / R. Tessler, G. Gamache. – Cambridge, MA: Human Services Research Institute, 1995.

352. Treudley M. B. Mental illness and family routines / M. B. Treudley // Mental Hygiene. – 1946. – Vol. 15. – P. 407–418.

353. Tunali B. Creating satisfaction: a psychological perspective on stress and coping in families of handicapped children / B. Tunali, T. G. Power // Journal of child psychology and psychiatry. – 1993. – Vol. 34. – P. 945–957.

354. Unger K. V. Are families satisfi ed with services to young adult chronic patients? A recent survey and a proposed alternative / K. V. Unger, W. A. Anthony // New Directions for Mental Health Services. – 1984. – Vol. 21. – P. 91–97.

355. Velleman R. The adulthood adjustment of off spring of parents with drinking problems / R. Velleman, J. Orford // British Journal of Psychiatry. – 1993. – Vol. 162. – P. 503–516.

356. Walsh C. The relationship between parental substance abuse and child maltreatment: fi ndings from the Ontario Health / C. Walsh, H. L. MacMillan, E. Jamieson // Child Abuse & Neglect. – 2003. – Vol. 27(12, supplement). – P. 1409–1425.

357. Walsh F. Strengthening Family Resilience / F. Walsh. – New York: Guilford Press, 1998. – 338 p.

358. Watts S. Partners of problem drinkers: moving into the 1990's'/ S. Watts, R. Bush, P. Wilson // Drug and Alcohol Review. – 1994. – Vol. 13(4). – P. 401–407.

359. Weber J. G. Individual and Family Stress and Crises / J. G. Weber. – Los Angeles: SAGE, 2011. – 256 p.

360. Wegscheider-Cruse S. Choicemaking for Co-Dependents, Adult Children and Spirituality Seekers / S. Wegscheider-Cruse. – Pompano Beach, FL: Health Communications Inc., 1986. – 217 p.

361. Wegsheider-Cruse S. Another chance: hope and health for alcoholic family / S. Wegsheider-Cruse. – Palo Alto, CA: Science and Behavior Books, 1981. – 256 p.

362. Weiss M. J. Hardiness and social support as predictors of stress in mothers of typical children, children with autism, and children with mental retardation / M. J. Weiss // Autism. – 2002. – Vol. 6. – P. 115–130.

363. Weissman M. M. Risk/protective factors among addicted mothers' off spring: A replication study / M. M. Weissman, G. McAvay, R. B. Goldstein [et al.] // American Journal of Drug & Alcohol Abuse. – 1999. – Vol. 25(4). – P. 661–679.

364. West M. O. Parental alcoholism and child psychopathology / M. O. West, R. J. Prinz // Psychological Bulletin. – 1987. – Vol. 102. – P. 204–218.

365. Whalen C. K. Toward mapping daily challenges of living with ADHD: maternal and child perspectives using electronic diaries / C. K. Whalen, B. Henker, L. D. Jamner [et al.] // Journal of Abnormal Child Psychology. – 2006. – Vol. 34. – P. 115–130.

366. Whalen T. Wives of alcoholics: four types observed in family service agency / T. Whalen // Quarterly Journal of Studies on Alcohol. – 1953. – Vol. 14. – P. 632–641.

367. Willens T. E. Pilot study of behavioural and emotional disturbances in the highrisk children of parents with opioid dependence / T. E. Willens, J. Biederman, K. Kiely [et al.] // Journal of American Academy of Child Adolescent Psychiatry. – 1995. – Vol. 34. – P. 779–785.

368. Wilson C. Children of alcoholics: report of preliminary study and comments on the literature / C. Wilson, J. Orford // Journal of Studies on Alcohol. – 1978. – Vol. 39. – P. 121–142.

369. Wiseman J. P. An alternative role for the wife of an alcoholic in Finland / J. P. Wiseman // Journal of Marriage and the Family. – 1975. – Vol. 37. – P. 172–179.

370. Woititz J. G. Adult children of alcoholics / J. G. Woititz // Alcoholism Treatment Quarterly. – 1984. – Vol. 1. – P. 71–99.

371. Woititz J. G. Adult Children of Alcoholics / J. G. Woititz. – Deerfi eld Beach FL: Health Communications, Inc., 1983. – 106 p.

372. Wolf L. C. Psychological eff ects of parenting stress on parents of autistic children / L. C. Wolf, S. Noh, S. N. Fisman, M. Speechley // Journal of Autism and Developmental Disorders. – 1989. – Vol. 19. – P. 157–166.

373. Wolin S. J. Disrupted family rituals: a factor in the intergenerational transmission of alcofolism / S. J. Wolin, L. A. Bennet, D. L. Noonan, M. A Teitelbaum // Journal of Studies on Alcohol. – 1980. – Vol. 41. – P. 199–214.

374. Wolin S. J. The resilient self: how survivors of troubled families rise above adversity / S. J. Wolin, S. Wolin. – New York: Villard Books, 1993. – 238 p.

375. Wolman B. Family dynamics and schizophrenia / B. Wolman // Journal of Health and Human Behavior. – 1965. – Vol. 6. – P. 163–169.

376. Wood M. D. Do parents still matter?: parent and peer infl uences on alcohol involvement among recent high school graduates / M. D. Wood, J. P. Read, R. E. Mitchell, N. H. Brand // Psychology of Addictive Behaviors. – 2004. – Vol. 18. – P. 19–30.

377. Wray S. J. Schizophrenia suff erers and their careers: a survey of understanding of the condition and its treatment, and of satisfaction with services / S. J Wray // Journal Psychiatric & Mental Health Nursing. – 1994. – Vol. 1 (2). – P. 115–123.

378. Wright P. H. The two faces of codependent relating: a research-based perspective / P. H. Wright, K. D. Wright // Contemporary Family Therapy. – 1999. – Vol. 21(4). – P. 527–543.

379. Zuboff – Rosenzweig L. Degree of similarity concerning abuse within the family backgrounds of Al-Anon members and controls / L. Zuboff – Rozenzweig // Alcoholism Treatment Quarterly. – 1996. – Vol. 14(4). – P. 81–101.

