Карен Мари Монинг

Королевство Тени и Света (ЛП)

Информация о переводе:

Перевод: Rosland

Редактура: Бреган Д'Эрт

Русификация обложки: Alena Alexa

Примечание для читателя

Фейри (раса)

В Фейри есть два двора: Двор Света/Видимых и Двор Тени/Невидимых.

Верховная Королева Фейри/Двор Света

МакКайла Лейн-О'Коннор, смертная ши-видящая, которая была изменена Эликсиром Жизни Крууса, теперь стала почти бессмертной и её чрезвычайно сложно убить. Пусть она и не является полностью фейри, она возглавляет Двор Света, состоящий из четырёх королевских домов.

Каждый королевский дом обычно имеет и принцев, и принцесс, но многие мертвы и не были заменены.

Королевские дома Двора Света

Принцесса Зимы: Иксай (полнокровная фейри) (нет известного принца).

Принцесса Лета: Северина (полнокровная фейри) (нет известного принца).

Принц Осени: Азар (полнокровный фейри) (нет известной принцессы).

Принц Весны: инспектор Джейн (человек, превратившийся в принца Двора Света) (нет известной принцессы).

Король Невидимых/Двор Теней

Изначальный король Невидимых отказался от силы и сложил полномочия («Песнь Лихорадки», 9 книга), но ещё не выбрал преемника. Он наблюдает за несколькими претендентами на его трон, включая Крууса, Бэрронса, Кристиана МакКелтара.

Есть два Двора Теней. Изначальный Двор Теней был создан королём Невидимых во время его попыток разгадать Песнь Созидания, которой первая королева отказалась поделиться. Этот двор был разрушен, когда Мак пропела Песнь Созидания, чтобы спасти Землю от разрушения («Песнь Лихорадки», 9 книга) чёрными дырами, раздиравшими материю бытия, когда Ледяной король бродил по Дублину («В оковах льда», 6 книга). Нынешний Двор Теней создан Круусом.

Три из четырёх изначальных принцев короля избежали разрушения. Круус выжил благодаря магическим средствам. Два человека, которые трансформировались в принцев Невидимых, Кристиан и Шон, не пострадали от Песни Созидания.

Изначальный Двор Теней/Королевские дома Невидимых*

(Четыре всадника апокалипсиса)

Принц Войны: Круус (единственный чистокровный Невидимый из изначального Двора, оставшийся в живых).

Принц Смерти: Кристиан МакКелтар (человек, превратившийся в принца Невидимых).

Принц Голода: Шон О'Баннион (человек, превратившийся в принца Невидимых).

Принц Чумы: погиб и не был заменён.

*принцесс изначального двора не осталось в живых.

Новый Двор Теней/Королевские Дома Невидимых*

Принц Снов: Маздан.

Принц Огня: ещё не встречался.

Принц Воды: ещё не встречался.

Принц Воздуха: ещё не встречался.

*в дворе Крууса принцесс нет.

Фейри (мир)

Мир Фейри включает весь Двор Света, весь Двор Теней, тюрьму Невидимых, замок короля, прилегающий к той тюрьме, Зал всех Зеркал, все Зеркала, но не миры, в которые они ведут, Белый Особняк, МЭВ (межпространственные эльфийские впадины), являющиеся фрагментами Фейри, образовавшимися после того, как стены между мирами пали на Хэллоуин («Магическая страсть», 3 книга), и уединённый дом королевы.

Изначально Двора Теней не существовало. Существовал один Двор Фейри, но потом король Видимых ушёл, объявил себя королём Невидимых и создал Двор Теней. С этого момента Фейри продолжало не только расширяться и расти, но и бесчисленными способами разделяться на куски.

Пролог

Давным-давно, в поцелованном солнцем королевстве за морем жила славная принцесса, чья жизнь была зачарованной солнечной мечтой. Её родители, король и королева, были добрыми, щедрыми и мудрыми, и не было в той земле восстаний.

Жизнерадостная принцесса любила каждый акр своих владений, от серебристого озера до лесистой долины, от старинных брусчатых улиц провинциального городка до изысканного города вдали, и она в точности знала, как сложится её будущее. Она влюбится в принца, выйдет замуж и воспитает детей, и будут они жить долго и счастливо в их безмятежных владениях.

В этом лучезарном, утопающем в магнолиях королевстве за бескрайней синевой никто не воевал за трон. Никто и не думал о троне. Королевские особы устроили всё так хорошо и справедливо, что все надеялись, что король и королева будут жить вечно.

Это не та история.

У принцессы из этой истории никогда не будет детей.

Она влюбилась в чудовище.

Человеческая часть меня — я не уверена, как много от неё осталось — чувствует душераздирающую печаль и сожаление о детях, которые никогда не родятся. Но за жизнь с Иерихоном Бэрронсом стоит заплатить эту цену.

Если бы у меня родилась дочь, я знала, что бы я ей сказала, и это не то, что сказала бы легкомысленная провинциальная принцесса из-за лазурного водораздела. Та принцесса воспитывала бы своих отпрысков весёлыми, добрыми, наслаждающимися жизнью. Она бы говорила им, что в маленьких жизнях кроются великие награды, и смотрела бы в окно замка, улыбаясь детям, пока те с друзьями нежились на солнышке у бассейна.

Та принцесса водила бы своих дочерей покупать платья на выпускной, а потом на свадьбу, красиво старела, окутывала любовью своих внуков и стариков, и после долгой счастливой жизни её бы любя похоронили возле надгробных камней её возлюбленных короля и королевы.

Та принцесса мертва.

Я Мак Лейн-О'Коннор, Верховная Королева Фейри, и путь к моему трону был вымощен горем, ложью, предательством, войной и убийствами, и многое из этого совершила я сама.

Моё королевство вовсе не солнечное. И вовсе не знакомо мне полностью. Тёмное, пропитанное дождём, холодное, часто оледеневшее, оно вмещает в себя множество королевств: Земли Смертных; Дворы Света и Теней в Фейри, включая заброшенную тюрьму Невидимых; Белый особняк; Зал Всех Зеркал; искажённые Зеркала, и неизвестно сколько всего ещё.

Мой замок — это проблемный в территориальном и временном отношении книжный магазин, который я скрываю от мира, поскольку многие охотятся на меня.

Весь мой двор — за исключением изгнанных и способных рожать детей Спирсидхов — хочет моей смерти и не остановится ни перед чем, чтобы лишить меня силы и согнать с заветного трона.

Будучи этой женщиной, я бы сказала дочери, которой у меня никогда не будет: Ты первична, неизмеримо важна и связана со всеми вещами во вселенной. Ты создание алхимии, изменяешь всё, чего касаешься, в лучшую сторону или в худшую. Выбирай с умом, чего и как ты касаешься.

Я бы воспитывала её так, чтобы она отстаивала свои убеждения любой ценой, потому что в конечном счёте тени становятся узкими, злыми и голодными, желая поглотить тех, кто не уверен в своих принципах. Калек с разделённой волей. Ты должна знать, чего ты хочешь, во что ты веришь, и ты должна быть готова жить и умереть ради этого.

Я бы сказала ей, что надежда бесценна, а страх порождает смерть… не от милосердного взмаха острого вражеского клинка, а медленную и куда более болезненную, заставляющую тебя гнить изнутри.

Я бы поручила ей защищать тех многих, кто не может защитить себя, потому что некоторые рождены с великой силой, стойкостью и способностью выносить трудности, тогда как другим этого не дано.

Я бы поощрила её быть громом. Быть бурей. Быть ударяющей молнией. Быть ураганом, который взмётывает океан сокрушительными волнами, быть диким цунами, которое меняет очертания берегов.

Потому что если ты не гром, и если ты не буря, то ими будет кто-то другой, а ты останешься хрупким листиком на холодном, пронизывающем, смертоносном ветру, порождённом кем-то другим.

Я делилась бы с ней мудростью и печалью жестокой, но всё же незыблемой правды. Для некоторых из нас жизнь — это вовсе не зачарованная летняя мечта.

Она смертоносна.

А ты должна быть смертоноснее.

Часть I

«Туман приходит на маленьких кошачьих лапках», — сказал Карл Сэндберг.

Когда я была юной, я любила туманные утра в Эшфорде, Джорджия. Всматриваясь в глубины тумана на нашем заднем дворе, я воображала себе всевозможных фантастических существ; единорогов, драконов, возможно, даже великого Аслана, вырывавшегося из этих волнистых, низко повисших облаков, и друзья из любимых детских сказок проскальзывали в мой день через мистический дымчатый портал.

У Фейри больше сотни названий для льда, и раньше я думала, что это перебор, но теперь, живя в Ирландии, я осознала, что мне нужно примерно столько же названий для нюансов тумана, который стал столь же постоянным элементом моей жизни, как и то адовое кольцевое движение на дорогах Дублина, из которого я никогда не могу выехать нормально, не описав полдюжины петель и не бормоча проклятья себе под нос.

Shika: кружевной, деликатный туман, который покрывает улицы инеем замысловатой красоты.

Barog: депрессивный, гнетущий, сероватый пар, который влажно льнёт к твоей коже.

Playa: сухие, приземистые, узкие как ленточки дымчатые струйки, которые порывами пинают твои лодыжки перед тем, как исчезнуть.

Macab: мрачные, подавляющие, пробирающие до костей миазмы, которые часто встречаются на кладбищах, где не гуляет морской ветерок, а сама почва сочится осязаемой угрозой.

Oblivia: искажающее чувства, злобное облако непрозрачной белизны, которое опускается резко и как будто из ниоткуда, чтобы заставить тебя рвануть в худшем из возможных направлений, пребывая в уверенности, что убежище находится прямо перед тобой.

Но здесь не только туман подкрадывается к тебе на маленьких кошачьих лапках и бесшумно садится на корточки, наблюдая хищными глазками-щёлочками.

Здесь предательство незаметно, неслышно подбирается ближе, наблюдает за тобой глазами, которые состоят из сотен-оттенков-фейри-льда, и ждёт идеального момента, чтобы всадить нож тебе в спину.

Из дневников МакКайлы Лейн-О'Коннор,

Верховной Королевы Фейри

ТЁМНЫЙ СОН

Ты был моим городом, теперь я в изгнании, провожаю тебя до двери[1]

Дублин, Ирландия

После войны, положившей конец всем войнам, мой город — совершенство.

Окружённая принцами, полным составом Двора Света, шагающим позади меня, я иду по улицам Темпл Бара.

Над крышами магазинов и пабов такая полная луна с кровавой каёмкой висит так низко, что едва не затмевает ночное небо, напоминая мне о другой планете, где (тысячу жизней назад) я стояла между Круусом и королём Невидимых и чувствовала себя так, будто могу подняться на край ночи, запрыгнуть на забор из сосновой древесины и одним прыжком переметнуться с планеты на луну.

Земля продолжает меняться, с каждым днём делаясь всё сильнее похожей на Фейри, становясь роскошнее, изобильнее и фантастичнее, под стать расе с пресытившимися вкусами и запредельным голодом. Мы, правящие этой планетой, изменяем саму материю вселенной. Смертные законы физики не действуют. Мы определяем реальность; она покоряется нашей воле.

Над головами летают Охотники, издавая звуки гонга глубоко в груди. Я поднимаю взгляд, когда они скользят мимо луны, и их обсидиановые крылья на фоне сферы с кровавым окаймлением вызывают непрошеную вспышку воспоминаний, которая взрывается и на мгновение освещает моё сознание — взгляд полуночи, окрашенный кроваво-красным; жёсткий, вызывающий, оценивающий взгляд мужчины: «Кто ты, бл*дь?»

Безумный хохот мог бы взбурлить во мне, но там, где некогда горели угли, лишь пепел, и смех уже не бурлит.

Ничто не бурлит. Я бездонная, неподвижная бездна.

Ясность, дарованная фрагментом воспоминания, меркнет. Я отвожу взгляд от неба и смотрю обратно на землю.

Фосфоресцирующий туман, гонимый лазурным океаном, накатывающим на берег Ирландии, дрейфует кружевными вереницами над блестящей от очередного дождя брусчаткой, окутывает уличные фонари и витрины магазинов перламутровыми паутинами. Пока мы продолжаем своё шествие по кварталу, целые пологи бархатных цветов взрываются за нами, вываливаются из ящиков на подоконниках, вырастают в садах на крышах, пока густой ковёр морской пены и лазурной травы пробивается между камней.

Мощёные улицы скоро исчезнут, поглощённые плодородной почвой кофейного цвета. Здания скроются в объятиях лиан и будут обрушиваться, пока не окажутся захороненными в земле. Этот мир вновь станет таким, каким должен быть.

Первозданным. Естественным. Фейри.

Туман успокаивает меня; скрывает, искажает, заставляет всё казаться возможным. Создаёт холст для иллюзии, делает мир мягче, податливее. Прищурившись, чтобы перед глазами всё размылось, я наполняю этот холст тем, что когда-то имело для меня значение, держу образы подвешенными вокруг, пытаюсь вклинить себя в эту картину, но…

Меня там ничего не ждёт.

Дублин никогда не будет таким, каким я его помню.

И я тоже.

Есть последнее дело, которым я займусь сегодня перед тем, как переключить своё внимание на дела Двора. Почва не может достаточно быстро для меня поглотить определённый книжный магазин. Я не верю, что Котёл Забвения полностью сотрёт «Книги и сувениры Бэрронса» из самых глубоких катакомб моей памяти, если земля не сумеет его поглотить, и если я однажды наткнусь на него.

Этот город, эта планета лишена человеческой жизни.

Я единственный оставшийся след человечества, и я лишь воспоминание о пережитке тени того сложного, ускользающего качества. Тише шепотка. Я не слышу этого и не знаю, что это значит.

Человечество было стёрто с этой планеты. Старые боги мертвы, Фейри остались единственными хозяевами желанного мира, богатого магией. Девятка… я уничтожаю эту мысль.

Отдалённая часть моего разума начинает борьбу, пытаясь понять, как я здесь очутилась, как такое случилось, но я не могу сложить кусочки воедино. Они существуют где-то за пределами, в месте, которое я помню, но не по-настоящему — там, где когда-то я была совершенно другим существом.

Дочерью. Сестрой. Подругой. Любовницей тёмного и ненасытного зверя.

Но я не могу чувствовать то, что я не могу чувствовать.

Там маячат лишь далёкие, смутные силуэты, расплывчатые вещи, которые царапают моё сознание, странно знакомые, но в то же время лишённые значимого содержания.

Мне не хватает контекста. Полное и абсолютное отсутствие его существует во мне.

Я понимаю существование в терминах стазиса и изменения.

Помимо этого существует лишь сегодняшний день.

Есть лишь один способ вынести этот тип сегодняшнего дня.

Если он принесёт забаву.

***

Как только я приближаюсь к входу в Темпл Бар и подхожу к каменной арке, окутанной цветами, которые придают воздуху изысканный, ядовитый-для-всех-кроме-фейри аромат цветущего ночного жасмина, резкий иней, преломляющийся тысячами оттенков сапфира, скользит по алебастровым лепесткам, струится вдоль лоз на улицу.

Лёд сковывает тротуар и взрывается в мою сторону, лижет мои ноги. Я пробуждаю ковёр кровавых снежных цветов, чтобы расколоть его лёд, и призрак невесёлой улыбки заставляет мои губы изогнуться. Призрак, потому что наши возможности, некогда изобилующие, безграничные, восхитительные возможности — это то, что будет вечно преследовать меня, и всё же я никогда не буду их знать.

— Мак, — приветствие выскальзывает из непроницаемых теней, которые король Невидимых носит как плащ. Он идёт в ночи как ночь. Даже я не могу подсмотреть элементы из Фейри, чтобы раскрыть его истинную природу. Он останется невидимым, пока не пожелает обратного. Его сила ошеломляет.

— Теперь твоя королева, — парирую я.

— Никогда не моя королева. Ты сделала выбор, — тьма наступает.

«Я не делала выбор», — не говорю я. Пусть думает, что это так. Это предпочтительнее правды. Было время, когда я требовала правды любой ценой. Теперь я стремлюсь к милосердию иллюзии с рвением умирающего грешника, ищущего искупления.

Он сбрасывает свой плащ теней и открывает себя в ореоле кобальтового света, который окрашивает его чёрные крылья оттенком индиго, пока те шелестят, шевелятся и устраиваются. Я дрожу и покрепче закутываюсь в свой плащ. Хоть у меня и иммунитет к сидхба-джай, у меня нет иммунитета к шарму короля Невидимых. Он воплощение похоти. Сексуален в той до-мурашек-по-коже манере, которая заставляет женщину, не нуждающуюся ни в чём, осознать значение примитивного, поглощающего разум, вызывающего привыкание желания. Каждый нюанс тьмы накладывается на каждый кулак и клинок власти; он великолепен, почти всемогущ и вечен. Взрывная сексуальность пропитывает воздух вокруг него, заряжая атомы вокруг нас бессловесным, эротичным, неудержимым внушением, чтобы я подчинилась ему в любой манере, какой он пожелает. Задержав дыхание, я задаюсь вопросом: являюсь ли я всё ещё его слабостью? Он до сих пор не способен мне отказать?

Он владеет всеми теми вещами, которые должны принадлежать Двору Света. Может ли он передать эти вещи нам? Пожелает ли он? Могу ли я, Королева Иллюзий, Королева Огня, соблазнить его и побудить сделать это? Даже если я потерплю неудачу, я хотя бы разделю с ним постель. Общее ложе часто приводит к уступкам.

— Никогда, — слова звучат мягко. Но его взгляд не мягок.

Король, который должен быть моим величайшим союзником, моим любовником, моим фаворитом — теперь мой величайший враг. Но «должен» ничего не значит для короля Невидимых.

«"Должен" — это ложный бог, который сбивает ваш прицел ещё до выстрела, — сказал мне кое-кто когда-то. — "Должен" — это дьявол, который поглощает вашу душу, как только вы действуете. Желание, мисс Лейн, это единственная допустимая мотивация. Чего вы хотите?»

Я хочу моего короля.

И он никогда не будет моим.

Он никогда не простит вещи, которые я совершила.

Будь я способна заботиться, моё сердце взорвалось бы. Мы были — мы есть — два лица двуликого Януса. Рождены править бок о бок, день и ночь, солнце и чёрная звезда.

Когда его тёмный двор просеивается и занимает положение позади него, лёд его ночного королевства вновь бросается вперёд, врезаясь в пламя моего дневного двора. Крошечные огненные вулканы встречаются с гейзерами мерцающего льда на улице между нами, радиоактивно полыхая, застывая, снова полыхая, пока наши силы сражаются без вовлеченности нас обоих. Крошечная трещинка раскалывает землю между нами и может превратиться в разлом, разрушающий планету, если мы оба будем глупы.

На кону стоит само наше существование.

Просто стоять лицом друг к другу — это война.

Всё не должно быть так.

Я осматриваю его армию. Не оценивающим взглядом оппонента, а скорее с завистью. Там, позади, закутанная в дверном проёме, одна из призрачных каст, которую я не видела, пока не стало слишком поздно, или, скорее, не понимала, что я вижу. Позади короля стоят два его принца, массивные чёрные крылья скрывают строение куда более сильное и смертоносное, чем титановая колючая проволока, способное нежно окутать или сокрушить в объятиях Железной Девы[2].

Его Тёмный Двор — ночная симфония, пропетая нотами атласной полуночи сновидений, мотивами сюрреалистичной дрёмы и тёмных звёзд. Они соблазнительны и прекрасны, среди них нет уродства. Сосредоточенные и чрезвычайно умные, они заставляют мой двор казаться простаками. Даже изобретательно смертоносные из Невидимых изысканны, повелевают взгляду задержаться на них, когда они приближаются. И тем они смертоноснее. Люди не в состоянии отвернуться. Зачарованно смотрят, пока Смерть подходит всё ближе, хотя не его армия…

Эту мысль я тоже уничтожаю.

— Отзови свой лёд, — шиплю я.

— Не мне нужно совладать с этой стихией.

— Мой двор — огонь, жар, жизнь.

— МакКайла Лейн была огнём. Ты холоднее льда. Бесплоднее самой бездны. Ты порождаешь лишь иллюзию. За тобой, может, и распускаются цветы, но позади себя ты оставляешь разрушение.

Я переживаю момент дезориентирующей двойственности, где я являюсь самой собой, и в то же время являюсь древней королевой, которая слышит в точности такое же обвинение от другого короля, и я гадаю, почему всё постоянно заканчивается так. У нас же был добавочный бонус, знание потенциальных ошибок.

Тем не менее, мы совершили эти ошибки.

— Ты пришёл позлорадствовать? Я никогда не преклонюсь перед тобой. Никто из нас этого не сделает, — это ложь, и мы оба это знаем. Его сила безмерно превосходит мою. Если он потребует, мы подчинимся. У нас нет выбора.

Возможно, у меня никогда не было выбора. Возможно, всё это высечено на камне задолго до моего рождения, нарисовано на потолке книжного магазина, который был воздвигнут как бастион, чтобы держать монстров подальше.

Вместо этого он породил монстра.

Его взгляд смещается и мерцает, наполненный нюансами вне моего понимания. Он пытается заговорить раз, другой, но так ничего и не говорит. Звёздные тени проносятся в его глазах, мускулы на подбородке напрягаются. На мгновение мне кажется, что мы можем стоять и в тишине смотреть друг на друга целую вечность. Я гадаю, что он видит в моих глазах. Я гадаю, можно ли там вообще что-то увидеть.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Или пытаюсь.

Мои ноги остаются прикованными к земле.

Я жду, удерживая его взгляд, мой позвоночник охвачен необъяснимым напряжением, меня переполняет молитва, которой я не понимаю и не имею возможности озвучить.

Он тяжело вздыхает и протягивает ко мне руку. Медленно, понимая, что одно неверное движение может спровоцировать сражение. Его ладонь раскрыта, длинные, сильные, элегантные пальцы выпрямлены. Когда-то я целовала эту ладонь. Чувствовала, как она поддерживала мою голову, скользила по моей талии, ложилась на мою поясницу.

— Возьми мою руку. Позволь мне показать тебе путь обратно.

Я не спрашиваю, куда обратно. Подразумевается, что «обратно до самого конца».

Как будто я ему доверюсь.

Действительно ли он может это сделать? Вернуть меня туда, где всё это началось? До того, как всё пошло ужасно неправильно? Зависть — это бритва, отравляющая меня порезами из-за того, что у него есть такая власть переместить нас сквозь время и вероятности. Я такой властью не владею. Подозрение отравляет меня ещё сильнее. Его предложение нелогично. Я бы не сделала такого предложения на его месте. Он пытается втереться ко мне в доверие.

Что есть доверие, если не ожидание, что некто будет вести себя в соответствии со своими прошлыми действиями?

Видит Бог, я себя так не вела. Так с чего бы ему так себя вести?

С теми обрывками горечи и бледными клочками эмоций, что ещё остались во мне, я задаюсь вопросом, почему надежда вечно пробивается на поверхность; этот упрямый элемент, который существует в нас вопреки тому, что его вырезают и извращают, искажают и калечат, уродуют и выдирают всё, что нам дорого — какой-то клочок нашего существа упорно цепляется за веру, что есть путь назад, или искупительный путь вперёд, или что всё это стоило того, даже если мы прекрасно знаем, что цепляемся всего лишь за надежду на воспоминание или мечту, которую мы уже не ощущаем и которая могла никогда не быть реальной.

Как мы так сильно потерялись?

Один крохотный неверный шаг здесь.

Одно как будто не имеющее последствий решение там.

Часто всё так просто: если бы я только задержалась, чтобы расчесать волосы, сходить в туалет, отвлеклась на телефонный звонок. Если бы я решила идти вперёд, а не свернуть налево в тот тень в туманной Теневой Зоне. Если бы я не встретилась с врагом, не приняла бокал отравленного вина, веря, что мир между нами возможен.

Поразительно, что судьба миров может зависеть от таких крошечных, как будто безобидных моментов!

Поразительно, что сама душа кого-либо может быть вырвана такими моментами, оставляя после себя лишь боль (которая слишком быстро будет приглушена безвозвратно) от потери существования, которое я больше никогда не познаю.

Я смотрю на него в морозном молчании.

Он всматривается в мои глаза на протяжении напряжённого, замершего промежутка времени, и когда он наконец-то говорит, эмоции пропитывают его слова такой сложностью, которую я уже не понимаю, но чувствую их вибрацию — почти забытые вибрации в моём нутре, резонанс там, где некогда жило моё истинное сердце из плоти и крови.

Я пытаюсь презреть это как слабость, но какая-то часть меня подозревает, что мне не удаётся никого одурачить, даже саму себя. У него вся власть.

И он сохранил себя.

Иерихон Бэрронс как всегда непобедим.

— Ах, Мак, — хрипло произносит он, — ты всё забыла.

«Не всё», — не говорю я.

Я помню достаточно, чтобы сожалеть о том, что я вообще появилась на свет.

---

1

Строчка из песни Taylor Swift — exile.

2

Железная Дева — средневековое орудие смертной казни или пыток, представляющее собой сделанный из железа шкаф, внутренняя сторона которого усажена длинными острыми гвоздями.

Глава 1

Мне приснился сон,

Я получил всё, чего хотел[3]

Кристиан

На моей колокольне летучая мышь.

Она лихорадочно носится между обрушенными брусьями, составляющими четыре этажа надо мной, шныряет между колоколами, оскорбляет меня на некоем образном уровне, потому что когда-то фраза «летучие мыши в колокольне»[4] описывала меня, и на буквальном уровне тоже, потому что я последние двадцать минут гоняюсь по своему замку за этой мерзавкой.

Те немногие служанки, которые готовы работать в моём буйном запретном доме, соглашаются делать это только при том условии, что я буду выгонять из крепости крылатых пушистиков, которые вторгаются в Дрохечт так, словно она соединена с каким-то мистическим порталом, ведущим в густонаселённую пещеру летучих мышей, откуда те жаждут сбежать. Вполне возможно (учитывая многочисленные вылазки моих дядь в непредсказуемую библиотеку короля в Белом Особняке), что мы оставили несколько замаскированных проходов в крепость. Просторная главная башня задумывалась как необычное место и в последнее время становилась лишь более эксцентричной. Она меняется, восстанавливает одни части себя, простирает другие.

Я лично не возражаю против этих мелких зверьков. Они мне кажутся пороговыми созданиями — млекопитающими, которые умеют летать, существуют на грани, живут в самых тёмных и потаённых уголках, их боятся, им не доверяют. И паря по сводчатым комнатам в погоне за этой летучей мышкой, я невольно смеюсь, представляя ситуацию с точки зрения этого существа, которое наверняка верит, что его преследует какой-то гигантский мифический бог/демон вампирских летучих мышей.

Чёрные крылья величественно расправляются, затем проворно складываются, чтобы по спирали пролететь за летучим млекопитающим по узким, петляющим каменным коридорам — вот как я выгляжу.

Я дважды едва не схватил зверька, но он носится надо мной по кругу в слишком узкой для меня части, и я вынужден признать, что летучая мышка меня перехитрила. На некоторое время.

Я опускаюсь на гору громадных книг короля Невидимых, подпираю подбородок кулаком и раздражённо смотрю на зверька, прекрасно понимая, какую я представляю картину: свирепый крылатый принц Невидимых, которого облапошил летающий грызун. Казалось бы, представитель королевской элиты Фейри (между прочим, принц, известный как Смерть, мать вашу), я мог бы показать пальцем куда-то вверх и удалить его из существования или, как минимум, наградить его сердечным приступом и заставить свалиться к моим ногам.

Как бы не так.

Большую часть своего стажа в качестве смертоносного принца я боролся, чтобы не допустить нечаянного применения моей силы. Я понятия не имею, на что я способен, пока тёмная магия не вырывается из меня каким-нибудь ужасным образом.

Летучая мышка наконец-то успокаивается, свешивается с бруска вниз головой, сложив перепончатые конечности вокруг своего тельца и мягко покачиваясь. Я замираю неподвижно. Пока я не шевелюсь, это существо может подумать, что злобный бог/демон скрылся, и отважится выбраться на открытое место, и тогда наша нелепая погоня возобновится. Что Смерть делает весь день? Гоняется за летучими мышами. Христос. Едва ли кто-то представляет себе такую жизнь.

Ожидая, я окидываю взглядом древнюю часовню с куполом. Как и остальная часть замка, она до предела забита вещами, похищенными из настоящей библиотеки короля Невидимых, и мы до сих пор едва ли ощутимо продвинулись в переносе всей коллекции из коридоров Белого Особняка. Банки и сундуки, артефакты, тома и свитки усеивают скамейки давно уже не используемой молельни и беспорядочно разбросаны по полу из каменных плит. Более крупные реликвии приставлены к стенам. Я очень многое узнал о фейри, но очень мало выяснил о роли, которую я во всём этом играю. Мне нужна картотека для разношёрстной коллекции короля. Не то чтобы это помогло в данный момент. При условии, что библиотека когда-либо была организована в какое-то подобие порядка на тех отрицающих законы физики полках, которые тянулись вертикально, горизонтально и по диагонали, воспаряли на такие высоты, до которых даже я не мог добраться на крыльях, то предметы, которые мы оттуда забрали, определённо не упорядочены. Это хаос.

Проблема, вызывающая у меня раздражение, заключается в том, что я очень не хочу убивать летучую мышь. У каждого существа есть своё место в балансе вещей. Летучие мыши переносят пыльцу, едят насекомых, поедают тараканий помёт; они — необходимая часть цикла.

Я хмурюсь, осознавая, что возможно, подходил к этому неправильно. Возможно, не Смерти нужно состязаться с летучей мышью. Я призвал необходимые стихии, чтобы погасить ледяное пламя в аббатстве, и сделал это без негативных последствий. Конечно, это случилось до того, как была пропета Песнь Созидания, и фейри вернули себе свою вредоносную древнюю силу.

Я запрокидываю голову и смотрю вверх, открываю свои чувства, пытаюсь оценить пушистую крылатую жизнь надо мной, погрузиться в неё, стать ею. Ах… вот оно. Крошечное сердечко бьётся как опасно перетрудившийся барабан, подгоняемый страхом. И да, оно считает меня демоном. Я ощущаю вкус тумана паники в его мозгу. Зверёк на грани сердечного приступа от ужаса и лихорадочного полёта. Я сделал это с ним. Это ужасает горца-друида во мне, воспитанного так, чтобы защищать. Это всего лишь маленькая летучая мышка, которая делает свои дела. Живёт нормальной жизнью.

До. Встречи. Со. Мной.

Я отстраняюсь, погружаюсь в своё сердце, выпускаю завиток любви к своей земле и родичам вверх, представляю, как он окутывает существо, проникает в его гладкое тельце. Сердцебиение млекопитающего мгновенно замедляется, и с его чужого, простого разума уходит туман.

Ослабляя свою постоянную утомительную хватку на сидхба-джай (смертоносной сексуальности, источаемой и светлой, и тёмной королевской знатью), я открываю свои чувства друида и направляю вниз, через пол часовни, через темницу, погружаюсь под каменную плиту фундамента замка, в плодородную почву и глубже, проникая сквозь слои камня, чтобы прикоснуться к благодатной, величественной энергии…

«Стой, — ревёт моё нутро, — здесь опасность!»

Я обрываю связь и резко поднимаю свои стены обратно.

О чём я думал, чёрт возьми? Я прекрасно знаю, что так делать не надо. Когда я в последний раз позволил себе впитать силу Земли, пока та просачивалась через подошвы моих ботинок, я вошёл в «Петуха и Корону» и убил каждого мужчину, каждую женщину и каждого ребёнка, которые находились внутри. В тот день умерли сто сорок два человека, взорвавшиеся облаками чёрной пыли. Если бы я отправился домой, то вместо этого убил бы весь свой клан.

Тем днём я изгнал друидскую часть себя, запер её и никогда больше не простирал наружу свои способности Келтара, решив, что друидская часть меня бессознательно впитала силу земли, а неконтролируемый Невидимый во мне захватил её, использовав для того, чтобы ударить колоссальной, разрушительной мощью. Грандиозное «пошёл нахер, ты не можешь ко мне прикоснуться», напоминающее мне, кто здесь главный. А кто нет.

И всё же… Что, если я понял неправильно?

Я прищуриваюсь, перекатывая на языке нюансы того, что только что ощутил в земле, заставляя себя проанализировать это без эмоций. Я давно пытался сообразить, как Круус умудрялся приглушить сидхба-джай и с такой лёгкостью окутывать себя чарами. Как он всё делал так просто. Лишь чувствуя колоссальность доступной мне силы, я готов поспорить, что он своей мощью никогда не пользовался, только черпал стихийную энергию природы, безграничную и бесконечно восполняемую. Готов поспорить, что это служило источником силы для всего, что он делал.

А значит, это может быть источником и моей мощи тоже… а я отрезал себя от него после одного нечаянного применения силы. Конечно, последствия были ужасными, но лучшего шанса попробовать ещё раз может не подвернуться.

Служанок нет.

Шон — неубиваемый принц.

Если я призову силу сегодня и потерплю неудачу, пострадают только летучие мыши. Я не могу и дальше жить, как надломленное существо, пропитанное тьмой, отрезанное от человеческого контакта, вечно воюющее с самим собой, ищущее в книгах мифические ответы, которых вообще может не существовать.

Я приглушаю свой разум и открываю чувства друида, поначалу настороженно, затем шире. Такое изобилие силы полыхает в центре планеты; это поражает, ошеломляет, смиряет, и я часть этого! Мы все часть этого, но у немногих имеется столь прямая связь.

Когда я приглашаю это изобилие в себя, оно врезается в моё тело с такой силой, что я едва не сваливаюсь со стопки книг назад. Восстановив равновесие, я упиваюсь ощущением того, что я невыносимо интенсивно жив и тесно связан с планетой. Я скучал по этим преимуществам своего друидского наследия. Я вибрирую энергией, электризуюсь её разрядами. Я боюсь, что могу взорваться от такого количества сдерживаемой…

Проклятье, я знаю, что сделал не так в тот день в пабе. Это так просто, что я не могу поверить, как не увидел этого ранее, чёрт возьми.

Сдерживание. То есть, заточение в ловушку. Когда в тот день я подсознательно впитал энергию, я ничего с ней не сделал. Я даже не понимал до конца, что её поглотил. А потом я прогулочным шагом вошёл в паб, пока каждый атом моего естества был пропитан нестабильной силой.

Ей надо было куда-то выплеснуться.

Я не выбрал, что с ней сделать. Я не предложил ей выхода, цели. И я не вернул её в землю. Приглашённая, но не направленная, она сделала то, что делала бы любая сила, и сделает вновь, если я во второй раз потерплю неудачу.

Вырвалась из меня в моей чистейшей форме — Смерть.

Стиснув зубы, напрягшись от усилий по сдерживанию первобытной мощи, которая не знает границ и не повинуется никаким законам, кроме тех, что на неё наложены, я запрокидываю голову и смотрю вверх.

Летучая мышка спокойно устроилась на брусе, возле разбитой панели витража.

Я дотошно придаю силе земли форму, нацеливаю жёстко направленный порыв ледяного воздуха вверх, и в то же время приглашаю поток тёплого ветерка через раскрытое окно, давая маленькому зверьку цель и направление. Летучие мыши не любят сильный холод. Когда ледяной порыв вторгается снизу, зверёк делает именно то, что сделало бы любое ищущее тепла создание — вылетает через щель в тепло, которое я создал снаружи.

Когда он улетает, я прикасаются к его разуму. «Скажи своему виду избегать моего замка. Сделай это легендой».

«Замокдемонплохоплохоплохо».

«Да», — бормочу я в его сознании.

Я разрываю контакт и немедленно направляю избыток силы обратно в почву.

Когда он уходит из моего тела и плавно сливается с землёй, я смеюсь в голос — ох, проклятье, какое же удовольствие! Я наконец-то понимаю, что я такое, и как контролировать свой ужасный потенциал.

Фейри и друиды различаются не так сильно, как я ожидал. И те, и другие черпают силу из природы. Теперь надо научиться призывать строго такое количество силы, которое необходимо для того, что я решил сделать. Наивный, как ребёнок, пробующий мороженое в первый раз, в тот день в Шотландии я обожрался перед тем, как войти в паб. Я едва вновь не обожрался только что. Урок выучен.

Я встаю со стопки книг и иду через комнату к зеркалу, завешенному тёмной тканью и паутиной. Как и летучие мыши, пауки завладели моим замком, всюду сплетая свою липкую паутину. На них служанки тоже жаловались.

Я сдираю завесу и смотрю на своё отражение. Возвышающийся, темнокожий принц Невидимых с вороными волосами и древними, холодными глазами глядит на меня. Чёрные крылья в размахе раскрываются на пять с лишним метров и величественно опускаются к полу, торс обнажён, остальное скрыто под линялыми рваными джинсами и армейскими ботинками.

Я устал прорезать рубашки и свитера, и в уединении своей цитадели ношу мало одежды. Татуировки неуёмно скользят под моей кожей, торквес извивается как живая змея вокруг горла, а глаза, некогда полыхавшие радужным огнём, некоторое время назад сменились отрешённым пронизывающим взглядом, сверкающим обломками черноты, синевы и кристального льда, как жестокий арктический ландшафт в морозных сапфировых сумерках. Мои глаза не совпадают с моим сердцем. Я понимаю, почему люди меня страшатся.

В этот раз, вместо того чтобы призвать для сотворения чар внутреннюю энергию, я приманиваю кусочек силы из почвы, чтобы восстановить в себе того мужчину, которым я был когда-то. Нежно. Приглашение, которому меня обучали как друида. Мы работаем вместе, земля и друиды. Мы не захватываем и не крадём.

В стекле отражается молодой шотландец, Кристиан МакКелтар.

Я смотрю на своё тело, поражаясь — и в зеркале, и без него, это снова я! Всё было так просто. Вот та сногсшибательная улыбка, которую любили девушки, лишённая настоящей смерти. Извечная лёгкая щетина на моём подбородке, которая не уходит, если я не бреюсь дважды в день, и тёмные волосы, собранные шнурком на затылке. Я уже не обладаю нечеловеческим ростом, снова метр девяносто, поджарый, мускулистый, с шестью кубиками пресса и янтарными тигриными глазами. Христос, я не видел этого мужчину много лет. Никто его не видел.

Я тянусь назад, чтобы прикоснуться к крыльям, сокрытым чарами. Их там нет.

«Ты всё ещё не научился творить чары, которые временно смещают твои крылья, позволяя удобно сидеть, да?» — спросила у меня Мак давным-давно.

— Теперь научился, — я не могу перестать улыбаться. У меня ушли годы на то, чтобы разобраться. Знание — это сила. Впервые с тех пор, как я превратился в принца Невидимых, я чувствую себя сильным, живым, твёрдо стою на ногах и не источаю смертоносной сексуальности принца фейри.

Я моргаю, ошарашенно глядя на своё отражение. Никакой смертоносной сексуальности принца фейри. С такими чарами я вновь нормальный мужчина (по крайней мере, насколько может быть нормальным ходячий друидский детектор лжи) с нормальным влиянием мужчины на женщину. Давно запретный плод больше не отравлен для меня — я снова могу трахаться! Я больше не убью любую женщину, к которой прикоснусь. Я могу обрушить бушующий ад целибата на женщину. Или на десять женщин. Я начал думать, что этот день никогда не настанет. Мой разум лихорадочно работает, пока я пытаюсь решить, где я могу найти ближайшее тёплое и готовое…

Ох, Христос, что это такое?

Я прищуриваюсь, глядя в зеркало, открывая свои чувства, однако это я лишь вижу, но не чувствую. Это существует… за пределами… недоступное ни фейри во мне, ни друиду.

Позади моего отражения нависает плотное чёрное облако, которое начинает потихоньку просачиваться ближе. Оно шириной примерно с размах моих крыльев, где-то полтора метра в высоту, и это не Тень; они все были уничтожены, когда была пропета Песнь. И это не фейри; мои охранные чары мощны, и никто не может войти в моё королевство.

Я резко разворачиваюсь, чтобы дать отпор, но бесформенное чернильное облако отступает назад и вверх, скрываясь в потолке. Хоть оно не имеет ни формы, ни лица, мне странным образом кажется, что оно… оценивает меня. Примеривается ко мне.

Оно исчезает так же внезапно, как и появляется.

Я жду, когда оно проступит вновь. Этого не случается, и я отмахиваюсь. Нынешние проблемы — это проблемы. Я отказываюсь потакать отсутствующим вещам. Сегодня праздник. Я больше не воюю с самим собой. Я больше не вынужден прятаться в своём тёмном и грозовом замке. Я снова могу заниматься сексом. Агония бессмертной жизни без интимности обесчеловечила меня намного сильнее, чем превращение в Невидимого. Я могу быть тёмным принцем. Но вот невозможность уложить женщину в мою постель в итоге превратила бы меня в монстра, которого я напоминаю внешне. Изоляция обесчеловечивает. Все мы, и герои, и злодеи, жаждем интимности, связи.

Я отбрасываю мысли беглого наваждения. Дрохечт — странное место. Возможно, что-то из того, что я принёс из своенравной библиотеки короля, содержало это существо, и если так, то оно появится вновь. Я узнаю его природу и разберусь с этим.

В данное мгновение у меня на уме лишь одно. Поспешно развернувшись к двери, чтобы найти ближайшую согласную женщину, я запинаюсь носком ботинка о стопку книг и реликвий; тома соскальзывают, артефакты опрокидываются, я слышу звон ломающегося стекла и застываю.

Посмотрев вниз, чтобы подтвердить свои подозрения, я рычу.

Я разбил ёмкость, которой там вообще быть не должно. Я аккуратно сложил опасные сосуды на верхние полки, где их никто не заденет. Но эта лежала здесь, и я сломал узкое горлышко, но не сам широкий графин, внутри которого разноцветные драгоценные камни мерцают и перелетают с места на место как тысячи светящихся бабочек, которые внезапно встревожились.

Или оживились перспективой свободы.

Я наклоняюсь и быстро зажимаю ладонью зазубренное сломанное горлышко сосуда, но ярко окрашенный туман просачивается сквозь мои пальцы, вокруг ладони, и моя кровь смешивается с искрящими разводами розового и зелёного, оранжевого, сиреневого, жёлтого и голубого цвета.

Выругавшись, я роняю сосуд, и графин в форме колокола тоже трескается. Я настороженно пячусь. Я только что добавил к этой чёртовой штуковине кровь принца Невидимых. Очаровательно. Я вытираю руку о джинсы, словно уничтожая следы того мистического существа, которое вот-вот появится.

В тот день, когда Дэни О’Мэлли откупорила сосуд в коварной библиотеке короля Невидимых, она выпустила Кровавую Ведьму, Невидимую, которая собирала внутренности и вязала из них. В отравленных руках этой бешеной суки я умер тысячью смертей, прибитый к краю утёса и раз за разом терпящий потрошение. Я вовсе не питаю нежных чувств к нечестивым сосудам короля.

Завитки калейдоскопичного тумана спиралями поднимаются от разбитой фляжки, замирают в воздухе, обретают форму и рассеиваются, мечутся туда-сюда, собираются и заново пересобираются в такой манере, которая создаёт впечатление, будто содержимое сосуда так много времени провело в нематериальной форме, что теперь и не может вспомнить своё изначальное обличье.

Как будто у нас без того проблем не хватало. Старые боги ходят по земле; фейри как никогда могущественны; Верховная Королева отсутствует; едкая, безошибочно узнаваемая вонь серы всё сильнее окрашивает ветер, предвещая наступление ужасной войны.

В этот самый момент мой сигнал тревоги на периметре грохочет: Катарина МакЛафлин вошла в ваше королевство.

Супер. Я изменил свои охранные чары и разрешил ей входить, чтобы она могла навещать Шона, когда меня нет дома. Итак, мои планы перепихнуться продолжают катиться псу под хвост.

Уже не вдохновлённый недавними открытиями, раздражённый натиском неожиданных событий, я опускаю чары и становлюсь Смертью во всей своей возвышающейся тьме и хищности, расправляю крылья, обнажаю зубы и жду, когда же я узнаю, что, чёрт возьми, я только что выпустил в мир.

---

3

Строчка из песни Billie Eilish — everything i wanted.

4

Фраза «летучие мыши в колокольне» — англоязычный аналог нашего выражения «не все дома» или «тараканы в голове».

Глава 2

Убивая меня нежно его песней[5]

Иксай, принцесса Зимы, появилась в священной Роще Созидания, где ни одно живое существо не могло умереть неестественной смертью, где даже Верховная Королева не могла убить фейри одним из двух даров Видимых. Они оба, тягостно подумала она, откидывая назад капюшон горностаевого плаща и поправляя льдисто-серебристые волосы, находятся в руках смертных.

Как и Истинная Магия их расы, вложенная в грудь МакКайлы Лейн превратившейся в человека королевой Эобил, которую тайно поместил среди них принц Невидимых Круус, притворяясь В’Лейном.

Видимых обманывали и предавали раз за разом.

Некогда роскошная и вечно цветущая Роща Созидания кишела фейри, устроившимися между кряжистых корней, резвившимися в небе, устроившимися на ночлег в простирающихся ветвях, даже симбиотически существующими в древних возвышающихся деревьях, которые на заре времён были посажены самой священной богиней.

Роща была зачарованным раем, созданным Той, Что Пропела Песнь и приманила всё ныне существующее в жизнь (за тысячелетия до рождения Туата Де Дананн) и, решив отправиться из этого мира в неведомые земли, передала божественную мелодию созидания Первой Королеве Туата Де.

Первая Королева изредка использовала части Песни, но никогда не было необходимости вновь выпускать полную мелодию.

До недавнего времени.

Хотя роща не являлась частью Фейри, Видимые только-только вернули свои давно стёртые знания о ней вместе с бесчисленным множеством других воспоминаний. Когда-то они жили здесь, в столь короткий золотой период своего существования. Между тем, чем они были, и тем, чем они стали.

Иксай запрокинула голову, глядя на исполинские деревья, которые были в десять раз крупнее самых больших секвой на Земле, зелёные, буйно произрастающие, окутанные лианами, шелестящие яркими как драгоценные камни птицами и существами с бархатистыми шкурками, и жалела, что воспоминание об этой мирной эре вообще было восстановлено.

Когда она ощутила искажение от просеивания сюда Азара, Принца Осеннего Двора, за которым последовала Северина, Принцесса Лета, Иксай застыла. Два члена королевской элиты ответили на её зов. Если они, подобно ей, страдают от схожего истощающего влияния, следующие моменты будут накалены опасностью.

Инспектора Джейна, человека, превратившегося в принца Весеннего Двора, она никогда не призовёт. Она хотела, чтобы он умер, и власть, по праву принадлежащая королевской линии, передалась бы полнокровному Видимому. Другие принцы и принцессы были убиты и ещё не заменены. Теперь этого может вообще никогда не случиться, учитывая проклятье, воздействующее на их расу.

Их осталось лишь трое. Придётся обходиться этим.

Впившись острыми ногтями в ладони, чтобы отвлечься от какофонии эмоций, бушевавших в её замёрзшей груди, Иксай обнажила губы в ледяной улыбке, замечая, что вопреки тому факту, что ни один фейри не может быть убит в священной роще, другие предпочли просеяться на приличном расстоянии от неё, образуя настороженный королевский треугольник на поляне под раскидистыми ветвями.

Мы не доверяем никому. Даже самим себе.

Но им придётся это сделать, иначе они обречены.

Песнь Созидания была пропета в мире, к которому привязано расположение их силы. Эобил непростительно привязала фейри к планете. И никогда в истории времён они не были так близки к всецелостности могущественной мелодии, как тогда, когда она была выпущена.

Она их изменила.

Поначалу перемены были медленными и желанными, восстанавливали силы, укрепляли их существование. Усиливая удовольствие — это Иксай надо было обдумать тщательнее, догадавшись, на что намекает воскрешение удовлетворения.

В отсутствие Эобил Видимые быстро разбежались из Верховного Двора, где королева слишком долго заставляла их жить и правила ими слишком жёстко. Они вернули свои отдельные королевства и уклады жизни, потакали своим желаниям, свободно бродили между мирами фейри и смертных.

Некоторое время они могли желать лишь существования. Она ваяла свой замок тысячью мерцающих оттенков тени и боли, возвращая своему имению давно утраченное величие, щедро окутывая озёра и ручьи замысловатыми узорами инея, украшая серебристый лабиринт ледяными скульптурами своих врагов. Осеннее и Летнее королевства тоже вернулись к своему уникальному стихийному величию. Но не Весеннее королевство. Джейн не дурак и не имел навыков, чтобы попытаться его захватить.

Но изменения в их расе продолжались. Поначалу медленно.

Затем ускоряясь.

Воплощая адскую трансформацию.

Песнь короля Невидимых обратила вспять то, чего добился Котёл Забвения.

Восстановила их воспоминания.

Все. Включая их происхождение, эту рощу и Ту, Что Пропела Песнь.

Это также восстановило нечто другое, отсюда и необходимость пронзать плоть до кости, чтобы держать себя в руках.

Во всяком случае, это произошло в пределах Зимнего Двора. Иксай стремилась узнать, все ли в Фейри страдали от подобного, или только её королевство. И всё же она страшилась (да, страшилась) покинуть свой замок и выйти на открытое место, чтобы узнать самой.

Отсюда и эта тайная встреча.

Сначала она взглянула на Азара, на его кожу цвета осеннего солнца, отражавшегося от каштанов, на глаза, мерцающие шафрановыми и мандариновыми оттенками двух самайнских костров, затем на свою летнюю противоположность пышную Северину с золотистой кожей, золотистыми волосами до лодыжек и плавящим взглядом.

Она никогда не сумела бы прочесть правду на их лицах, как и они не могли прочесть её лицо. Члены королевской элиты были самыми неуступчивыми из сидхов, способными скрывать и выносить многое. Если только (Иксай неуловимо задрожала от этой мысли) их состояние не продолжало ухудшаться.

— Зачем ты призвала нас сюда? — властно потребовал Азар.

— Откуда, — ледяным тоном парировала Иксай, взмахнув рукой, чтобы прогнать свой длинный белый горностаевый плащ, в котором в знойной роще было слишком жарко, — вы знали, где это место?

Котёл стёр воспоминания, они давным-давно забыли, что когда-то жили в райском фруктовом саду. То, что они сумели найти это место, сообщило ей многое из того, что она хотела знать, и Иксай испытала вспышку злорадного удовлетворения от того, что их воспоминания тоже восстановились. Страдания куда терпимее, когда выносишь их в компании.

Её вопрос был встречен тишиной.

— С вами это тоже случилось. Ваши воспоминания вернулись, — воспоминания слишком давние, слишком обременительные, чтобы нести их в себе. Иксай украла Котёл из королевства Эобил и испытала его на нескольких своих подданных, надеясь, что он сумеет восстановить порядок из катастрофы. Это не сработало. Он оказался сломанным, бесполезным. Давние вражды возобновились, и среди расы бессмертных имелось бесчисленное множество древних споров, бесконечных обид, вечных скорбей. — И эмоции тоже, — ровно добавила она.

— Я понятия не имею, о чём… — холодно заговорил Азар.

— Я раскрыла свои карты, — рявкнула Иксай. — Смеешь ли ты проявить непочтение к чести? — королевская элита блюла строгие формальности. Иначе они были слишком могущественны, чтобы вести себя хорошо. Отказ от любезностей приводил к разжиганию войн.

После долгой паузы он склонил голову и натянуто произнёс:

— Как ты и утверждаешь, и воспоминания, и эмоции вернулись.

Последовав его примеру, Северина кивнула.

— Летний Двор… — она умолкла, поджимая губы в узкую металлическую линию.

— В хаосе, — холодно закончила Иксай. — Они не могут убивать, так что предаются другим развлечениям, используя свои силы друг против друга ужасающим образом, — обитатели Зимнего Двора стали отвратительными чудовищами, которым место скорее в тюрьме Невидимых. Если бы восстановилась только память или только эмоции, эффект не был бы таким катастрофическим. И если бы вернулась лишь память, они бы научились с этим справляться. Это эмоции подстёгивали их столь смертоносные действия. Две эти вещи в сочетании являлись токсичными для существ, которые вечность не терпели ни того, ни другого.

Азар на мгновение умолк, затем сурово сказал:

— Мне пришлось оградить свой замок от них. Мой собственный двор отказывается меня слушать, и тем более подчиняться.

Сознаться в том, что он боится своих подданных, для него было изобличающим признанием, оливковой ветвью, предложенной отчаявшимся принцем. Иксай отчаялась не меньше его и приняла этот жест.

— Я сделала то же самое, — она не могла поднять армию против людей, не могла собрать отряды, не могла отдать приказы. Её двор превратился в безумных эмоциональных дикарей, которых она уже не могла слушать или созерцать. Если бы не сила, врождённо присущая тем, кто правил королевскими домами, она сама находилась бы на том ужасном дворе, в этот самый момент, и стала бы столь же отвратительной, как и её подданные.

Мгновение спустя Северина примкнула к хрупкому перемирию.

— Я тоже. Мой двор столь же злобен, как Невидимые, все до последнего!

Не совсем. Низшие касты были моложе, обладали более короткими воспоминаниями. Некоторые даже были зачаты в этой безмятежной роще до того, как Эликсир сделал Видимых бесплодными. Последняя рождённая каста, спирсидхи, была свободна от безумия, охватившего Туата Де. Иксай презирала их и завидовала им за это. Когда перемены только начали нарастать, её двор охотился на них, загнал крошечных фейри в укрытие.

— Вы так говорите, будто только ваш двор страдает от этого. Вы тоже это чувствуете. Те же желания. Голод. Нужду, — одержимую. Всепоглощающую. Притупляющую разум. Болезненную для существ, которые не испытывали боли целую вечность.

Лицо Азара напряглось.

— В отличие от этих дураков, я это контролирую.

Лишённые эмоций фейри долгое время играли со страстными существами, чтобы почувствовать хоть какие-то ощущения. Но они не всегда были пустой шелухой.

Северина пожала плечами.

— Мы все вновь научимся управлять нашими страстями, и когда это случится, наше существование станет богаче. Песнь не отменила нашего бессмертия.

— Пока что, — процедила Иксай. — Она пока что не отменила нашего бессмертия. Ты достаточно глупа, чтобы считать, что эти изменения внезапно прекратятся безо всякой причины?

Вид, у которого они украли Эликсир, предупреждали их, что они об этом пожалеют, ибо цена бессмертия — это разрушение души. Они посчитали это справедливым обменом. Зачем полагаться на реинкарнацию или ускользающее, иллюзорное, ни разу не замеченное божество, когда можно гарантировать себе вечность одним глотком?

Потом они запоздало обнаружили, что тело было домом страсти, а не её источником. Души медленно сгорели дотла на запретном погребальном костре. Они обменяли яркое, страстное, доходившее до пяти сотен лет существование на вечность блёклых ощущений. И всё же они считали это справедливым обменом.

Иксай знала, что теперь, когда они вновь ощущали эмоции, смертность может вскоре последовать за ними. Песнь не восстанавливала их до пика силы.

Она уводила их вспять.

До самого начала.

До того, чем они были изначально.

Смертные.

Презренно, уязвимо подверженные убийству.

Мягкотелые и жалкие, слабые как смертные.

Песнь уничтожила Невидимых.

Видимых она воссоздавала.

И Двор Света, и Двор Тени были объявлены несовершенными в разной мере.

Никто не знал, где Эобил спрятала Эликсир Жизни. Или сколько его осталось. Что бы там ни сохранилось, Иксай поклялась, что первые капли достанутся ей. Она не будет вновь смертной. Она презирала те воспоминания, те чувства. Она разворотила жилище королевы, обыскала каждую поляну, ручей и лощину вокруг него, обшарила каждый дюйм замка Верховной Королевы. Она отправляла всюду поисковые отряды. Никто не вернулся.

Если Богиня, посадившая эту рощу, столкнулась бы с Туата Де Дананн в любой другой момент их истории, она бы их уничтожила. Но они встретились тогда, когда фейри недавно поглотили Эликсир, праздновали, радовались, оставались способными к зачатию, ещё не жаждали ощущений и оставались благостными, заботясь о земле, на которой они обитали.

— Как нам забрать у человека то, что нам принадлежит по праву, если мы не можем контролировать собственные дворы? — прошипела Иксай.

Её королевские коллеги ничего не сказали.

Никто кроме неё не мог мыслить ясно?

— Мы втроём должны использовать Эликсир, силой дать его нашим подданным!

Азар наградил её взглядом такой воспламеняющей ярости, что сосульки тщательно продуманной формы, украшавшие платье, начали таять и капать на её ноги в туфлях.

— Он у тебя? — прорычал он, сжимая руки в кулаки.

— А я веду себя так, будто он у меня? — прорычала она в ответ. — Ещё раз используешь против меня свою силу, Азар (пусть даже лишь на моём платье), и я закончу войну, которую ты начнёшь!

— Если бы я имел хоть малейшее представление о том, где Эликсир, я бы выпил его в то же мгновение, а потом дождём пролил его над своим королевством! И нах*й твоё уродское платье! Думаешь, что сможешь закончить войну против меня, принцесса? — процедил он. — Попробуй.

Во имя Д'Ану, они вели себя ненамного лучше их разъярённых похотью дворов. Иксай прижала ладонь к груди, призывая лёд своего королевства, восстанавливая ледяные украшения своего платья и успокаивая свой нрав.

Полыхая глазами и дрожа от усилий по сдерживанию своей ярости, Азар натянуто сказал:

— Пошли немножко и в мою сторону, будь так добра.

Она хотела проморозить ублюдка до костей, заточить его в леднике. Располосовать глыбу на крошечные кусочки льда и скормить его своему двору. Но ей нужны союзники. Пронзив ладони ногтями, она послала в его направлении порыв леденящего ветерка, затем оказала ему услугу, грациозно закружив его вокруг Азара.

Через несколько секунд жар, который источал Азар, приглушился, а пылающий взгляд успокоился до кучки тлеющих угольков.

— Приношу свои извинения, Иксай. Платья Зимы — это воплощение очарования.

— А величественность твоих Осенних земель не знает равных, — присоединилась она, хотя каждое слово было ложью. Затем она перевела взгляд на Северину, которая рявкнула:

— Ну, у меня нет проклятого Эликсира. Ты обыскала королевское жилище?

— Да, и я явно сделала это не первой, — рявкнула Иксай в ответ. Она страшилась, что один из них нашёл Эликсир наперёд неё. Но их нестабильное поведение доказывало, что это не так. — Сундука нигде нет. Предчувствуя свою судьбу, Эобил, должно быть, переместила его до того, как Круус похоронил её в тюрьме Невидимых, — прорицание, дар, свойственный одной лишь королеве, ограниченная способность предвидеть возможный ход событий, теперь принадлежал МакКайле Лейн. При условии, что смертная когда-либо его обнаружит и научится им пользоваться.

Северина пренебрежительно пожала плечами.

— Какой толк? Даже если мы его найдём, Песнь была пропета. Она снова обнулит действие Эликсира.

Азар презрительно фыркнул.

— Солнца лета поджарили твои мозги? Песнь разрушает то, что считает несовершенным, только в момент её пропевания. Она не продолжает устранять несовершенства. В противном случае ничто несовершенное вообще не могло бы существовать. Король не сумел бы создать Двор Теней!

— Азар прав, — сказала Иксай. — Хотя эффект залегает в ядре планеты, восстанавливая древнюю магию, Песнь лишь единожды уравновешивает весы, — оставляя разумных созданий со свободной волей делать так, как они пожелают — как и должно быть. Боги вроде фейри не отвечали ни перед какими богами. И боги были ещё одной их проблемой — Песнь пробудила их старых врагов. Если они узнают, что фейри неполноценны, становятся смертными… Она задрожала, не в силах закончить эту мысль.

— Значит, Эликсир приглушит эмоции, восстановит бессмертие, но ничего не сделает с силой, которую мы получили, — сказал Азар.

Иксай склонила голову.

— Именно. МакКайла Лейн обладает знаниями Эобил и в курсе, где Эликсир.

Северина закатила глаза.

— Что от этого проку? Мы раз за разом пытались её убить и терпели неудачу. Этот зверь стоит на нашем пути, и у неё копьё!

— Мы слишком поспешно стремились её убить. До того, как вернулись наши воспоминания, — холодно сказала Иксай. — До того, как мы вспомнили это место.

— И у нас есть могущественное преимущество, — с улыбкой промурлыкал Азар. — Наши воспоминания вернулись, а она обладает лишь знаниями королевы, которая отказалась от силы до того, как Песнь была пропета; королевы, которая намного моложе нас. Мы намного больше неё знаем о нашей истории и силах, которыми мы обладаем, помним магию, которую она никогда не познала.

— Но она исчезла, — возразила Северина. — Никто не знает, где её найти.

— Мы пошлём сообщение и заставим её прийти к нам. Сюда. Где наша жизненная сила не может быть пролита ею или зверем, с которым она якшается.

Понимание отразилось в глазах Северины.

— И мы скажем ей, что если она даст нам Эликсир, мы прекратим попытки убить её. Изумительный план! — она насмешливо добавила: — Смертные всегда жаждут закончить войну, — тогда как фейри жаждали её изысканных удовольствий до тех пор, как сами не оказывались в схватке.

На мгновение Иксай даже лишилась дара речи, настолько её ошеломила тупость Лета.

— Мы ничего ей не скажем, проклятая ты дура! Нашей «королеве» проще всего добиться конца войны, наблюдая, как все мы умираем. Она винит нас в гибели миллиардов смертных! Она нас презирает.

Северина фыркнула.

— Королева не должна презирать собственный народ!

— О, во имя благословенного Д'Ану, мы не её народ! Она смертная! Она не хочет нас точно так же, как мы не хотим её. Она хочет использовать нашу силу для своего народа, а не для нас! — Иксай буквально кричала. — И всё же ты думаешь, что мы должны сказать «О, великая королева, помоги нам, пожалуйста, потому что мы откатываемся назад и становимся снова смертными, и если ты не дашь нам Эликсир, мы все умрём, оставив твой мир в покое и даруя тебе совершенную месть против нас!» Да что с тобой не так?

— Это вообще были не мы. Это чёртовы Невидимые! — сказал Азар, и его глаза полыхали огнём и яростью. — Мы почти не убивали людей в сравнении с Двором Теней! Кто знает, до каких высот мы могли бы вознестись сейчас, если бы не были дважды обмануты, дважды порабощены человеческими королевами!

— Вот именно, — свирепо выплюнула Иксай. — Сотни тысяч лет потрачены впустую на повиновение королеве, которую мы считали одной из нас, а эта изменническая сука передаёт нашу силу другой человечке, которая была рождена и воспитана, чтоб охотиться на нас и убивать. Если МакКайла Лейн прознает, что мы опять становимся смертными… — Иксай не могла заставить себя закончить это предложение. Их собственная королева уничтожит их. Мысль о том, что люди будут охотиться на фейри, как на беспомощных лис, в ужасе бросающихся врассыпную на какой-то обратной Дикой Охоте, убивать их как низших созданий… как бы их «королеве» это понравилось! Никогда! — Она не должна узнать, что с нами происходит. Что мы вернули свои воспоминания и возвращаемся к истокам. Никто не должен этого знать.

— Если мы правда станем… — Северина умолкла, затем сумела выдавить отвратительное слово. — …смертными, мы всегда можем перенести свои дворы в это священное место.

Иксай сжала руки в кулаки так крепко, что острые кончики её ногтей пронзили плоть и вышли с тыльной стороны ладоней. Ну всё. В назначенный час, когда они встретятся с королевой, принцесса Лета уже не будет говорить.

— Чтобы в нашем безумии, сделавшись неубиваемыми из-за Рощи, мы могли мучить друг друга, пока наконец-то не умрём от естественных причин? Ты забыла, сколько веков пройдёт до тех пор? — на мгновение она успокоила себя, представляя, как солнечное тепло уходит с кожи Северины, как она промерзает до морозной бледности, навеки застывая, но в то же время полностью осознавая своё заточение. Как она оказывается ещё одной статуей во множестве ледяных садов, где Иксай хранила тех, кого презирала. — И это при условии, что бесчисленное количество украденных тысячелетий не настигнет нас внезапно, как только мы достигнем критической точки деградации, и тогда все мы превратимся в кучки пепла!

Азар застыл, обездвиженный ужасной мыслью. Мгновение спустя он зарычал так свирепо, что земля задрожала под их ногами.

— Не бывать этому никогда! Ты призвала нас. Это значит, что у тебя есть план. Каков он?

Иксай улыбнулась.

— Мы хотим кое-что вернуть, — ядовито промурлыкала она. — Мы сделаем так, чтобы эта ворующая человеческая сука тоже захотела кое-что вернуть.

---

5

Строчка из песни Fugees — Killing Me Softly With His Song.

Глава 3

Кто-нибудь хочет выпить перед войной?[6]

Мак

Круус соврал.

Неудивительно.

«Формально, — насмешливо парирует он в моём сознании, хотя его уже не существует, — я не соврал».

Формально он прав. Обольстительный мастер обмана также был мастером точности. Лазейки, детали, упущения и уклонения были его сильной стороной.

Подтвердив, что ключ к использованию силы Верховной Королевы лежит в выковывании связи с самой планетой, Круус также сказал мне, что новые королевы — это слабые королевы, и им нужно от пятидесяти до пятисот лет, чтобы достичь полной силы и мощи.

Он забыл упомянуть, что 50-500 лет — это приблизительный период, требующийся для полного овладения силами Верховной Королевы, если королева уже является фейри, и хотя Истинную Магию можно передавать другим видам, одной лишь передачи силы недостаточно, чтобы превратить её получателя в фейри. Я недавно выяснила это в десяти— или одиннадцатимиллионном файле, который просмотрела за время своего заточения в этой комнате, где время течёт иначе, чем в мире смертных.

Я предположила, что передача силы Эобил полностью трансформирует меня. Мои волосы изменились. Когда я в последний раз видела своё отражение, мои глаза зловеще озарялись изнутри, наполненные светящимся пламенем. Я обладаю внушительной магией фейри, начиная от просеивания и заканчивая трансформацией элементов с целью восстановления вещей, которые некогда существовали, и влиянием на погоду своим настроением. Я посчитала, что изменюсь полностью. Как Кристиан. Шон О'Баннион. Инспектор Джейн.

Моё предположение оказалось неверным.

Для смертного есть лишь два способа поистине стать полностью фейри: быть изменённым чистокровной фейри Верховной Королевой, или продолжительное время жить при Светлом Дворе, вообще его не покидая (готова поспорить, Первая Королева никогда не делилась этим с королём Невидимых).

Пять тысяч лет при Светлом Дворе, если говорить точнее. У меня нет столько времени. Подозреваю, что я уже потратила несколько месяцев смертного времени, пока уединилась здесь.

После того, как я пропела Песнь Созидания и уничтожила чёрные дыры, мы с Бэрронсом отправились в Фейри, чтобы ознакомиться с дворами, которыми мне предстояло править. Поначалу Двор Света раскатал красную ковровую дорожку и устроил грандиозное шоу из добровольного принятия меня как Верховной Королевы.

Их фальшивое принятие продлилось ровно четыре дня. Затем начались нападения, которых случилось сорок две штуки за двенадцать часов, и каждое последующее было хитрее и коварнее предыдущего. Они пытались поймать нас в ловушку чарами, разделить нас, заколдовать, чтобы украсть моё копьё и использовать его против меня. Они так решительно настроились убить меня и посадить на трон чистокровного Видимого, что готовы были умереть ради этого. Нам с Бэрронсом пришлось убить бесчисленное множество фейри, главным образом из Зимнего Двора, который оказался моим самым свирепым и неуёмным врагом.

Мы просеялись обратно в книжный магазин, чтобы найти способ выиграть время, дабы я научилась использовать свои силы. Нельзя сказать, чтобы к ним прилагался удобный буклет с инструкциями, но даже если он существовал, то был похоронен где-то в несметном количестве хаотичных файлов внутри меня.

Когда Бэрронс рассказал мне о комнате, которую король создал для своей возлюбленной, когда ещё не завершил создание Белого Особняка (чтобы время там текло иначе, чем в мире смертных), я осознала, что именно это нам и нужно.

Там я уединюсь, буду учиться и разбираться с тем, как использовать Песнь Созидания, чтобы восстановить стены между мирами Смертных и Фейри. Если я не могла править над фейри (а они предельно ясно дали понять, что никогда меня не примут), как минимум, мне нужно их сдержать.

Бэрронс понятия не имел, как именно течёт время в этой комнате; ему известно лишь то, что оно двигалось намного медленнее. Я могла провести внутри несколько столетий, а в Дублине пройдёт всего несколько месяцев. Хотя он предупредил, что может пройти и больше времени.

Мы решили, что стоит рискнуть и потерять это время. Если я попытаюсь остаться в Фейри или мире смертных, то нападения фейри так и будут продолжаться, а я никогда не научусь использовать свою силу. Таков был план Светлого Двора; так что пока они вынуждали меня обороняться, я никогда не начну атаковать.

Как только я вошла в комнату, Бэрронс остался сторожить в коридоре Белого Особняка, пока я не появлюсь обратно. В какой-то момент своего уединения я разобралась, как прикрепить комнату к книжному магазину и переместила нас обоих, получше спрятав от врагов.

Понятия не имею, как долго я здесь пробыла, но мне кажется, что прошло много веков, а я только-только выяснила, что необходимое находится вне досягаемости. Я намеревалась выйти лишь тогда, когда стану несокрушимой; смертоносная Верховная Королева, способная сделать всё, что нужно. Но если только я не переберусь в Фейри и не умудрюсь прожить пять тысяч лет в гуще двора, желающего моей смерти, я навсегда останусь частично одарённой королевой, не равной своим предшественницам.

Хотя теперь я знаю истинные имена Видимых, языком смертной я не могу призвать своих подданных, как не могла призвать и В’Лэйна/Крууса. Одно лишь это выдаст меня моему двору. «Она не полноценная королева», — будут шипеть они. «Она даже не может распоряжаться нашим присутствием», — будут смеяться они. И целую вечность станут прикладывать все усилия, чтобы убить меня.

Проблема в том, что я несу в себе силу, которая (если какой-то фейри заберёт её у меня) будет использована для порабощения и, скорее всего, последующего истребления людей. Я должна удержать власть и править фейри. Если я потерплю неудачу, я подведу весь мир.

Ну совсем небольшая ответственность для барменши из Джорджии.

Я бы вздохнула, но, похоже, забыла, как это делается. Время в этом месте заставило меня ощущать себя такой же бесплотной, как Синсар Дабх, когда та выскребла меня из собственной шкуры. Нет желания поесть или попить, сходить в туалет или размять затёкшие конечности. Я сидела, глядя внутрь себя, сортируя кучу файлов, и даже обнаружив много полезного, я не нашла о Песни Созидания ничего, кроме легенд, мифов и небылиц.

И всё же это было не совсем впустую. Я научилась делать пугающе ужасные вещи. Я освоила ассортимент древних омерзительных заклинаний. Я вновь вернула себе смертоносные кровавые руны вместе с жестоким набором другого оружия из арсенала королевы. Я знаю, как создавать охранные чары и барьеры, запомнила имена и места, историю фейри, владею таким пониманием Светлого Двора, какого у меня не было ранее. Я чувствую жжение магии в земле, могу умножать её и направлять ошеломительно жестокими способами.

К сожалению, передо мной стоят те же два выбора, что и в день, когда я сюда вошла: найти фейри, которому можно передать бремя власти и поверить, что они покинут наш мир и никогда не вернутся (а этого никогда не случится — наша планета как никогда богато пропитана магией, и к ней привязано средоточие их силы — они никогда не бросят это место по доброй воле), или выйти отсюда и пытаться править смертоносными фейри с помощью тех инструментов, которые имеются в моём распоряжении.

Если бы только Круус выжил. Никогда бы не подумала, что в моей голове промелькнёт такая мысль.

Мы с ним заключили Соглашение. Я пообещала передать ему силу королевы, как только мы спасём наш мир, а он в ответ пообещал убрать фейри с нашей планеты и никогда больше нас не тревожить.

Ах если бы.

Изначально я жаждала погрузиться в правление. Я довольно быстро осознала, что править фейри — это нескончаемая опасная работа, и как и с любой другой работой, которую мне приходилось выполнять, я помешалась на том, чтобы сделать это хорошо. Прощай, человечество. У меня не хватит на него времени.

То, что я обнаружила, не оставляет мне причин, чтобы оставаться здесь в уединении.

Я стала всем, чем могу стать, не будучи фейри. Надо признаться, я могу провести здесь ещё несколько тысяч лет за чтением файлов, но они могут научить, а могут и не научить меня ничему полезному. А в человеческом мире время не стоит на месте.

Отстранившись от своего внутреннего обучения, я обращаю взгляд наружу, приподнимаюсь на диване, потягиваюсь и поворачиваюсь, сгибаюсь и разминаюсь, заново знакомясь с собственным телом. Боже, как приятно двигаться, быть живой, дышащей женщиной с горячей кровью.

Кстати о горячей крови.

Бэрронс.

Тихое жжение его присутствия поблизости помогало мне сохранять рассудок. Не так давно я также почувствовала Риодана и Дэни. Дэни волновалась, так что я спроецировала короткое сообщение на экран её телефона. Поскольку я подвесила «Книги и сувениры Бэрронса» в облаках, я мало что ощущала помимо этого. Данная комната приглушает всё, что находится за её пределами.