Приложение 1

Клиническая карта для родителей больного

1. Пол

• мужской (1)

• женский (2)

2. Возраст

3. Образование

• неполное среднее (1)

• среднее (2)

• среднее специальное (3)

• незаконченное высшее (4)

• высшее (5)

4. Трудовая деятельность

• не работаю в настоящее время (1)

• работаю в настоящее время (2)

5. Семейное положение

• холост (1)

• замужем (2)

6. Характер отношений с супругом

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

7. Количество детей

8. Наличие аддиктивной патологии

• да (1)

• нет (2)

9. Наличие соматических заболеваний

• да (1) _______________

• нет (2)

10. Наличие ВИЧ-инфекции

• да (1)

• нет (2)

11. Наличие психических заболеваний

• да (1) _______________

• нет (2)

12 Наличие судимости

• нет (1)

• да (2)

• несколько (3)

13. Отбывал ли срок в колонии

• да (1)

• нет (2)

14. Наследственная отягощенность. Аддиктивная патология по линии отца

• нет (1)

• да (2)

15. Наследственная отягощенность. Наличие в роду отца психически больных

• нет (1)

• да (2) _______________

16. Наследственная отягощенность. Наличие в роду отца суицидных попыток

• нет (1)

• да (2)

17. Наличие тяжелых соматических заболеваний у отца

• нет (1)

• да (2) _______________

18. Характер отношений с отцом

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

19. Наследственная отягощенность. Аддиктивная патология по линии матери

• нет (1)

• да (2)

20. Наследственная отягощенность. Наличие в роду матери психически больных

• нет (1)

• да (2) _______________

21. Наследственная отягощенность. Наличие в роду матери суицидных попыток

• нет (1)

• да (2)

22. Наличие тяжелых соматических заболеваний у матери

• нет (1)

• да (2) _______________

23. Характер отношений с матерью

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

24. Наличие сиблингов

• да (1)

• нет (2)

25. Наличие аддиктивной патологии у сиблингов

• нет(1)

• да(2)

26. Наличие психических заболеваний у сиблингов

• нет (1)

• да (2) _______________

27. Наличие суицидальных попыток у сиблингов

• нет (1)

• да(2)

28. Наличие соматической патологии у сиблингов

• нет (1)

• да (2) _______________

29. Характер отношений с сиблингами

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

30. Характер отношений между родителями (бабушкой и дедушкой наркозависимого) в период взросления (родителей наркозависимого)

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

31. Пол наркозависимого ребенка

• мужской (1)

• женский (2)

32. Проживание с наркозависимым на момент обследования

• совместное

• раздельное

33. В семье наркозависимый

• единственный ребенок (1)

• имеет старшую сестру (2)

• имеет старшего брата (3)

• имеет младшую сестру (4)

• имеет младшего брата (5)

• из многодетной семьи (6)

• смерть сиблинга (7)

34. Наличие аддиктивной патологии у сиблингов наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

35. Возраст наркозависимого ребенка, находящегося на реабилитации

36. Беременность

• желанная (1)

• нежелательная (2)

37. Роды

• нормальные (1)

• с осложнениями (2)

38. Наличие частых соматических заболеваний у наркозависимого в детстве

• да (1)

• нет (2)

39. Наличие периода длительной разлуки с матерью в возрасте до трех лет

• да (1)

• нет (2)

40. Посещал ли наркозависимый детский сад

• да (1)

• нет (2)

41. В период взросления наркозависимый ребенок воспитывался

• в полной семье (1)

• в неполной семье (2)

• в суррогатно-полной семье (3)

• преимущественно бабушкой и/или другими родственниками (4)

42. Адаптация в дошкольном учреждении проходила (со слов родителей) у наркозависимого

• легко (1)

• удовлетворительно (2)

• тяжело (3)

43. В школе успеваемость у наркозависимого ребенка была

• низкая (1)

• средняя (2)

• отличная (3)

44. Образование наркозависимого

• неполное среднее (1)

• среднее (2)

• среднее специальное (3)

• незаконченное высшее (4)

• высшее (5)

45. Трудовая деятельность наркозависимого

• не работает в настоящее время (1)

• работает в настоящее время (2)

• кормилец ____________

46. Наличие судимости у наркозависимого

• нет (1)

• да (2)

• несколько (3)

47. Отбывал ли наркозависимый срок в колонии

• да (1)

• нет (2)

48. Наличие ВИЧ-инфекции у наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

49. Коморбидная отягощенность другими соматическими расстройствами

• да (1) _______________

• нет (2)

50. Коморбидная отягощенность психическими расстройствами

• да (1) _______________

• нет (2)

51. Наличие суицидных попыток у наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

52. Возраст начала употребления ПАВ

53. Возраст начала употребления опиатов

54. Возраст перехода к систематическому употреблению опиатов

55. Срок систематического употребления опиатов

56. Когда родители узнали о проблеме

• в первые 2–3 месяца употребления (1)

• в течении первого года употребления (2)

• после года употребления (3)

57. Об употреблении узнали от

• наркозависимого (1)

• соседей (2)

• друзей наркозависимого (3)

• учебных заведений (4)

• другое (5) ____________

58. Сочетанное употребление различных ПАВ

• да (1)

• нет (2)

59. Обращение за лечением

• первичное (1)

• повторное (2)

60. Лечение наркозависимого платное

• да (1)

• нет (2)

61. Продолжительность ремиссий (опиаты) в прошлом

• не было (1)

• до 6 месяцев (2)

• до 1 года (3)

• до 5 лет(4)

62. Характер отношений с наркозависимым

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

63. Характер отношений наркозависимого с сиблингами

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

64. Семейное положение наркозависимого

• холост (1)

• женат/замужем (2)

65. Возраст супруга/супруги наркозависимого

66. Наличие аддиктивной паталогии у супруга/супруги наркозависимого

• да (1) _______________

• нет (2)

67. Наличие ВИЧ-инфекции у супруга

• да (1)

• нет (2)

68. Наличие детей у наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

69. Возраст ребенка наркозависимого (внука)

70. Наличие ВИЧ-инфекции у ребенка наркозависимого (внука)

• да (1)

• нет (2)

71. Отношение родителей к партнеру наркозависимого ребенка

• положительное (1)

• амбивалентное (2)

• отрицательное (3)

72. Отношение родителей к ребенку наркозависимого (внуку)

• положительное (1)

• амбивалентное (2)

• отрицательное (3)

73. Участие родственника в реабилитационном процессе

• не принимает участия в реабилитационном процессе (1)

• не принимает непосредственного участия в терапевтических мероприятиях (2)

• активно участвует (посещает терапевтические мероприятия) (3)

74. Удовлетворенность лечением наркозависимого ребенка

• низкая (1)

• средняя (2)

• высокая (3)

75. Удовлетворенность специализированной помощью, оказываемой другим членам семьи

• низкая (1)

• средняя (2)

• высокая (3)

76. Причина возникновения наркотизации, по мнению родственников ______________

77. Необходимые терапевтические мероприятия, по мнению родственников ______________

78. Оценка реалистичности выполнения предписаний врачей

• реалистично (1)