Внезапно мне не терпится схватиться за ручку двери, ощутить её ладонью, дёрнуть, вырваться отсюда, быть материальной, вновь стать частью Дублина. Надеюсь, я не пропустила слишком много. Я понятия не имею, как долго пробыла здесь по смертному времени, и это беспокоит меня до глубины души.

Я встаю, готовя себя. Я не должна допустить, чтобы кто-то узнал, что я выяснила о своих лимитах, или что я понятия не имею, как воспользоваться Песней. Я должна убедительно делать вид, что у меня есть доступ ко всей Истинной Магии, и заставить Видимых верить, что я их смертоносная-в-гневе Верховная Королева. Править по доброте и справедливости — не вариант. Мой народ жесток, алчен и пресыщен. Как командовать варварами без варварства?

Это единственное, что может держать Светлый Двор в узде: страх. Если они почуют хоть намёк на слабость, они набросятся на меня как стая анорексичных Теней.

Я должна быть жестокой. Чудовищной. Безжалостной.

Делать вещи, которым я научилась, которые заставят их съёжиться у моих ног как выпоротых псов. Вещи, которые заставили бы съёжиться меня саму, но я не посмею.

«МАК».

Слово взрывается в моём черепе. Бэрронс ревёт его с такой спешкой в голосе, которую я слышала лишь в редких случаях.

В те разы, когда он верил, что я умираю.

Я не умираю.

Раз Бэрронс ревёт таким голосом… рискует прервать то, что я, по его мнению, всё ещё делаю здесь… это означает, что кому-то грозит смертельная опасность.

И этот кто-то очень важен для меня.

---

6

Строчка из песни Sinead O'Connor — Drink Before The War.

Глава 4

Я бессмертен

Во мне кровь королей[7]

Круус

— Готово, мой господин, — сказал принц, входя в лабораторию.

— Ты сделал, как я просил?

— Конечно.

— Ты столкнулся с какими-то сложностями во время выполнения задания?

— Нет.

— И как прошла твоя первая одиночная вылазка в мир смертных?

Маздан улыбнулся, его тёмные глаза сверкнули на лице, которое МакКайла Лейн узнает, если оно посетит её во снах… и оно определённо посетит, только в кошмарных вылазках по её подсознанию. Круус позабавился, применяя данный генетический штамм к своему принцу-Морфею, и это окажется мощным оружием. Люди и фейри всегда благожелательно реагировали на это лицо и форму (и с желанием, и со страхом), а Круус хотел для своих детей лучшего, что мог предложить мир.

— Куда более интригующе, чем Фейри, когда я подменил Котёл вашей копией. Смелее, чем выпускать даван-аллайх[8] в их мир. Царство смертных более изобильно и экзотично, чем я ожидал, — сказал Маздан. — Так много сна, так много дверей, которые можно выбрать.

Двери в их подсознательный разум. Круус завидовал способности, которой он наделил своего принца — власть над миром, которым не владел никто; миром, где лишь немногие могли бродить, не погружаясь в безумие. Он сам успешно ориентировался лишь по наружному периметру на протяжении недолгого времени — ровно столько, сколько требовалось, чтобы уложить в постель нужную ши-видящую. Он считал Маздана своим лучшим творением, принцем, способным просачиваться в Страну Снов и из неё, корректировать подспудные течения чей-то психики на той непредсказуемой, нейтральной, вечно изменяющейся территории.

Страна Снов была создана из космической материи ещё более загадочной, чем Песнь Созидания. Логика и физика там действовали иначе. То, что происходило в Стране Снов (если с этим хорошенько поработать в том, что люди называли «осознанными сновидениями»), могло оказать длительный физический и эмоциональный эффект на спящего в Стране Бодрствования, внедряя убеждения, сбивая с толку сердце, даже обрывая жизнь смертного.

Он дал каждому из своих принцев способности, которые безмерно полезны для него — пусть он ими не обладал, но он ими повелевал.

— И тебе понравился Честер?

Глаза Маздана заблестели.

— Это был подлинный пир. Напиваясь, они быстро поддаются дремоте; их умы податливы и слабы.

— Ты видел Риодана?

— Видел.

— И он поверил, что ты Иерихон Бэрронс?

Принц склонил голову.

— Поверил.

Круус тихо рассмеялся. Дьявол крылся в деталях, и он уловил нюансы личности, характерной для владельца высокомерного, свирепого лица, которому он идеально подражал простым, но характерным наклоном головы; напряжённое движение отрицания, всегда влево; то, как он стоял и двигался; безупречные детали его глаз и голоса. Одеть его было просто: прототип предпочитал дорогие итальянские костюмы, накрахмаленные рубашки и галстуки.

Оригинал был его врагом, отчего было ещё приятнее иметь в услужении копию, которая подчинялась каждому его желанию и называла его королём. Однажды они встретятся лицом к лицу, оригинал и копия, и Бэрронс узнает, что Круус одержал над ним верх, все блага победителю.

Включая и женщину.

Круус был в настроении праздновать. Его планы опирались на способность Маздана сойти за Бэрронса в окружении людей, близких к МакКайле; сегодняшний день был особенно важным тестом.

— Пока что это всё. Ты можешь идти.

— Как пожелаете, мой господин, — Маздан повернулся и с нечеловеческой грацией, почти невидимыми плавными движениями ушёл от стола к стене и двери.

Когда он закрыл дверь, Круус улыбнулся, но улыбка угасла так же быстро, как удовольствие от радости Маздана в верхнем мире, сменившись яростью на собственного создателя. Король двора собственного создания, Круус считал акт творения просвещающим и понял о своём бывшем господине больше, чем прежде.

Из-за этого он презирал его ещё сильнее.

Созидание было правом королей, но оно сопровождалось ответственностью для того, кто созидал. Невидимые бывшего короля по определению сначала были лабораторными крысами, и только потом детьми. Он творил уродство там, где мог бы созидать красоту. Он создал сотни тысяч ужасных Невидимых, зная, что мир будет питать к ним отвращение. Он сделал их жадными, ненасытными, в принципе не способными на утоление голода. Жить в такой манере — это вообще не жизнь. Песнь Созидания оказалась милосердием для уничтоженных Невидимых, наконец-то обрётших покой.

Ближе к концу бывший король создал своих четырёх принцев: Голод, Чума, Смерть и Война, и хоть он бесчисленными способами сделал их превосходящими остальные касты, обладающими и эмоциями, и интеллектуальными способностями, чтобы ими управлять, три брата Крууса были пустоголовыми дураками, правящими пустынными территориями. Лишь Смерть владел миром, которого жаждал Круус, и он не собирался позволять щенку-горцу жить достаточно долго, чтобы познать истинные масштабы его силы.

В отличие от своего бывшего господина, Круус предпочёл вознести свою знать, дал им силы созидать, а не разрушать (хотя они могли разрушать изобретательными и ужасающими способами, если захотят… ключевое слово: если захотят), создавая принцев Снов, Огня, Воды и Воздуха. Каждый распоряжался властью над своим уникальным королевством, и хоть он даровал им ошеломительную сексуальность, он не ограничил их потенциал эволюции смертоносным Эросом фейри. Он взял лучшее, что он увидел за три четверти миллиона лет и соединил это в формы, способные вынести испытания временем, стойкие, адаптирующиеся, свирепо умные, величественные. Он не создавал принцесс своих Королевских Домов, посчитав их ненужным бременем, воюющим с принцами за власть. Его королевская каста будет иметь право самостоятельно выбирать фавориток.

Он породил Двор Теней, состоящий из свирепых личностей, умеющих выживать, ослепительных как звёзды, элегантных и изобретательных как мироздание, потенциально смертоносных как вакуум космоса. Он преуспел во всех областях, где его король потерпел неудачу. Он создал двор существ, которые будут процветать в любом мире, ходить в тепле и солнечном свете, средь бела дня, встречаемые с одобрением. Некоторые из его детей были слишком умны, чтобы их заметил чей-то следящий взор.

Король покинул свой трон годы назад, но до сих пор не выбрал преемника. Время от времени огромное тёмное облако королевской силы приходило и нависало над Круусом, наблюдая, как тот работает.

Затем просто исчезало. Уходило, словно не убедившись, словно кандидатура правильного преемника не была бл*дски ясна как бл*дское солнце на небе.

Он проявил себя превосходным королём. В чём, чёрт возьми, проблема этого старого дурака?

Хотя его двор обращался к нему как к правителю, этого было недостаточно. Этого никогда не будет достаточно, пока бывший король-ублюдок не признает, что Круус — лучший король, и не передаст всю свою силу ему.

«Он никогда не предавал тебя, Круус, — сказало ему одно из многочисленных обличий короля. — Он не предавал никого из своих детей. Ради них он отказался от самого дорогого».

Подразумевается, что хотя король без ведома всех завершил Песнь Созидания, он решил не использовать её для превращения своей возлюбленной в фейри, потому что это разрушит Двор Теней.

Круус фыркнул.

— Слишком поздно, старик, — один великодушный поступок не отменял целой бессмертной жизни страданий.

Здесь, в этой зоне вне времени, где он трудился почти столько же, сколько МакКайла просидела на карантине в схожем месте, разбираясь со своей новой силой (он знал, потому что его лаборатория предоставляла уединённый вид на её комнату), он породил безукоризненный тёмный двор и дал им дар бессмертия куда более превосходящий то, что получил предыдущий двор.

Прежний полубезумный король мог сделать столько всего, но он создал свой двор лишь для того, чтобы выяснить, как спасти его возлюбленную. Круус создал свой двор ради удовольствия созидания.

Мотив определяет результаты. Несовершенный мотив, несовершенные результаты.

Внезапное неожиданное движение на периферии зрения выдернуло его из мыслей.

Круус повернул голову и смотрел через затемнённое полированное стекло, объединявшее их комнаты, как МакКайла Лейн наконец-то пошевелилась впервые за несколько веков, если считать то, как время двигалось в их соединённых покоях. Она медленно поднялась с дивана, вскинула руки над головой и потянулась — высокая, стройная и очаровательная. В её тускло освещённой комнате она мерцала сиянием фейри, пока разминалась, потягивалась и сгибалась. Платиновые волосы доставали до её бёдер. Зелёные глаза мерцали иномирным свечением. Глубоко внутри них сиял огонь её Летнего Двора, лёд её зимнего царства. Как и он сам, она являлась тезисом и антитезисом, огнём и льдом, в равной мере была способна на прекрасное и ужасное. Буйный нрав и страсть смертной в теле королевы фейри, почти бессмертной сама по себе благодаря эликсиру, который он дал ей в интимный, бессознательный момент. Возлюбленная выпила эликсир королевы, который в конечном счёте выжег её душу дотла. Эликсир, который Круус дал МакКайле, не имел такого побочного эффекта. Он оставил её душу и бескрайнюю страсть нетронутыми. Ещё одна деталь, в которой Двор Теней превосходил Двор Света.

Когда-то она находилась под ним. Он погружался в неё, нутром ощущал её сущность. Её сила и потенциал опьяняли; она была равной ему почти во всех отношениях. Тогда она его не знала, презирала за то, что он взял её против её воли. С его точки зрения то время не считалось. И он сотрёт его из её воззрений.

«Если бы я встретила тебя первым», — сказала она ему однажды.

«Ты могла бы меня полюбить, — закончил он за неё. — И если бы ты полюбила меня», — он остановился и ждал.

«Ты мог бы измениться», — тихо сказала она.

Он видел правду в её глазах. Он подарил ей свою часть Песни Созидания; он, Принц Круус Туата Де Дананн, спас мир из-за одного поцелуя — поцелуя, который пробудил лучшее в нём, который сказал ему, что если бы события развернулись иначе, она могла бы предпочесть его, а не Бэрронса. Конечно, она могла бы. Поле игры между ним и Бэрронсом никогда не было ровным. Это изменится.

«Я не твой Бэрронс, и никогда им не буду, — сказал он ей. — И не хочу этого. Я Круус из Туата Де Дананн, Верховный Принц Двора Теней. А ты МакКайла Лейн О'Коннор, Королева Двора Света. Убеди меня, что в иной день ты выбрала бы меня своим супругом».

Она убедила его и сдержала своё слово, дав ему четыре часа перед тем, как она выпустила мелодию. Четыре часа, чтобы он убрался далеко за пределы смертоносной досягаемости Песни с помощью браслета, который он потребовал взамен на подписанный ими контракт.

Когда она направилась к двери, он прищурился, изучая, оценивая её. Власть, которую она обуздала, усилилась раз в десять, столь же величественно сдержанная и грациозная, как и её очаровательное тело.

Его глаза светились весельем, и он гадал, обнаружила ли она наконец-то его упущение, и не этим ли вызван её уход из комнаты. Она никогда не будет полной королевой. Если только не проживёт в Фейри продолжительный период времени. И она никогда не сумеет прожить в Фейри пять тысяч лет без его защиты. Он один может окутать её чарами, сделать так, чтобы даже Видимым она казалась полноценной королевой. Он один может призвать её двор, обставив всё так, будто она сама на это способна. Даже Бэрронс не убережёт её от столь смертоносных врагов на протяжении такого долгого времени, которое понадобится для её трансформации. Если она будет с Круусом, то Двор Света будет следовать за ней, как выпоротые псы. Вместе они станут всемогущими.

Он задавался вопросом, как много времени пройдёт, как много она потеряет прежде, чем наконец-то увидит, кем он является. И кем он не является.

Он никогда не был её врагом.

Если бы события развернулись иначе.

Высоко расправив крылья, шурша и шелестя чёрными перьями, он встал и направился к собственной двери.

Оба уединились в местах, где время текло иначе, испытывали свою власть, оттачивали её, становились чем-то большим.

Она верила, что он мёртв. Много раз он представлял себе её лицо, когда она узнает, что это не так, что был рождён новый, безгранично улучшенный Двор Теней, готовый заявить права на своё законное место.

— Итак, начинается, — пробормотал он, когда они одновременно вышли из своих комнат в мир.

---

7

Строчка из песни Queen — Princes Of The Universe.

8

Даван-аллайх в переводе с гаэльского — «тарантул».

Глава 5

Правда редко встречается, когда рядом женщина[9]

Кристиан

Пока радужный туман превращается в кружащее торнадо цвета, я жду, чтобы увидеть, чем он станет, и готовлюсь драться насмерть. Я больше никогда не стану терпеть потрошение, расчленение и вообще лишение каких бы то ни было частей тела.

Когда всё это наконец-то обретает форму и замирает, полностью проявившись, я ошарашенно таращусь.

— Мак? — взрываюсь я. За этим следует возмущённое: — Во имя Христа, надень какую-нибудь одежду!

— Кто такой Христ? — спрашивает Мак.

— Что?

— Я такого имени не знаю, — говорит Мак с нехарактерным педантизмом.

Я хмурюсь. Как Мак очутилась в этой фляжке? Каковы были шансы, что я пнул именно эту фляжку? Совпадения заставляют меня ощетинить каждое своё подозрительное пёрышко, а у меня их немало. Когда безумные вещи начинают выстраиваться в разумные схемы, кто-то манипулирует тобой и при этом хохочет от души.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты меня выпустил.

— Да, но как ты изначально очутилась в этом сосуде? — мне трудно не опускать взгляда ниже её лица. Я снова могу заниматься сексом. Моё тело оголодало. Она красивая женщина, и пусть на некоторых этапах своей жизни я испытывал отвращение к Мак (всё это я давно забыл; она такая же пешка на этой извечно накреняющейся сцене, как и я сам), я всегда считал её привлекательной. Начиная с бойкой и решительной розовой Мак и заканчивая покрытой кровью и кишками чёрной Мак, она подобна лёгкому запаху хлорки в искрящем бассейне среди солнечного дня, подобна поцелованной солнцем горячей коже в сочетании с чём-то аппетитно и опасно тёмным и сложным. Мне нравятся многогранные женщины. Для меня они пахнут сексом. К чёрту высокие шпильки и декольте. Дайте мне женщину с двойственностью льда в глазах, огня в теле, чести в сердце и зачастую необходимым бесчестьем воров в душе. Я не могу устоять перед этой двойственностью.

— Надень какую-нибудь одежду, — приказываю я, хмурясь. Она королева Фейри, она может просто призывать вещи в существование. Почему она голая, чёрт возьми?

— Я не владею облачением.

— Укрой себя чарами.

Она бросает на меня пустой взгляд.

Я разворачиваюсь, иду к зеркалу, хватаю тёмную ткань, валявшуюся на полу, затем стремительно оборачиваюсь и швыряю материал в неё.

— Накинь это на себя.

— Моё обличье не доставляет тебе удовольствия?

— Прикройся, — тело часто влечёт в места, в которые не стоит отправляться. И вот что извращённо — чем более запретен и непредсказуем партнёр, тем более взрывной эротический результат ждёт в постели. Мак под запретом и непредсказуема. После многих лет вынужденного целибата я бесспорно взрывоопасен.

Она наклоняется, подбирает ткань и накидывает её на плечи. Ничего не прикрывая.

— Соедини ткань спереди.

Она подчиняется.

Я бескрайне расслабляюсь. По крайней мере, расслабляется часть меня.

— Зачем ты здесь? И что ты делала в этой фляжке?

— Я здесь потому, что ты меня выпустил. Я была в этой фляжке потому, что я находилась там до тех пор, пока меня не выпустили, — она смотрит на разбившийся сосуд. — Ты сломал мою фляжку.

Меня накрывает внезапным подозрением.

— Тебя зовут Мак, верно?

— Это не моё имя.

— Кто ты?

— Ты можешь называть меня библиотекарем.

— Что? — тупо переспрашиваю я.

— Я говорю на не знакомом тебе языке, или ты необычайно туп? — холодно мурлычет она.

Я закатываю глаза. Остротами она владеет столь же умело, как женщина, которую она напоминает внешне. Я награждаю её ледяным гневным взглядом, но она лишь отвечает тем же.

— Каков твой запрос? — рявкает она.

— Запрос?

Говоря медленно и язвительно, словно общается с полным идиотом, она произносит:

— С доступом к какой части Библиотеки у тебя возникли сложности?

Я удивлённо моргаю.

— Ты можешь сказать мне, где найти вещи в этом бардаке?

— Такова функция библиотекаря, — когда она поворачивается, чтобы осмотреть беспорядочную мешанину диковинок, собранных из Белого Особняка, кусок ткани соскальзывает с её плеч, и она вновь обнажена, я вновь испытываю дискомфорт, а она, видимо, оскорблена до глубины души, потому что шипит: — Это не моя Библиотека. Ты что с ней сделал? Это лишь малая часть. Ты разрушил мою систему хранения!

Бурля внутри, я выдавливаю сквозь зубы:

— Ты можешь принять другой облик?

— Я в точности знала, где что находится. Ты хоть представляешь, как много времени потребовалось, чтобы организовать содержимое с такой дотошной точностью? — негодует она в ответ.

— Не заставляй меня повторять вопрос, — рычу я.

— Да, — рявкает она. — Могу.

— Прими.

Она мерцает, изменяется, и внезапно передо мной стоит Дэни. Голая. Зарычав, я резко отворачиваюсь. Христос, становится только хуже. Раньше, наполовину обезумев от ужасающего процесса превращения в Невидимого, я цеплялся за идеал невинной юной Дэни столь же отчаянно, как я цеплялся за обрывки своей разрушающейся человечности. Мысли об её пацанском искромётном обаянии отгоняли тьму, искажавшую душу. Вид её обнажённой заставляет меня чувствовать себя гнусным.

— Накинь чёртову ткань обратно. У тебя есть другой облик, помимо этого?

— Тебе сложно угодить.

— Ты прикрыта?

— Да, — натянуто отвечает она.

Я поворачиваюсь и таким же натянутым тоном предлагаю:

— Возможно, ты могла бы вновь стать дымчатой и неразличимой.

— Возможно, ты не единственное существо, которому для общения нужен рот. Если ты предпочитаешь меня в дымчатом виде, то не жди ответов на свои запросы.

Навязчивая мысль пускает корни в глубинах моего сознания.

— Когда король Невидимых создал тебя для управления его библиотекой?

Она склоняет голову набок, её глаза делаются зловеще отрешёнными, затем она говорит:

— Я существую семьсот семнадцать тысяч лет, триста двадцать два года, четыре месяца и семнадцать дней.

— Откуда тебе это вообще известно? Ты что, ходячие космические часы?

— Возможно, во мне есть внутреннее устройство, которое записывает ход времени.

Потенциальные последствия её продолжительного существования откладываются у меня в мозгу. Если король создал две эти формы своего библиотекаря три четверти миллиона лет назад, тогда как это объясняет Мак и Дэни? Насколько изощрённо и досконально король Невидимых поработал над своей кастой ши-видящих? Биологические матери Мак и Дэни были ши-видящими, но никто понятия не имел, кто был их отцом. Вот почему Синсар Дабх смогла так комфортно устроиться в ещё не рождённом эмбрионе Мак? Вот почему Дэни обладает таким разнообразным набором навыков, в отличие от большинства представительниц её вида? Возможно, поэтому один из Охотников, излюбленных ездовых животных короля, избрал её для превращения в одну из них?

Может, чёртов король Невидимых был отцом Мак и Дэни? Он предопределил их рождение и облик тысячи лет назад? Круус был мастером планирования. Но король — это Круус на адских стероидах.

Я озвучиваю вслух своё подозрение о происхождении Мак и Дэни, на что замотанная в ткань Дэни отвечает:

— В Библиотеке короля не существует известных мне отсылок к «Мак» или «Дэни». Я не в состоянии ответить на твой вопрос.

— У короля Невидимых есть дети?

Она окидывает меня презрительным взглядом с головы до пят, до кончиков моих по-прежнему расправленных чёрных крыльев, и выгибает бровь.

— Я имею в виду, посредством настоящего акта зачатия, — холодно поясняю я.

— Мне мало знакомо это слово.

Потому что фейри не способны производить потомство. Ну, предположительно не способны. Подумать только, этот день начинался изумительно хорошо. Хотя бы после того, как я избавился от летучей мыши.

— Превратись обратно в Мак, — я нахожу её более терпимой, хотя ни тот, ни другой облик не комфортен для меня, особенно голышом. Одна женщина интимно связана с Бэрронсом, другая — с Риоданом. И хоть я от души наслаждаюсь тем, что время от времени выбешиваю Девятку, это не тот способ, которым я хотел бы это делать.

Она подчиняется, но как только она меняет облик, тёмная ткань соскальзывает с её плеч.

Она снова Мак.

И снова голая.

И как нарочно, именно в этот момент входит Кэт.

---

9

Строчка из песни Unloved — When a Woman is Around.

Глава 6

Я бессмертен

Во мне кровь королей[10]

Иерихон Бэрронс

МакКайла Лейн, её имя от рождения.

Просто-Мак, когда она стоит нос к носу со мной, во плоти, впервые в моём книжном магазине, и требует информацию о Синсар Дабх. Я заново пережил тот день десять тысяч раз. Женщина с моей фрески наконец-то пришла; внушительная тьма, оперённая обманчиво яркими перьями, источающая мстительность, страсть и голод.

Тогда она не могла видеть себя. Но я видел.

Радужная Девочка, ах… эта пробирает меня каждый раз.

Прекрасный монстр, зверь для моего зверя, способная избавиться от последней частицы своей человечности, чтобы сделать то, что нужно сделать.

Королева Фейри, недобровольная преемница, но оттого не менее преданная делу.

Женщина, которая просеивается в «Книги и Сувениры Бэрронса» — для меня все эти вещи и не только. Я вижу каждый оттенок того, кто она есть, кем была и кем когда-либо будет.

Схемы начинают смещаться. Наше будущее не определено.

Не то, останемся ли мы вместе.

Ибо я разрушу цивилизации, опустошу миры, поверну время вспять, разорву саму материю существования, чтобы обеспечить это.

Вопрос в том, как мы останемся вместе.

---

10

Строчка из песни Queen — Princes Of The Universe.

Глава 7

Ничто не сравнится с тобой[11]

Мак

— Кто в опасности? — требую я, материализуясь в книжном магазине.

Бэрронс резко поднимается с честерфильда и направляется ко мне рябью тёмных, татуированных мышц, полночные глаза мерцают кроваво-красным, когда он блуждает хищным взглядом от моего лица к ногам и обратно. Первобытная энергия электризует воздух между нами; его зверь близок к поверхности. Опасно близок. Иногда я обожаю его таким, особенно в постели.

Но не так. Никогда не так. Его зверь поглощает его изнутри, грызёт жестокими клыками голода. Брюки его безупречного костюма от Армани помялись и свободно висят на бёдрах, пиджак валяется на полу, рубашка расстёгнута, рукава закатаны, галстук лежит, разодранный на куски. Древний серебряный браслет свободно болтается на запястье.

Кем бы он ни был (баск, средиземноморец, представитель неизвестной расы бессмертных существ), его кожа сделалась бледной, натянулась на костях, и я знаю, что если приложу ухо к его груди, то не услышу сердцебиения. Его скулы выступают на точёном лице подобно лезвиям, а когда он говорит, я мельком замечаю клыки. Ему нужно поесть. Сейчас же.

— Тяготы случаются. И с ними можно разобраться, — рычит он. — Что есть текущий момент?

Время, пространство, проблемы исчезают, пока я упиваюсь радостью вновь видеть его, вновь прожить ещё один день бок о бок с ним. «Первый раз, когда я взглянула на тебя за Бог весть сколько времени». Времени, на протяжении которого он терпеливо и преданно стоял на страже, мой вечный бастион, умирая от голода. Чего бы этот мужчина ни хотел от меня, он это получит.

«Тогда действуй, — промелькивает на его свирепом лице, — пусть всего лишь на мгновение».

Между сложным прошлым и неопределённым будущим лежит единственный момент, над которым мы имеем власть: сейчас. Мы можем сделать этот момент прекрасным или уродливым. Мы можем потерять его из-за страха или усилить надеждой. И иногда мы можем лишь укрепить себя живительными секундами, чтобы дать себе силы для грядущих жестоких моментов.

Я кидаюсь к нему, опрокидываю на честерфильд и падаю сверху. Мы встречаемся в поцелуе такой свирепости и голода, что его клыки пронизывают мою нижнюю губу, наполняя наши рты медным привкусом крови.

— Ещё не фейри, — бормочет он. — Твоя кровь человеческая. По большей части.

— Остальные не должны узнать, — он может применить заклинания, чтобы помочь мне скрыть это. Я понимаю его голод и углубляю наш поцелуй, проливая больше крови в его рот. Когда мы наконец-то отрываемся друг от друга, к его лицу чуточку возвращается цвет.

— Как долго я пробыла в той комнате?

— Как долго это показалось тебе по ощущениям?

— Столетия.

— По смертному времени ты отсутствовала два года, один месяц и семь дней. В настоящий момент прошло пять лет, три месяца и девять дней с тех пор, как была пропета Песнь Созидания.

Я в ужасе смотрю на него. Я думала, что отсутствовала несколько месяцев, а не лет.

— И ты оставался здесь всё это время? Как ты выживал без еды?

— Лор от случая к случаю оказывал помощь.

— Что я пропустила? Как мои родители? Дэни? Дублин, мир? — спрашиваю я, пытаясь уложить в голове такой огромный кусок потерянного времени.

— До недавнего момента всё было вполне спокойно. Как только ты исчезла, фейри нетипично притихли, если не считать открытия клуба в Дублине.

Я замечаю, что он не ответил на вопрос о моих родителях или Дэни.

— А теперь? — настороженно спрашиваю я.

— Твоя мать пропала.

Моё сердце один раз с силой ударяется о рёбра, пропускает несколько ударов, и на мгновение лёгкие сжимаются так тесно, что я не могу дышать. Я выпрямляюсь на честерфильде и стискиваю ладони, сопротивляясь грибовидному облаку страха и ярости, которое пытается взорваться в моей грудной клетке. Хотя я как-то раз пошутила, что моим худшим кошмаром будет королевство бессмертных Видимых с полным спектром эмоций, именно нехватка эмоций делает их смертоносным врагом. Они думают и действуют; терпеливые отстранённые социопаты, и после своего сражения с Синсар Дабх я понимаю колоссальное преимущество сосредоточенной как лазер мысли, не обременённой эмоциями. Я буду не менее отстранённой и сдержанной. Я разжимаю ладони и медленно вдыхаю.

— Как долго?

— С сегодняшнего утра.

— Короткий период. Почему это вызывает тревогу? Она часто в одиночестве отправляется…

— Её присутствие больше не ощущается в мире смертных.

— Ты поставил метку на мою мать? — в моей крови бушует ярость, не из-за метки, а из-за того, что раз моя мать не в мире смертных, это означает, что она в Фейри. И её утащил туда фейри. Один из моих фейри. Я Верховная Королева. Я сокрушу их всех. Выверну наизнанку. Оставлю корчиться в бессмертной агонии. У меня есть внушительный арсенал уничтожающих душу (хотя нельзя сказать, что у них есть души) заклинаний, чтобы использовать против этих дураков. Какой фейри посмел напасть на мою семью?

— Поблагодаришь меня потом. И это не совсем метка. Скорее GPS-трекер, лишённый эмоциональной связи. Я сделал то же самое с твоим отцом.

— Когда?

— Когда ты была Синсар Дабх.

Бэрронс думает обо всём, что важно для меня. Раньше я считала его деспотичные тактики раздражающими. Иногда я до сих пор так думаю, но с ними сложно спорить, когда они продолжают спасать мою жизнь и жизни тех, кого я люблю.

— Ты чувствуешь что-то ещё от моей матери? Она напугана? Они ей навредили?

Он резко и отрицательно мотает головой, и мужчина, который никогда не повторяет сказанного, мягко произносит:

— Только трекер.

— Где сейчас мой отец?

— В Честере с Риоданом.

— В безопасности?

— До тех пор, пока он не покидает клуб.

— Ты сказал ему об этом? Настойчиво внушил ему это?

— Мы не говорили ему, что твоя мать пропала.

Потому что он знает, что я захочу сама сказать ему. И только после того, как я её верну. Я опускаюсь на диван, прижимая ладонь к сердцу, которое стучит подобно грому. Мой двор только что сказал: «Иди нах*й, МакКайла Лейн. Мы придём за тобой, и мы выкосим тех, кого ты любишь больше всего».

— Риодану лучше сберечь его, — шиплю я.

— Сбережёт.

Моя мать. Нежная, добрая, любящая, хорошая до мозга костей Рейни Лейн где-то в Фейри, с монстрами, которыми я непригодна править. Желчь подступает к моему горлу. Я тут же подавляю её. Бесполезная эмоция. Я не могу искать её в одиночку. Мне нужен Бэрронс в полной силе, а это значит, что ему нужно поесть.

— Иди. Поешь. Я просеюсь к Дэни за последними новостями…

Он уже на полпути к прислонённому к стене возле камина высокому чёрному зеркалу, которое ведёт из нашего книжного магазина в облаках через Зеркала в Белую Комнату и, наконец, в Дублин внизу. Он двигается в этой своей плавной, почти неуловимой манере.

— Дэни недоступна.

Я застываю, моё сердце опять пропускает удар.

— Но с ней всё в порядке?

— Она превратилась в Охотника. Кэт — твой источник информации. Встретимся здесь через час.

В Охотника? Я разеваю рот. Гибкая как кошка, огненноволосая Дэни — теперь огромное, ледяное, чёрное, драконоподобное существо с пылающими глазами и кожистыми парусами-крыльями? Как? Почему?

Он медлит и оборачивается через плечо, атавистичное рычание рокочет в глубине его груди. «Мне не нравится оставлять тебя одну», — говорят блестящие как кровь на чёрном глаза.

Я слегка улыбаюсь, поднимаю кулаки и раскрываю ладони, показывая горсти кровавых рун, сочащихся кровью, сжимающихся и разжимающихся, как вырезанные сердца, нутра фейри, которые я выдеру и разорву на ленточки. Единственный раз, когда я могла производить столь опасные и мощные руны, случился благодаря помощи Синсар Дабх. Однако я узнала, что силы королевы Видимых и короля Невидимых не так уж различаются, и я тоже могу расхаживать по Дублину так же бесстрашно, как и мой психопатичный враг. В данный момент я чувствую себя почти такой же психопаткой. «Я многому научилась, Бэрронс. Пусть попытаются».

Уголок его губ приподнимается в смеси юмора с ненасытной похотью в древних, холодных глазах (Бэрронс понимает моего зверя, он считает её прекрасной), затем он ступает в высокое, затянутое паутиной зеркало и исчезает.

* * *

Сначала я просеиваюсь к моему отцу. Я не намереваюсь говорить ему о том, что мама пропала, но я ощущаю непреклонную потребность своими глазами увидеть, что он в безопасности.

Прибыв в Честер, я теряю несколько секунд, глядя вверх с приоткрытым ртом. Дэни — Охотник, Честер заново отстроили; я гадаю, что ещё изменилось в моё отсутствие.

Когда я впервые нашла 939 дом на Ревемаль Стрит, ища загадочного Риодана, владельца Честера, этот ночной клуб был горой обрушенного кирпича и бетона, фонарей, разбитого стекла и поломанных вывесок, и я едва не ушла, пока Дэни с её сверхчувствами не подвела меня к подземному входу в опасный, аморальный, исполняющий фантазии ночной клуб.

Надземная часть Честера теперь возвышается на шесть этажей, сделанная из светлого известняка и бесконечных панелей стекла — ярко освещённая и сияющая цитадель, которая почти соперничает с «Книгами и сувенирами Бэрронса» за роль достопримечательности, пронзающей тьму Дублина.

Широкие изогнутые лестницы ведут к тщательно охраняемым исполинским дверям, которые кажутся стальными, но наверняка изготовлены из того же не поддающегося идентификации сплава, обширно используемого в просторном подземном суверенном государстве, которое вмещает бесчисленные клубы, частные апартаменты Девятки и дюжины других, неизученных уровней и подклубов, включая скандально известный секс-клуб и сырую, вытесанную из камня темницу.

Хотя отчасти мне хочется взлететь по этим лестницам и войти в клуб, впитывая перемены, но время критически важно, так что я отправляю Риодану быстрое сообщение «Я просеиваюсь внутрь, не психуй», на что он отвечает «Попробуй», на что я отвечаю «Наблюдай, придурок», а затем, держась за мысли о моём отце, проношусь сквозь его охранные чары, даже не почувствовав их и усмехаясь в безмолвном «выкуси, Риодан». Хорошо быть королевой.

Я проявляюсь в комнатах на пятом этаже, позади моего отца, который смотрит через окно во всю стену на ночь и море крыш. Я издаю тихий звук удовольствия при виде его, и он резко разворачивается ко мне лицом.

У меня перехватывает дыхание от внезапных мурашек, и я ощущаю на языке горький, подобный-яду-в-моём-рте привкус того, что значит бессмертие.

Мой отец постарел.

Некоторое время после того, как мои родители приехали в Дублин, он и моя мать как будто молодели, становились бодрее и энергичнее благодаря новой жизни. Но моя сестра Алина погибла во второй раз, и я отсутствовала последние несколько лет, и теперь я вижу усталость, которой прежде никогда не замечала за своим харизматичным, крепким, красивым отцом.

И я думаю: он умрёт.

Это не дурное предчувствие, просто факт.

Джек Лейн приближается к шестидесяти годам. Если мне повезёт, я проведу с ним ещё тридцать, может, сорок лет, учитывая, что осталось так мало докторов, и на горизонте не предвидится медицинских инноваций, и люди с трудом просто выживают. То, что двадцатидвухлетней и смертной мне казалось долгим временем, теперь как пощёчина по лицу.

Затем я теряю секунду, осознавая то, над чем никогда прежде не задумывалась. Год кажется таким длинным периодом, особенно когда ты ждёшь таких вещей, как выпускной бал, завершение обучения в школе, в колледже, День Благодарения, Рождество, да даже пятница, чтобы отпраздновать выходные. Мы прогоняем такое количество нашего времени, торопясь добраться до следующей хорошей вещи.

Но вот в чём суровая реальность: год — это 365 дней, десять лет — это всего 3 650 дней. Одно десятилетие, огромный определяющий период вашей жизни — это меньше чем 4 000 дней. Если мы доживём до 75 лет, нам даровано 27 375 дней. Неудивительно, что для фейри мы краткосрочники, и наши жизни — лишь мгновение ока.

Я буду выглядеть точно так же, когда буду держать моего отца за руку на его смертном одре.

Девятка терпит такое раз за разом, но всё же продолжает оставаться небезразличной.

Я наконец-то понимаю, почему Риодан и Бэрронс столь придирчиво подходят к тому, кого они считают своими людьми, и полностью, интенсивно погружаются в нынешний момент. Смерть придёт, горе будет вновь и вновь проливаться дождём, и единственный способ пережить его и оставаться живым, неравнодушным существом — это платить цену боли каждый раз, иначе ты станешь таким же варварским и ледяным, как фейри. Больно будет всегда. Но пока ты способен на страдания, ты способен и на радость. Глубины ада и вершины рая лучше, чем ужас отсутствия чувств.