• отчасти (2)

• нереально (3)

79. Срок трезвости _______________

80. Родительская семья на момент взросления

• полная (1)

• не полная (2)

• суррогатно-полная (3)

81. Характер отношений больного с родителями в период взросления

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

Прочее ____________________

Клиническая карта для супругов больного

1. Пол

• мужской (1)

• женский (2)

2. Возраст

3. Образование

• неполное среднее (1)

• среднее (2)

• среднее специальное (3)

• незаконченное высшее (4)

• высшее (5)

4. Трудовая деятельность

• не работает в настоящее время (1)

• работает в настоящее время (2)

5. Наличие аддиктивной патологии

• да (1)

• нет (2)

6. Наличие соматических заболеваний

• да (1) _______________

• нет (2)

7. Наличие ВИЧ-инфекции

• да (1)

• нет (2)

8. Наличие психических заболеваний

• да (1) _______________

• нет (2)

9. Наличие судимости

• нет (1)

• да (2)

• несколько (3)

10. Отбывал ли срок в колонии

• да (1)

• нет (2)

11. Наследственная отягощенность. Аддиктивная патология по линии отца

• нет (1)

• да (2) _______________

12. Наследственная отягощенность. Наличие в роду отца психически больных

• нет (1)

• да (2) _______________

13. Наследственная отягощенность. Наличие в роду отца суицидных попыток

• нет (1)

• да (2)

14. Наличие тяжелых соматических заболеваний у отца

• нет (1)

• да (2) _______________

15. Характер отношений с отцом

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

16. Наследственная отягощенность. Аддиктивная патология по линии матери

• нет (1)

• да (2) _______________

17. Наследственная отягощенность. Наличие в роду матери психически больных

• нет (1)

• да (2) _______________

18. Наследственная отягощенность. Наличие в роду матери суицидных попыток

• нет (1)

• да (2)

19. Наличие тяжелых соматических заболеваний у матери

• нет (1)

• да (2) _______________

20. Характер отношений с матерью

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

21. Характер отношений между родителями в период взросления

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

22. Наличие сиблингов

• да (1)

• нет (2)

23. Наличие аддиктивной патологии у сиблингов

• нет (1)

• да (2)

24. Наличие психических заболеваний у сиблингов

• нет (1)

• да (2) _______________

25. Наличие суицидальных попыток у сиблингов

• нет (1)

• да (2)

26. Наличие соматической патологии у сиблингов

• нет (1)

• да (2) _______________

27. Характер отношений с сиблингами

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

28. Пол наркозависимого супруга

• мужской (1)

• женский (2)

29. Возраст наркозависимого супруга

30. Образование наркозависимого

• неполное среднее (1)

• среднее (2)

• среднее специальное (3)

• незаконченное высшее (4)

• высшее (5)

31. Трудовая деятельность наркозависимого

• не работает в настоящее время (1)

• работает в настоящее время (2)

32. Наличие судимости у наркозависимого

• нет (1)

• да (2)

• несколько (3)

33. Отбывал ли наркозависимый супруг срок в колонии

• да (1)

• нет (2)

34. Наличие ВИЧ-инфекции у наркозависимого супруга

• да (1)

• нет (2)

35. Коморбидная отягощенность другими соматическими расстройствами

• да (1) _______________

• нет (2)

36. Коморбидная отягощенность психическими расстройствами

• да (1) _______________

• нет (2)

37. Наличие суицидных попыток у наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

38. Возраст начала употребления ПАВ

39. Возраст начала употребления опиатов

40. Возраст перехода к систематическому употреблению опиатов

41. Срок систематического употребления опиатов

42. Сочетанное употребление различных ПАВ

• да (1)

• нет (2)

43. Обращение за лечением

• первичное (1)

• повторное (2)

44. Лечение наркозависимого платное

• да (1)

• нет (2)

45. Продолжительность ремиссий (опиаты) в прошлом

• не было (1)

• до 6 месяцев (2)

• до 1 года (3)

• до 5 лет(4)

46. Проживание с наркозависимым на момент обследования

• совместное (1)

• раздельное (2)

47. Характер отношений с наркозависимым супругом

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

48. Употреблял ли ПАВ партнер до вступления в брак/партнерских отношений

• да (1)

• нет (2)

49. Знали ли вы о зависимости партнера до вступления с ним в брак/партнерские отношения

• да (1)

• нет (2)

50. Наличие детей

• да (1)

• нет (2)

51. Возраст ребенка наркозависимого

52. Количество детей

53. Наличие ВИЧ-инфекции у ребенка

• да (1)

• нет (2)

54. Отношение к ребенку

• положительное (1)

• амбивалентное (2)

• отрицательное (3)

55. Участие супруга в реабилитационном процессе

• не принимает участия в реабилитационном процессе (1)

• не принимает непосредственного участия в терапевтических мероприятиях (2)

• активно участвует (посещает терапевтические мероприятия) (3)

56. Удовлетворенность лечением наркозависимого

• низкая (1)

• средняя (2)

• высокая (3)

57. Удовлетворенность специализированной помощью, оказываемой членам семьи

• низкая (1)

• средняя (2)

• высокая (3)

58. Причина возникновения наркотизации, по мнению супруга

59. Необходимые терапевтические мероприятия, по мнению супруга

60. Оценка реалистичности выполнения предписаний врачей

• реалистично (1)

• отчасти (2)

• нереально (3)

61. Срок трезвости наркозависимого супруга __________________

62. Родительская семья на момент взросления наркозависимого супруга

• полная

• не полная

• суррогатно-полная

63. Характер отношений наркозависимого супруга с родителями в период взросления

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

Прочее ____________________

Клиническая карта для сиблингов больного

1. Пол

• мужской (1)

• женский (2)

2. Возраст

3. Образование

• неполное среднее (1)

• среднее (2)

• среднее специальное (3)

• незаконченное высшее (4)

• высшее (5)

4. Трудовая деятельность

• не работает в настоящее время (1)

• работает в настоящее время (2)

5. Семейное положение

• холост (1)

• замужем (2)

6. Характер отношений с супругом

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

7. Наличие детей

• да (1)

• нет (2)

8. Количество детей

9. Возраст детей

10. Наличие аддиктивной патологии

• да (1) какой и срок трезвости ____________

• нет (2)

11. Наличие соматических заболеваний

• да (1) _______________

• нет (2)

12. Наличие ВИЧ-инфекции

• да (1)

• нет (2)

13. Наличие психических заболеваний

• да (1) _______________

• нет (2)

14. Наличие судимости

• нет (1)

• да (2)

• несколько (3)