Когда-то безупречно уложенные тёмные волосы Джека Лейна теперь превратились в серебристую гриву. Очки для чтения выглядывают из кармана его рубашки под шерстяным кардиганом. Морщинки обрамляют его глаза, пролегают по лбу, окружают рот. И хоть он выше 180 см, мне кажется, что он… как будто сделался меньше.

— Мак! — взрывается он, озаряясь улыбкой и широко разводя руки.

Я стремительно несусь в эти медвежьи объятия, которые всегда пахнут перечной мятой, лосьоном после бритья и домом.

— Боже, как я по тебе скучал, — говорит он, целуя меня в макушку.

— Папочка, — бормочу я и запрокидываю голову, чтобы поцеловать его в щёку, улыбаясь. Кем бы я ни стала, как бы я ни изменилась, наши отношения останутся прежними. Этот мужчина всегда будет сильной и оберегающей стеной, которая неизменно возвышалась передо мной, когда я была ребёнком, заставляя меня чувствовать себя защищённой и лелеемой. — Я люблю тебя, — я не упускаю возможности говорить это смертным, которые мне дороги.

— Я тоже люблю тебя, малышка, — он сжимает мои плечи, глядя на меня. — Как сильно ты изменилась.

Я не говорю «ты тоже». Никогда не скажу. Я дарю ему милосердие, всегда воспринимая его как самого сильного, самого лучшего, самого лихого отца в мире. С искорками в глазах я дразню:

— А ты как всегда такой же красавчик.

— Идём, — говорит он, беря меня за руку, и подводит к глубокому креслу у огня. — Расскажи мне всё. Но начни с того, зачем Риодан затащил меня сюда. Что такого случилось, что все пытаются от меня скрыть?

Мой зоркий как орёл отец с проницательным взглядом; от него никогда нельзя было что-то скрыть.

Отказавшись от кресла, я отворачиваюсь.

Он ровным тоном требует:

— Где твоя мать, Мак?

Вздохнув, я перевожу взгляд обратно.

— Риодан привёл меня сюда одного. Это значит, что она пропала или хуже того, и они боятся, что со мной тоже что-то случится. Затем ты появляешься впервые за два долгих года. Расскажи мне всё.

Я рассказываю, признаваясь, что это немного, но она больше не ощущается в мире смертных. Я говорю, что ему не нужно беспокоиться, потому что фейри ей не навредят. Они бесстрастны и терпеливы и понимают её ценность для меня — в невредимом состоянии.

Он мрачно слушает, затем говорит:

— Чем я могу помочь?

Я печально качаю головой. Ничем, и он это знает. Вот почему его руки сжимаются в кулаки, а в глазах собираются грозовые тучи. Мой отец не из тех мужчин, которые сидят и ничего не делают. И всё же, когда дело касается фейри, большинству людей остаётся только сидеть и ничего не делать, что лишь увеличивает мою ответственность. Именно я должна укротить Видимых, которые без присмотра поглотят наш мир. Я должна найти способ, чтобы оба вида жили мирно.

Или уничтожить один из них.

На протяжении одного безмолвного момента мы смотрим друг на друга, затем он стискивает меня в очередном медвежьем объятии, и я снова просто-Мак, впитываю тепло и силу мужчины, который всегда будет моей скалой, моим чемпионом, дарителем лейкопластырей и поцелуев, а когда необходимо, моим самым суровым критиком, и я слишком остро понимаю, что (даже если мне повезёт получить десятилетия с ним) потеря его наступит слишком скоро и едва не разрушит меня.

— Я верну её, папа. Я обещаю. Мы будем семьёй, и жизнь снова будет нормальной. Я тебя люблю, — повторяю я.

— И я тебя, малышка. До луны и обратно.

Просеиваясь обратно, я отбрасываю зловещее ощущение, что это может быть последними словами, которые мы скажем друг другу.

Я прекрасно понимаю, что это не так. Я просто чувствую себя уязвимой, потому что Видимые похитили мою маму.

Только и всего.

---

11

Строчка из песни Sinead O'Connor — Nothing Compares 2 U.

Глава 8

В твоей лжи есть правда, в твоей вере есть сомнение[12]

Кристиан

— Бэрронс тебя убьёт, чёрт возьми, — наконец выдавливает Кэт после бесконечно долгого молчания, во время которого её взгляд мечется от меня к Мак-самозванке и обратно. — Он будет убивать тебя медленно, раз за разом, и то, что ты пережил в лапах Кровавой Ведьмы, в сравнении покажется каникулами.

Я ощетиниваюсь.

— Но он не убьёт Мак, да? А тебе не кажется, что когда женщина изменяет, она не менее виновна, чем мужчина, с которым она изменяет? — я задаюсь вопросом, почему я дискутирую на эту идиотскую спорную тему, учитывая, что это не Мак стоит тут голая, и мы не занимались сексом, но двойные стандарты оскорбляют меня, и моё настроение ухудшается с каждым новым препятствием, которое встаёт между мной и перепихом. — Кроме того, это не то, что ты думаешь, — говорю я, ещё сильнее раздражаясь из-за того, что Кэт даже не заметила, что она встречается со мной взглядом, и из её глаз не течёт кровь, или что я эффективно приглушил опасные аспекты своей формы Невидимого в то же мгновение, когда она вошла, призвал капельку земной силы и чарами воссоздал образ горца, чтобы тот поддерживался, пока я его не отпущу.

В её серых глазах мелькают тени.

— Она использовала на тебе сидхба-джай, Кристиан? — тихо спрашивает она и хмурится. — Разве это вообще возможно… чтобы королева пересилила и использовала принца Невидимых для секса против его воли?

— Это никогда не было бы против его воли, — говорит голая не-Мак. — Секс — это секс. Все существа стремятся спариваться.

— Это было бы против моей воли, — рычу я, радуясь, что я единственный детектор лжи в комнате.

— Секс — это не просто секс, — тихо говорит Кэт. — Иногда это изнасилование.

Голая не-Мак говорит:

— Среди смертных — возможно.

— Она не Мак, — сообщаю я Кэт.

Кэт награждает меня озадаченным взглядом.

— Тогда кто она?

Я ощущаю пугающе мощное смещение пространства и времени за долю секунды до того, как кто-то просеивается перед Кэт, и я разъярённо матерюсь, когда Мак — настоящая Мак — проявляется в башне.

— Да ты издеваешься, чёрт возьми, — взрываюсь я. Чем я заслужил такое паршивое продолжение дня, который начинался так многообещающе? Очевидно, во вселенной существует какая-то садистская сила, которая получает удовольствие, говоря «Ого, смотрите, у Кристиана МакКелтара наконец-то неплохой день. Давайте-ка засрём его».

Мак с разинутым ртом таращится на голую себя.

— Нет, это ты издеваешься, чёрт возьми… — она умолкает, обходя Кэт и приближаясь к своему двойнику, и смеряет её взглядом с головы до пят.

Библиотекарь смотрит в ответ, оценивая её с равной смесью настороженности и зачарованности.

— Я выгляжу не так, — наконец говорит Мак.

— Мы сильно походим друг на друга, — не соглашается голая не-Мак.

— Я уже много лет не отращиваю волосы там. И остальная часть её выглядит так, как выглядела я, когда впервые приехала в Дублин, — Мак осматривает волосы копии, её ладони и ступни. — Она везде естественная. Поверить не могу, что ты так плохо меня скопировал, — на мгновение она жёстко оценивает меня, затем кивает и говорит: — Ты изменился. Хорошая работа, Кристиан.

Я настолько растерялся, увидев голой сначала Мак, потом Дэни, что и не заметил, что из бутылки появилась Мак-до-коронации. Королева Мак имеет платиновые волосы, которые спускаются ниже её бёдер, и электричество трещит в воздухе вокруг неё. У библиотекаря более короткие солнечные волосы, и вокруг её тела нет ни капли царственности.

— Я не создавал эту женщину, Мак. Она появилась из одной из фляжек короля. И в каком смысле — хорошая работа? — выпытываю я. Я знаю, что изменился, но вдруг она своими королевскими силами чувствует нечто большее?

— Потом. Не перестаёшь открывать их, да? Что она такое? И почему она выглядит как я?

— Понятия не имею, и я не открывал её намеренно. Чёртова фляжка сломалась.

— Сама по себе? — сухо уточняет Кэт.

Я награждаю её мрачным взглядом.

— Я споткнулся об неё, но её там вообще не должно было… — я обрываю себя и рявкаю: — Да, я сломал эту чёртову штуку, ясно? Но этим утром её там не было. Я понятия не имею, как она оказалась на полу. Я всегда убираю сосуды, — Мак я говорю: — Она Видимая или Невидимая?

— Она не может быть Невидимой, — говорит Кэт. — Они все были разрушены Песнью.

Мне показалось, или на лице библиотекаря промелькнуло выражение ужаса?

— Возможно, что она избежала разрушения, будучи закупоренной в бутылке. Мы не знаем, как именно сработала Песнь, — Мак размышляет и хмурится, глядя на неё. — Это ускользает от меня, — говорит она наконец.

— Как это возможно? Ты королева. Если она фейри, ты должна знать, из какого она двора — Тени или Света.

— Я не сталкивалась с мелодией, которую она источает. Это… — её глаза закрываются. Открыв их вновь, она говорит. — Ставит в тупик.

— Прекрасно? Уродливо? — настаиваю я.

— Отличается от всего, что я когда-либо слышала. И в то же время… знакомо.

— Оригинальность? — уточняет Кэт. — Но ведь ею наделены одни лишь Невидимые?

Мак обходит женщину по кругу, изучая её.

— Возможно, будучи Видимой, которую так долго продержали в Белом Особняке, она изменилась. Что всё равно не объясняет то, почему она выглядит как я.

— Но разве время в королевстве Невидимых не убило бы её, как Круус замышлял в отношении Эобил? — говорит Кэт.

— Белый Особняк не относится к королевству Невидимых, — отвечает Мак.

Я хмурюсь. Глаза Мак не выглядят хорошо. Под яркой зеленью сверкают осколки льда. Что-то не так. И это не имеет никакого отношения к неизвестному существу в моём замке. Я решаю подождать и лишь попозже сообщить ей, что у обитательницы бутылки есть два облика, и второй — это Дэни.

Библиотекарь уже не глядит на Мак, а стоит абсолютно неподвижно и смотрит мимо неё в пустоту, словно старается сделаться невидимой. К сожалению, она по-прежнему видна и нервирующе обнажена. Я рычу:

— Да твою ж мать, кем бы ты ни была, надень чёртову одежду!

И существо из фляжки тут же оказывается не обнажённой.

А вот Кэт обнажена.

Стройная мускулистая ши-видящая взвизгивает, пригибается и обхватывает руками тело, пытаясь скрыть свою внезапную наготу.

Я призываю силу земли, чтобы одеть её, в тот же момент, когда это делает Мак, и в итоге на Кэт оказывается множество слоёв одежды, которых хватило бы на самую ледяную зиму.

Мак и Кэт обе мечут в меня взгляды-кинжалы.

— Что? — раздражённо рычу я, сердито глядя на библиотекаря. Хотя её глаза скромно опущены вниз, она слегка усмехается.

— Почему ты просто не одел голую-меня с самого начала? Ты овладел своей силой, — рявкает Мак.

— А почему, — яростно парирую я, — голая-ты не оделась сама, если она могла стырить одежду Кэт? Откуда я должен знать, что она это умеет?

— Ты давно овладел способностью перемещать небольшие элементы, — скрежещет Кэт сквозь зубы, стягивая свитер, который Мак надела на неё поверх созданной мной водолазки. Затем она садится на пол, чтобы сдёрнуть одну лишнюю пару обуви. Я подумываю сказать ей, чтобы не утруждалась. Мы с Мак создали эти вещи настолько одновременно, что я подозреваю, что две пары обуви соединились в одну. Дёргая ботинок, Кэт раздражённо продолжает: — Если бы ты одел её, я бы не оказалась голой.

— Это утро было непростым, и нагота меня отвлекает, — реву я. Не знаю, что беспокоит меня сильнее — потенциальные последствия появления необъяснимой библиотекарши, её откровенная безмятежность и намеренные провокации, или едва сдерживаемый шторм в зловещих фейри-глазах Мак. — Я мужчина. Пристрелите меня за это или смиритесь. Я постоянно прикрывал её тканью. Она отказывалась держать её на себе.

— Следи за громкостью! — восклицает Кэт, прижимая ладони к ушам. — И убери одну пару обуви, — она пытается стащить ботинок, который слился с другим и не поддаётся. — И мне нужна только одна пара джинсов.

Мак (настоящая Мак) начинает хохотать. Я настороженно наблюдаю за ней. Там есть нотки… не совсем безумия, но определённо отголоски чего-то… слетевшего с петель.

— Что случилось, Мак?

— Не сейчас.

Кэт бросает на неё мрачный взгляд.

— Как ты можешь находить это забавным?

— Мне была нужна доза абсурда, и я всегда могу положиться, что жизнь в Ирландии мне её предоставит.

— Формально, — сообщаю я ей, — мы в Шотландии.

Мак окидывает взглядом башню, набитую книгами и безделушками короля Невидимых.

— Где именно в Шотландии?

Я кратко уточняю:

— Чтобы не усложнить всё ещё сильнее, Мак, ты уберёшь ботинки и джинсы Кэт, или это сделать мне? — если мы оба это сделаем, то вернёмся на исходную точку, и они обе опять разозлятся на меня. Я сам достаточно зол. А если я зол, и дорогие мне люди злятся на меня, то я злюсь ещё сильнее.

— Я это сделаю, — говорит Мак, и вместе с этими словами двойной наряд Кэт исчезает.

Кэт облегчённо вздыхает.

— Спасибо. Мне было жарко.

— Шотландское нагорье. Башня Дрохечт, — отвечаю я на вопрос Мак. — Как ты сумела просеяться сюда, если никогда прежде здесь не бывала? — мне сложно просеиваться в места, где я никогда не был, если в моём распоряжении не имеется дополнительных средств, например, локона волос Мак.

— Я пыталась просеяться к Кэт в аббатство, но меня перенаправило сюда, — её взгляд возвращается к библиотекарю, которая стоит с опущенными глазами. — Кто ты?

Не отводя взгляда от пола, она отвечает:

— Ты можешь называть меня библиотекарем.

— Чего именно?

— Того, что было Библиотекой короля Невидимых, пока этот ущербный, — она тычет пальцем в мою сторону и награждает обвиняющим взглядом, — не перенёс меня и часть моей коллекции куда-то ещё и не разрушил мой метод обнаружения вещей, — я с интересом замечаю, что в мою сторону она смотрит без дискомфорта, но вот на Мак — уже нет.

— Ты Видимая или Невидимая?

— Я не могу так или иначе ответить на этот вопрос.

Мак бросает на меня взгляд.

— Детектор лжи.

— Кажется правдой, но с каким-то подтоном, который я не могу определить, — говорю я.

— Ты фейри, — произносит Мак.

Библиотекарь пожимает плечами.

— Я задала тебе вопрос, — рычит Мак.

— Я не услышала вопросительных интонаций, — холодно отвечает библиотекарь. — Для меня это прозвучало как утверждение.

Глаза Мак прищуриваются, и она выдавливает сквозь стиснутые зубы.

— Ты фейри?

Не-Мак цедит с осязаемой враждебностью.

— Как я должна знать что-либо о себе? Я живу в бутылке, О великая королева. В отличие от тебя, у меня нет свободы разгуливать где угодно, потакая своим королевским желаниям.

— Если ещё раз обратишься ко мне вот так, то умрёшь в бутылке.

— Это ответ, который я вынуждена озвучить.

— Ты знаешь, что я могу с тобой сделать.

— Пытать меня. Множеством разнообразных способов. Когда кто-либо вечно живёт в стеклянной тюрьме, боль — это способ занять себя.

— Почему ты напоминаешь меня?

— Я с таким же успехом могу спросить, почему ты напоминаешь меня. Кто был создан первым?

— Я не была создана. Я была рождена.

— Создана. Рождена. Результат один и тот же. Мы существуем.

— Как ты здесь очутилась?

Уставившись взглядом в мою грудную клетку, библиотекарь отвечает:

— Этот олух разбил мою фляжку.

Мои крылья поднимаются, шелестя от раздражения. Кто это существо, которому вздумалось называть принца Невидимых олухом?

Мак косится на меня.

— Запечатай её в другом сосуде. Нам нужно обсудить более важные вопросы. С ней разберёмся позднее. Может быть. А может, мы больше никогда её не откупорим, — она награждает библиотекаря жёстким взглядом. — Если ты не потрудишься быть более откровенной.

— Я ответила на все ваши вопросы в меру своих возможностей.

— Поясни, кто ты, и почему ты выглядишь как я.

Библиотекарь хранит молчание.

— Закупорь её, — рявкает Мак.

— Я могла бы остаться на свободе, — поспешно предлагает библиотекарь, — и начать рассортировывать бардак, созданный этим дурнем. Я могу быть полезной во многих отношениях.

Дурень. Ну всё, с меня хватит. Рассвирепев, я хватаю бутылку Гиннесса, где на дне осталось несколько глотков, вытираю липкую паутину с горлышка и протягиваю в её сторону, приказывая библиотекарю, или кто она там, чёрт возьми, забираться внутрь.

— Я могу рассказать вам, как найти вещи в Библиотеке, — в её голосе звучат нотки отчаяния.

— Я сказал, забирайся, — рычу я.

Она приближается, наклоняется, чтобы заглянуть в бутылку, недовольно морщит нос и награждает меня непокорным сердитым взглядом.

— Она воняет! Моя предыдущая фляжка не пахла.

— Сейчас же, — рычу я, надеясь, что она вынуждена подчиняться, как джинн в бутылке. Если нет, то я воспользуюсь Гласом.

С раздувающимися ноздрями и прищуренными глазами, библиотекарь испаряется облачком радужного тумана и с театральной высокомерной ленью просачивается в бутылку.

Как только она оказывается внутри, я загоняю пробку в горлышко, запечатываю и аккуратно ставлю на верхнюю полку. Затем перевожу жёсткий взгляд на Мак.

— Выкладывай. Что случилось? Что не так?

В её глазах сверкает серебристая молния.

— Видимые похитили мою мать.

— Грёбаный ад, — матерюсь я. Фейри только что объявили настоящую войну.

Против их королевы.

А значит, против всей человеческой расы. Апокалипсис — это уже не отдалённое обещание на тёмном ветру.

Он здесь.

---

12

Строчка из песни Linkin Park — In Pieces.

Глава 9

Заправь эти ленточки под свой шлем[13]

Мак

Пообщавшись с Кэт и Кристианом, я просеиваюсь обратно в «Книги и сувениры Бэрронса», прибыв за десять минут до назначенного времени.

Просеивание — это одна из способностей, от которых я никогда не устану. В прошлом остались двадцатичетырёхчасовые перелёты с тремя пересадками из Эшфорда, штат Джорджия в Дублин, после которых страдаешь от смены часовых поясов, голода и измождения. Я ни капли не буду скучать по тяготам человеческих средств передвижения. Как сказала одна моя знакомая свирепая рыжая-превратившаяся-в-Охотника: нафиг обычную ходьбу в медленном режиме.

Теперь одна лишь мысль может поместить меня… скажем… во дворе, на патио у бассейна в Эшфорде.

Погодите-ка, что?

«Книги и сувениры Бэрронса» исчезают. Я оказываюсь у нашего патио возле бассейна в Эшфорде, посреди земли сахара: сладкий чай, сахарные сосны, засахаренные пекановые орехи, сахарные муравьи, и та уникальная южная сладость в наших голосах, когда мы пронзаем чужаков оскорблениями, замаскированными под банальные фразы вроде «спасибо вам огромное», что обычно означает: мы находим вас слишком тупыми, чтобы поправлять.

Я в ужасе смотрю на своё окружение с раскрытым ртом.

Дом моего детства, за которым родители всегда следили с любящей заботой, взращивая дворик с магнолиями и гортензиями, ветвями сирени, азалиями, нарциссами, жасминами и даже старательно ухоженным рододендроном, теперь почти не узнать.

Почему-то, когда мама и папа перебрались в Дублин несколько лет назад, я так и не задалась вопросом, что они сделали с нашим домом. Я определённо никогда не думала, что они могли его продать — святотатство! В моём представлении исторический особняк Лейнов оставался нетронутым временем, стоял тут готовый и ждущий того момента, когда мы решим вернуться с визитом. И конечно, в какой-то момент мы бы вернулись, ведь так? Ситуация пришла бы в норму, и мы бы захотели прогуляться по аллее воспоминаний — нарочный каламбур[14].

Они не продали его. Они поступили ещё хуже. Если бы они продали его, то хотя бы о нём кто-то заботился. А так Природа оказалась владелицей и жильцом, а в глуши юга она была ненасытной сучкой.

Мои родители заперли засовы и ушли. Бросили дом Лейнов. Закрыли бассейн, захлопнули ставни на окнах, заперли двери и ушли.

Кудзу (известная как лиана, которая сожрала юг, и не просто так; она растёт сантиметров по тридцать в день) охватывает сахарные сосны, создавая двенадцатиметровую стену маскирующих зелёных пятен, которая тянется по всему периметру нашего двора площадью в два акра. Какие соседи? Я ничего не вижу за этой возвышающейся изгородью.

Непроницаемое полотно глицинии завешивает домик у бассейна, превращая студию с одной спальней и одной ванной в пурпурно-зелёную кучу, которая зловеще маячит с южной стороны бассейна. На крыше кое-где недостаёт черепицы, а с наших очаровательных желобков водоотвода слазит краска. Зелёные водоросли от вечной высокой влажности в Джорджии пятнают белые рамы наших окон, перила и двери. Это место выглядит откровенно заброшенным. Чертополох, вымахавший до пояса, и молочай затянули весь двор. Я даже не могу видеть бассейн.

Я прижимаю ладонь к сердцу, ужасаясь.

Это мой горячо любимый дом. Моё солнечное королевство за морем, где ничто никогда не меняется, и вопреки вездесущему буйно разлагающемуся южному климату мы, Лейны, всегда умудрялись сдерживать стихии со стилем, рвением и улыбкой.

Это моё счастливое место, уничтоженное безжалостным маршем времени. Забытое. Погрузившееся в разруху. Оно уже никогда не будет моим. Ещё одна вещь похищена у меня. Теперь, вспоминая дом детства, я буду видеть это. Заброшенность и запустение.

Это поругание моих чувств, оскорбление моей истории, пренебрежение к доброму имени Лейнов. Что думают соседи, видя, что мы позволили нашему дому развалиться до такой бесчеловечной степени? Мы же живём прямо справа от главной улицы, во имя всего святого! Наш двор включён в ежегодный рождественский тур. Я формирую в голове образ и стираю оскорбительную картину, воссоздавая дом и газон во всём их величии, даже наполняю бассейн и включаю фонтаны, потому что мама всегда счастливее всего, когда бассейн искрит на солнце, когда мы с Алиной дома с друзьями, и она печёт один из своих…

Мама. Похищена фейри. Алина. Мертва. Снова. Какого чёрта я творю?

Я окидываю взглядом очаровательный пейзаж, испытывая отвращение к самой себе. Не могу поверить, что я действительно задалась вопросом, что подумают соседи. Пребывание в Эшфорде отбросило меня назад. Как быстро я капитулировала в тоску по прошлому, которое ушло и никогда не вернётся, небрежно и эгоистично позволила себе использовать силу королевы фейри, чтобы его воссоздать.

И ради чего?

Чтобы почувствовать себя лучше.

А ведь именно этим славятся фейри: они сбегают в иллюзии, чтобы сделать своё существование более терпимым.

Я больше не стану украшать свой мир, изящно отделывать гнилые части, чтобы получше их скрыть. Вещи такие, какие они есть. И не такие, какими они не являются. Иллюзия не станет определять ни моё правление, ни моё наследие.

Расправив плечи, я восстанавливаю свой дом в его ужасном разрушенном состоянии (я даже сшибаю ещё несколько кусков черепицы и делаю кудзу на несколько футов гуще, чтобы подчеркнуть свою точку зрения), затем несколько долгих секунд стою, глубоко упиваясь реальностью, и только потом просеиваюсь обратно в книжный магазин.

* * *

Когда я материализуюсь в задней части «Книг и сувениров Бэрронса», Бэрронс полулежит на честерфильде перед тихонько шипящим газовым камином. Он пропитывает каждый атом воздуха в уютной гостиной, наполняет все пять метров пространства от начищенного паркетного пола до потолка своим чувственным, электризующим присутствием, и это говорит мне, что он поел, причём хорошо. На протяжении одного напряжённого момента мы смотрим друг на друга, без слов признавая, что у нас нет времени, но когда оно появится, мы им определённо воспользуемся. Ощущение его рук на мне, его тела на моём теле, возносит меня в священное место. А пока просто вновь смотреть на него — уже достаточный наркотик для меня. Некоторые считают его варваром, созданным слишком примитивными генами, чтобы быть красивым, обладающим определённо аристократичной, даже деспотичной аурой, но для меня он — грация в движении, изысканнейший из зверей и людей.

— Что ты делала в Эшфорде?

— Откуда ты знаешь, что я там была? — хоть я и ношу его метку, я вполне уверена, что Девятка в моё отсутствие не сумела устранить МЭВ или межпространственные эльфийские впадины, а их присутствие в нашем мире препятствует его способности точно определить моё местоположение.

— Пыльца, солнечный свет, глициния. Лёгкий отголосок ряски и хлорки.

Ну конечно. Учитывая, как остро его звериное обоняние, он наверняка может учуять на мне даже вонь ностальгии.

— Я думала о доме и нечаянно оказалась там.

— Поработай над этим.

— Согласна, — непреднамеренное исчезновение посреди стычки с фейри может оказаться катастрофическим. Он переоделся за время своего отсутствия. Обычно облачённый в безупречные дорогие итальянские костюмы, Бэрронс вырядился в линялые джинсы, чёрную футболку и чёрные ботинки.

— Мы опять полезем в канализацию? — я могу по пальцам одной руки пересчитать разы, когда я видела его в чём-то помимо дорогого костюма (в чём мать родила не считается), и каждый раз мы делали что-то отвратительное или пугающе опасное — обычно и то, и другое.

— Двор фейри. Канализация, — его пожатие плечами ясно говорит, что он не видит разницы. — Каков ваш план, мисс Лейн? — он использует тот же отстранённый, вызывающий тон, который использовал в наши самые ранние недели вместе — отпор интимности, восстановление дистанции и официальности.

Были времена, когда это могло бы разозлить, но я начала понимать и ценить его методы. Он ничего не делает без причины. Обращение «мисс Лейн» вместо «Мак» мгновенно вогнало стальной прут в мой позвоночник, расправило мои плечи и ожесточило мой настрой. Оно забросило меня обратно в те дни, когда я решительно настроилась доказать, что он ошибается во всём, что думает обо мне, и прямо сейчас мне нужно сделать то же самое с фейри. Они думали, что могут что-то у меня отнять? Они думали, что могут открыто объявить войну?

Пора им заплатить по счетам. Я пну их по зубам с такой силой, что они больше никогда не осмелятся оскалиться на меня.

— Кэт ввела меня в курс того, что случилось в фейри-клубе, «Элириуме», и как агрессивно Двор Зимы охотился на наш город во время моего отсутствия. Именно они усерднее и изобретательнее всего старались убить нас, пока они были в Фейри. Я не сомневаюсь, что Зима забрала мою мать, чтобы вынудить меня вернуться и дать им возможность ещё раз совершить покушение.

Он вытягивает руки вдоль спинки дивана, мышцы и татуировки перекатываются рябью.

— Предположение.

— Есть идеи получше?

— Риодан сказал, что женщина, возглавляющая Зиму, почти завершила трансформацию в принцессу в ночь, когда Дэни убила недавно превратившегося принца фейри. Это было несколько месяцев назад.

Его утверждение: к этому времени она будет полноценной принцессой. И в отличие от меня, чистокровной фейри.

— Дэни продолжала убивать фейри, несмотря на мой запрет, да? — эту часть Кэт мне не рассказала.

— Это было необходимо.

Я прикусываю губу и улыбаюсь. Кэт защитила Дэни посредством умолчания. Бэрронс только что открыто защитил её. Я не уверена, что когда-либо прежде слышала, как он кого-то защищает. Как и Лор, он питает слабость к огненной, бесстрашной, верной-до-могилы-и-далее проказнице. Хорошо. Пусть она и не моя кровная сестра, но она моя сестра по сердцу, моя семья, и все в моей жизни должны питать к ней слабость.

Бэрронс изучает меня прищуренным взглядом.

— Иначе он убил бы её.

— Ага, — я продолжаю улыбаться. И это его бесит. Он прожил бессчётные тысячелетия посреди человечества, держась строго отстранённо, никогда не образуя связей, веками оставаясь бесстрастной, безэмоциональной загадкой для всех вокруг него, и всё же теперь есть женщина, знающая его достаточно хорошо, чтобы подмечать нюансы эмоций, которые он тщательно скрывает. Ах, да, это раздражает, и наслаждаться этим вовсе не выше моего достоинства. Чтобы действовать Бэрронсу на нервы, нужно постараться. Мне это отлично удаётся.

Полночные глаза сощуриваются ещё сильнее, там пробуждаются кровавые искорки.

— Ваш план, мисс Лейн?

Моя улыбка становится ледяной, когда я позволяю ярости выстудить мою кровь.

— Мы сожжём Зиму к херам дотла, — если они навредили ей, я спалю нахер всё Фейри. Но я сильно сомневаюсь, что они это сделали. Фейри не тупы. Похищение моей матери — это игра за власть. Они хотят, чтобы я пришла к ним, пока в их руках козырная карта, и они понимают, что если с её головы упадёт хоть один волосок, и я это увижу, то использую каждую силу королевы в своём распоряжении, чтобы уничтожить их вид, а значит, мама пока что в безопасности. Как только они пошлют весточку о содеянном и потребуют встречи, часики начнут тикать, побуждая меня не задерживаться. Пока не поступит их сообщение в той или иной форме, у нас есть время.

— А если ты ошибаешься, и Двор Зимы не похищал твою мать?

— Тогда это расплата за нападение на Дэни и разгулье в Дублине во время моего отсутствия, а также послание тому двору, который её похитил, — отвечаю я без колебаний. — Они либо на моей стороне, подле меня или стоят у меня на пути, бл*дь. Пришло время ясно дать это понять.

Бэрронс ничего не говорит. Ни лёгкое приподнимание уголка губ, ни блеск в глазах не сообщает мне, что он согласен с моим планом.

— Что? — раздражённо спрашиваю я. Почему он меня не поддерживает? Почему его тёмные глаза не загораются предвкушением от мысли о давно назревавшей войне? — Я понимаю, что ты хочешь что-то сказать. Просто скажи это, чёрт возьми.

— Ты их королева.

— Вот и я о том. Пора им принять это.

Очередное долгое молчание.

— Разъясни, — скрежещу я.

— Ты ведёшь себя так, будто ты королева людей.

Я плюхаюсь на честерфильд напротив него и барабаню пальцами по мягкому подлокотнику, подчёркивая свои слова.

— Они. Похитили. Мою. Мать.

Он подаётся вперёд, опираясь локтями на колени и складывая пальцы домиком.

— Ты так говоришь. Может быть. А может, и нет. Как бы там ни было, они теперь твои подданные. Истинная Магия была передана тебе. Ты поклялась руководить ими. Если ты хочешь, чтобы они приняли тебя как их королеву, ты должна вести себя как их королева, — взвешенная пауза подчёркивает его следующие слова. — А не как королева своей матери.

— Ты ожидаешь, что я выберу фейри, а не собственную мать? — взрываюсь я.

И вновь он не говорит ничего.

Я сжимаю кулаки и взглядами мечу в него кинжалы и подумываю опробовать на нём несколько новообретённых рун. Почему он не усаживается бок о бок со мной для чертовски быстрой скачки? Он в мгновение ока встанет на защиту Дэни, но предаст меня, когда я ищу всего лишь оправданной мести за…

Я вздыхаю, закрываю глаза и тру их. «Оправданная» и «месть» — это два слова, которые опасно соединять в одну бомбу. Не то чтобы такого никогда не было, но подобные случаи чрезвычайно редки. Я поклялась править логикой над эмоциями, и всё же я вернулась из Эшфорда с единственным приоритетом: защитить мою семью. Я вернулась во власти яростной лихорадки, готовая превратить Зиму в пустошь.

Моё сердце жаждет войны.

Моя голова прекрасно понимает, что это не нужно, как Бэрронс только что напомнил мне.

На кону стоит нечто намного большее, чем моя мать, чем оба моих родителя, чем любой из двух или даже трёх десятков людей, которых я люблю. В моих руках покоится ни много ни мало судьба миров Фейри и Смертных. Я должна убедить их сосуществовать мирно или выяснить, как управлять Песнью Созидания и вечно держать их на расстоянии. Я думала как человек, как дочь, но вовсе не как королева фейри.

Итак… возвращаемся к моей изначальной дилемме: как править варварами без варварства?

— Я понял, что ни доброта, ни жестокость сами по себе, независимо друг от друга, не создают ничего помимо самих себя, и я понял, что две этих вещи, соединённые вместе, дают обучающую эмоцию, — бормочет Бэрронс.

Я потрясённо открываю глаза. Это практически описывает наши уроки Гласа. И моё унизительное, выблёвывающее-ланч знакомство со страницами, вырванными из Синсар Дабх. И нашу первую «охотничью вылазку» вместе, когда он оставил меня болтаться на собственных волосах, удерживаемую когтями Серого Человека, пока он педантично (и в детальных подробностях) читал мне нотацию о технике надлежащего убийства.

— Ты только что объяснил мне, как ты тренировал меня? Ты никогда ничего не объясняешь.

— «Что случилось в зоопарке». Эдвард Олби[15].

Доброта и жестокость. В следующий раз он получит это в постели.

Раскаты мрачного смеха.

— Валяй.

Я фыркаю. День, когда Эобил передала мне Истинную Магию Фейри, выжжен в плоти моего мозга, с болезненной неизменностью высечен на моих костях. Это день, когда я наконец-то избавилась от своего квартиранта-психопата, день, когда я свернулась клубочком на полу душевой и проплакала, пока не превратилась в сухую шелуху, выпотрошенную ужасными вещами, которые я сотворила в тисках Синсар Дабх.

Это также день, когда я стала искать источник своей силы и очутилась в другом мире с древним, иномирным присутствием, которое ощущалось таким обширным и мудрым, нежным и чистым, что я решила, будто фейри никак не могли всегда быть монстрами, и всё равно привлечь поддержку столь просветлённого, благодушного существа. Я поискала в своих файлах намёки на их происхождение, на то, кем они были до того, как превратились в бездушных бессмертных, но безуспешно.

«Зачем ты пришла?» — требовательно спросил бесплотный голос.

«За Истинной Магией расы Фейри», — уверенно ответила я.

«Что ты с ней будешь делать?»

Мой ответ был мгновенным и не требующим усилий.

«Защищать и направлять».

«Как ты этого добьёшься?»

«С мудростью и милосердием».

Я вздыхаю.

— Они, может, и варвары, но они мои варвары. Я их приняла.

Он приподнимает бровь.

— Насколько я припоминаю, даже спорила за них. Позволила древнему существу скользнуть внутрь твоей души и анализировать чистоту твоих мотивов. Доказала, что ты говоришь всерьёз. Но ты всегда можешь изменить своему слову, — спокойно говорит он.

Спокойная речь от Бэрронса — это никогда не хорошо. Это означает, что я настолько веду себя как засранка, что он даже не желает утруждаться и тыкать меня носом в это. Он с таким же успехом мог бы сказать «спасибо тебе большое».

Фейри убили мою сестру, Алину. Едва не разрушили мой любимый Дублин, раз за разом. Уничтожили две трети человеческого населения мира и жестоко охотились на миллионы других. Теперь они похитили мою маму.

А я королева, которая присягнула править ими, предотвратить их вымирание и руководить ими с мудростью и милосердием.

Эти вещи вообще не сочетаются.

Мне нужно найти способ сочетать их.

Я встречаюсь с ним взглядом. «Спасибо».

«За что?» — тёмные глаза сверкают, пока он выдаивает максимум из этого момента. Он по пальцам одной руки может пересчитать разы, когда я его благодарила, и поверьте мне, я заставила его потрудиться для этого.

«За то, что подталкиваешь меня делать лучше. Стараться упорнее. Видеть вещи яснее. Иерихон».

Он ловит свою нижнюю губу зубами, затем одаряет меня одной из тех редких, полноценных улыбок, которые всегда вызывают у меня ощущение, точно ослепительно горячее солнце только что неожиданно и головокружительно взорвалось на чёрном бархатном небе, согревая моё сердце в темнейшие часы. Это адски сексуально и сражает меня каждый раз.

«Всегда. Мак».

---

13

Строчка из песни Tori Amos — Mother.

14

Фамилия Мак, Lane, переводится буквально как «аллея, тропинка». Поэтому её фразу можно понять как «прогуляться по аллее воспоминаний» или как «прогуляться по воспоминаниям/памяти Лейнов».

15

«Что случилось в зоопарке» — это пьеса Эдварда Олби.

Глава 10

Всё, чего я хочу — это освобождение[16]

Лирика

У смертных есть поговорка… вообще-то, судя по тому, что она читала, у смертных много поговорок, и большая часть из них не имеет смысла… но «на мёд поймаешь больше мух, чем на уксус» — это то, чем она может воспользоваться, когда тот принц Невидимых/гибридная штуковина/или-что-он-такое-во-имя-синего-ледяного-ада в следующий раз выпустит её из этой ужасной вонючей бутылки.

Главное, что он мог выпустить её.

Другой важный момент, о котором она не совсем готова думать — это то, что её изначальная фляжка разбита, и теперь у неё есть две неотложные проблемы. Первая — это просто вопрос проживания (хотя когда ты живёшь во фляжке, для тебя условия проживания определяют всё), а другая была одновременно слишком леденящей и слишком волнительной для обдумывания, так что она просто отложила эти вопросы на потом.

Впервые в её жизни что-то действительно произошло.

С ней. У неё случилось событие.

Она встретила настоящее существо из одной из своих книг.

Несколько существ.

Они реальны!

И если обнаружившееся недавно действительно реально, то она только что встретилась с самой Верховной Королевой Видимых. (Хотя Лирика волновалась, что она, возможно, сумела проникнуть за её чары и увидеть её настоящую, и обнаружила, что королева далеко не такая впечатляющая и ужасная, как в книгах. Принц Невидимых, напротив, не только соответствовал, но и превзошёл её ожидания по части мужественной сексуальности и привлекательности, вызвав у неё лёгкое головокружение и сделав чуть более распутной, чем обычно. Насколько ей известно, она была старейшей ныне живущей девственницей во вселенной).

Существовали и другие создания, помимо её и её отца!

Хотя этот принц Невидимых был новой вещью в её жизни, ситуация оставалась прежней — мужчина ежовыми рукавицами контролировал её существование. Он разбил фляжку и выпустил её, а потом, прежде чем ей хватило времени, чтобы начать мыслить ясно (например, о том, что надо быть мёдом, а не уксусом), он запихал её в это отвратительное место.

Она задавалась вопросом, может, это единственная цель её существования — служить на побегушках у мужчины — а может, некогда имелась и другая причина. Возможно, критично важный выбор нужно было сделать при рождении, но у неё украли это право ещё до того, как она поняла, что владеет этой властью. Одна лишь мысль о том, что все прочтённые ей истории были правдой (и что это подразумевало относительно истории её жизни), была слишком ужасной, чтобы её обдумывать.

Проблема с тем, чтобы быть мёдом, а не уксусом, заключалась в том, что она была чрезвычайно раздражительной. Она была раздражительной всё время, что себя помнила. Раздражительность может быть её натурой, насколько она знала. Она мало что понимала о себе. И пребывание в этой вонючей бутылке, где на дне что-то плескалось, делало её ещё более раздражительной.

Всё, что ей известно о мире, она узнала из Библиотеки. И всё же она не знала, были ли те истории, которые она изучала, чтобы скоротать тысячелетия, правдивыми или выдумками о вымышленной реальности. За три с лишним четверти миллиона лет она периодически видела лишь одну персону. В итоге она начала сомневаться даже в существовании собственного отца, гадала, не был ли он галлюцинацией, призраком самообмана, который она создала в противовес монотонности.

Её отец утверждал, что все истории правдивы, хотя в Библиотеке не было ни одной истории о нём. Но если они правдивы (она всё же понимала и даже помнила, что такое зачатие — ранее в туманах времени, когда она была намного меньше и переполнялась изумлением), это подразумевало, что у неё была мать, и это превращалось в коварную кроличью нору, в которой она могла столетиями киснуть из-за того, почему мать может позволить отцу поместить дочь во фляжку и запечатать её навеки.

Ладно, она действительно потратила столетия на это.

Стало быть, в любой момент времени она колебалась между верой в то, что эти истории — правда, основанная на «внешнем» мире (и что, по словам её отца, он заточил её для того, чтобы уберечь, и раз уж она всё равно тут, то ему нужно, чтобы она стала библиотекарем, отыскивала и предоставляла необходимую информацию, которая однажды может помочь ему освободить её), и совершенной убеждённостью в том, что всё это неправда, и Библиотека — это всего лишь множество дикой выдуманной лжи. (Или хуже того. Намного хуже. Она могла скатиться по скользкому склону паранойи прямиком в бездну безумия вместе с лучшими из них).

Ибо если все истории в Библиотеке правдивы, это явно намекало на то, что её отец был эгоистичным, возможно, садистским монстром, который вёл захватывающую жизнь в насыщенном, изумительном мире, и при этом заставлял её жить в одиночестве бутылки, где только Библиотека составляла ей компанию. (Это подразумевало, что он наверняка убил её мать. Или тоже засунул её в какую-нибудь фляжку). И теперь она очутилась в совершенно незнакомой вонючей бутылке, потеряла тщательно воссозданную Библиотеку, которая образовывала её предыдущую фляжку, и у неё не осталось занятия, что делало её намного, намного раздражительнее.

Несмотря на свои подозрения, она жила ради тех редких моментов, когда отец навещал её; когда он стоял, ослепительный как чёрное солнце, приносил новые запросы информации о том или ином зелье, заклинании, защитных чарах, а недавно давал ей непонятные приказы, которые, как он обещал, могут в один прекрасный день позволить ему выпустить её — обещание, в которое она раньше верила, но в последнее время начала сомневаться, что он его исполнит.

В тех нечастых случаях, когда он приходил, она взрывалась радостью. Она бурлила тлеющей, безмолвной яростью, которую никогда ему не показывала. Она боялась, что если она не будет милой с ним, то он может никогда не прийти вновь.

Но сегодня кое-что изменилось. Теперь имелось другое существо, которое могло её выпустить. Другие существа вдобавок к нему. Возможно, женщины тоже могли её выпустить. Возможно, женщина будет более добрым тюремщиком, разрешит ей дополнительные вольности. Возможно, кто угодно мог её выпустить. Возможно, она сама могла себя выпустить. Возможно, никто не должен торчать в бутылке.

Когда её отец недавно сказал ей, что скоро она встретится кое с кем новым (и как именно вести себя с ним, когда это случится — в итоге она по сути подчинилась, как минимум, в важных вопросах; он не оговаривал её манеры, только действия), она не поверила ему до конца. Его приказ принимать два конкретных облика и никогда не показывать себя настоящую в следующий раз, когда её выпустят из фляжки, раздражал. У неё имелись фотографии для сравнения, и обладая проницательным умением ценить уникальное, она понимала, что она эффектна. Из всех существ во всех книгах Библиотеки, из всех фейри она не была одной из многих в касте — она была сногсшибательной неповторимостью. После тысячелетий в одиночестве она жаждала быть увиденной.

Она нахмурилась, гадая, почему он хотел, чтобы она использовала вариацию облика королевы, и кем была женщина по имени Дэни. Что задумал её отец? Кто те люди, с которыми она встретилась, и что они значили для него?

Можно ли убедить их помочь ей?

Её величайшим желанием было отправиться в Зал Всех Зеркал и встать перед Просеивающими Зеркалами (в её истинном обличье), обладая правом выбрать любую из бесконечных судеб. Наконец-то она будет вольна написать свою собственную историю. И возможно, однажды её книга очутится в Библиотеке, и её прочтёт кто-нибудь другой, испытав волнение и вдохновение, совсем как она множество раз испытывала волнение и вдохновение из-за книги. Возможно, кто-то всплакнёт над её долгим адским заточением, будет негодовать из-за начала истории, разделит её триумф, когда она сбежит, не сможет оторваться от страниц, пока она будет путешествовать по мирам и переживать долгожданные приключения.

Зал Всех Зеркал был величайшей свободой, которую она могла себе представить. Она бесчисленное множество раз читала и перечитывала каждую историю об этом месте, даже поставила все эти тома на самые высокие полки, придав им особенный статус и убрав подальше от грязных, загибающих уголки рук посетителей, которых тут никогда не бывало. Она жаждала прочертить свой маршрут в мире. Неважно, что многие Зеркала искажены враждебным заклинанием и стали опасными. Она вполне уверена, что сама тоже может быть опасной. Она хотела получить шанс и попытаться. Она не боялась.

Она боялась лишь одного.

Остаться взаперти, в одиночестве навеки, и выходить на волю лишь по редкой прихоти её отца.

Да, существование этого мужчины, который выглядел так, точно сошёл со страниц одного из её многочисленных томов, явно указывало (вероятно, даже неопровержимо подтверждало), что все истории в Библиотеке правдивы.

Это означало, что её отец — действительно эгоистичный и наверняка садистский монстр. Как спустя три четверти миллиона лет мир может быть не безопасен для неё? Неужели он настолько никудышный олух — тот, кто якобы так могущественен, что всяк и каждый трепетал перед ним — что не сумел создать для неё некий рай? Немыслимо!

Всё это означало только одно: ей, чёрт подери, надо выяснить, как справиться со своим раздражением и облить себя мёдом в следующий раз, когда новый мужчина откроет её фляжку, потому что, возможно, если бы она не была такой раздражительной, склонной к грубости и неповиновению, возможно, если бы она обуздала свой нрав и постаралась понравиться принцу Невидимых, то он мог бы отвести её в Зал Всех Зеркал и освободить.

Тогда отец уже никогда не нашёл бы её. И больше никогда не было бы очередной фляжки или вонючей бутылки. Жизнь наконец-то началась бы.

Она развернулась, чтобы броситься на кровать, но остановилась посреди броска, потому что у неё больше не было кровати. Или подушки. Или обширного пространства копии Библиотеки короля Невидимых, где можно жить. Или чего-то из еды или питья. Даже ни одной книги. Как она должна коротать время хоть сколько-нибудь терпимым образом, если у неё нет книг?

Вздохнув, она опустилась в вонючую жидкость и уселась со скрещёнными ногами, осматривая мутные границы своего заточения. Она обладала способностью ткать иллюзии, могла бы создать для себя здесь ложный кармашек чудес, но она давным-давно перестала пользоваться этой силой, и без того запутавшись в том, что реально, а что нет.

Она так затерялась в мыслях, что не осмотрела свою новую обитель. Бутылка была примерно в пять раз шире её, давая ей достаточно пространства, чтобы прилечь, если она пожелает (как будто ей захочется растянуться в этом кисло пахнущем веществе). Стены казались… О!

Она вскочила на ноги и прижалась носом к стеклу.

Она смутно видела очертания предметов снаружи.

Может, она и лишилась удобств своей фляжки, чудес и утешения обширной миниатюризованной Библиотеки, её колоссальности, упрятанной в расширенный кармашек реальности и засунутой в её фляжку, но во имя Д'Ану… если прижаться лицом к влажному вонючему стеклу… она могла видеть то, что снаружи! Её прежняя фляжка не предоставляла такого окна, доказательства реальности за пределами клетки.

Если верить историям, она видела мир, в котором жил её отец — мир смертных, который связан с миром Фейри, который связан с Залом Всех Зеркал.

Задрожав от восторга, она постучала ногтями по поверхности, пригнулась, чтобы выглянуть из-под этикетки, которую балбес приклеил сбоку (ей понадобилась пара секунд, чтобы мысленно отзеркалить надпись, но там было написано ГИННЕСС; видимо, он не мог утруждаться и запоминать, что хранил в различных фляжках — непостижимо). Она клеила ярлыки лишь на самые опасные, самые деструктивные — не потому, что не помнила, что содержалось в каждой из них, а на случай, если её отец возьмёт что-то, чего брать не стоило.

Может, она сумеет сделать то, что сделал принц, и разбить стекло? Конечно, он находился снаружи и был значительно крупнее, но…

Прищурившись сквозь мутную бутылку, она осмотрела комнату, где её коллекции были разбросаны и разложены в таком оскорбительном беспорядке, что у неё пальчики зачесались от желания навести порядок, и она пришла к выводу, что её поместили на верхнюю полку.

Согласно иерархии её системы хранения, это делало её очень особенной. Он, может, и разворошил её тщательно организованную Библиотеку, но хотя бы (до жути привлекательный) увалень положил её на правильное место.

Пол внизу состоял из очень больших и очень твёрдых каменных плит.

Она отошла на противоположный край бутылки.

Призвав всю свою силу размером с пинту, она бросилась вперёд со всей скоростью, которую только могла набрать в тесном заточении, и врезалась телом в гладкую стеклянную стенку.

Снова.

И снова.

---

16

Строчка из песни Alanis Morissette — All I Really Want.

Глава 11

Холод всё равно никогда меня не тревожил[17]

Мак

Как бы мне ни было ненавистно тратить ещё больше времени впустую прежде, чем отправляться на поиски моей матери, многие физические потребности, от которых я чудом была освобождена в комнате вне времени, вновь атаковали моё тело возмездием.

Я так сильно хотела писать, что почти не могла начать этот процесс. Затем мельком увидела себя в зеркале и поняла, что не посмею помчаться на первую стычку со своими враждебными и смертоносными подданными, не позаботившись сначала о нескольких вещах. Образ важен, когда имеешь дело с таким тщеславными существами, как фейри. Я спешно почистила зубы, протёрла мокрым полотенцем лицо, провела расчёской по своим бесконечным волосам Рапунцель, приняла быстрое неоспоримое решение на их счёт, затем переоделась в чёрное с головы до пят. Радужная Мак умерла давным-давно.

— Ты знал, что моя спальня теперь на седьмом этаже, а в коридоре возле твоего кабинета появился лифт? Элегантный такой, обшит кожей и полированным деревом, там есть антикварное зеркало и даже один из тех новомодных интеркомов на случай, если кто-то застрянет, — говорю я, заканчивая спуск по лестнице и входя в прихожую в задней части книжного магазина. Мне пришлось смахнуть на удивление стойкую паутину в углах нового средства передвижения, но в остальном лифт словно родом из пентхауса миллионера.

— Был бы он дешёвкой, я бы его выдрал с мясом, — говорит Бэрронс из соседней комнаты. — Хотя мне интересно, куда ведёт интерком. Не видел нигде добавившихся динамиков.

Подозреваю, я установила такой в его подземном логове под гаражом, всё ещё думая как Мак, которая не могла просеиваться и боялась, что застряну там, пока он забурился в свою звериную пещеру.

— Есть другие изменения, которых я не видела? — спросила я, входя в основное помещение.

Бэрронс стоит возле камина, держа в руках телефон и набирая сообщение.

— На третьем этаже живёт преступное сообщество лемуров, — отрешённо отвечает он. — Пятый этаж забит рождественскими ёлками.

— Ты же их кормишь, верно?

— Они искусственные.

— Я про лемуров. Они умрут с голода в книжном магазине.

Это привлекает его внимание, и он поднимает хмурый взгляд.

— В какой бл*дской реальности я ответственен за кормление бл*дских лемуров? Они то и дело срали на мои ковры, пока я не запер их там.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Он щепетилен в отношении книжного магазина, а коврам определённо пришлось непросто с тех пор, как я переехала сюда — то я роняю на них горящие спички, то мои каблуки протыкают древнее деликатное плетение, то Стражи нападают с кровавой краской, а теперь вот помёт лемуров.

— Они будут вонять, когда начнут гнить, — говорю я, протягивая ему пару ножниц. — Тебе это не понравится.

— Тогда тебе лучше покормить их, — он убирает телефон в карман и говорит: — Зачем мне ножницы?

Я разворачиваюсь к нему спиной.

— Потому что мои волосы отросли на метр с лишним, и ты их отрежешь. Оставь примерно двенадцать сантиметров от затылка, — с такой длиной я по-прежнему смогу собирать их в хвостик, но при этом не буду утопать в собственных волосах. — Затылок — это вот тут, — говорю я, показывая на нужное место. — Двенадцать сантиметров отсюда, — я не хочу, чтобы с меня сняли скальп. Как-то раз, на заре наших отношений, Бэрронс красил мне ногти. Надеюсь, волосы он стрижёт лучше.

— Я проделал отличную работу с твоими ногтями, — рычит он.

— В лучшем случае приемлемую.

Затем его ладони оказываются на голой коже моей шеи, и я дрожу от желания. Я люблю его руки. Я люблю этого мужчину. Он наматывает на кулак часть моих безумно длинных и густых волос, запрокидывает мою голову назад, прижимает губы к моему уху и тихо говорит:

— Ты всегда можешь заплести их и заправить под футболку, — зубы кусают моё ухо, и я снова дрожу.

— А потом ещё и в джинсы? Сам попробуй каждый день заплетать метр с лишним волос, — ворчу я. Не бывать этому. Я уж молчу о том, насколько они густые. Даже мои ресницы сделались длиннее и гуще.

Внезапно я вижу образ нас в постели, где волны моих платиновых волос струятся по его смуглой коже, по его обнажённому телу, и знаю, что он тоже видит это. Как мы запутались в алых простынях, вспотели и говорим «я нуждаюсь в тебе как в воздухе, никогда, бл*дь, не покидай меня» своими телами, потому что так мы это делаем — те, кому слова даются нелегко, и мы всё равно им не доверяем.

— Мне нравятся твои волосы.

— Ладно. Можешь оставить себе после того, как отрежешь. Это помеха в сражении. Стриги давай. И постарайся ровно.

Вздохнув, он разжимает кулак, расправляет мои волосы и начинает стричь — поначалу настороженно, затем всё с большей целеустремлённостью и, надеюсь, точностью. Как же я тоскую по дням, когда я ходила к парикмахеру. Кажется, это было несколько веков и четыре года назад.

Чик. Чик. Чик.

Я стою абсолютно неподвижно, пока он работает (и держу подбородок опущенным, чтобы кончики лучше слились), затем заплетаю свои значительно укоротившиеся волосы и вооружаюсь. Я никогда не знаю, что мне может понадобиться в этом городе: плоть Невидимых, нарезанная и упакованная в баночку из-под детского питания, а потом убранная в карман куртки; глок на поясе, копьё на бедре, ножи с выкидными лезвиями в ботинках. Я уже не утруждаюсь МакНимбом. Я не видела Теней примерно целую вечность, и кроме того, одной лишь мыслью могу заставить себя светиться как небольшое солнышко. Мне бы хотелось оставить себе этот навык, если я найду способ не быть королевой фейри.

— Ты пробовала просеиваться к Рейни? — спрашивает Бэрронс, бросая мои обрезанные локоны в огонь.

Я едва не хлопаю себя рукой по лбу. Что не так с моим мозгом? Я мало просеивалась с тех пор, как обрела эту силу. Один раз я отправилась к Лору (в ночь, когда мне пришлось убить его, чтобы подчеркнуть свой посыл: Больше. Никогда. Не. Шути. Со. Мной.), но я знала, на каком кладбище он находился. Однако недавно я подумала о Кэт в аббатстве и очутилась в Шотландии, где она была на самом деле, и это означало, что мой королевский GPS (в отличие от GPS Кристиана) нацеливался не только на места, но и на людей. Могла ли я просеяться в незнакомую локацию в Фейри, где я никогда не бывала, просто подумав о маме? Я не сомневалась, что они хорошо её спрятали.

Я смотрю в пустоту, вызывая образ своей матери, порхавшей на её воздушной дублинской кухне, которая является мечтой пекаря с чисто белыми шкафчиками и высокими сводчатыми окнами; как она готовит пирог с персиками и пеканами, вся перепачканная в муке и счастливая. Звук её смеха, приятный мамин запах, который наполняет комнату парфюмом, не имеющим ничего общего с химикатами, только любовь и знание, что эта женщина всегда прикроет твою спину, даже когда ты облажалась.

Просеивание ощущается как умирание.

В одно мгновение ты здесь. В следующее уже нет.

А потом ты снова есть.

Однажды я материализовалась частично в стене. В другой раз мы с Алиной отскочили от абсурдно мощных чар Бэрронса, которые защищали книжный магазин, отчего у Алины был фингал, а я была в синяках от головы до пят. Бэрронс — непревзойдённый творец охранных чар. Он что угодно может сделать непроницаемым. И чертовски болезненным, если кому-то хватит дурости попытаться проникнуть внутрь.

Чары Бэрронса — ничто в сравнении с тем, во что я врезаюсь на сей раз.

Я есть.

А потом меня нет.

А потом я муха на шоссе, врезавшаяся в ветровое стекло машины, которая несётся со скоростью сотня миль в час.

А потом я разлетаюсь мерзкой лужицей кишок и слизи, и ни одна косточка в моём теле не остаётся целой.

Всё чернеет.

То есть, черно как в чёрной дыре. Небытие в истинном смысле этого слова. Сенсорная депривация, которая ужасно напоминает то, как Синсар Дабх запихала меня в коробку.

Боль — единственный признак, по которому я понимаю, что всё ещё существую, и чертовски сожалею об этом.

О Боже, боль!

— Бл*дь, Мак, — взрывается Бэрронс где-то на далёком, далёком расстоянии, на другом конце очень длинного и очень тёмного туннеля.

Затем я снова лежу на полу, и надо мной кессонный потолок «Книг и сувениров Бэрронса», и несколько долгих, ужасающих моментов я не могу чувствовать различные части моего тела.

Затем Бэрронс склоняется надо мной, прижимает пальцы к моей сонной артерии, проверяет мой пульс, и по выражению его лица я понимаю, что выгляжу так же, как чувствую себя: как раздавленное на дороге животное.

Внезапно ко мне возвращаются ощущения помимо боли, и я ошарашенно понимаю, что я невредима. У меня по-прежнему есть тело. Однако остаточная агония в каждой клетке оглушает. Я не могу дышать или говорить, настолько она колоссальна и всеобъемлюща.

Он расстёгивает мою куртку, задирает футболку и распластывает ладонь на моём сердце. Я смотрю в его тёмные глаза и наблюдаю, как они мерцают и искрят, пока он бормочет на языке, которого я никогда не слышала, и боль начинает постепенно отступать. Он морщится пару раз, даже разок резко вдыхает и сощуривает блестящие кровавые глаза, почти полностью закрывая их.

«Прекрати забирать мою боль, — наконец, настаиваю я. — Мне уже терпимо».

«Заклинание оставило мощный осадок в твоём теле. Он тёмный и голодный, словно неполный».

«Я знаю, и ты забрал достаточно. Я рассею остальное».

«Я решаю, когда будет достаточно».

«Забавно, я тоже решаю, и я сказала первая».

Я отталкиваюсь, чтобы сесть (у меня есть конечности, а не лужи уничтоженной плоти!), ощущая глубинную ноющую боль в костях, но от неё уже не перехватывает дыхание.

— Я вся в синяках? Глаза подбиты?

— Физически ты невредима.

— Тогда почему ты был в таком ужасе?

— Вернувшись, ты отрубилась, свалилась на пол, вся белая, окоченевшая и неподвижная как смерть. На долю секунды ты показалась мне мёртвой, — мрачно говорит он. — Я больше не мог чувствовать тебя.

По моему позвоночнику бегут мурашки. Метка, которая нас связывает, происходит из наиболее мощной тёмной магии крови. Она позволяет нам ощущать постоянное тихое жжение присутствия другого… и на долю секунды чары полностью заглушили её. Это чрезвычайно тревожит.

— Милостивый Боже, во что я врезалась? Кто обладает такой властью?

— Я. Старые боги. Кое-какие фейри.

— Прости, но в сравнении с тем, с чем я только что столкнулась, твои чары — всего лишь намёки. А это был совершенно непроницаемый барьер.

Его ноздри раздуваются, глаза прищуриваются.

— Я применяю необходимую силу. Ключевое слово: необходимую. И ни йотой больше. Фейри — эгоистичные показушники с манией величия. Сдержанность, мисс Лейн — вот истинная мера силы. Самые смертоносные из нас её скрывают.

Ой-ой, я снова мисс Лейн, и его дикция становится сварливой и чёткой. В те редкие случаи, когда эго Бэрронса оказывается задетым, я невольно смеюсь, и сейчас я бы тоже похихикала, но слишком занята одержимым обдумыванием того, кто из моих фейри способен воздвигнуть столь мощные, разрушительные, непоколебимые чары, которые обладают обездвиживающим остаточным действием.

Я была выведена из строя.

Раздавленное машиной животное в самом истинном смысле слова. Оставшееся беспомощно лежать на спине, неспособное защитить себя. Если бы кто-то или что-то последовало за мной (а я слышала, что некоторые способны отследить просеивание), я бы оказалась лёгкой добычей. Кто среди моего двора обладает властью сделать такое с их королевой?

Я подумываю вновь атаковать те охранные чары. Теперь, зная, что они там, я готова. Возможно, я сумею нащупать проход, проскользнуть внутрь, разнести их на осколки.

Бэрронс интуитивно угадывает мои мысли и бесстрастно говорит:

— Я запрещаю. Мы не знаем точно, кто её похитил, и обо что именно ты будешь биться. Возможно, они тебя почувствовали. Возможно, они поставили вторые чары или какую-то ловушку.

Запреты работают со мной не лучше, чем с ним. Однако одна из любезностей, которые мы научились оказывать друг другу, пока уклонялись от моих многочисленных врагов в Фейри — это то, что мы собираемся вместе и воплощаем менее рискованную идею (при условии, что она не пожирает слишком много времени), и если это приводит к провалу, только тогда мы переходим к рискованной идее. Я признаю, что повторная атака этих чар несёт в себе более высокий риск.

Я знаю, кто за ними стоит. Это он не уверен.

Поднявшись на ноги, я протягиваю руку и, когда он принимает мою ладонь, переплетаю наши пальцы, готовясь просеяться.

— Ладно. Начнём с Зимнего Двора, — я уверена, что это она похитила мою мать. Судя по тому, что Кэт рассказала мне об Элириуме и наших падших ши-видящих сёстрах, которые пожертвовали безгрешностью, рассудком и жизнью, чтобы внедриться в их ряды, посещая клуб и даже ложась в постель с врагом, Зима — это самый могущественный мой противник, который решительнее всего настроен охотиться на людей и бросать вызов моему праву руководить. Я чувствую её присутствие там; её ледяной, бездонный голод захватить мою корону, словно одно из многих преимуществ ношения короны — это то, что запах грядущего предательства доносится прямиком до королевы Фейри волшебным ветерком.

Несколько лет назад мы с Бэрронсом отправились в тур по Фейри, знакомясь с различными кастами, осматривая дворы (до того, как они начали покушаться на мою жизнь; пока они ещё вели себя хорошо). Я точно знаю, где находится ветхий, превратившийся в руины замок Зимы, а также Весны, Лета и Осени, и Верховный Двор, обитель королевы. Я также знаю, где находится возвышенный и уединённый потайной дом королевы, о существовании которого неизвестно дворам. Несколько лет назад многое в Фейри было для меня незнакомым, но я сотни лет изучала файлы, пребывая в безвременной комнате, и теперь обладаю мощным преимуществом: Светлый Двор регулярно пьёт из Котла, а значит, я знаю об истории и способностях фейри больше, чем они. Файлы королевы передаются от одной к последующей. У меня имеется самая полная история фейри, которая есть на свете, если не считать короля Невидимых.

Когда мы просеиваемся, я размещаю в центре третьего этажа небольшой крытый заповедник с молодыми деревцами, травой и камнями, усыпанными нежным мхом и изящными ягодами, чтобы лемуры питались во время нашего отсутствия. Сообразив в последний момент, я добавляю круглый, обложенный камнями бассейн с водой и убираю все ковры. Какашки проще отчищать с паркета.

* * *

Королевство Зимы уже не заброшенное.

Довоенный особняк Лейнов в Эшфорде, штат Джорджия, по-прежнему раздавлен разрухой, но видит Бог, Зима восстановилась.

Хрень какая-то.

«Пожалуй, тебе лучше выключить это», — Бэрронс показывает на мои ноги.

Я смотрю вниз. Снег, покрытый ледяной коркой, растаял в радиусе трёх метров от моих ботинок, оставляя сырую землю, усыпанную ослепительным ковром кроваво-красных цветов на снегу.

Я негодую из-за потери своего дома. Я негодую из-за того, что Зима вернула себе свой дом, так что начинаю отнимать его, даже не подумав. Эмоции фейри влияют на климат.

«Скрытность — это преимущество. А оставление позади себя хлебных крошек на охоте — нет».

Логично. Убрав свои эмоции, я запихиваю их в ящик, и когда цветы увядают, снег вновь завладевает землёй.

Королевство Зимы — это покрытый бриллиантовой коркой эскиз прекрасных жестокостей, очаровательных и враждебно опасных, ибо каждая привлекательная грань содержит скрытое оружие или ужас.

Здесь чрезвычайно холодно — мы покрываемся льдом, стоя на месте — так что я корректирую температуру наших тел, воздвигая вокруг нас полосу более тёплого климата, и лёд стекает с нас огромными тающими пластами.

Я просеяла нас в место, находящееся примерно в полумиле от внутренней территории замка, частично скрытого за застывшей и иногда ужасающе оживающей изгородью, которая является частью лабиринта высотой по плечо, утыканного статуями; лучше оценить наше окружение, поскольку я понятия не имею, сколько придворных может иметься у неё здесь, и поставила ли она стражников.

Когда я была здесь в прошлый раз, Зима представляла собой заброшенный ледяной пейзаж с ветром, бушевавшим над пустошью и окутывавшим воздух белым туманом, из-за которого камень, лёд и статуи были едва видны. Сегодня ясно, пусть и не солнечно. Солнца в Зиме не существует; здесь лишь изредка проглядывает обмороженная инеем сфера голубоватого цвета.

За лабиринтом возвышаются четыре шпиля замка, алебастрово-ледяной оттенок пронизывает свинцовое небо. Каждая башня на вершине имеет круговую дорожку, но по ним не ходят охранники. Замок огромен, он равен внушительной части Белого Особняка, но большая его часть скрывается за двенадцатиметровыми стенами серебристого, приправленного металлом льда. За исключением склонов заснеженных крыш, опорных балок и ныне пустой дорожки для променада, которая венчает главный зал, я не вижу ничего от того огромного двора, о котором читала в своих файлах — двора, который способен принять десятки тысяч фейри. Когда я была здесь в последний раз, стены обрушились, и замок превратился в капающие, обвешанные сосульками руины, заброшенные на тысячи лет; практически бесформенная глыба льда и ничего больше.

Морозные, низко нависающие облака ползут над арктической местностью, подгоняемые ветерком с металлическим запахом; они парят в нескольких метрах над землёй, и когда одно из них проходит над головой, я замечаю бритвенно острые края на крошечных снежинках, из которых состоит облако. Попасть под такой снегопад означало бы пострадать сильнее, чем в зарослях южного кустарника, и оставило бы меня окровавленной и запятнанной каким-то деликатным (краткосрочным) ядом. Это бы не убило меня, но определённо послужило бы болезненным, раздражающим отвлечением.

«Слишком тихо», — рычит Бэрронс.

Я соглашаюсь. Тишина, которая сопровождает бурю, что бывает раз в столетие, когда мир столь плотно укрыт метровыми сугробами, приглушающими все звуки и вызывающими такое ощущение, будто ты единственный, кто остался в живых, окутывает землю.

Я хмурюсь, глядя на обледенелый лес к югу. Хотя ветер бушует, и острые как ножи стволы царапают друг друга, нет ни намёка на мучительные стонущие и однообразные звуки, которые они издавали в прошлый раз, когда я была здесь. К западу замёрзшая река, которая бурлит и подпрыгивает под полуметровым слоем льда, визжит голосами бесчисленных мучимых людей, похищенных за долгие столетия и запечатанных под поверхностью, где их слишком осознающие души заточены навеки, сейчас такая же тихая, какой и должна быть смерть.

«Такое ощущение, будто все звуки под запретом», — размышляет Бэрронс.

Я резко перевожу на него взгляд.

«Да», — говорю я и внезапно осознаю, что раньше была слишком отвлечена, чтобы заметить. С тех пор, как мы прибыли сюда, Бэрронс ни одного слова не произнёс вслух. Каждая крупица нашего разговора передавалась в тишине, через приватные каналы нашей метки.

Я открываю рот, чтобы объявить очевидное, но не выходит ни звука. Мои глаза полыхают, и я рычу: «В Зиме что-то кардинально не так, Бэрронс».

Мрачно кивнув, он берёт меня за руку, и мы начинаем идти по коварной местности к замёрзшей крепости впереди.

---

17

Строчка из песни Frozen — Cold never bothered me anyway.

Глава 12

Ты можешь забрать мою изоляцию,

ты можешь забрать ненависть, которую она порождает[18]

Кристиан

До того, как я начал превращаться в принца Невидимых, я был обычным горцем со здоровым сексуальным влечением, ну, вы понимаете, та постоянная мужская фоновая музыка секс-секс-секс, найди-займись-им-утони-в-этом-пока-не-погибло-ещё-больше-идеальной-спермы, которая играет лёгкую чувственную мелодию в моей голове.

И хотя время от времени появлялась женщина, которая заставляла эту музыку превращаться в хардкорную версию Closer в исполнении Nine Inch Nails, делая меня немного туповатым, когда дело касалось изящных нюансов наших отношений (эти женщины обычно были сумасшедшими; не спрашивайте меня, почему чокнутые намного горячее в постели), ничто в жизни не готовило меня к тому, чтобы пасть жертвой сексуальных аппетитов принца Невидимых, обременённого смертоносной похотью.

Я утоляю свою похоть, женщина умирает.

Кто вообще мечтает о таком дерьме? О чём, бл*дь, думал король Невидимых, когда создавал свою королевскую касту? Принц Смерти действительно должен становиться смертью для всех, кого он трахал? Полубезумный король сидел и гоготал над этой своей гадостью? И было ли ему до этого дело?

Полагаю, первый Смерть, должно быть, инстинктивно знал, как приглушать свою Сидхба-джай, или со временем научился её контролировать, или ему просто было всё равно, что он убивает, удовлетворяя свои потребности.

С другой стороны, возможно, ему никогда не удавалось удовлетворять свои потребности в заточении тюрьмы Невидимых, что вполне объясняло то, какими бешеными были принцы Невидимых, когда стены наконец-то пали. Я знаю, что после трёх четвертей миллиона лет целибата я тоже полностью слетел бы с катушек, и неважно, какое там либидо — как у фейри, или просто средняя доза мужского тестостерона.

После ухода Мак я потратил остаток дня на подавление своего бушующего желания найти ближайшую готовую женщину и вместо этого проводил время с Кэт и Шоном, пытаясь научить племянника самого скандально известного и ныне покойного дублинского мафиози, Рокки О'Банниона, тому, что я узнал о контроле наших сил.

Мы с Шоном раз за разом проходили по последним скудным акрам травы в моём королевстве, и раз за разом, раз за разом, раз за грёбаным разом я пытался объяснить ему, как почувствовать землю под его ботинками и призвать силу из неё так, чтобы не опалить почву, превращая её в обугленные руины.

Снова и снова, с растущей враждебностью, он чернил землю, притягивая в мою обитель магнитом своей ярости настоящий шторм столетия. Черви кричали от муки, сгорая в почве. Кроты, пробуждённые от дремоты, издавали один жалобный звук и превращались в пепел. Я страдал от мягких взрывов личинок, которые ещё недостаточно сформировались, чтобы скорбеть по красоте, которую они теряли; подземная жизнь во всём её тёмном, землистом величии. Изредка встречавшаяся песочная змейка протестующе шипела, сгорая дотла.

Шон О'Баннион идёт — земля становится чёрной, опустошённой, и всё в ней умирает на глубине трёх с половиной метров. Ад силы принца. Опять-таки, чем, бл*дь, думал король Невидимых? И думал ли он вообще?

Разгневанный своим провалом, Шон пылко настаивал, пока мы стояли посреди чёртова потопа (это не просто дождь, это едва сдерживаемый океан, который припарковался над Ирландией на заре времён и бесконечно протекал, теперь оказался приманен унынием Шона в Шотландию и пролился полностью), что либо я вру, либо это не работает одинаково для всех принцев. Терпеливо (ладно, откровенно взбешённо, но мать вашу, я мог бы снова заниматься сексом, но отказался от этого, чтобы помочь ему), я объяснял, что это действительно работает одинаково для всех нас, но поскольку его не обучали как друида, ему может понадобиться время, чтобы понять, как этим пользоваться. Например, научиться медитировать. Такая сосредоточенность не приходит легко и сразу же. Практика — это ключ ко всему.

Он отказался поверить мне. Он громогласно и раздражённо ушёл, по его огромным эбонитовым крыльям стекали реки воды, и молнии жалили землю, следуя за ним по пятам. Кэт печально плелась на безопасном расстоянии сзади.