15. Отбывал ли срок в колонии

• да (1)

• нет (2)

16. Наследственная отягощенность. Аддиктивная патология по линии отца

• нет (1)

• да (2)

17. Наследственная отягощенность. Наличие в роду отца психически больных

• нет (1)

• да (2)

18. Наследственная отягощенность. Наличие в роду отца суицидных попыток

• нет (1)

• да (2)

19. Наличие тяжелых соматических заболеваний у отца

• нет (1)

• да (2) _______________

20. Характер отношений с отцом

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

21. Наследственная отягощенность. Аддиктивная патология по линии матери

• нет (1)

• да (2)

22. Наследственная отягощенность. Наличие в роду матери психически больных

• нет (1)

• да (2)

23. Наследственная отягощенность. Наличие в роду матери суицидных попыток

• нет (1)

• да (2)

24. Наличие тяжелых соматических заболеваний у матери

• нет (1)

• да (2) _______________

25. Характер отношений с матерью

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

26. Характер отношений между родителями в период взросления дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

27. Пол наркозависимого сиблигна

• мужской (1)

• женский (2)

28. Проживание с наркозависимым на момент обследования

• совместное (1)

• раздельное (2)

29. Наркозависимый сиблинг – старшая сестра

• да (1)

• нет (2)

30. Наркозависимый сиблинг – старший брат

• да (1)

• нет (2)

31. Наркозависимый сиблинг – младшая сестра

• да (1)

• нет (2)

32. Наркозависимый сиблинг – младший брат

• да (1)

• нет (2)

33. Многодетная семья

• да (1)

• нет (2)

34. Наркозависимый сиблинг сводный

• да (1)

• нет (2)

35. Возраст наркозависимого сиблинга

36. Образование наркозависимого сиблинга

• неполное среднее (1)

• среднее (2)

• среднее специальное (3)

• незаконченное высшее (4)

• высшее (5)

37. Трудовая деятельность наркозависимого сиблинга

• не работает в настоящее время (1)

• работает в настоящее время (2)

• кормилец ____________

38. Наличие судимости у наркозависимого

• нет (1)

• да (2)

• несколько (3)

39. Отбывал ли наркозависимый сиблинг срок в колонии

• да (1)

• нет (2)

40. Наличие ВИЧ-инфекции у наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

41. Коморбидная отягощенность другими соматическими расстройствами

• да (1) _______________

• нет (2)

42. Коморбидная отягощенность психическими расстройствами

• да (1) _______________

• нет (2)

43. Наличие суицидных попыток у наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

44. Возраст начала употребления ПАВ

45. Возраст начала употребления опиатов

46. Возраст перехода к систематическому употреблению опиатов

47. Срок систематического употребления опиатов

48. Когда сиблинг узнал о проблеме

• в первые 2–3 месяца употребления (1)

• в течении первого года употребления (2)

• после года употребления (3)

49. Об употреблении узнали от

• наркозависимого (1)

• соседей (2)

• друзей наркозависимого (3)

• учебного заведения (4)

• другое (5) ____________

50. Сочетанное употребление различных ПАВ

• да (1)

• нет (2)

51. Обращение за лечением

• первичное (1)

• повторное (2)

52. Лечение наркозависимого платное

• да (1)

• нет (2)

53. Продолжительность ремиссий (опиаты) в прошлом

• не было (1)

• до 6 месяцев (2)

• до 1 года (3)

• до 5 лет(4)

54. Характер отношений с наркозависимым сиблингом

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

55. Семейное положение наркозависимого

• холост (1)

• женат/замужем (2)

56. Возраст супруга/супруги наркозависимого

57. Наличие аддиктивной паталогии у супруга/супруги наркозависимого

• да (1) _______________

• нет (2)

58. Наличие ВИЧ-инфекции у супруга наркозависимого сиблинга

• да (1)

• нет (2)

59. Наличие детей у наркозависимого

• да (1)

• нет (2)

60. Возраст ребенка наркозависимого (племянника)

61. Наличие ВИЧ-инфекции у ребенка наркозависимого (племянника)

• да (1)

• нет (2)

62. Отношение сиблинга к партнеру наркозависимого

• положительное (1)

• амбивалентное (2)

• отрицательное (3)

63. Отношение сиблинга к ребенку наркозависимого (племяннику)

• положительное (1)

• амбивалентное (2)

• отрицательное (3)

64. Участие сиблинга в реабилитационном процессе

• не принимает участия (1)

• не принимает непосредственного участия в терапевтических мероприятиях (2)

• активно участвует (посещает терапевтические мероприятия) (3)

65. Удовлетворенность лечением наркозависимого

• низкая (1)

• средняя (2)

• высокая (3)

66. Удовлетворенность специализированной помощью, оказываемой другим членам семьи

• низкая (1)

• средняя (2)

• высокая (3)

67. Причина возникновения наркотизации, по мнению родственников ___________

68. Необходимые терапевтические мероприятия, по мнению родственников ____________

69. Оценка реалистичности выполнения предписаний врачей

• реалистично (1)

• отчасти (2)

• нереально (3)

70. Срок трезвости наркозависимого сиблинга _________________

71. Родительская семья на момент взросления наркозависимого сиблинга

• полная

• не полная

• суррогатно-полная

72. Характер отношений наркозависимого сиблинга с родителями в период взросления

• дружеские (1)

• нейтральные (2)

• конфликтные (3)

• отчужденные (4)

Приложение 2

Я-структурный тест Аммона

Инструкция. На следующих страницах Вы найдете ряд высказываний об определенных способах поведения и установках. Вы можете ответить верно или неверно (согласен или не согласен). Выбрав ответ, поставьте, пожалуйста, знак × (крест) в предусмотренном для этого месте на бланке для ответов.

Не существует правильных или неправильных ответов, так как каждый человек имеет право на собственную точку зрения. Отвечайте так, как считаете верным для себя.

Обратите, пожалуйста, внимание на следующее:

1) не думайте о том, какой ответ мог бы создать лучшее впечатление о Вас и отвечайте так, как считаете для себя предпочтительнее. Некоторые вопросы, возможно, очень личные, но постарайтесь, чтобы Ваши ответы были откровенными.

2) не думайте долго над предложениями, выбирая ответ, отмечайте тот, который первым пришел Вам в голову.

Естественно, что эти короткие вопросы не могут учесть все особенности, поэтому, может быть, некоторые утверждения Вам не очень подходят. Несмотря на это, пометьте один из ответов, а именно – тот, который для Вас наиболее приемлем.

Большое спасибо!