Меня с рождения воспитывали так, чтобы я находился в гармонии с миром природы. Люди — это не часть природы. Животные не обладают бессметным множеством идиотских эмоций, от которых мы страдаем. Я никогда не видел, чтобы животное жалело себя. Пока другие дети забавлялись в помещении с играми и игрушками, мой па отводил меня глубоко в лес и учил становиться частью бесконечной паутины бьющихся сердец, которые наполняли вселенную, от птиц на деревьях до насекомых, жужжавших над моей головой, от лисы, которая подгоняет своих щенков вверх по склону холма и в холодный журчащий ручей, и до дождевых червей, которые блаженно копаются в плодородной почве. К пяти годам мне сложно было понять любого, кто не ощущал такие вещи как часть обыденной жизни. По мере моего взросления, когда виргинский филин устраивался на ночь на дереве за моим окном, дядя Дэйгис учил меня, как чарами объединить себя с ним (нежно, никогда не узурпируя) и посмотреть через его глаза. Жизнь всюду, и она прекрасна.

Животные, в отличие от людей, не могут врать.

Мы, люди, в этом профессионалы, особенно когда дело касается лжи самим себе.

Я порекомендовал себе терпеливые повторяющиеся попытки, несмотря на взбешённое настроение Шона. У меня имелось преимущество друидского обучения; и мне всё равно потребовались годы, чтобы понять, что земля является вместилищем моей силы, а также разобраться, как нюансировать и отточить её.

Шон потерялся во внутренней тьме, которую создал он сам, и ничего не видит за её пределами, да и не хочет ничего видеть. На каком-то уровне он верит, что заслуживает потеряться в отчаянии. Я тоже много времени провёл в этом отчаянном, тусклом аду. Я ненавидел всех и вся, я винил всех и вся.

И пока я чувствовал себя так, я не добивался прогресса.

Мы дураки, раз считаем, что травма или невезение происходят из-за случайного стечения обстоятельств, или вину за это можно по-настоящему возложить на кого-то или что-то. Наши судьбы принадлежат нам, мы выбираем вставать по утрам, мы выбираем выходить в мир и жить, так что мы всегда как минимум частично причастны. Это не значит, что мы виновны в постигшей нас участи; это значит лишь то, что мы должны принять выпавшую нам долю, чтобы двигаться вперёд каким-либо значимым образом. Какие бы карты ни сдала нам жизнь, мы те, кто мы есть, и бунт против этого абсолютно ничего не меняет; это лишь заточает нас в ловушку там, где мы не хотим и, если честно, не должны находиться.

Надо тщательно следить за мыслями, которые ты посылаешь во вселенную. Ибо она слушает. Отстаивай пределы своих возможностей, и они действительно будут ограничены. Тебе нужно отстаивать свои мечты.

Кстати о мечтах… Я складываю руки за головой и наслаждаюсь блаженством возможности растянуться на спине в кровати впервые за несколько лет, не сталкиваясь с помехой в виде крыльев. Я всегда любил спать на спине, и раз уж сегодня мне не удалось потрахаться, а теперь уже слишком поздно искать женщину, которая не потребует взамен монету (тот галантный романтик Келтар по-прежнему живёт в моём сердце), я не сомневаюсь, что в те несчастные несколько часов, что я просплю, мне будет сниться секс. Мне больше не нужно спать, но человеческая часть меня наслаждается этим и продолжает пытаться. Однако мои промежутки сна сокращаются и становятся всё более ускользающими.

Мак говорит, что принцы вообще не спят. Если это правда, то я вовсе не жажду завершения трансформации. Что есть жизнь без снов?

* * *

Подозреваю, что раз моей последней мыслью перед сном был комментарий Мак о том, что принцы вообще не спят, из-за того мне снится сон о ней, который вызывает у меня паранойю — вдруг Бэрронс пронюхает об этом сне и какой-то чёрной магией проникнет в моё подсознание и убьёт меня; он обидчивый ублюдок-собственник. Если кто-то и может выкинуть такой фокус, то это он.

Мак сексуальная в такой манере, которую я не могу облечь в слова. Чарующая тьма таится под всей этой жвачковой розовизной, которую она источает, и это заставляет мужчину задаваться вопросом, насколько она свирепая и развратная в постели. Как я и говорил, двойственность — это мой наркотик.

Так что теперь мне снится, как она стоит в изножье моей кровати с четырьмя столбиками, абсолютно обнажённая, и я так чертовски возбуждён при взгляде на неё, что во всех нужных местах пробуждается боль, когда она начинает идти в мою сторону, прикусывает нижнюю губу, а затем одаряет убийственной улыбкой, которая содержит в себе невинность, помноженную на полное отсутствие сдержанности, и обещает мне адскую скачку.

Она подобна воплотившемуся в реальность сну, стройная и сильная, с отпадной задницей. Её волосы… погодите-ка, почему мне снится до-королевская версия Мак с короткими солнечными волосами?

В моём опьянённом сексом мозге срабатывает сигнал тревоги, когда я смутно осознаю, что у неё есть волосы в других местах, где женщины их обычно не оставляют. Мак сегодня ясно дала понять, что она предпочитает от них избавляться.

Бл*дь.

Мне снится сон о саркастичной, язвительной, раздражающей библиотекарше.

Серьёзно? Почему не о ком-нибудь другом? Например, Энио Луна с её тёмными сверкающими глазами, смуглой кожей и чванливой походкой воительницы, которая сногсшибательно горяча и последние несколько лет умирала от желания устроить поле битвы в моей постели… или в удобном местечке на земле, или в любом немного уединённом уголке аббатства, или даже посреди улицы, если я соглашусь.

Но нет, по какой-то немыслимой причине я выбираю увидеть во сне дерзкую девчонку-джинна в бутылке, которая сегодня раз за разом оскорбляла меня и отказалась сотрудничать с королевой; она явно враждебна и несомненно втайне является предательницей.

— Во имя Богини, ты в точности такой, как описывают книги, и даже лучше. Намного красивее, чем на картинках, — выпаливает библиотекарь/Мак, забирается на мою кровать, седлает мои бёдра и обхватывает обеими руками мой…

— Прекрати, — я отбрасываю её руки прочь, подавляя хриплый рык, потому что я хочу ощутить её руки там, но её внезапный натиск сбивает с толку, и я чувствую себя очень странно и некомфортно из-за того, что она выглядит как Мак. Может, я втайне и считаю её привлекательной, но, блин, это Мак, и это кажется неправильным. Кроме того, мне нравится не спешить, а не просто сунул-вынул, и готово.

— Что я делаю неправильно? Научи меня всему, — восклицает она.

Не такой сон я хотел. Когда я сталкиваю её с себя, она разваливается на кровати, раскинув ноги, и её бесконечно трахабельная грудь подпрыгивает.

Я отвожу взгляд и сосредотачиваюсь на стене. В моём нутре бушует сигнал тревоги, предупреждающие знаки повсюду. Не знаю, почему, но я научился прислушиваться к этому. Я выкатываюсь из постели и встаю возле края, изучая её, пытаясь решить, что такое я вижу, но не могу уловить. В итоге, когда ответа не находится, я решаю оборвать сон и начать заново.

— Убирайся. Я не хочу видеть тебя здесь, — я пренебрежительно взмахиваю рукой.

— Ложь, — ровно отвечает она.

Я ощетиниваюсь.

— Я детектор лжи, и я сказал…

— Полная чушь, — перебивает она меня. — Я, может, и девственница, но я знаю, что это означает, — она показывает на мой твёрдый член. Затем она поднимается на колени, от чего её грудь прекраснейшим образом покачивается, и снова тянется к моему дружку. — Это значит, что ты хочешь дать мне секс.

Я раздражённо отпихиваю её руки.

— Это значит, что мне надо пописать, — вру я. — У мужчин часто бывает стояк, когда им надо пописать. Убирайся из моего сна. Ты выглядишь как Мак, и я тебя не хочу.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом просто сидит там с приоткрытым ртом, выглядя сбитой с толку. Затем она прижимает ладонь к груди, закрывает рот, сглатывает, снова открывает, и оттуда вырывается отрыжка с подозрительно дрожжевым запахом, которая длится целых пять секунд, пока я созерцаю это с отвисшей челюстью.

И это в моём представлении эротический сон? Мне явно нужно попрактиковаться.

Подобравшись к краю постели, она зажимает ладонью рот и смеётся.

— Я рыгнула! — восторженно восклицает она. — Я всегда задавалась вопросом, каково это, — она хмурится. — Уф. Как будто маленькая гаина пытается вскарабкаться вверх по моему горлу. Вовсе не приятное ощущение. Но как только это начало выходить, ощущения просто изумительные.

Она сидит на краю, длинные сексуальные ноги свешиваются с кровати (абсолютно голая и охерительно горячая), и она смотрит на меня обожающим взглядом.

Я наклоняюсь и принюхиваюсь.

Христос, моё подсознание точно извращённое. Мне не просто снится дерзкая стервозная библиотекарша, я ещё и сделал её пьяной от Гиннесса перед тем, как призвать в свою кровать. Вещи, которые мой дремлющий мозг решает сочетать вместе, временами вводят меня в ступор.

— Ты пьяна, — раздражённо сообщаю я порождению своего извращённого воображения.

Она снова рыгает, снова смеётся, явно пребывая в экстазе из-за своего опьянения.

— Да! У меня очередное событие. Это лучший день. Я вымоталась от того, что билась о бок бутылки, и мне захотелось пить, так что я выпила немного того, что было в бутылке, потом занялась остальным, но должно быть уснула, и… — её лицо внезапно мрачнеет, и она шипит: — Когда я уснула, ты, огромный, здоровенный, жирный, нескладный простофиля, — она тычет в меня пальцем, и её груди (груди Мак) подпрыгивают так эротично, что я почти не обращаю внимания на то, как она только что назвала меня, — я едва не утонула в этой гадкой вонючей штуке. Какая личность поступает так с другой личностью? Запечатывает в вонючей бутылке, где можно утонуть и совершенно нечем заняться.

— Ты не личность, и ты не можешь утонуть.

— Я такая же личность, как и ты. И я тоже могу утонуть.

— Ложь.

— Это ощущается как умирание.

Это правда. Я знаю это на своей шкуре из-за страданий в лапах Ведьмы. Хоть мы и не можем умереть по-настоящему, в какой-то мере мы всё равно умираем. А потом мы приходим в себя после исцеления в бессознательном состоянии.

— И фейри не спят.

— Спят. Некоторые из нас.

Моё нутро слышит нотки правды в её словах.

— Это не происходит, — бормочу я в основном про себя, и даже для моих ушей эти слова звучат неуверенно. Я отказываюсь верить, что библиотекарша каким-то образом высвободилась из своей бутылки и заявилась ко мне в постель пьяная в хлам. — Это сон, и он должен закончиться. Прямо сейчас, — я сердито смотрю на неё, дожидаясь, когда она лопнет и перестанет существовать.

Этого не случается.

— Это происходит, — опять отрыжка. Серебристый звон смеха. — И мне кажется, это божественно, — радостно лепечет она. — Мне сейчас хотелось бы секса.

— Я сплю и вижу сон.

— Нет, не спишь.

— Ты никак не могла сбежать из бутылки. Это неписаное правило. Джинны не могут сбежать из своих бутылок. В противном случае джиннов вообще не существовало бы.

— Понятно. И ты встречал одного из них? — приторно сладкая издёвка окрашивает её слова.

— Нет, — рявкаю я. — Но все знают правила.

— Я, — говорит она пьяным и самодовольным голосом, — не джинн. Я библиотекарь. И я бы хотела секса. Прямо сейчас, пожалуйста, — она выжидающе смотрит на меня.

— Довольно! — я резко разворачиваюсь и иду голышом, на ходу призывая одежду своей новообретённой силой. Мне нужны ответы, и я знаю, где их найти. Я сплю или бодрствую? Если я бодрствую, ясно одно: библиотекарь обретёт новый дом в прочной серебристой фляжке с дюймом ирландского коньяка с пряностями на дне. Если она действительно сбежала и отчудила такое, то заслуживает ещё одного утопления.

— Подожди, — кричит она. — Я хочу секса. Возвращайся сюда, — очередная отрыжка. Очередной восторженный смех.

Так, ну это попросту оскорбляет меня. Пьяная женщина, не предложившая ни капельки соблазнения, ни унции романтики, требует, чтобы я занялся с ней сексом безо всякой прелюдии. Я резко разворачиваюсь к ней и рычу:

— Ты не можешь просто взгромоздиться голышом перед мужчиной, потребовать секса и ожидать, что ты его получишь. Это так не работает.

— Ещё как работает.

— Не работает.

Она бесстрастным тоном говорит:

— В каком королевстве какой вселенной это так не работает?

— В единственном, которое имеет значение: в моём! — реву я. Молниеносно развернувшись, я вылетаю из комнаты и захлопываю дверь с такой силой, что весь замок трясётся, а картины на стенах дребезжат. Я слышу, как через несколько комнат отсюда, в одной из свободных спален болты огромного навесного зеркала со стоном поддаются, и за этим следует звучный грохот и звон стекла.

Очаровательно.

Зная мою удачу, это наверняка зачарованное зеркало, и оттуда тоже сбежит нечто отвратительное.

Например, Кровавая Ведьма 2.0, которая в этот раз решит собирать и кишки, и секс. И выйти за меня замуж. И оставить меня себе навечно.

Мне реально надо проснуться, бл*дь.

---

18

Строчка из песни Nine Inch Nails — Closer.

Глава 13

Прямо под её кожей есть кровь рептилий[19]

Мак

В Джорджии свет ослепительный, тёплый и уверенный в себе (временами даже наглый), затопляет каждый уголок и щёлочку, поднимая настроение и обнажая кожу.

В Ирландии свет скрытный. Текстурный, неуверенный и холодный, он не добирается до уголков, сговаривается с тенями, чтобы наполнить каждое помещение и переулок аурой зловещего предчувствия. Смешайте этот недобрый свет с туманом и почти постоянным моросящим дождиком, и получите идеальный рецепт погоды, когда лучше оставаться дома, надевать побольше слоёв одежды, грустить над кружками перед огнём и порождать лучшую литературу в мире. Джеймс Джойс, Оскар Уайльд, У.Б. Йейтс, и даже К.С. Льюис, родившийся в Белфасте — все сыны Ирландии.

В Фейри качества света, как и всё остальное в фейри, умножаются в разы.

Свет в королевстве Зимы сердитый, злобный и коварный, он слабеет, когда тебе нужно больше света, делается болезненно ярким, когда ты бы предпочёл не видеть что-либо настолько ясно — например, бесчисленные застывшие статуи смертных и фейри, которые усеивают лабиринт Зимы, все обездвиженные и застывшие посреди визита какого-то ужасного существа; рты широко раскрыты в криках, глаза следят за нами, пока мы проходим мимо.

Жутко. Я чувствую на себе давление их умоляющих взглядов. «Освободи нас! — визжат мучимые глаза. — Ты королева, ты можешь».

Когда я была маленькой, папа возил меня на пляж в Тайби-Айленд во время отлива. Я ненавижу отливы. Отступление океана выбрасывает на мель множество морских существ, их крошечные передвижные домики оказываются далеко от воды, где они остаются лёгкой добычей до тех пор, пока прилив не возвращается, и тогда многие из них уже мертвы. Я понимаю круговорот жизни. Я знаю, что у их кончины есть цель.

В тот день меня возмутили люди, которые бродили по пляжу в поисках красивой безделушки — или, скорее всего, того, что они выбросят через несколько часов, показав друзьям — безжалостно выдирали хрупких существ из их ракушек и бросали их уязвимые обнажённые тела на обжигающий песок, часто прямо перед чайкой или клювом цапли.

Всё ради ракушки.

«Убийцы!» — хотелось закричать мне.

Таким было и королевство Зимы во время отлива, выброшенное на мель страданий, и только я могла облегчить их долю. Я могла освободить мучимые души и вернуть их в море жизни.

«Ты не знаешь, почему она заморозила их, — прорычал Бэрронс. — Ты не знаешь, кто они или на что они способны. Ты можешь освободить Кровавую Ведьму или что похуже. Возможно, это ловушка; они застывшая армия Зимы, докладывающая обо всём увиденном, и если освободить их, то мы окажемся в разгаре битвы. В Фейри ожидай вероломства. Всегда».

Я смотрю на море статуй. «Моя мать заморожена где-то здесь?»

«Если бы она была здесь, я бы почувствовал. В Фейри я могу ощутить её, если она в непосредственной близости. Я ничего не чувствую».

Я выдыхаю, не осознавая, что задержала дыхание. «Значит, если она в замке, ты об этом узнаешь?»

«Если мы пройдём по всем крылам, да».

Как поменялись роли: я уже не его ОС-детектор, зато он магнит моей мамы. Я перестаю смотреть направо и налево, решительно игнорируя мольбы о спасении, и продолжаю шагать вперёд, глядя перед собой, и стены замка становятся всё выше и грознее по мере того, как мы приближаемся.

Я прищуриваюсь. «Ты видишь то же, что и я?»

Бэрронс бросает на меня мрачный взгляд. «Каждый проход в замке запечатан и зачарован. Мощная штука».

Значит, вот во что я врезалась и была временно выведена из строя. Зима чарами оградила от меня свой замок. Успешно. Немыслимо. Щиты из мерцающего серебра с замысловатыми рунами преграждают все входы на территорию.

Я обращаюсь внутрь себя и ищу в своих файлах любое упоминание о том, чтобы один из дворов запечатал свой замок.

Мой поиск не приносит ничего, ноль, абсолютно пусто.

Значит, она запечатала свой замок, потому что держит внутри мою мать, и это её попытка (сильный акцент на слове «попытка») не впустить меня с помощью чар. «Я же говорила, что она её похитила», — выпаливаю я Бэрронсу горящими глазами.

«Опять-таки, мисс Лейн, П-Р-Е-Д-П-О-Л-О-Ж-Е-Н-И-Е. Прекратите. Если отбросить ожидания, вы никогда не будете удивлены. Если вы не удивляетесь, вы готовы ко всему, а не только к одному единственному варианту, который вы посчитали истинным, не имея ни единого доказательства».

«Бла-бла-бла, — раздражённо говорю я. — Возьми меня за руку. Мы просеиваемся внутрь».

«И врежемся в те же защитные чары, в которые ты врезалась раньше? Ни за что. Пойдём пешком».

Я выгибаю бровь. «Ты сказал, что не думаешь, будто Зима её похитила. Ожидание тех же защитных чар подразумевает…»

«Я не ожидаю. Я признаю все вероятности и прокладываю наиболее мудрый путь».

Я закатываю глаза, но неохотно соглашаюсь.

Мы преодолеваем лабиринт и подходим к возвышающимся воротам. В моих файлах имеются универсальные ключи для входа в каждое королевство, вот почему Зима запечатала замок. Она знала, что не сможет закрыть передо мной ворота. Я рисую символы в воздухе перед возвышающимися двойными дверями, призываю руну и шлёпаю её на ледяную поверхность. Двери дрожат несколько долгих секунд, словно стараясь воспротивиться, затем медленно распахиваются.

Я делаю шаг вперёд и резко останавливаюсь, уставившись.

На осмысление увиденного уходит несколько секунд. Приходится напомнить себе, что все Невидимые мертвы, и внутри этих стен действительно Видимые, а не Невидимые. Ну, или они были Видимыми, как минимум. Я не уверена, чем они стали теперь.

«Что, во имя грёбаного ада, происходит?» — говорит Бэрронс.

Я понятия не имею. Но я пересмотрела своё мнение относительно того, почему замок запечатан. Зима сделала это не только для того, чтобы не впускать меня, но и чтобы не выпускать множество других, и она уничтожила все звуки, потому что не могла слушать то, что происходит в её дворе внизу.

И это говорит мне то, что я не посчитала бы возможным. Зима утратила контроль над собственным двором.

При условии, что она не находится где-то перед нами в отвратительной жестокости, обрётшая отвратительно искажённое обличье.

Ибо внутри стен своего королевства, в зловещей ужасающей тишине, с беззвучными стонами и неслышными криками, двор Зимы погрузился в войну.

С самим собой.

---

19

Строчка из песни Nine Inch Nails — Reptile.

Глава 14

Похоже, теперь мне никто не может помочь, я увяз слишком глубоко[20]

Кристиан

Грёбаный ад, я не сплю.

Бутылка из-под Гиннесса хрустит под моими ботинками, осколки стекла разбросаны по полу башни.

Библиотекарша сделала именно то, что утверждала — бросалась на стенки изнутри, отчего бутылка свалилась с полки, упала на пол и разбилась, освободив её.

Неудивительно, что моё нутро кричало. Я чувствовал, что происходящее — это реальность, а не сон, и я едва не занялся сексом с разновидностью фейри, которую даже королева не сумела опознать. Зная моё везение, это наверняка какая-нибудь форма суккуба, которая жадно поглотит обрывки моей души, превратив в безумного монстра, подобного остальным фейри.

— Я не понимаю, почему ты не даёшь мне секса, — говорит жалобный голос позади меня.

Я резко разворачиваюсь, награждая её гневным взглядом. Само собой, она последовала за мной.

— Кто ты? И не дури мне голову. Попробуешь облапошить меня, и я посажу тебя в полную бутылку пива, где ты будешь тонуть раз за разом. Вечно.

— Все мужчины — садисты?

— Все фейри — извращенцы? Что за игру ты ведёшь? И вообще, как тебя зовут? И надень чёртову одежду, — последнее предложение я громогласно рычу.

Я удивляюсь и лишь немного смягчаюсь, когда она мгновенно подчиняется, облачая себя в короткое прозрачное платье-рубашку, которое почти хуже наготы в том, как оно льнёт к каждому изгибу, явственно подчёркивает соски и лобок и оставляет очаровательные ноги Мак обнажёнными до середины бедра.

— Меня зовут Лирика, — тихо отвечает она. — Я стараюсь быть милой, так что прекрати усложнять мне задачу.

Я моргаю. Суккуб-фейри отчитывает меня за раздражительность, хотя она сама всегда раздражается первой.

— Что ты такое?

— Я не могу тебе сказать.

— Почему нет?

Она снова рыгает, но в этот раз не хихикает.

— Я никогда прежде не была пьяной. Кажется, мне это не нравится. Когда это закончится?

— Примерно через пять минут. Мы недолго остаёмся пьяными. Я получаю примерно десять минут счастья от литровой бутылки виски, а потом моя голова раскалывается.

— Я уже на этапе раскалывающейся головы, — хныча, она опускается на пол и скрещивает ноги, затем роняет голову на руки и сжимает её.

Ну конечно. Теперь я должен её пожалеть. Я отказываюсь.

— Почему ты не можешь сказать мне, что ты такое? — требую я.

Она бормочет в свои ладони:

— Потому что я не знаю. Я фейри. Но это всё, что мне известно.

— Ты даже не знаешь, Видимая ты или Невидимая?

Она поднимает голову и качает ею, затем вздрагивает.

— Ой.

— Ответь мне словами, — я повторяю вопрос, чтобы иметь возможность прогнать её ответ сквозь свой детектор лжи. — Ты знаешь, Видимая ты или Невидимая?

— Мне не хватает фактов. У меня есть сомнения и вопросы, на которые так и не было дано ответов.

Правда. И если она Невидимая, то она последняя из ныне существующих Невидимых. Ну, помимо меня и Шона, но я не отношу нас к таковым.

Она стонет и массирует виски.

— Как долго продлится головная боль?

— Примерно полчаса.

— Дольше, чем опьянение? — изумлённо переспрашивает она. — Это нечестно!

Я всей душой согласен.

После паузы, во время которой она потирает голову и тихонько стонет, она говорит:

— Я знаю, что я единственная в своём роде. Уникальность.

Снова правда.

— Ни Мак, ни Дэни не являются твоим истинным обликом, так?

Она начинает качать головой, вздрагивает и говорит:

— Нет.

— Покажи мне своё истинное обличье, — требую я.

— Это запрещено.

— Я приказываю тебе показать мне своё истинное обличье, — громогласно реву я во всю мощь Друидского Гласа, которому невозможно не подчиниться.

— Ай! У меня же голова болит. Прекрати на меня кричать. Я же сказала, это запрещено.

Глас на ней не работает. Будь я проклят.

— Кому?

— Кем, — раздражённо поправляет она.

— Кем, бл*дь, это запрещено? — рявкаю я.

Она прижимает кончики пальцев к вискам, вздрагивает и сердито отвечает:

— Я прекрасно слышу тебя, когда ты говоришь нормальным тоном. Рёв делает меня не более, а менее склонной сотрудничать. Кричать на людей, когда ты хочешь, чтобы они сотрудничали — это нелогично и противоестественно. Я ожидаю от тебя лучшего поведения. И я не могу сказать тебе, «кем, бл*дь, это запрещено».

С чего вдруг она ожидает от меня лучшего поведения? У неё нет права на какие-то ожидания от меня.

— Потому что это тоже запрещено, — рычу я. — Зачем ты пришла в мою постель?

Она просто отвечает:

— Я хотела заняться сексом. Я никогда этого не делала. Я читала об этом в книгах и хочу знать, каково это. Я хочу знать, что заставляет смертных и фейри делать вещи, которые противоречат логике. Я хочу знать, каковы мотивы сердца, о которых рассудку ничего не известно. Всё это кажется мне отвратительным и странным, но должно быть, это ужасно прекрасно. Смертные погибают ради этого. Фейри… ну, я не сомневаюсь, что ты слышал историю о короле Невидимых и его возлюбленной, — она пожимает плечами. — У тебя есть нужные части тела.

Боже, как лестно. У меня есть «нужные части тела».

— И это очень хорошие части, — поспешно добавляет она. — Это я снова пытаюсь быть милой, если ты не заметил. Но я говорю серьёзно. У тебя невероятно замечательные части тела. Просто очаровательные. Я знаю. Я всё видела.

Всё то время, что я её допрашивал, я слушал своим нутром. Она не произнесла ни слова лжи. Конечно, она и не сообщила ничего полезного. Я решаю применить другой подход, задать окольные вопросы и посмотреть, приведёт ли это меня куда-нибудь. Я хочу знать, выпускает ли её кто-то, и если да, то кто это.

— Как ты организуешь библиотеку, когда она снаружи бутылки, а ты внутри? Почему ты не знала, что я переносил твои вещи?

— Организация, которую я провожу внутри моей бутылки, в копии Библиотеки, реорганизует настоящую Библиотеку. Видимо, перемещение настоящей Библиотеки не перемещает мою копию, — она прищуривается и ощетинивается. — Но ты сломал мою бутылку и уничтожил мою копию Библиотеки, так что теперь я могу навести порядок в коллекции только одним способом — если ты позволишь мне поработать с настоящей Библиотекой. И моя изначальная бутылка явно имела существенный недостаток, — цедит она сквозь зубы. — Я возмущена тем, что кто-то может разворошить мою Библиотеку, а я даже не узнаю. Зачем вообще назначать меня руководить ею? Видимо, я ничего не контролирую. Даже свою Библиотеку.

— Кто назначил тебя руководить ею?

Она бросает на меня возмущённый взгляд и молчит.

— Дай угадаю, об этом тоже запрещено говорить, — сухо произношу я.

— Да.

— Ты подчиняешься неизвестному фейри.

Она молчит.

— Ты даже не можешь сказать мне, какому виду ты подчиняешься? Фейри, старому земному богу, может, самому королю Невидимых?

— Не знаю, смогла бы я сказать, если бы захотела, но я и не хочу. Ты не милый и не мотивируешь меня сотрудничать. Может, что-то не даёт мне сказать вещи, которые мне не разрешается говорить. А может, это просто не даёт мне подумать, что решение за мной. А может, со мной случится что-то ужасное, если я попытаюсь. Более ужасное, чем прожить вечность в бутылке и не иметь права выбора вообще ни в чём.

И вновь я читаю в её словах лишь правду и внезапно сочувствую ей. Я бы тоже был раздражённым, если бы меня заточили во фляжке и так всецело контролировали. Она — чья-то пленённая слуга. И у неё никогда не было секса. Пожизненный договор для фейри — это очень, очень долго.

Когда я ничего не говорю, она резко взглядывает на меня, и я смотрю в ответ, и между нами проносится неожиданный разряд; мы оба это ощущаем.

Она выглядит удивлённой, затем недоумевающе говорит:

— Ты сочувствуешь мне.

— Ты чертовски меня раздражаешь.

— Тем не менее, ты понимаешь, что я нахожусь в невероятной и ужасно неприятной ситуации.

Я с досадой киваю. Фейри славятся тем, что пытаются загнать друг друга в неприятные ситуации. И с ней кто-то преуспел.

— Думаю, сопереживание означает, что я тебе нравлюсь. Ты чувствуешь благодушие в мой адрес? — с надеждой спрашивает она.

— Я не дам тебе секса, — бесстрастно парирую я.

На мгновение она притихает, затем говорит:

— Я могу это принять. Пока что. Возможно, однажды ты примешь решение дать мне секс. А тем временем мы можем стать друзьями? У меня никогда не было друга. Мне бы хотелось иметь друга. Друзья присматривают за тобой, помогают и ведут себя мило с тобой.

Я закрываю глаза и скрежещу зубами. Моё нутро кричит «нет, нет, нет», и всё же моё сердце горца истекает кровью из-за этой женщины. Я вижу её как бесхитростную, в высшей степени умную, сдержанную, социально неловкую, говорящую книжными терминами, но в то же время невинную в жизненном плане. Если она говорит мне правду (а я на 99,9 % уверен в своих навыках детектора лжи), то всё, то ей известно о жизни, она узнала из книг. Она определённо ведёт себя соответствующим образом. И всё же мне нужно узнать её истинный облик. Это не обсуждается. Если она хочет завоевать моё доверие, ей придётся полностью открыть себя.

— Пожалуйста, не засовывай меня обратно в бутылку. Не сейчас. Дай мне немножко пожить. Пожалуйста, — тихо просит она. — Я тебя умоляю. Я согласна и на крошечный кусочек жизни. Я не могу даже вообразить себе такое. Я так долго мечтала об этом.

Я открываю глаза и думаю: «Я в полной заднице, потому что теперь я никак не могу загнать её обратно в бутылку». Если я сделаю это силой и закупорю пробкой, вернув в несчастное существование даже без утешения её Библиотеки, я буду чувствовать себя самым большим куском дерьма в своём королевстве, и мне больше нравится, когда эта роль принадлежит Шону.

— Ты будешь подчиняться мне, если я позволю тебе остаться на свободе?

В её чертах промелькивает чистой воды бунт, и я едва не приказываю ей тут же вернуться в бутылку. Мне не нужно ещё больше проблем, и как бы судьба её ни угнетала, она своевольная женщина, которой не давали права использовать эту свободу воли, прямо-таки ураган Катрина, формирующийся на моём побережье. Вопрос не в том, обрушится ли шторм на моё королевство; вопрос в том, когда это случится, и насколько разрушительной будет буря. Зная моё везение, разрушения будут максимальными. Я уже даже не трачу время на горестные раздумья о катастрофах. Я планирую, готовясь к ним. Это моя жизнь.

Она язвительно отвечает:

— Если я должна всегда подчиняться мужчине и никогда не иметь права выбора в жизни, тогда да, я предпочту подчиняться вне бутылки, а не в ней. И может, если я буду послушным маленьким питомцем, мне дадут вкусняшку, — добавляет она, сверкая глазами.

— Мы не знаем друг друга, — оправдываюсь я. — Я тебе не доверяю. Если наступит день, когда я буду тебе доверять…

— То ты прислушаешься ко мне? Как будто я настоящая личность, и всё такое? — восторженно перебивает она меня.

— Чтобы такое могло случиться, тебе придётся придумать, как показать мне свой истинный облик.

Она скорбно вздыхает.

Ох, Христос. Эта женщина. Она пробирает меня насквозь.

— Впечатли меня тем, как хорошо ты умеешь соблюдать лимиты, которые я тебе установлю. Я постараюсь вводить лишь необходимые ограничения, — моё нутро снова кричит. Не приведёт это к добру, я просто знаю это.

И всё же я как будто застрял в поезде, который не слушается управления и несётся по рельсам вопреки всем предупреждениям, что я либо врежусь во что-то ужасное, либо окажусь в необитаемой земле без компаса. Моё проклятое сердце горца. Я принц Невидимых с галантностью Келтаров в крови, которая не перестанет править моими действиями до тех пор, пока моё сердце бьётся. Ни одна женщина, ни одна живая душа не должна жить без права выбора, без контроля над собственной жизнью.

— Как тебя зовут? — спрашивает она потом. — Ты знаешь моё имя.

— Кристиан.

— Нет, я имею в виду твоё имя фейри, — поясняет она. — Какой ты принц Невидимых?

Я ненавижу представляться таким образом. От этого я кажусь мелодраматичным и самовлюблённым.

— Я Смерть.

Несколько секунд она тупо таращится на меня, потом отсутствие выражения сменяется чистым ужасом.

Она внезапно взрывается облаком калейдоскопичного тумана, разделяясь на тысячи радужных светлячков, которые кружат лихорадочным хаосом над моей головой. Спустя пару мгновений ей удаётся собраться в соединённый туман, который мгновенно бросается в другую из моих пустых пивных бутылок, затем опускается, деликатно дрожа на поверхности одного из обшитых металлом сундуков короля Невидимых, который я использую в качестве журнального столика.

Вздохнув, я беру бутылку и говорю в неё.

— Я не причиню тебе вреда, Лирика.

— Но ты можешь сделать это, О великий Смерть, — доносится из бутылки с ужасом и капелькой насмешки.

По-прежнему раздражённая и непокорная, несмотря на страх. Она поистине нечто.

— Это риск, на который идём мы оба. Мы друг друга не знаем. Ты действительно хочешь остаться в бутылке?

— Пока что, — натянуто говорит она. — Думаю, да.

— Ладно. Будь по-твоему. Если решишь выйти, ты должна отправиться прямиком ко мне, и я задам условия, которым ты должна будешь подчиняться. По рукам?

— По рукам.

— Если ты не послушаешься…

— Нет необходимости угрожать мне, заносчивый ты изверг, — шипит бутылка, дрожа от злости.

Ну как скажете. Я ставлю её на верхнюю полку и покидаю башню, прикладывая усилия, чтобы аккуратно закрыть за собой дверь. За последние двадцать четыре часа я уже сломал две вещи и не желаю выпускать ещё больше проблем в свой маленький уголок мира.

Пока я шагаю по влажному каменному коридору в идеально паршивом настроении, так и не перепихнувшись и бурля тестостероном, прекрасно понимая, что я только что наверняка заключил сделку с каким-то дьяволом или существом, контролируемым дьяволом, из-за угла появляется Риодан, шагающий в мою сторону, и я крайне возмущён тем, что мои сигналы о проникновении не сработали, а ведь я в особенности ставил чары против Девятки. Он выглядит разъярённым, что в его случае означает подёргивающийся мускул под глазом.

Он — чёртова причина одной из моих проблем: из-за него дядя Дэйгис стал бессмертным зверем, тогда как его жена — смертная и не зверь, и это равносильно ложке дёгтя в Келтарской бочке мёда. Мы, Келтарские друиды, образуем связь на всю жизнь и даже дольше. А это значит, что «дольше» для моих тёти и дяди будет (как минимум, в образном смысле) долгим и одиноким адом.

Я опускаю подбородок и агрессивно бросаюсь в его сторону, не собираясь уступать ни дюйма моего коридора, в моём замке, в моём королевстве. У него есть своё королевство, чёрт возьми. Оно называется Честер, и там он настоящий тиран.

— Что? — рычу я. — Если ты зол на меня, возьми билетик и становись в очень длинную очередь.

Шон в настоящий момент ненавидит меня, библиотекарша думает, что я властный тупица, и пребывает в ужасе от меня; даже Кэт бросала на меня обеспокоенные сомневающиеся взгляды после того, как я потерпел полный провал в попытках научить Шона контролировать его силу. За весь день я ничего не сделал правильно, только убедил ту летучую мышку скрыться.

Риодан продолжает шагать вперёд, зловеще маяча в тускло освещённом коридоре. Девятка тоже не уступает.

— Я не зол на тебя. Я не знаю, на кого я зол, и мне нужно это выяснить, чтобы содрать шкуру с этого ублюдка и поджарить его живьём. Мы с Дэни были в постели…

— Нет, — я резко останавливаюсь и перебиваю его. — Просто нет, бл*дь. Я не желаю это выслушивать. Ни сейчас. Ни когда-либо ещё, — я испытываю угрызения совести всякий раз, когда «секс» и «Дэни» упоминаются в одном предложении. Он знает, что сегодня я вроде как видел её голой? Мысленно я раз за разом бормочу бла, бла, бла.

— Заткнись нахрен и послушай. Мы были в постели, и она исчезла. В одно мгновение здесь, в следующее уже нет. Похищена прямо изнутри Честера, что невозможно. Я наложил на клуб столько охранных чар, что даже мне самому сложно проходить сквозь них в звериной форме.

— Проклятье, теперь ещё и Дэни пропала?

— Это ещё не всё. Лор только что прислал мне сообщение, что Джек Лейн тоже пропал. Он оставил его буквально на пять минут в одной из самых усиленно охраняемых комнат в Честере, — мрачно говорит Риодан, останавливаясь, и мы стоим лицом друг к другу. — Как, бл*дь, кто-то пробрался сквозь мои чары, — это не вопрос, а утверждение невозможного. Я чую ярость, исходящую от него волнами. Моя собственная ярость нарастает. Я чувствую себя как библиотекарша. Я ничего не контролирую.

Ну, есть одна штука…

Я намеренно использую одно из давних любимых словечек Дэни, которое его раздражает. Я нарываюсь на драку, чтобы выпустить агрессию, и мы оба нерушимы.

— Чувак. Тебе явно надо поработать над своими охранными чарами. Провал за провалом?

Серебристые глаза сверкают.

Я получаю драку, которой хотел.

---

20

Строчка из песни Soul Asylum — Runaway Train.

Глава 15

Все хорошие девочки отправляются в ад[21]

Мак

Мы настороженно обходим стороной воюющих фейри (их тут где-то пятьдесят тысяч), готовясь просеяться в любое мгновение, пока я силюсь сообразить, что здесь происходит?

Что могло сподвигнуть столь эгоистичных, ледяных и корыстолюбивых бессмертных, как Видимые, обратиться друг против друга с таким садизмом? Это не в их природе. Они — искатели удовольствия, которые ненавидят даже малейший дискомфорт из-за дождя. Да, вместе с тем они злобные, гадкие, мелочные существа, но они направляют эту жестокость на другие виды, а не на своих сородичей.

Четыре Светлых Двора подчиняются замысловатой иерархии внутренних любезностей; каждая каста знает своё место, что она может и не может сделать, не пробудив раздор, который может продлиться столетиями. Вечность — это очень долго, если тебе всё это время приходится озираться по сторонам. Видимые предпочитают наблюдать за страданиями других существ.

Это же настоящая война. Они уже кошмарным образом изувечили друг друга и всё равно продолжают атаковать и калечить, словно ведомые какой-то неудержимой внешней тягой к геноциду.

«Осторожно!» — рычит Бэрронс, когда груда конечностей, не имеющая различимого лица, вырывается из гущи сражения, проносится в считанных дюймах от меня и падает на землю, дрожа.

Я нагибаюсь, рассматриваю бесформенную кучу частей тела (её мелодия принадлежит низшим членам королевского двора; не принц или принцесса, а придворный) и замечаю жёлтый глаз, блекло выглядывающий из-под ногтя на ноге, а также верхнюю губу без отверстия рта, прикреплённую к плечу, которое теперь находится на месте колена. Глаз уже не мерцает радужным огнём; он блеклый, бесстрастный и тупо смотрит на меня. В отличие от статуй в лабиринте он не демонстрирует узнавания, кто я такая. Это можно понять, учитывая, что его мозг разделён на части, которые пульсируют и сочатся кровью на поверхности его тела.

«Такое ощущение, будто мы почти невидимы для них, даже для тех, у кого глаза остались невредимыми», — бормочу я, выпрямляясь. Двор Зимы без устали охотился на нас целую кошмарную вечность, и вот мы здесь… а никому из них как будто нет дела.

«Не рассчитывай на это».

Я смотрю на бушующий хаос фейри, прищурив глаза и подавляя тошноту. Не существует такого понятия, как уродливые Видимые. От сюрреалистичной, искажающей рассудок красоты высших каст до низших среди них, они все ошеломительно, нечеловечески прекрасны.

И всё же по двору Зимы ступают, шаркают, ковыляют и скребутся лишь уродства, большинству из них недостаёт конечностей, некоторые лопнули как перезрелые сочащиеся сливы, другие вывернуты наизнанку, и кишки им заменяют кожу; слепые глаза, глухие уши и немые рты замотаны внутри как в коконе, и они лежат на земле разодранными, сочащимися кучами.

Некоторые сильно обожжены, их кожа вздувается губительными волдырями и нарывами, другие иссохли от старости, сморщились словно чернослив и сделались уродливыми как древние старухи.

Никто не остался нетронутым.

Все ужасающе уродливы, как Невидимые.

Если бы не моя способность слышать древнюю мелодию их отдельных каст, я бы подумала, что Невидимые каким-то образом воскресли.

Когда шокирующая мысль врезается в мой мозг, я спотыкаюсь и едва не падаю на сильно обгоревшего фейри, но успеваю схватиться за руку Бэрронса.

«Это всего лишь оторванная кисть руки», — говорит он, неправильно поняв причину моей тревоги, и пинком отбрасывает гноящуюся штуку от моего ботинка.

«Не в этом дело. Моя мать».

У меня никогда и не было роскоши времени. Я никогда не ждала сообщения от Зимы, после которого часики начали бы тикать.

Если эти чудовищные, ужасные, безумные бессмертные заполучили Рейни Лейн, то я опоздала.

Она уже мертва.

«Ты не можешь знать этого наверняка», — рычит Бэрронс.

Или хуже того. Как одна из них, она вывернута наизнанку, но до сих пор ужасным образом жива.

«Страх убивает, мисс Лейн. Соберитесь».

Ярость бурлит во мне, холодная, ясная и сумасшедшая, как и бойня, происходящая передо мной.

«Не холодная, ясная и сумасшедшая, — бесстрастно говорит Бэрронс. — Ты горячая, грязная и разъярённая, и вот-вот совершенно слетишь с катушек, совсем как…»

Он умолкает, и я ахаю, потому что внезапно всё, что мы видим, становится абсолютно логичным.

«Совсем как они», — хотел сказать он.

Видимые дерутся не как фейри.

Они дерутся как люди.

Пока мимо нас ползёт очередная отрубленная конечность, Бэрронс говорит: «Ты можешь их восстановить? Нам нужен как минимум один с работающим мозгом и ртом. Попробуй восстановить кого-нибудь из высших каст».

Он прав, мы не получим ответов от этих искажённых форм, и даже если я успешно восстановлю одного из них, мы получим ответы только за счёт чтения по губам, учитывая неестественную тишину, накрывшую землю и всех её обитателей. Я мысленно перебираю все вещи, которые я восстановила в прошлом: книжный магазин, мой двор в Эшфорде, аббатство Арлингтон. Последнее заставляет меня верить, что я справлюсь, и освещает путь.

Аббатство было массивным, сложным и настолько детализированным, что никто не мог знать его всецело и восстановить, особенно учитывая неизведанное подземелье. Именно в тот день я узнала, что планета содержит длинные и подробные записи обо всём, что когда-либо случалось и когда-либо существовало.

Я воссоздала аббатство не из своей коллекции, а из слоновьей памяти Земли. С таким же успехом я могла восстановить аббатство в церковь, которая когда-то стояла там, или в шиан, что ей предшествовал. Это не моё знание восстановило крепость, а безвременное знание вселенной, словно я просто пригласила другое время опять существовать и заменить нынешнюю реальность. Не изменить время, а просто вновь призвать один момент в бытие.

Расфокусировав взгляд, я очищаю своё сознание и общаюсь с силой, пульсирующей в Фейри так же сильно, как в почве смертных, прошу её вернуть Двор Зимы в его прежнее состояние, и с тихим вздохом осознаю, что нечто фундаментальное во вселенной жаждет восстановить порядок. Оно не хочет беспорядка. Ему не нравится разрушение. Оно стремится к эволюции, а не к деградации.

Я никак не могла знать (по крайней мере, сейчас, дайте мне ещё несколько тысяч лет) каждого фейри Зимнего Двора, но земля владеет детальными отпечатками их существ, поскольку тысячи лет резонировала с их шагами. Я поднимаю эти воспоминания, призываю, добавляю к ним свою силу, предлагая им вновь быть целыми.

«Хорошая работа», — тихо говорит Бэрронс.

Хоть я и чувствую тот самый момент, когда всё возвращается обратно в равновесие, я всё равно изумляюсь, когда фокусирую взгляд и вижу красоту Зимнего Двора, кишащего тысячами целых и невредимых обитателей.

«Теперь ты можешь разморозить их», — говорит Бэрронс.

«Я их не замораживала». Тем не менее, они остаются неподвижными.

Примерно пять секунд. Таращатся, словно в оцепенении.

Затем они вновь взрываются яростью и бросаются друг на друга, создавая поле битвы бешеных псов, швыряясь проклятьями, атакуя кулаками и мечами. Через считанные секунды они снова расчленены и изувечены.

Это безумие.

Я заново сосредотачиваюсь, вновь восстанавливаю их.

Мы получаем четыре секунды затишья, затем они снова начинают атаковать.

Ещё три раза я восстанавливаю свой двор. К третьей попытке уже не остаётся затишья между восстановлением и войной. Фейри быстро учатся. Даже сумасшедшие фейри. Нет смысла пытаться получить ответы. Видимые целиком и полностью сосредоточены на разрушении ради саморазрушения.

Это происходит и в других моих дворах?

Вздохнув, я приглашаю землю остановить их на неопределённый срок, заморозив в сражении; многие вновь обезображенные, бесформенные и такие же неподвижные, как ледяные статуи Зимы, которые усеивают земли.

«Предположения», — требует Бэрронс.

«Первое: старые земные боги каким-то образом отомстили и сделали что-то, заставившее фейри обратиться друг против друга».

«Молодцы старые земные боги», — восторгается Бэрронс, его тёмные глаза сверкают.

Я бросаю на него взгляд. «Во-первых, я их королева, помни. Я несу за них ответственность, и мы до сих пор не знаем, где моя мать. Во-вторых, кто-то получил силу короля Невидимых…»

«Хотя король отказался от силы, он ещё не выбрал преемника. Эта сила бродит, не приняв решения, наблюдает».

«Ты мне этого не говорил. Откуда тебе известно?»

«Она время от времени маячит в книжном магазине».

Наблюдая за ним. Ну конечно. Фреска на потолке «Книг и сувениров Бэрронса», которую я смогла отчётливо увидеть только несколько лет назад по смертному времени: Бэрронс как король Невидимых, я как королева и возлюбленная.

«В-третьих», — подталкивает он.

Я пожимаю плечами. Песнь была пропета и оживила магию в ядре планеты. Могло случиться что угодно. «Не имею ни малейшего грёбаного представления, Бэрронс. А ты? Ты можешь чувствовать мою мать?»

Он резко мотает головой влево в типично Бэрронсовской манере, экономящей движения. Он самый сдержанный мужчина из всех, кого я когда-либо встречала. «Пока нет; нам надо продолжать идти. Но если она в этом бардаке, ты её восстановила».

«При условии, что она была изначально жива». Хоть каждая унция моей натуры хочет, чтобы моя мать была жива, я надеюсь, что сила королевы не способна воскрешать из мёртвых. Для людей смерть в естественном порядке вещей. Вселенная всегда требует плату, если ты нарушаешь этот порядок.

Возможно, ты их вернёшь. Возможно, они даже воскреснут в хорошем состоянии, но подозреваю, что такие случаи редки. Большинство мифов так или иначе опираются на реальность, а мифов о зомби бесчисленное множество.

Ты всё равно потеряешь их вновь, так или иначе, потому что им суждено быть мёртвыми.

Моя мать не должна быть мертва.

Мои губы изгибаются в жестокой улыбке.

Если она мертва, то я точно знаю, что я сделаю.

Я разморожу Видимых и оставлю их в таком состоянии, калечащих и обезображивающих друг друга на протяжении всей вечности.

И я не обернусь назад.

---

21

Строчка из песни Billie Eilish — all the good girls go to hell.

Глава 16

Кто я? Могу ли я скрыть себя на веки вечные?[22]

Лирика

Впервые за мою жизнь в горлышке моей бутылки нет пробки.

Мой отец (при условии, что он может найти меня, хотя я уже не там, где он меня оставил) продолжает отсутствовать.

Выбор за мной.

Мир прямо там.

Зал Всех Зеркал в пределах досягаемости.

Я отчаянно желаю покинуть бутылку, с головой ринуться в переживания, о которых я читала, встречать людей и не-людей, заниматься сексом, пробовать на вкус, трогать и ощупывать всё подряд.

И всё же с кем я встретилась во время своей первой же девственной вылазки в мир?

Смерть.

Этого достаточно, чтобы я притормозила.

На свете есть бесчисленное множество представителей моего вида, миллиарды смертных, мириады мифических существ. Каковы шансы, что на своей первой экскурсии за пределами бутылки я столкнусь лицом к лицу с единственным и неповторимым принцем Смерти?

Астрономически и немыслимо малы.

Один шанс из бесконечности.

Я знаю, что это значит.

События эпических масштабов, изобилующие внутренним и внешним конфликтом, никогда не тратятся впустую на второстепенных персонажей.

Я одна из героев.

Будучи и библиотекарем, и читателем, я пропитана метафорой и аналогией, совпадением и судьбой, предзнаменованием и уловками, темой и мотивом, эмоциональным подтекстом и сюжетным поворотом.

И, как и любой проницательный читатель, я очень подозрительно отношусь к рассказчику.

Я знаю, что тот самый элемент, который ставит героя на путь наиболее значимого путешествия, зачастую приводит к его/её скоропостижной кончине.

В Библиотеке очень мало историй имеет хороший конец. Я точно не знаю, кто их собрал. Я бы подобрала коллекцию с большим количеством оптимизма.

Меня даже не удостоили тонкой метафорой.

Смерть оказался моим освободителем.

Это камень над головой, который источает кармическое лукавство и намекает, что меня может ждать ужасная судьба.

— Я одна из героев, — изумлённо бормочу я. Затем принимаюсь стонать и роняю ноющую голову на руки, слегка массируя виски. Смерть сказал, что последствия выпивки длятся примерно тридцать минут. Моя головная боль должна была уже закончиться.

— Лирика.

Я резко поворачиваю голову и ахаю.

— Отец! — а я-то думала, что он больше не может найти меня.

— Всеведущий, помнишь? — бормочет он с лукавой улыбкой.

Я чувствую, как уголки моих губ приподнимаются в ответной улыбке. Так долго я жила ради его визитов, планировала разговоры, лакомые словесные кусочки, чтобы очарованием уговорить его остаться подольше, с бескрайней тщательностью и заботой выбирала облики, которые надену для него. Его общество было моей величайшей радостью, единственной переменой в монотонном неизменном окружении, из которого невозможно было сбежать.

Я ненавижу его за это.

Я люблю его.

И я это ненавижу.

— Ты хорошо справилась, — говорит он, и его звёздные глаза мерцают.

«Погодите-ка, что?» Моргнув, я качаю головой и тут же сожалею об этом.

— Ты хочешь сказать, что я должна была сбежать из своей бутылки?

— Конечно.

Ничто из этого не было моим решением?

— Возможно, я подсунул бутылку под его ботинок. Однако я не кидался на её стенки, пока она не упала и не разбилась. Это сделала ты.

То есть, эта часть была моим решением. Или не была? Мне ненавистно то, как легко он сбивает меня с толку. Всё что угодно может оказаться правдой. Он — мой единственный источник информации о мире. Чрезвычайно опасно доверять кому-то одному формировать твою реальность.

Почему он выбрал для меня именно эти два облика? В какую шалость он меня втянул?

— Я не уверена, что понимаю, чего ты хочешь от меня, отец. Ты расскажешь мне больше о том, что мне делать?

Он пожимает плечами.

— Всего лишь узнать его и его друзей.

— Зачем? — я сожалею об этом слове сразу же, как только оно слетает с моих губ. Мой отец выгибает бровь, изучая меня слишком пристальным взглядом, который доставляет дискомфорт. В его оценке чувствуется осязаемое давление. Я никогда прежде не задавала ему вопрос «зачем».

— Считай это испытанием перед твоим потенциальным освобождением. Докажи, как хорошо ты подчиняешься мне, и что моя вера в тебя не ошибочна.

Кивнув, я улыбаюсь, стараясь не выдавать других эмоций.

И всё же я задаюсь вопросом, почему я должна что-то ему доказывать.

Он мне ничего не доказывает. Я ничего не требую. Никогда. У меня нет прав.

— Я не могу остаться, — говорит он потом. — Множество элементов находится в движении и требует моего внимания. Я пришёл сказать, что ты хорошо справляешься. Продолжай в том же духе и прекрати сомневаться. Близится час, когда ты наконец-то будешь свободна. Когда я наконец-то приведу тебя домой. Верь, подчиняйся, и со временем всё станет ясно.

Я изучаю его так, как, возможно, не изучала никогда прежде. Кто это существо, настаивающее, чтобы я потратила всю жизнь на ожидание того, что он считает «подходящим временем»? Действительно ли он мой отец? Правдиво ли что-то из того, что мне известно о себе? Почему я не слышу ни капли правды в его утверждении, что он меня освободит?

Но одно я знаю, прочитав миллионы историй, порождённых мифами из миллионов слов.

Подходящее время никогда не наступит.

Есть лишь нынешний момент.

— Я вольна покидать бутылку? — настаиваю я. — Поступать так, как я пожелаю? — ожидая его ответа, я задаюсь вопросом, а желаю ли я чего-то по-настоящему. Я гадаю, вдруг он так умён, король для моей пешки, что он двигает меня по своей шахматной доске, всё это время готовясь пожертвовать мной в критический момент, чтобы достичь желаемого исхода игры; вдруг я одна из тысяч пешек, которые он расположил на местах в ходе вечности, когда он был свободен, а я — нет.

— До тех пор, пока ты подчиняешься инструкциям, которые я тебе дал — да. Но Лирика, если ты покажешь ему свой истинный облик…

Он умолкает, и я бледнею, дыхание застревает в моём горле, а сердце застывает в груди. Он не заговорил вслух. Он показал в моей голове, что случится со мной. Я не хочу, чтобы это когда-либо произошло со мной. Есть судьбы и похуже моей бутылки. Бездна монстров, тёмная, сырая и кошмарная, откуда нет выхода. Он действительно поступит так со мной?

Мой отец ушёл.

Оставляя меня обдумывать идеальный парадокс, который он для меня создал.

Я могу быть свободна, но только в том случае, если никогда не раскрою свой истинный облик.

А Смерть, которого я нахожу таким привлекательным и надеюсь, что он станет моим другом и даст мне секс, будет доверять мне только в том случае, если я покажу ему свой истинный облик.

Это тиски взаимопротиворечивых и взаимозависимых условий, ловушка, дилемма, применяемая автором событий, чтобы выковать или сломать персонажа.

Я поднимаюсь на ноги, готовая покинуть свою бутылку.

О да, я определённо одна из героев. Я не сломаюсь.

Затем я плюхаюсь обратно с очередным стоном, когда осознаю вторую, в высшей степени неприятную вероятность.

Справедливости ради, надо признать, что по таким критериям я также могу оказаться одной из злодеев.

---

22

Строчка из песни Les Miserables — Who Am I?

Глава 17

Беги, маленькая сучка, я хочу твою силу[23]

Иксай

Высоко в северной башне Иксай смотрела на застывшее внизу сражение, губы приоткрылись в оскале, фасетчатые глаза мерцали вожделением.

Ярость и желание воевали в её груди болезненно, достаточно мощно, чтобы сдирать плоть с кости. Она испытывала столь интенсивный голод, что сама была голодом, безумной, неутихающей жаждой всего, и ещё больше, но в особенности жаждой обладания силой, которая должна была принадлежать ей, но украдена смертной.

Щиты, преграждавшие вход в её замок, были непрозрачными снаружи, но прозрачными изнутри, ограждая от пытливых глаз, но позволяя ей шпионить.

Сука-королева находилась в её королевстве.

Направлялась прямиком к её двери, сопровождаемая зверем, который служил её консортом и охранником.

Иксай желала зверя, жаждала его каждым атомом своего существа. Он был оружием не менее смертоносным, чем копьё судьбы и меч света — живое создание, способное убить фейри.

Если бы она соблазнила его, он стал бы кинжалом, который она вонзила бы глубоко в вероломное сердце человеческой королевы. Иметь его при себе было бы опасно; иметь его подле себя, у своих ног было бы волнительно; смерть на поводке, гибель для любого фейри, кто посмеет хоть прошептать что-то против неё.

Зверь ненасытных аппетитов был легендой. Он жил среди них какое-то время. Он мог быть безжалостным, он мог быть жестоким; она чувствовала его голод, жаждущий всего, бурлящий под его плотью, едва сдерживаемый. Он был всего лишь псом, которого нужно заново выдрессировать, поощрить вновь потакать самым примитивным инстинктам и желаниям, и вознаграждать его всякий раз, когда он поддастся этим порывам. Вместе их никто бы не остановил. С ним она бы получила власть над многими такими зверями, и её правление никогда не было бы свергнуто.

Иксай намеренно пока что не призывала королеву; она хотела, чтобы та поварилась в парализующих эмоциях прежде, чем призвать её в Рощу.

Но сучка вальяжно вошла без приглашения, незваная гостья со зверем бок о бок с ней, словно она имела все права находиться в Зиме.

Когда королева восстановила её подданных, Иксай задержала дыхание, молясь, чтобы смертная обладала властью исцелить их полностью, вернуть им рассудок и бессмертие вместе с их обликом.

На несколько секунд она подумала, что королева добилась успеха.

Потом они снова набросились друг на друга.

И снова.

И снова.

Теперь её королевство было заполнено лишь статуями.

Она стала принцессой ничего.

Ну, не совсем.

В замке с ней находилось ещё кое-что, но это было не намного лучше отвратительных статуй внизу.

С ледяной улыбкой она перевела взгляд на человеческое существо, которое она похитила, чтобы заставить МакКайлу Лейн подчиняться малейшей её прихоти.

Оно всё ещё было живо.

Едва-едва.

Она травмировала это существо весьма точным образом, а закончив, заразила медленно действующим ядом.

Теперь лишь одно могло его спасти.

Эликсир Жизни.

---

23

Строчка из песни Disturbed — Meaning of Life.

Глава 18

Узрите меня в короне[24]

Мак

Чтобы убедиться, что моей матери нет где-то на этом отвратительном поле битвы, мы вынуждены пройти по нему. В режиме медленного Джо, как сказала бы Дэни. Тащась по нему с трудом, как сказала бы я. Просеивание разбаловало меня. Есть вещи, которые я предпочитаю не видеть, но правитель не имеет такой роскоши, так что я заставляю себя осматривать фейри, мимо которых мы проходим. Никакие существа не заслуживают той жестокости, которую они обрушили друг на друга. Я загнана в тупик, не в состоянии понять, что могло подтолкнуть их к такому.

Как только мы проходим мимо последнего замороженного уродства, я просеиваю нас вверх через абсурдную тысячу ступеней, обрамлённых замысловатыми резными перилами изо льда, которые ведут к возвышающейся двери крепости.

Как и всё с фейри, замок Зимы — это раздутое, чрезмерное творение. Онемевшие и не чувствующие ничего Видимые считают, что чем крупнее и грандиознее вещь, тем лучше; отсюда и тысяча ступеней, на которые ни разу не ступала холёная ножка просеивающихся фейри из высших каст; тысяча ступеней, которые не-просеивающиеся нижние касты вынуждены преодолевать пешком — напоминание об их низшем статусе всякий раз, когда Зима призывает их сюда.

Дверь широкая, в пятьдесят раз выше нас. Не потому что фейри высокие (они лишь на несколько футов выше смертных), а потому что она крупнее и грандиознее, следовательно, лучше. Ещё больше растраченных впустую вещей. Я живу в уютном, пусть и пространственно проблематичном книжном магазине, и буду жить там до тех пор, пока имею право голоса.

По поверхности двери идёт рябь какого-то жидкого серебристого элемента, которым Зима преградила вход в свой замок. Замысловатые руны устремляются вверх по двери сотнями колонн, достигают верха и исчезают. Я осознаю, что они образуют петлю, простираясь по передней стороне, загибаясь сверху, спускаясь по задней части двери, потом достигают низа и снова поднимаются спереди, дважды защищая вход от нас. Вот во что я врезалась, когда пыталась просеяться к моей маме. Это магия, способная не впустить королеву Фейри в замок одного из её королевств.

«Умно, — бормочет Бэрронс. — Я не видел такого прежде».

Это меня беспокоит. Я ухожу внутрь, просматриваю свои файлы по охранным чарам, которые я организовала и держу в легкодоступном месте. В уединении я потратила огромное количество времени на изучение всевозможных способов защиты. Врагов у меня предостаточно, а мне нужно где-то спать.

В моих файлах нет упоминания о чарах-петлях, которые окружают объект, и нет советов, как такие чары разбить. Я подумываю попробовать заклинания наобум, начиная с моих всемогущих кровавых рун, но использовать магию наугад опасно. Если неудачно сломать руну, можно превратить её в нечто иное. Если добавить кровь не к той руне, можно превратить её в живого стража. Мои кровавые руны, некогда использовавшиеся для укрепления тюремных стен, сделали их настолько мощными, что чем сильнее Невидимые пытались сбежать, тем сильнее становились стены. Они также недавно применялись, чтобы заточить в кокон двух поразительно могущественных принцев Невидимых, действуя по тому же принципу. Чем сильнее они противились кокону, тем теснее он сплетался и тем несокрушимее становился. Если я нанесу такую руну на дверь, она наверняка укрепит барьер.

«Как она может обладать методом защиты, о котором я ничего не знаю, и который способен оградить даже от королевы Фейри? У меня есть все файлы по фейри», — говорю я Бэрронсу.

«Не совсем. Ты владеешь файлами со второй королевы и далее, и возможно, что отсутствуют целые эпохи. Первая королева умерла, не передав знания, оставив тайну их происхождения в туманах времён. Мы не знаем, передавали ли последующие королевы свою силу. Мы знаем лишь то, что время от времени они это делали».

«Всё равно, фейри регулярно пьют из Котла, сокращая свои воспоминания до более короткого отрезка времени».

Бэрронс замирает неподвижно (непростой подвиг для мужчины, чья естественная поза неподвижна как сама смерть), и я буквально вижу, как он перебирает бесчисленные вероятности, а потом подсвечивает ту, что он считает самой вероятной.

«Бл*дь», — рычит он.

«Что?» — требую я.

Тёмные глаза прищуриваются, ноздри раздуваются, пока он осматривает застывших Видимых. Я вижу, что его разум несётся на бешеных скоростях, обдумывая то, что пришло ему в голову. Он жил так долго, видел намного больше, чем я, анализировал нюансы событий, как разворачивались игры за власть после войны, и он часто улавливает суть происходящего наперёд меня. Это раздражающе и невероятно полезно.

«Видимые постепенно становились могущественнее, — наконец, бормочет он, — после того, как была пропета Песнь. Старые земные боги восстали, материя восстановилась, уникальные способности умножились. Что, если изменилось не только это? Что, если дополнительные изменения продолжались в Фейри, как и в мире смертных?»

«Что продолжало меняться в мире смертных?»

«К примеру, зеркала. Они могут отражать тебя, могут не отражать; некоторые могут даже служить ограниченными проходами. Тостеры когда-то возвращали тосты. Теперь остаётся только гадать, что ты получишь назад, если вообще что-то получишь. Унитазы должны смывать вниз, а не вверх. Человеческие законы физики становятся всё более непредсказуемыми. Фейри и смертные сливаются воедино».

Ещё одна причина, по которой мне нужно вновь поднять стены между мирами. Тостеры не отдают тосты, а унитазы смывают не в том направлении? Что ещё я упустила? «К чему ты ведёшь?» — практически рычу я. Мне не нужно ещё больше проблем. Возрождённая сила Видимых — достаточная проблема.

«Что, если Песнь начала обращать вспять и восстанавливать и другие вещи?»

«Например?» — в этот раз я рычу, потому что начинаю видеть, к чему он ведёт, и мне это ни капельки не нравится. Это подразумевает, что преимущество долгой памяти принадлежит вовсе не мне, а им. «Нет», — настаиваю я.

«Отрицать эмоциями то, что утверждает рассудок — нелогично. Что, если Песнь восстановила их воспоминания? Моя теория объясняет чары, с которыми ты столкнулась ранее, и эти тоже».

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на поле битвы. Что надёжнее обратит фейри друг против друга, если не внезапное воспоминание о бесчисленных распрях? Если давно забытые войны из забытых времён вдруг стали свежи в их головах? Пусть они обладают лишь поверхностными эмоциями, фейри надолго затаивают обиды. Колоссальное эго требует колоссальной расплаты.

Одновременно с Бэрронсом я чувствую искажение пространства, просеянного через чьи-то руки. Из далёкого портала открывается проход в Фейри.

Мы оба стремительно разворачиваемся лицом к незваному гостю.

Но никого не появляется.

Открывается проём размером с прорезь в почтовом ящике.

Листок бумаги колыхается, падая на землю, и проём закрывается.

«Я не стану приходить в Светлый Двор.

Фейри нападают всякий раз, когда я это делаю.

Дэни исчезла. Джек тоже пропал.

Оба похищены из Честера.

Риодан говорит вам тащить свои задницы в мир смертных.

Кристиан».

Я резко вдыхаю, запрокидываю голову и смотрю на замок, чувствуя, как кровь леденеет в моих венах.

«Мак», — предостерегающе произносит Бэрронс.

Я его игнорирую. Они уже похитили мою маму. Теперь они похитили моего отца и Дэни? Тех трёх людей, которые значат для меня целый мир, которые добры и сильны, храбры и хороши, решительны и ценны, каждый день стремятся сделать мир лучше.

Мир нуждается в них.

Но он не нуждается в гадких мелочных фейри.

Во мне нарастает цунами, сотворённое из неукротимой ярости. Может, мне и недостаёт знаний об ушедших временах, но я — единственный сосуд Истинной Магии. Пришло время посмотреть, на что она способна.

Ярость помогает мне стать сосредоточенной, как лазер. В этом отношении ярость изумительна. Она уничтожает препятствия, обходит стены, нацеливается на врагов как ничто иное.

Она думает, что защитилась от меня чарами?

Я разнесу её бл*дскую дверь в щепки. Разрушу её замок. Разорву её саму в клочья.

Видимые, может, и вернули свои воспоминания, но эмоции — моё преимущество. С которым они никогда не смогут тягаться.

Налетает арктический ветер, кружащий вокруг меня, атакующий дверь, проносящийся по обе стороны от замка, завихряющийся всё выше и выше, поднимающий в воздух снег и блестящие осколки льда, когда моя ярость изменяет климат.

Бэрронс хватает меня за плечи и с силой трясёт. «Ты чёртова идиотка, если ты неправильно применишь силу, ты убьёшь и их тоже. Я чувствую, что нарастает в тебе. Ты думаешь, что эта сила нацелена, но это не так. Ты думаешь, что это свет, но это не так. Тёмная магия намного опаснее, и ты не знаешь, как её контролировать. На обучение этому требуются десятки лет».

«Истинная Магия — не тёмная, — яростно отвечаю ему я. — Пусть она и способна на великое разрушение, она произрастает из нежного и доброго источника».

«Хрень собачья. Я чувствую то, что в вас, и в нём нет ничего светлого. Я знаю тёмную сторону. Я там живу, мать вашу. Эмоция придаёт форму силе. За ужасающую силу приходится платить ужасающую цену. Заткнитесь нах*й и возьмите свои чёртовы эмоции под контроль, мисс Лейн».

Слишком поздно.

Я не могу.

Я пригласила силу.

Она здесь.

И она должна куда-то уйти. Но он прав. Я не осмеливаюсь нацелить её на замок, потому что если мама, папа и Дэни там, это разрушит и их тоже. Я должна научиться управлять этой силой с точностью… и быстро.

В данный момент я должна её выпустить, иначе она разорвёт меня по швам, и вот этому уж точно не бывать.

Я резко разворачиваюсь к десяткам тысяч замёрзших статуй во дворе, и как раз когда я думаю, что сила может разорвать меня на куски, она вырывается из меня колоссальным, морозным, смертоносным ветром, который проносится над двором как ледяной сирокко. В то же мгновение, когда он покидает моё тело, я падаю на землю, лишившись костей, лишившись мышц, сухожилий и связок, во второй раз за день обездвиженная и уязвимая. Мне надо разобраться с этим и исправить как можно быстрее. Я не буду лежать на земле как сломанная тряпичная кукла.

Стиснув зубы, я приподнимаю голову на несколько скудных дюймов, чтобы всмотреться сквозь бритвенно-острый буран, бушующий над землёй, пока цвет уходит с кожи фейри.

Обездвиженные фейри превращаются в алебастровый лёд, затем разлетаются на серебристые осколки, дождём осыпаясь на землю и мерцая на снегу миллиардами крошечных бриллиантов.

Мои губы изгибаются.

Весь двор играючи уничтожен. Одной лишь мыслью.

Моей мыслью.

Я роняю голову обратно на снег и лежу, дрожа, ожидая, когда вернутся мои кости, и щурюсь.

Она наблюдает со мной с вершины замка? Видела ли она то, что я сейчас сделала? Понимает ли она, что я королева, а она тысячу раз дура, если думает, будто когда-либо сумеет хоть что-то у меня отнять?

Надо мной свинцовое небо темнеет, и ночь застилает день, когда глубокая, беззвёздная чернота завладевает королевством. Высоко вверху, в этой черноте, грохочет гром, и температура болезненно опускается. Я заледеневаю на месте.

Я этого не делала. Это сделала сука-принцесса. Как она смеет? После того, чему она стала свидетельницей? Я встряхиваюсь и разбиваю лёд. Тихонько рассмеявшись, я прогоняю её тьму и восстанавливаю день. Всё на мгновение спотыкается; я чувствую, как она пытается перехватить контроль.

Она терпит неудачу. Я снова смеюсь. Может, она и выудила парочку забытых охранных чар, но она не может со мной тягаться.

Бэрронс и пальцем не шевелит, чтобы помочь мне подняться.

Он взбешён.

Он это переживёт.

«Ты можешь восстановить Видимых обратно?» — спрашивает он наконец.

Сделав невероятное усилие, я поворачиваю голову на бок и смотрю на него взглядом острым, как ножи, и застывшим, как зима. «С чего бы мне это делать?»

* * *

Я прислоняюсь к краю унитаза (я даже не пытаюсь смывать, потому что, зная мою удачу, я получу водяной фонтан) и провожу дрожащей рукой по рту.

Я чувствую себя так, точно выблевала каждый кусочек пищи, который когда-либо съела за всю свою жизнь.

Не по количеству, а по качеству. Меня рвало целый час. Это уже не сухие рвотные позывы. Не осталось даже лёгкой струйки желчи, но мой желудок продолжает извергаться, а тело содрогается.

Бэрронс сидит со мной на полу уборной в «Книгах и сувенирах Бэрронса», прислоняясь спиной к дверному косяку, вытянув длинные ноги, скрестив руки на груди. Его глаза полностью чёрные.

Нет белков. Нет даже кровавого проблеска. Чистый обсидиан.

Он молча наблюдал за мной с тех пор, как мы просеялись обратно в книжный магазин. Он не сказал ни слова.

Я знаю, почему.

Он не может находиться вблизи той силы, которую я призвала, так, чтобы она не влияла и на него тоже.

Это делает его обузой.

Подождите… что?

Это я обуза.

Я начинаю тихонько плакать.

Моё тело ощущается больным, отравленным, потому что я добровольно призвала то, что для меня является проклятием. Я пригласила это. Я позволила этому течь через меня и стала единой с этим.

Это очень сильно отличается от одержимости Синсар Дабх. Тогда была разумная, голодная чернота, которая плела замыслы и планировала, извращала и искушала, компрометировала и манипулировала, захватывала контроль надо мной и принуждала меня, пока я наконец-то не разобралась, как этому противиться.

Но сегодня это всё я.

Мой выбор.

Моя ярость. Мой страх. Мои несдержанные эмоции.

Я добровольно призвала разрушительную силу. В ней не было доброты. Лишь жестокость. Я стремилась к мести в самой примитивной форме. Я разрушила десятки тысяч существ. Одной лишь мыслью. То, что ранее окрыляло меня, теперь повергает в ужас.

Я снова содрогаюсь в рвотных позывах и плачу ещё сильнее. Я задыхаюсь и хнычу, моё горло горит, мой желудок в огне, а сердце превратилось в камень в груди.

Можно подумать, что из-за того, насколько моё тело превратилось в нечто весьма похожее на фейри, изменённое эликсиром Крууса, я не буду так страдать, но я страдаю.

— Это человек в тебе, — натянуто говорит Бэрронс. — Рад видеть, что какие-то маленькие клочки ещё сохранились.

Я встречаюсь с его тёмным взглядом.

На мгновение он всматривается в мои глаза, затем какой-то нюанс его лица смягчается, и его глаза светлеют до полночных радужек на серебре.