Я-структурный тест Аммона. Бланк для ответов

1. Если я начал(а) какое-то дело, я заканчиваю его, независимо от того, стоит что-нибудь на пути или нет.

2. Если меня обидели, то я пытаюсь отомстить.

3. Чаще всего я чувствую себя одиноким (одинокой) даже среди других людей.

4. Когда я рассержен(а), я срываю свой гнев на других.

5. У меня отличное чувство времени.

6. Как правило, я работаю с большим напряжением.

7. Если кто-нибудь заставляет меня ждать, я не могу думать ни о чем другом.

8. Я легко схожусь с людьми.

9. То, что я в действительности думаю и чувствую, в сущности, никого не интересует.

10. Меня часто упрекают в том, что я нечувствительный человек.

11. Мне приятно, когда другие люди на меня смотрят.

12. Часто я ловлю себя на том, что мои мысли где-то в другом месте.

13. Как правило, утром я просыпаюсь бодрым (бодрой) и отдохнувшим (отдохнувшей).

14. Я хочу только одного, чтобы другие оставили меня в покое.

15. Секс создает у меня счастливое настроение на целый день.

16. Я почти совсем не вижу сновидений.

17. Я не могу прервать скучный для меня разговор.

18. Я с удовольствием приглашаю гостей к себе домой.

19. Тем, о чем я думаю в действительности, я не могу поделиться с другими.

20. Ко мне часто пристают с сексуальными предложениями.

21. Я чаще радуюсь, чем сержусь.

22. Что касается сексуальности, то я имею свои собственные фантазии.

23. Я охотно помогаю другим, но не позволяю себя использовать.

24. То, что я делаю, часто не находит никакого признания.

25. Когда я испытываю злость, это вызывает у меня чувство вины.

26. Меня привлекают новые задачи.

27. Когда я уезжаю на несколько дней, это едва ли кого-нибудь интересует.

28. Трудности сразу же выбивают меня из колеи.

29. Я придаю большое значение тому, чтобы все имело свой порядок.

30. Даже несколько минут сна могут сделать меня отдохнувшим (отдохнувшей).

31. Я могу показывать другим только законченную работу.

32. Мне неприятно оставаться с кем-либо наедине.

33. Я охотно придумываю себе эротические ситуации, которые хотел(а) бы пережить со своей (своим) партнершей (партнером).

34. Я многого жду от жизни.

35. Зачастую мой интерес пересиливает страх.

36. В любой компании я остаюсь самим (сама) собой.

37. Мои проблемы и заботы – это только мои заботы.

38. Самое прекрасное в жизни – это сон.

39. Жизнь – это сплошное страдание.

40. Я с удовольствием провожу со своей (своим) сексуальной (сексуальным) партнершей (партнером) всю ночь.

41. Часто я ощущаю себя недостаточно включенным (включенной) в происходящее.

42. В своей повседневной жизни я чаще испытываю радость, чем досаду.

43. В эротическом настроении мне не нужно выдумывать темы для разговора с партнершей (партнером).

44. Я охотно рассказываю другим о своей работе.

45. Часто у меня бывают дни, когда я часами занят(а) своими мыслями.

46. Я редко нахожу кого-нибудь сексуально привлекательной (привлекательным).

47. Я ощущаю, что моя тревожность очень стесняет меня в жизни.

48. Мне нравится находить то, что доставляет сексуальное удовольствие моей (моему) партнерше (партнеру).

49. Я постоянно что-нибудь забываю.

50. Мой страх помогает мне ощутить, что я хочу и чего я не хочу.

51. У меня много энергии.

52. Мне часто снится, что на меня нападают.

53. Чаще всего меня недооценивают в моих способностях.

54. Часто я не осмеливаюсь один (одна) выйти на улицу.

55. Во время работы нет места чувствам.

56. Я благодарен (благодарна) всякий раз, когда мне точно говорят, что я должен (должна) делать.

57. Часто я руководствуюсь мнением других людей.

58. Для меня хорошее настроение заразительно.

59. Часто страх «парализует» меня.

60. Когда моей (моему) партнерше (партнеру) хочется спать со мной, я чувствую себя стесненным (стесненной).

61. В большинстве случаев я откладываю принятие решения «на потом».

62. Мои сексуальные фантазии почти всегда «крутятся» вокруг того, насколько хорошо ко мне относится партнерша (партнер).

63. Я боюсь, что я мог (могла) бы причинить кому-нибудь вред.

64. Никто не замечает – есть я или нет.

65. Я испытываю внутренний дискомфорт, если у меня долгое время нет сексуальных отношений.

66. В сущности, моя жизнь – сплошное ожидание.

67. Часто со мной случается так, что я влюбляюсь в кого-нибудь, кто уже имеет партнера (партнершу).

68. Ответственность, которую я несу, другие часто не замечают.

69. В большинство угрожающих ситуаций, которые были в моей жизни, я был(а) втянут(а) помимо своей воли.

70. Иногда мне хочется грубого секса.

71. Часто я чувствую свою незащищенность перед жизнью.

72. Если на меня «нападают», я «проглатываю» свой гнев.

73. Благодаря своим способностям я всегда легко устанавливаю контакты.

74. Я радуюсь каждому новому знакомству, которое завожу.

75. В высшей степени возбуждающим я нахожу секс с незнакомыми.

76. Иногда у меня возникают мысли о самоубийстве.

77. Часто мои мысли витают в облаках.

78. Я могу полностью сексуально отдаваться.

79. Обо мне часто забывают.

80. Я не люблю игр.

81. В моих отношениях с партнершей (партнером) сексуальность не играетбольшой роли.

82. В группе я теряюсь.

83. Я не стесняюсь показывать сексуальное желание своей (своему) партнерше(партнеру).

84. Я все время позволяю все взваливать на себя.

85. Я с удовольствием выбираю подарки для своих друзей.

86. На меня легко можно произвести впечатление.

87. Я замечаю, что чаще всего рассказываю о плохом, а о хорошем забываю.

88. Мне неприятно, когда кто-нибудь говорит о своих чувствах.

89. Я хорошо распределяю свое время.

90. Я сплю необходимое для меня время.

91. Если мне необходимо выступать публично, я часто теряю голос.

92. Я с удовольствием подшучиваю над другими.

93. Мне доставляет удовольствие возбуждать сексуальный интерес у женщин (мужчин), даже если я от них в сущности ничего не хочу.

94. Я уже пережил(а) многие кризисы, которые побудили меня к дальнейшему развитию.

95. В большинстве ситуаций я могу оставаться самим (сама) собой.

96. Я много смеюсь.

97. Когда я прихожу в ярость, мне стоит больших усилий держать себя в руках.

98. У меня богатая чувственная жизнь.

99. Я могу полностью доверится дружескому расположению других.

100. У меня часто бывает чувство непричастности.

101. То, что я делаю, не так уж важно.

102. Досаду и раздражение я могу не показывать другим.

103. Когда я говорю, меня часто перебивают.

104. Часто я рисую себе, как должны были бы быть плохи дела у тех, кто был несправедлив ко мне.

105. Мне нравится много шутить и смеяться с моей (моим) партнершей (партнером) во время секса.

106. Я получаю удовольствие, выбирая утром одежду на день.

107. Я всегда могу найти время для важных дел.

108. Часто случается так, что я забываю о чем-то важном.

109. Когда мой начальник меня критикует, я начинаю потеть. Когда мне скучно, я ищу сексуальных приключений.

110. Моя повседневная жизнь не имеет ни подъемов, ни спадов.

111. Трудности подстегивают меня.

112. Большинство людей не имеет никакого представления о том, насколько важны для меня вещи, которыми я интересуюсь.

113. По сути, секс для меня не особенно интересен.

114. Я с удовольствием знакомлю своих новых коллег с моей работой.

115. Часто я настраиваю других против себя.

116. Даже от незначительной критики я теряю уверенность.

117. Иногда меня мучают мысли причинить телесную боль людям, которые меня страшно раздражают.

118. Часто мои фантазии преследуют меня.

119. Мне необходимо снова и снова обдумывать решения, потому что меня одолевают сомнения.

120. До настоящего времени я никогда не испытывал(а) полного удовлетворения от сексуальных отношений.

121. Я намного более чувствителен (чувствительна) к боли, чем другие.

122. Я часто чувствую себя слишком открытым (открытой).

123. То, что я делаю, мог бы делать почти каждый.

124. Чувства, пережитые в детстве, преследуют меня до сих пор.

125. Неизвестное манит меня.

126. Даже когда мною владеет страх, я полностью могу отдавать себе отчет в том, что происходит.

127. Часто я впадаю в такую панику, что не могу осуществлять даже важные дела.

128. Часто мне хочется иметь другую (другого) партнершу (партнера) для того, чтобы преодолеть свою сексуальную скованность.

129. Я могу по-настоящему увлечься делом.

130. Я откладываю все в «долгий ящик».

131. Я могу страшно волноваться из-за пустяков.

132. В своих сексуальных отношениях я ощущал(а), что со временем они всегда становятся лучше и интенсивнее.

133. Я часто чувствую себя лишним (лишней).

134. Не следует иметь сексуальных отношений слишком часто.

135. Когда у меня трудности, я быстро нахожу людей, которые мне помогают.

136. Я не позволяю другим людям легко вносить сумятицу в мою жизнь.

137. Я могу хорошо сосредоточиться.

138. Я охотно соблазняю мою партнершу (партнера).

139. Если я допустил(а) ошибку, я легко могу забыть о ней.

140. Я радуюсь, когда ко мне неожиданно приходят гости.

141. Почти все женщины (мужчины) хотят только одного.

142. Даже в состоянии страха я могу ясно мыслить.

143. Я давно не имел(а) сексуальных отношений и не испытывал(а) в них потребности.

144. Если меня кто-то обижает, то я плачу ему тем же.

145. Если кто-то пытается соперничать со мной, я быстро сдаюсь.

146. Я могу хорошо сам(а) себя занять.

147. Для того, чтобы избежать ненужных волнений, я уклоняюсь от споров.

148. Когда я нахожусь в состоянии ярости, я легко могу поранить себя или со мной может произойти несчастный случай.

149. Часто я не могу решиться что-нибудь предпринять.

150. После сексуального контакта я целый день особенно работоспособен (работоспособна).

151. В большинстве случаев меня удовлетворяет эротика, секс для меня не так уж важен.

152. В выходные дни я чувствую себя особенно плохо.

153. Я не хочу показывать другим свои чувства.

154. Люди часто придираются ко мне, хотя я не делаю им ничего плохого.

155. С людьми мне трудно вступить в разговор или найти нужные слова.

156. Если мне нравится кто-то, я заговариваю с ней (ним), чтобы поближе познакомиться.

157. Я считаю, что всегда держать под контролем свои чувства – это цель, достойная того, чтобы к ней стремиться..

158. Во время отпуска и в праздники я часто имею сексуальные приключения.

159. Я осмеливаюсь высказывать свое мнение перед группой.

160. Чаще всего я не выплескиваю свой гнев.

161. Никто не знает, как часто меня обижают.

162. Когда на меня кто-то «косо смотрит», я сразу начинаю испытывать беспокойство.

163. Когда кто-нибудь грустит, мне тоже очень скоро становится грустно.

164. В моих фантазиях секс красивее, чем в действительности.

165. Мне трудно решиться на что-либо, потому что я боюсь, что другие могут критиковать меня за это решение.

166. Меня радуют мои фантазии.

167. Я не знаю почему, но иногда мне хотелось бы разбить все вдребезги.

168. При сексуальных отношениях я часто мысленно где-то далеко.

169. Мне случалось часто бывать в рискованных ситуациях.

170. Если меня что-то тревожит, я делюсь этим с другими.

171. Я часто думаю о прошлом.

172. Я сохранял(а) дружеские отношения даже в период кризисов.

173. Мне скучно почти на всех праздниках и вечеринках.

174. Когда я сержусь, я легко теряю контроль над собой и кричу на свою (своего) партнершу (партнера).

175. Я не позволяю легко сбить себя с толку.

176. Иногда я заглушаю свой страх алкоголем или таблетками.

177. Я робкий человек.

178. Я очень боюсь своего будущего.

179. Больше всего я возбуждаюсь, когда моя (мой) партнерша (партнер) не хочет вступать со мной в сексуальные отношения.

180. Бывают дни, когда я постоянно что-нибудь разбиваю или обо что-нибудь ушибаюсь.

181. У меня редко возникают сексуальные фантазии.

182. У меня много желаний и я прикладываю много сил для того, чтобы они осуществились..

183. Я всегда радуюсь, когда могу познакомиться с новым человеком.

184. Лично мне сказки ни о чем важном не говорят.

185. Чаще всего я имею сексуальных партнеров, у которых я не единственная (единственный).

186. Если кто-то расстался со мной, я стремлюсь к тому, чтобы мне о ней (нем) ничто не напоминало.

187. В общении с людьми я часто бываю в замешательстве.

188. Я охотно рассказываю о себе и моих переживаниях.

189. Я часто предаюсь раздумьям.

190. К выполнению трудных задач я готовлюсь основательно и своевременно.

191. Обычно я знаю причины своего плохого самочувствия.

192. Если я намечаю что-нибудь хорошее для себя лично, я часто это не реализую.

193. Непосредственный секс для меня важнее, чем просто общение с партнершей (партнером).

194. Часто в группе я сразу беру на себя инициативу.

195. Наиболее привлекательными для меня являются люди, которые всегда остаются невозмутимыми и ведут себя уверенно.

196. Часто мои фантазии «крутятся» вокруг таких сексуальных действий, о которых не принято говорить.

197. Я радуюсь всему тому, что умею.

198. Когда другие неожиданно застают меня за каким-нибудь занятием, я легко пугаюсь.

199. Рассудком достигают большего, чем чувствами.

200. Если меня что-нибудь интересует, меня ничто не может отвлечь.

201. Я редко бываю полностью доволен(довольна) абсолютно всем.

202. Случается, что я по-настоящему кого-нибудь «достаю».

203. Если люди, которые важны для меня, долго разговаривают с другими, я, в полном смысле слова, прихожу в бешенство.

204. В сущности, секс вызывает у меня отвращение.

205. Когда другие смеются, я часто не могу смеяться вместе с ними.

206. Меня интересуют прежде всего те виды спорта, которые связаны с риском.

207. Я невысокого мнения о психологии.

208. Я часто не понимаю, что происходит.

209. Я очень любопытен (любопытна).

210. Фантазирование отвлекает меня от работы.

211. Сексуальные отношения я переживаю как мучительную обязанность.

212. Я добровольно берусь за выполнение даже таких важных задач, которые вызывают у меня страх.

213. Вероятно, я никогда не найду подходящую (происходящего) партнершу (партнера).

214. Я часто скучаю.

215. Существую я или нет, это не так уж и важно.

216. Давать ответы на вопросы, связанные с сексуальными отношениями, доставило мне удовольствие.

217. Часто я чувствую себя раздавленным (раздавленной) требованиями.

218. Часто мне удается непроизвольно побуждать других брать на себя те задачи, которые мне неприятны.

219. «Предстартовое» волнение способно меня окрылить.

Приложение 3

Шкала семейного окружения

Вашему вниманию предлагается опросник. Правильных и неправильных вопросов здесь нет. Долго не задумывайтесь над ответом, каждый ответ вполне правильный. Если Вы согласны с утверждением, то поставьте знак (+) напротив соответствующего номера вопроса, если вы не согласны, то поставьте знак (-). Спасибо за участие!

Опросник «Шкала семейного окружения»

1. Члены семьи оказывают реальную помощь и поддержку друг другу.

2. Члены семьи часто скрывают свои чувства.

3. Мы много ссоримся в нашей семье.

4. Мы не очень часто делаем что-либо самостоятельно в нашей семье.

5. Мы считаем это важным – быть лучшим в любом деле, которое делаешь.

6. Мы часто говорим о социальных и политических проблемах.

7. Мы проводим большую часть времени выходных дней и вечера дома.

8. Члены моей семьи часто слушают лекции на морально-этические темы.

9. Вся деятельность нашей семьи тщательно планируется.

10. У нас редко командуют членами семьи.

11. Мы часто дома убиваем время.

12. В своем доме мы говорим все, что хотим.

13. Члены семьи редко открыто сердятся.

14. В нашей семье очень поощряется независимость.

15. Жизненный успех очень важен в нашей семье.

16. Мы редко ходим на лекции, концерты или спектакли.

17. Друзья часто навещают нас.

18. Мы считаем, что семья не несет ответственности за своих членов.

19. Мы, как правило, очень опрятны и организованы.

20. Число правил, которыми мы следуем в нашей семье, очень невелико.

21. Мы вкладываем много энергии в наши домашние дела.

22. Трудно «разрядиться» дома, не расстроив кого-нибудь.

23. Члены семьи иногда настолько разозлятся, что швыряют вещи.

24. Мы обдумываем наши дела в одиночку в нашей семье.

25. Для нас не очень важно, сколько зарабатывает человек.

26. В нашей семье считается важным узнать о новых и разнообразных вещах (придается большое значение информации).

27. Никто в нашей семье активно не занимается спортом.

28. Мы часто говорим на морально-нравственные темы.

29. В нашем доме трудно найти вещь, когда она потребуется.

30. Один член семьи принимает большинство решений.

31. В нашей семье существует взаимопонимание.

32. Мы рассказываем друг другу о своих личных проблемах.

33. Члены семьи редко выходят из себя.

34. В нашей семье мы приходим и уходим, когда хотим.

35. Мы верим в соревнование и девиз: «Пусть победит сильнейший».

36. Мы не очень интересуемся культурной жизнью.

37. Мы часто ходим в кино, на стадион, туристические походы.

38. Мы не верим ни в рай, ни в ад.

39. Быть пунктуальным в нашей семье очень важно.

40. В нашей семье все делается по раз и навсегда заведенным правилам.

41. У нас редко находятся добровольцы, когда что-то нужно сделать.

42. Если что-то надо сделать быстро, мы тут же собираемся и идем.

43. Члены семьи часто критикуют друг друга.

44. В нашей семье очень мало тайн.

45. Мы стремимся с каждым разом всё делать лучше и лучше.

46. У нас редко бывают интеллектуальные дискуссии.

47. Все в нашей семье имеют хобби и даже не одно.

48. У членов семьи строгие понятия о том, что правильно и неправильно.

49. В нашей семье все часто меняют мнения.

50. В нашей семье придается большое значение соблюдению правил.

51. Члены семьи оказывают реальную поддержку друг другу.

52. Если в нашей семье начнешь жаловаться, кто-то обычно расстроится.

53. Члены семьи иногда могут ударить друг друга.

54. Каждый полагается сам на себя, если возникает какая-то проблема.

55. Нас мало волнуют продвижения по работе, школьные оценки и т. д.

56. Кто-то из членов семьи играет на музыкальном инструменте.

57. Мы мало принимаем участия в развлекательных мероприятиях на работе или в школе.

58. Мы убеждены, что некоторые вещи надо принимать на веру.

59. Мы содержим квартиру в опрятности.

60. В семейных решениях все имеют право голоса.

61. В нашей семье не развит дух коллективизма.

62. Денежные дела в нашей семье обсуждаются открыто.

63. Если в нашей семье возникают разногласия, мы изо всех сил стараемся сгладить углы и сохранить мир.

64. Члены семьи усиленно поощряют друг друга отстаивать свои права.

65. В нашей семье мы не стремимся к успеху.

66. Члены семьи часто ходят в библиотеку.

67. Члены семьи иногда посещают курсы или берут уроки после школы по своим интересам.

68. В нашей семье у каждого свои понятия, что правильно, а что нет.

69. Обязанность каждого четко определена в нашей семье.

70. В нашей семье мы можем делать все, что хотим.

71. Мы редко по-настоящему ладим друг с другом.

72. Обычно мы следим за тем, что говорим друг другу.

73. Члены семьи часто пытаются превзойти друг друга.

74. В нашем доме трудно побыть одному, не обидев этим никого.

75. «Делу – время, потехе – час» – такое правило в нашей семье.

76. Смотреть телевизор в нашей семье предпочитают чтению.

77. Члены семьи много общаются вне дома.

78. Наша семья придерживается строгих моральных правил.

79. В нашей семье с деньгами обращаются не очень бережно.

80. В нашем доме существуют довольно жесткие правила.

81. В нашей семье всем уделяется много времени и внимания.

82. В нашей семье часто возникают спонтанные дискуссии.

83. Мы считаем, что повышением голоса ничего не добьешься.

84. В нашей семье не поощряется, чтобы каждый высказывался сам за себя.

85. Членов семьи часто сравнивают с другими по их успешности на работе или учебе.

86. Мы по настоящему любим музыку, живопись и литературу.

87. Главная форма развлечений у нас – телевизор и радио.

88. Мы верим в торжество справедливости.

89. Посуда у нас моется обычно сразу после еды.

90. В нашей семье ничто не проходит безнаказанно.

Примечания

1

Границы в семейной структуре – это правила, регулирующие взаимодействие между подсистемами. С точки зрения характера границ, семьи можно расположить на континууме. Срединное положение будут занимать семьи с ясными границами между подструктурами – это нормально функционирующие семьи. На одном из полюсов будут располагаться семьи с неестественно жесткими (непроходимыми – disengaged) границами, на другом полюсе семьи с диффузными (спутанными – enmeshed) границами (Minuchin S., 1974). Семейные подсистемы представляют собой локальные, дифференцированные совокупности семейных ролей, которые позволяют семье избирательно выполнять определенные функции и обеспечивать ее жизнедеятельность (Minuchin S. Families and family therapy Cambridge, 1974. 268 p.; Минухин С., Фишман Ч. Техники семейной психотерапии. М., 1998. 304 с.).

Content

Виктор Викторович Бочаров, Александра Михайловна Шишкова
Особенности личностного и семейного функционирования родственников наркозависимых

Введение

1. Обзор исследований по проблеме личностного и семейного функционирования родственников больных с химическими аддикциями

1.1. Психическая травма и хронический стресс у близких аддиктивного больного

1.2. «Бремя семьи»

1.3. Синдром выгорания у родственников больного наркоманией

1.4. Исследования семей аддиктивных больных

1.4.1. Изучение семьи с точки зрения ее влияния на возникновение и развитие аддикции у одного из ее членов

1.4.2. Изучение трансформации семейных отношений в связи с наркотизацией одного из ее членов

1.4.3. Рассмотрение семьи как системы, в которой аддикция одного из членов выступает в качестве компенсации семейной дисгармонии

1.4.4. Изучение влияния наркотизирующихся или злоупотребляющих алкоголем родителей на развитие ребенка и семейные отношения

1.5. Личностные особенности членов семьи наркозависимого

1.6. Проблема созависимости

1.7. Итоговые комментарии

2. Организация, материал и методы исследования

2.1. Цель, задачи и общая организация исследования

2.2. Характеристика материала исследования

2.3. Процедура обследования

2.4. Методы исследования

2.4.1. «Я-структурный тест Г. Аммона» («Ich Structur Test Ammon», ISTA)

2.4.2. «Методика оценки психического здоровья» (МОПЗ)

2.4.3. «Шкала семейного окружения» (ШСО)

2.4.4. Статистическая обработка данных

3. Результаты эмпирического исследования

3.1. Личностное функционирование родственников пациентов с героиновой наркоманией

3.1.1. Особенности личностного функционирования матерей пациентов с героиновой наркоманией

3.1.2. Особенности личностного функционирования отцов пациентов с героиновой наркоманией

3.1.3. Особенности личностного функционирования родителей пациентов с героиновой наркоманией

3.1.4. Особенности личностного функционирования жен пациентов с героиновой наркоманией

3.1.5. Особенности личностного функционирования мужей пациенток с героиновой наркоманией

3.1.6. Особенности личностного функционирования супругов пациентов с героиновой наркоманией

3.1.7. Особенности личностного функционирования сестер пациентов с героиновой наркоманией

3.1.8. Особенности личностного функционирования братьев пациентов с героиновой наркоманией

3.1.9. Особенности личностного функционирования сиблингов пациентов

3.1.10. Особенности личностного функционирования родственников пациентов с героиновой наркоманией

3.2. Семейное функционирование родственников пациентов с героиновой наркоманией

3.2.1. Особенности семейного функционирования матерей пациентов с героиновой наркоманией

3.2.2. Особенности семейного функционирования отцов пациентов с героиновой наркоманией

3.2.3. Особенности семейного функционирования жен пациентов с героиновой наркоманией

3.2.4. Особенности семейного функционирования мужей пациенток с героиновой наркоманией

3.2.5. Особенности семейного функционирования сестер пациентов с героиновой наркоманией

3.2.6. Особенности семейного функционирования братьев пациентов с героиновой наркоманией

3.2.7. Особенности семейного функционирования родственников пациентов с героиновой наркоманией

3.3. Распространенность нарушений личностного и семейного функционирования у родственников больного героиновой зависимостью

3.4. Биопсихосоциальные детерминанты развития нарушений в эмоциональной, когнитивной и семейной сферах родственников больного героиновой зависимостью

3.5. Результаты дискриминантного анализа групп родственников больных наркоманией

4. Психологическая диагностика и коррекция родственников пациентов с героиновой наркоманией

4.1. Особенности процедуры психологического обследования родственников больного наркоманией

4.2. Диагностика личности и семейных отношений родственников пациентов с героиновой наркоманией

4.2.1. Психологическая диагностика уровня личностного функционирования родственников пациентов с героиновой зависимостью на примере матерей наркозависимых

4.2.2. Психологическая диагностика семейных отношений родственников пациентов с героиновой зависимостью на примере матерей наркозависимых

Заключение

Библиография

Приложение 1

Клиническая карта для родителей больного

Клиническая карта для супругов больного

Клиническая карта для сиблингов больного

Приложение 2

Я-структурный тест Аммона

Я-структурный тест Аммона. Бланк для ответов

Приложение 3

Шкала семейного окружения

Примечания