— С возвращением, — бесстрастно говорит он.

— Взаимно, — тихо отвечаю я. — Я сожалею.

— Поясни, — говорит он тем же бесстрастным тоном.

Он изучает мои глаза в такой манере, которая мне не нравится, и я больше никогда не хочу её видеть.

— Я потеряла контроль над собой.

— Как это ощущалось?

Я должна быть мучительно, безжалостно честна, чтобы восстановить нас. Чтобы восстановить себя.

— На мгновение это ощущалось великолепно.

Он склоняет голову набок.

— Продолжай.

— Послевкусие было холодным, ясным и триумфальным. Я чувствовала себя могущественной, как бог.

— И всё же теперь ты сидишь и блюёшь.

— Я ненавижу себя.

— Пустая трата эмоций. Попробуй ещё раз.

Я подыскиваю правильные слова. Этот момент держится на волоске.

— Цена — моя душа. Я потеряю её со временем. Самые деликатные части меня перестанут существовать, — я буду потеряна. Я даже не вспомню по-настоящему, кем я когда-то была.

— Ты не будешь блевать всегда. Чем чаще ты используешь эту силу, тем более податливой она становится. Она перестаёт вредить тебе, начинает ощущаться приятной.

— Потому что монстры не чувствуют стыда, горя или сожаления. И каждый раз, когда я использую её, она делает меня темнее.

— Да.

— Как ты это поборол? — я чувствовала, как это поднималось в нём, отвечая на мой зов. Тем не менее, он холодно и отстранённо отбросил это. Он мог бы присоединиться ко мне, подливая топливо в мой огонь.

— Ты выбираешь. Герой или злодей.

— Ты сам сказал мне, что ты не герой.

— Но и не злодей.

— А что ещё есть?

— Та, кто встаёт каждый день и изо всех сил старается соответствовать тому, во что она верит. Метит в звёзды. Иногда промазывает. Пытается вновь. Ещё усерднее. С большей решимостью защитить других и с меньшим эгоизмом.

— Я должна вновь восстановить Видимых.

— В данный момент побеспокойся о себе. Нельзя сказать, что они куда-то денутся, — он отталкивается от пола и встаёт, глядя вниз, всматриваясь в мои глаза, словно всё ещё не уверен, кто я.

Я не хочу, чтобы он когда-либо задавался вопросом, кто я. Он знает, кто я. Мне нравится, что он меня знает. Сегодня я не предала себя, я предала нас.

Должно быть, он видит в моих глазах что-то от настоящей меня, потому что протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

— Риодан и Кристиан ждут в Честере.

Я вытираю слёзы.

— Мне надо почистить зубы.

— Ты королева. Тебе надо просто подумать о том, что твой рот чистый, и всё.

— Мне надо почистить зубы, — повторяю я.

— Затем мы просеемся. Время имеет значение.

— Это всего пять минут. Давай поедем на машине. Или ещё лучше, пойдём пешком.

— Те, кого ты любишь, в опасности.

«И я тоже, — не говорю я. — И моя слабость подвергает нас куда большей опасности».

Я вижу в его глазах первый проблеск тепла, и затем понимаю кое-что. В какой-то момент, если бы я продолжила использовать тёмную силу и сделалась полностью тёмной…

«Я бы присоединился к вам в аду, — чёрные глаза полыхают кроваво-красным. — А я предпочёл бы этого не делать. Так что держитесь в бл*дских рамках, и не заставляйте меня переступать черту, мисс Лейн».

Боль раздирает меня. Он лучше последует за мной туда, куда я отправлюсь, чем станет жить без меня. Я это понимаю.

Мы связаны. Безгранично едины.

И из-за этой связи мы обязаны друг другу колоссальным долгом заботы и доброты. То, что выбирает один из нас, становится реальностью другого.

Любовь, которую я испытываю к нему, возвращает моим костям стальную грацию, а моему духу — стойкость надежды.

Именно сила любви удерживает тьму в узде. Я задаюсь вопросом, кого Бэрронс некогда любил столь сильно, что сумел продраться назад от этой тонкой тёмной линии.

Он улыбается, но улыбка не достигает его глаз. «Мы не одинаковы. Всё не так, как ты подумала».

«Тогда как?»

«Ты поймёшь. Со временем».

---

24

Строчка из песни Billie Eilish — you should see me in a crown.

Глава 19

Замёрзла изнутри без твоих прикосновений[25]

Иксай

Теперь она поистине принцесса ничего.

Королева разрушила весь её двор.

Иксай стиснула ледяной подоконник окна, пошатываясь и невидящим взглядом уставившись вниз, на разрушение её подданных, и начала пронзительно причитать.

В её груди расходилось грибовидное облако ярости и горя, разрастаясь в размере и интенсивности, и она знала, что если не сможет каким-то образом обратить или выпустить этот водоворот внутри, то разлетится на тысячи острых обломков, совсем как её двор.

Королева использовала священную Истинную Магию против своих же подданных; против вида, который она выбрала, против вида, которым ей дарована привилегия править. Иксай в ужасе смотрела, как разодранные куски фейри дождём сыплются на землю, многие разлетаются далеко за пределы стен двора. Некоторые обратились в пыль прямо там, где стояли, и даже сейчас их прах рассеивался на холодном ветру.

Затем королева и её зверь ушли. Просеялись. Даже не оглянулись.

Как будто эти частицы не были по-прежнему живы.

По-прежнему осознавали всё и страдали; клочки их сознания присутствовали в каждом оторванном атоме, навеки в сознании, навеки в агонии.

Конечно, до тех пор, пока вызванные Песнью перемены не даруют им милосердное избавление от существования, разрушив их навсегда, словно они не были некогда богами, словно они не правили вселенной когда-то.

Святотатство. Их собственная королева истребила их, превратила в существ, которые действительно посчитают смерть избавлением. Это невыносимо.

Иксай завыла ещё сильнее, но заглушаемая собственными чарами не сумела издать ни малейшего звука, лишённая даже облегчения через оплакивание, и то грибовидное облако расцвело с радиоактивной токсичностью. Она запрокинула голову, невообразимо широко раскрыв рот в крике и содрогаясь всем нутром. Ад бушевал, не имея возможности издать ни звука.

От этого у неё возникало ощущение, словно она вообще не существует.

Плохо уже то, что Дворы Осени, Лета и Весны погрузились в безумное варварство, но хотя бы тогда они были равны. Ни один из них не был чем-то меньшим, ни один из них не был жертвой.

Но если Азар и Северина узнают, что у Иксай больше не было двора, не было армии, не было ни единого придворного, которого она могла бы наказать, пытать или принудить делать то, что она скажет; что она совершенно одна в своём королевстве льда…

«Они уничтожат меня. Это вопрос времени», — прошептала она, но слова не прозвучали, лишь вылетели облачка морозного дыхания, окрашенного кровью. Она начала задыхаться, закашлялась и выплюнула смертоносно острый осколок кровавого льда, ощущая, что ещё больше таких кусков подступало к её горлу.

Эмоции в её нынешнем состоянии убивали. Она была такой разъярённой, чувствовала себя такой преданной — и во имя Д'Ану, очень, очень сильно напуганной — что не трансформировала окружение своей болью, а замораживала саму свою суть, проделывая с собой то же самое, что королева сделала с её придворными.

Через считанные мгновения она застынет полностью и взорвётся, если не возьмёт себя в руки. Она разрушала саму себя. Невообразимо, что такое вообще могло случиться.

Люди! Это всё их вина. Снова и снова они манипулировали, жульничали и использовали фейри в своих целях.

Зарычав, она разбила жёсткий лёд, покрывавший её кожу, резко развернулась к единственному присутствовавшему человеку, и подняла руку, чтобы вогнать ледяной шип в мозг существа.

Заскрежетав зубами, скрипя ими от злости, Иксай остановила себя в последнюю секунду, когда остриё находилось в считанных сантиметрах от головы.

Человек ей нужен. Окровавленное, изломанное и отравленное существо было её единственным шансом.

Чтобы убрать ледяной шип, потребовалась каждая унция её самоконтроля. Иксай убрала его медленно, дюйм за осторожным дюймом, пока остриё отступало, вращаясь вокруг своей оси. Она развернула его к себе, принимая в свою плоть, используя боль в теле, чтобы заглушить боль в груди.

Спустя несколько долгих моментов дрожи она осознала, что физическая боль в извращённой манере питала тот ядерный лёд, который угрожал взорваться в её нутре.

Впервые за своё существование Иксай намеренно попыталась призвать тепло в тело. Как её дар ледяного ветерка остудил ярость Азара и вернул ему рассудок в Роще, так теперь она нуждалась в даре тепла, чтобы растопить свой арктический шторм. Если она себя взорвёт, то множество несправедливых поступков в отношении её рода останутся неотомщёнными. Королева разрушит их всех, и фейри быстро прекратят существование, окажутся забытыми, превратятся в миф, в который никто даже не поверит.

Закрыв глаза, она принялась рисовать в своём сознании картинку дня — по-прежнему зима, но поздняя, на границе с весной — оттаивающий сад, по которому она прогуливалась под тусклым (вот гадость!) солнцем. Она сдабривала образ деталями, добавила крошечные белые подснежники, прораставшие на отталинах, песни птиц в далёком лесу, блеклые лучи едва заметной голубой сферы, согревавшей её плоть…

Она презирала жар. Она ненавидела солнце.

Лёд был непреклонным, гордым и прекрасным. Лёд сохранял свою форму, ничему не поддавался, как величественный ледник, полз, полз и полз, пока не поглощал всё на своём пути.

Но именно то, что спасло её давным-давно, теперь разрушало.

Снова и снова Иксай осмеливалась создавать образ тепла в своём сознании, и снова и снова лёд, который она так боготворила, накатывал, и видение рушилось под грузом её застывшего сердца.

Она неспособна быть чем-то другим, помимо того, чем она являлась.

Лёд. Неподатливый. Жёсткий.

Внезапно, когда она подумала, что всё потеряно, в этот самый момент краешки её сущности начали покрываться тоненькими трещинами, лёд зарокотал зловещим громом, и она ощутила на своей плоти неожиданный завиток тепла. Он был нерешительным, обдавал её слишком нежно для её потребностей, но когда она заставила себя принять это, жар обрёл уверенность, и знойный ветерок закружил вокруг её сущности, скользнул по коже, проник в нутро.

Задрожав, Иксай запрокинула голову, блаженно прикрыла глаза, полностью принимая это ощущение. Вопреки всем обстоятельствам она одержала триумф, сумела призвать жар и выживет, чтобы сразиться в грядущих днях.

«Впусти меня».

Глаза Иксай распахнулись, и она резко развернулась, осматривая комнату.

«Здесь, у окна».

Прижав руку к груди, она снова повернулась. За стеклом виднелся Азар, паривший высоко над землёй.

«Я почувствовал твоё горе и ярость и пришёл. И да, Северина попытается тебя уничтожить. Но в то же время ты ошибаешься. Я этого не сделаю. Королева поступит с моим двором точно так же, как с твоим. Мы будем стоять бок о бок. У тебя есть человек. Королева принесёт Эликсир в обмен».

«С чего бы мне доверять тебе?»

«Я только что исцелил тебя. Оттаял своим жаром».

«Нет, неправда. Я сделала это сама».

«Икс, ты не смогла бы призвать жар даже тогда, когда от этого зависит твоё существование. И ты только что это доказала».

«Никогда не называй меня так».

Но он прав, и она это понимала. Это была не она. Она слишком холодна, слишком долго была холодной. Она бы взорвалась, если бы Азар не почувствовал её боль и не пришёл. Но зачем спасать её? Такова манера правителей, всех фейри — обращаться против слабых и уничтожать их. Она была неоспоримо слабой.

Принцесса ничего.

«Пока что будь консорт-принцессой двора Осени. Я призову силу своего двора на твою сторону. Мы заберём Эликсир и восстановим наши королевства».

Иксай всмотрелась в глубокий янтарь его взгляда. «С чего бы тебе делать это?»

«Когда-то, — медленно произнёс он, — мы были любовниками».

Она вздрогнула. Она помнила то время, испытала изумление и ужас, обнаружив тот период, примостившийся среди её воспоминаний. Она также вспомнила те множество раз, когда Северина пытала её, пользуясь тем, что Иксай был ослаблена наказанием королевы. «Воспоминания, уйдите», — хотелось закричать ей.

Она также вспомнила, что случилось в конце.

Лёд был непобедимым. Лёд был умиротворением.

«Когда-то я всерьёз произносил те комплименты, которыми одарял тебя. Когда-то, — с нажимом произнёс Азар, — я любил тебя».

Иксай дёрнулась, словно его слова вонзили нож в её грудь. Она презирала эмоции и всё, что они с ней творили. Они делали её слабой, уязвимой, глупой, и всегда приводили к предательству.

«Ты помнишь. Скажи это, Иксай».

Никогда. Она скорее взорвёт себя, чем признается, что когда-то тоже любила его.

Любовь — это величайшая слабость из всех.

«Ты мне не нужен», — прорычала она.

«У тебя нет никого, Икс».

«У меня есть человек. И если ты попытаешься забрать его или мой замок, я уничтожу тебя. Ты никогда не был моей ровней».

Азар вздохнул, послав вокруг неё очередной тёплый ветерок, который ласково задержался на её ледяных изгибах. «Я буду в Роще, когда ты образумишься. Мы вместе призовём лжекоролеву».

Он исчез.

---

25

Строчка из песни Evanescence — Bring Me to Life.

Глава 20

Хэй, хэй, вся банда здесь[26]

Мак

Ревемаль-стрит, 939.

Ирония не ускользает от моего внимания. На французском rêve значит «сон», а mal значит «плохой». Как, должно быть, Риодан повеселился тысячелетия назад, устраивая базовый лагерь на улице с названием Кошмар. Я бы не удивилась, узнав, что он сам повесил изначальную табличку.

Риодан не просто заново отстроил наземную часть Честера. В нижней части тоже сделали ремонт. Вход в подземный куб уже не располагается за двумя массивными дверьми-люками, за которыми следуют две чрезвычайно неудобные для спуска лестницы. Теперь элегантная (пусть и немного обвешанная теми липкими паутинами, которые в последнее время висят везде) лестница цвета слоновой кости спускается к роскошному современному фойе, со вкусом отделанному в цветах слоновой кости и угля. Пол из чёрного мрамора, отполированный до состояния обсидианового зеркала, подводит к чёрным матовым дверям с панелями из кованого железа, которые изгибаются замысловатыми дизайнами и ведут к дюжинам уникальных подклубов за ними.

Прошлое омывает меня волнами, пока я стою во внутреннем фойе и смотрю поверх балюстрады на поразительно оживлённые клубы (хотя это больше не должно меня удивлять; вечеринка в Честере в наихудшие времена не только продолжается, но и достигает особенных размахов). Я помню, что впервые обнаружив клуб, я была слишком наивной, чтобы понять необходимость держать друзей близко, а врагов ещё ближе.

Вон там я болтала с Парнем с Мечтательными Глазами, который обслуживал бар, пока Фир Дорча зловеще притаился на соседнем стуле со мной; там, левее, я сама стояла за барной стойкой и смешивала напитки в период сокрушительной нерешительности; а там, наверху, я разбила стеклянный пол офиса Риодана, пока находилась под контролем Синсар Дабх.

Хотя в этих стенах случились одни из худших моментов моей жизни, Честер — часть меня. Мой дом стал совокупностью многих мест: «Книги и сувениры Бэрронса» — это моя спальня, Честер — моя гостиная, дом моих родителей в Дублине — это моя кухня, водонапорная башня с видом на город, вместе с Дэни рядом — это моя любимая кофейня. Аббатство Арлингтон — это моя библиотека. А где-то там, в нескольких милях к югу от коттеджа Наны О'Рейли у моря, могила одного из моих предков, Патроны О'Коннор — это моя часовня. Я бы хотела когда-нибудь зажечь там свечу и произнести молитву. Будем надеяться, что к тому времени, когда я это сделаю, я не предам всю свою родословную.

Мы с Бэрронсом торопливо проходим через забитые людьми танцполы и бары, вверх по широкой лестнице из хрома и стекла, которая ведёт к офису Риодана.

— Ты не просеялась? — рычит Риодан в то же мгновение, когда дверь с шипением открывается. Он сидит за столом в тускло освещённом офисе, кабинет погружен в тени. Лор стоит позади него со скрещёнными руками. Кристиан слева — колоссальный, тёмный, крылатый силуэт на фоне подсвеченной стеклянной стены. — Ты просеялась, чтобы повидаться с отцом, но теперь ты, бл*дь, не торопишься. Дэни пропала.

— И мой отец тоже, — рычу я в ответ. — И они оба находились на твоём попечении, под твоим присмотром, под защитой твоих чар.

Пару секунд мы сверлим друг друга гневными взглядами, затем Риодан слегка улыбается.

— Рад вновь видеть тебя, Мак.

Я одаряю его ответной улыбкой.

— Взаимно, — я склоняю голову, глядя на Лора и не будучи уверенной, как меня примут. При нашей последней встрече я использовала силу королевы, чтобы призвать пулемёт, и убила его.

— Мак.

— Между нами всё хорошо?

Он сверкает улыбкой, которая не доходит до его глаз.

— Начал всерьёз сомневаться в тебе. Цыпочкам меня вечно не хватает.

— Я имею в виду, после того…

— Да, — натянуто перебивает он меня. — Всё хорошо.

Призрак Джо стоит между нами. Он одаряет меня долгим взглядом и говорит в моём сознании так, как это делает Девятка. «Ты не говорила, что сожалеешь».

«А ты не говорил, что прощаешь меня», — отвечаю я.

Но он знает, что я сожалею.

А я знаю, что он простит.

Кристиану я говорю:

— Ты снова в облике принца.

— Злость усложняет поддержание облика горца. Они похитили Дэни. Возможно, я некоторое время побуду принцем.

— Похоже, фейри восстановили свои воспоминания, — Бэрронс минует любезности и переходит прямиком к делу. — Вот почему они сумели просеяться через твои чары, — говорит он Риодану. — Давно забытые силы вновь раскрыты. Это уже не то поле игры, которое мы знали тысячелетиями. Мы понятия не имеем, на что они способны.

«Не совсем верно», — думаю я. Один двор больше ни на что не способен. Я об этом позаботилась.

— Ты уверен? — спрашивает Риодан.

— Настолько уверен, насколько это возможно, не получив прямого подтверждения от фейри.

Что для Бэрронса значит 99,9 %, и я согласилась. Эта теория наилучшим образом объясняла аномалии, с которыми мы столкнулись.

— Сколько именно воспоминаний, за какой период?

Бэрронс мрачно отвечает:

— Вполне возможно, что абсолютно все.

Кристиан разражается долгой чередой ругательств. Я чувствую то же самое. У нас всегда было преимущество: Бэрронс и Риодан умели держать всех фейри на расстоянии с помощью своей тёмной магии. Теперь мы стали лёгкими мишенями, и Видимые могут найти нас в любое время, в любом месте.

— Зачем похищать Дэни и Джека? Чего они добиваются? — говорит Кристиан.

— И мою мать тоже, — натянуто добавляю я.

— Твоя мать в порядке, — сообщает Риодан. — По крайней мере, была, когда я в последний раз проверял её.

— Что? — тупо переспрашиваю я.

— Её никто не похищал. Она въехала на машине в один из тех дрейфующих кусков Фейри, которые сложно увидеть.

— МЭВ. Межпространственные Эльфийские Впадины, — бормочу я. Песнь Созидания уничтожила чёрные дыры и излечила Землю, но ничего не сделала с местами, где Фейри и мир смертных врезались друг в друга на Хэллоуин, создав искажённые кармашки реальности, которые почти невозможно заметить. Как только я разберусь, как использовать Песнь, чтобы поднять стены обратно и вновь разделить миры, МЭВ предположительно исчезнут.

Лор говорит:

— Она развернулась, но не смогла найти выход. Ей потребовалось два дня, чтобы вернуться.

— Два дня? — меня привела в ужас мысль, что моя мама одна потерялась в Фейри на такой долгий срок, но я также понимала, что ей повезло вообще выжить, в зависимости от того, в какой фрагмент она угодила. Там существуют огненные циклоны, ледяные торнадо, кусочки подводных миров. Облегчение затопляет меня. Мама в порядке, Видимые её не похищали. — Я думала, вы привязали их все, — Девятка использовала свои искусства, чтобы привязать МЭВ к постоянным местам, а ши-видящие выпустили карты (я прихватила парочку для моих родителей), давая людям знать, где находятся эти места, и как их избегать.

— Эта дрейфовала. Мы думаем, что древние боги вновь высвобождают их. Делают что-то, отчего они становятся более быстрыми, и от них сложнее увернуться, — говорит Риодан.

— Зачем им это? — спрашивает Кристиан.

Риодан пожимает плечами.

— Приумножают хаос.

— Где мама сейчас? Здесь? — мой голос повышается, руки сжимаются в кулаки. — Скажи мне, что она не здесь. Ты явно никого здесь не можешь защитить.

— Осторожнее, — тихо произносит Риодан. — За эти слова я дал Кристиану драку, на которую он напрашивался. С радостью дам и тебе то же самое.

— Ты тоже этого хотел, — рычит Кристиан. — Я просто пошёл навстречу.

— Ты и пальцем её не тронешь, — говорит Бэрронс так же тихо.

— Рейни не в Честере, — отвечает мне Риодан. — Я не знаю, где она в данный момент, и предпочту, чтобы так оставалось и дальше. Фейд, Кастео и Даку охраняют её. Они не отойдут от неё ни на секунду. Они не будут отдыхать. Они не будут есть. Они её сберегут.

Я моргаю. Моя мать с тремя из Девятки. Должно быть, для неё это не менее странно, чем застрять в одной из МЭВ.

— Она наверняка готовит для этих везучих ублюдков, — ворчит Лор. — Эта женщина печёт неповторимые кукурузные лепёшки.

— Как ты можешь говорить о еде в такое время? — возмущаюсь я.

Лор пожимает плечами.

— Мужчине нужно питаться.

— Я знаю, чем питаются мужчины вроде тебя, и это отнюдь не кукурузные лепёшки.

— Никто же не наезжает на тебя из-за твоих пищевых пристрастий, дорогуша. Всю Джо из зубов выковыряла?

— Надо ли мне напомнить тебе о другом времени, другом месте, Костелом? — бормочет Бэрронс с шёлковой угрозой.

— Дэни. Пропала, — ровно произносит Риодан.

— И. Мой. Отец. Тоже, — отвечаю я таким же ровным тоном. — Разве Дэни не может воспользоваться твоей версией ЕТУ? Заклинанием, которое перенесёт тебя к ней, где бы она ни была, даже в Фейри? — к сожалению, это также выведет из строя Бэрронса, поскольку он связан с этим заклинанием и будет призван в то же место, чтобы убить Риодана и вытащить Дэни.

— Её похитили голой из нашей кровати. Без меча, без телефона. Татуировка исчезает, когда она превращается. Я перестал наносить её.

Проклятье.

После ещё одного мгновения тишины Кристиан говорит:

— Ваше время в Фейри заняло четыре дня по смертному времени. Заметили что-то странное, когда вошли в Честер?

— Да. Здесь ни единого фейри, — говорю я. — Погодите-ка, — добавляю я, хмурясь. — Мы отсутствовали всего четыре дня? — я бросаю взгляд на Бэрронса. — Разве не должно было пройти больше времени, учитывая то, как долго мы пробыли в Фейри? — полдня как-то раз стоили мне месяца.

Кристиан говорит:

— Последние несколько лет до меня доходили слухи, что с тех пор, как ты пропела Песнь Созидания, ход времени в Фейри начал изменяться, сначала незначительно, потом всё сильнее. Похоже, что древняя мелодия посчитала изъяном временное несоответствие между нашими мирами, когда их не разделяют стены, и исправляла это, подстраивая миры друг под друга.

Изумительно. И хорошо. Я всецело согласна с мнением Песни.

— В Дублине не осталось ни единого фейри, — продолжает Риодан. — Согласно моим источникам, во всём мире смертных не осталось ни единого фейри, и это меня тревожит. Их хлебом не корми, дай поохотиться на людей. И тем не менее, все они исчезли, чёрт возьми.

— Это может означать только одно. Они готовятся к войне, — говорит Кристиан.

— Зимний Двор уже воевал. С самим собой, — сообщаю я и быстро пересказываю то, что мы с Бэрронсом обнаружили в ледяном королевстве, опуская те действия, которые я предприняла, когда прибыло послание Кристиана.

— Ещё одна причина, по которой вы считаете, что их воспоминания вернулись, — говорит Риодан. — Я склонен согласиться.

— Позвольте уточнить, что я всё правильно понял, — произносит Лор, широко улыбаясь. — Песнь восстанавливает их способности и воспоминания, и что они делают? Отправляются воевать друг с другом из-за древних распрей. Чёрт, я в восторге от этого дерьма.

— Вероятно, что принцесса была на поле битвы в неузнаваемом состоянии, — говорит Бэрронс.

Я качаю головой.

— Она превратила день в ночь.

— Это была не ты?

— Нет. Она была в замке. Я её чувствовала. Почему-то на неё это не произвело такого же влияния, как на остальных фейри.

— Королевская элита старше всех, у них самые долгие воспоминания, но они также самые сильные, наиболее способные контролировать свою жажду мести из-за древней резни, — говорит Бэрронс.

«Лучше бы она могла это контролировать, — мрачно думаю я. — Если она навредит моей семье…»

— Я член королевской элиты, — говорит Кристиан. — На меня это не повлияло.

— Ты молод. Ты никогда и не избавлялся от воспоминаний, — возражает Бэрронс.

— Кроме того, ты не Видимый. Ты последний из живущих Невидимых, — говорю я.

— Я предпочитаю считать себя единственным в своём роде и не относящимся ни к какому двору, — отвечает Кристиан. — Логично будет заключить, что происходящее в Зимнем королевстве происходит и везде в Фейри. Они все исчезли потому, что слишком заняты попытками убить друг друга, — он смеётся. — Лор прав. Ну не идеально ли, чёрт возьми? Христос, я бы сам организовал гражданскую войну, если бы подумал, что такое возможно.

— Это не смешно, — говорю я. — Вы не видели, что они делают друг с другом. Это ужасно.

— Если это означает, что эти у*бки не путаются у нас под ногами, дорогуша, то не похер ли? — спрашивает Лор. — Кроме того, если это правда, то тебе остаётся приструнить лишь кучку королевской знати.

— Или довести и их тоже, чтобы они пытались убить друг друга, как остальные, — Кристиан снова смеётся. — Мак, это идеально. Проблема решена. Пусть они дерутся друг с другом, пока ты не разберёшься, как использовать Песнь, чтобы навеки запечатать их.

— Бешеных и обезумевших, совсем как Невидимых? — требую я. — Я пытаюсь не повторять ошибок, которые были допущены в прошлом.

— Хочешь сказать, по-твоему, Невидимых не надо было запирать? — переспрашивает Кристиан. — Они убили миллиарды людей в ночь, когда вырвались на свободу.

Я вздыхаю.

— Если бы их изначально не заточили, у них мог бы быть шанс. Обстоятельства с самого начала были против них. Ошибки совершались с того самого момента, как король их создал.

— Поверить не могу, что ты защищаешь Невидимых, — говорит Кристиан.

— Не защищаю. Просто говорю, что в этом мире нет чёрного или белого. Всё в нём, и каждый из нас тоже — это оттенки серого. И ты сам Невидимый.

— Уравновешенный моей человечностью. Сильно, значительно уравновешенный. Серый отчаянно стремится к белому.

— Дело не в Невидимых, — я пытаюсь вернуть разговор обратно в нужное русло. — Они погибли. Дело в Видимых…

— Которые набросились друг на друга из-за древних распрей. Бл*дские идиоты. Пускай воюют. Двигаемся дальше, — рычит Лор.

— Я готова обсудить условия моей свободы, — голая не-Мак появляется посреди офиса, обнажённая и сияющая.

На мгновение все замирают, затем:

— Какого хера? — взрывается Лор. — У тебя появился двойник, Мак.

— Это фейри, — рычит Риодан. — Очередная бл*дская херова фейри просеялась через мои бл*дские херовы чары. Какого бл*дского хера.

— Кристиан, убери её отсюда, — рявкаю я. — Сейчас не время и не место.

— Я её сюда не приводил, — библиотекарю он говорит: — Ты выбрала именно этот момент, чтобы появиться? Прошло несколько дней с тех пор, как ты залезла в ту бутылку. После этого я не слышал от тебя ни слова.

— Я обдумывала свои варианты.

— Ну так иди и пообдумывай ещё.

— Я вполне закончила.

— Как ты вообще нашла меня здесь?

— Я запечатлелась на тебе, — говорит голая не-Мак. — Я могу найти тебя где угодно.

— Это чертовски жутко, — рычит Кристиан.

— Я готова быть свободной, — бодро говорит она. — Давай обсудим.

— Кто она такая, чёрт возьми, почему она выглядит как Мак, и почему, бл*дь, она голая? — произносит Бэрронс опасно мягким тоном.

— Она библиотекарь библиотеки короля Невидимых, — поспешно отвечаю я. — Я забыла рассказать тебе про неё, — Лору я говорю: — Прекрати так пялиться на неё. Кристиан, одень её. И скажи впредь оставаться в одежде.

Библиотекарь быстро облачается в простое короткое платье из почти прозрачной ткани.

— Я приношу свои извинения, — говорит библиотекарь. — Мне сложно привыкнуть навешивать на себя ткань. Я постараюсь запомнить, — её лицо омрачается, и она пылко заявляет Кристиану: — Впредь я буду помнить, обещаю.

— Ты вернёшься в свою бутылку, — рычит Кристиан.

Библиотекарь бледнеет.

— Ты сказал, что я могу быть свободна.

— Ты сказал ей такое? — с неверием восклицаю я. — С ума сошёл? Я приказала тебе закупорить её.

— Всё сложно. Она пришла в мою постель и, ну… это долгая история.

— Не такая уж долгая, — говорит библиотекарь, закатывая глаза. — Определённо не то, чего я ожидала. Всё заняло каких-то две минуты.

— Копия Мак была в твоей постели, — произносит Бэрронс с шёлковой угрозой. — Ты трахнул её.

— Нет! — ревёт Кристиан. — Как будто я пошёл бы на такое, — говорит он обороняющимся тоном.

— Ты хотел, — говорит библиотекарь. — Ты повёл себя странно только из-за того, что я похожа на неё, — она бросает взгляд на меня. — Он был чрезвычайно твёрдым, — она смотрит мимо меня на Бэрронса. — Мать честная, — бормочет она. — Ну разве ты не… кем бы ты ни был. Роскошный.

— Вот этого я совсем не хотела знать, — бормочу я. Но я знаю, я однажды видела его сама в кровати короля Невидимых размером со стадион. Я игнорирую её комментарий о Бэрронсе и то, как она на него смотрит. Это заслуженно.

— Какого чёрта здесь происходит? — спрашивает Лор. — Почему это выглядит как Мак?

Библиотекарь ощетинивается.

— Я не «это». У меня есть имя. Лирика. И я выгляжу как Мак, потому что Смерть ненавидит, когда я выгляжу как другая, которую он зовёт Дэни, — она распаляется по ходу своей речи, становясь ещё более сердитой. — И поскольку Смерть — мой новый хозяин, я вынуждена подчиняться ему, потому что, видимо, у меня всегда будет хозяин. Я понятия не имею, почему меня всегда будут заточать, порабощать и гнобить, когда ни с кем другим этого не делают, но вот оно, моё печальное существование, пожалуйста.

— Иногда она выглядит как Дэни, — повторяет Риодан ледяным тоном. — Голая. И она тоже была в твоей постели, — он переводит на Кристиана взгляд, пронзающий не хуже ножей.

— Нет, чёрт возьми, не была. И это не моя вина, — громогласно огрызается Кристиан. — Я разбил бутылку. Разбитие бутылки не равняется ответственности за утечку. Нельзя ожидать, что я буду в состоянии контролировать содержимое каждой чёртовой бутылки на свете.

— Ты ведь разбил и бутылку Кровавой Ведьмы? Сука убила Бэрронса и Риодана, — напоминает Лор.

— Это была Дэни, — раздражённо отвечает Кристиан, — и она её не разбивала, она её откупорила.

— Я же её пометила ярлыком, — с неверием произносит библиотекарь. — С чего бы вам её открывать? Да что с вами не так, люди? Читать не умеете?

Кристиан ощетинивается.

— Дэни открыла её прежде, чем я её вообще увидел. Кроме того, кто, чёрт возьми, лепит ярлыки на донышко? Надо крепить их сбоку.

— Сбоку они заслоняют мне обзор. Кроме того, ты явно даже не помнишь, в какие бутылки налил своё пиво, — раздражённо отвечает библиотекарь. — Я думала, Смерть должен быть гениален. Какие другие унижения я буду вынуждена терпеть, чтобы оставаться на свободе?

Лор начинает хохотать.

Библиотекарь изучает его несколько секунд, затем говорит:

— Смерть не даёт мне секса. Может, это сделаешь ты?

Лор мгновенно перестаёт смеяться.

— Спал я с одной из ваших чокнутых фейри. Не бывать этому, детка.

Библиотекарь фыркает и поворачивается обратно к Кристиану.

Я решаю, что должно быть выжила из ума, потому что меня действительно оскорбляет то, что Лор отверг библиотекаря. Сваливать всех людей в отверженную категорию просто из-за одного неудачного опыта — это совершенно нечестно.

Я дрейфую внутрь себя, открываю свои чувства, деликатно ощупывая Лирику. Что она такое? Откуда она взялась? Почему она в настоящее время разумна, тогда как остальные фейри слетели с катушек?

— Ты никогда не пила из Котла, не так ли?

Она резко разворачивается ко мне.

— Прекрати это!

Интересно. Она чувствует, как я ощупываю её со всех сторон, пытаясь выудить её секреты. Несмотря на все внешние сдерживающие факторы, она могущественна. Я задаюсь вопросом, вдруг её посадили в бутылку по этой самой причине.

Я продолжаю легонько изучать её суть. Необъяснимым образом в моём сознании всплывает Круус. Возможно, потому что я в настоящий момент хочу, чтобы он оказался жив и мог бы либо возглавить фейри, либо научить меня вещам, которых я не знаю.

Её глаза широко раскрываются; она выглядит ошарашенной и выпаливает:

— Ты знаешь моего отца? — затем она зажимает ладонью рот, выглядя потрясённой и ужаснувшейся.

Я прищуриваюсь.

— Круус был твоим отцом?

Она притихает на долгие несколько секунд, сощурившись и словно лихорадочно думая; её выражение сменяется со страха на злость и обратно. Наконец, она рьяно качает головой, словно завершив спор с самой собой и отвечает:

— Он так говорит.

— Говорит, — выразительно подчёркивает Бэрронс.

Настоящее время. Не прошедшее.

— Он выпускал… выпускает тебя? — настаиваю я.

Она опять погружается в хмурое молчание, затем отвечает:

— Мне запрещается о нём говорить.

— Ты только что это сделала.

— Ты застала меня врасплох, и я просто выпалила. Пока ты изучала мой разум, в твоём сознании сформировался образ.

Она подсмотрела образ в сознании Верховной Королевы. Бэрронс бросает на меня предостерегающий взгляд. «Подними свои ментальные барьеры, — беззвучно рычит он. — Немедленно».

Я укрепляю свой разум против неё.

— Когда ты видела его в последний раз? — спрашиваю я.

— Это запре…

— Отвечай на вопрос королевы, и я не засуну тебя обратно в бутылку, — перебивает её Кристиан.

Она притихает, глядя на каждого из нас, затем настороженно парирует:

— Надолго ли?

— За каждый день, в течение которого ты мне подчиняешься, я дарую тебе ещё один день, — говорит Кристиан.

Она несколько долгих секунд смотрит вдаль, затем бормочет:

— Если я ослушаюсь, мой отец сделает со мной куда более ужасные вещи, чем ты. Если он узнает, что я сказала вам, что он породил меня… — она умолкает, шумно сглотнув. — Вы не должны ему говорить.

Мне не нужен детектор лжи Кристиана, чтобы подтвердить, что она боится Крууса, хоть отец он ей, хоть нет. Я награждаю Кристиана жёстким взглядом, и он правильно интерпретирует мой посыл.

— Я встану между тобой и Круусом, если он попытается тебе навредить.

Библиотекарь бросает на него взгляд, её глаза широко раскрываются, а лицо освещается как маленькое солнышко.

— Ты защитишь меня? Не позволишь ему наказать меня?

Я награждаю Кристиана ещё одним выразительным взглядом.

Он тяжело вздыхает и отвечает:

— В пределах моих возможностей, да…

— Твои возможности безграничны! — восклицает библиотекарь.

— …Я буду оберегать тебя и не позволю ни одному мужчине…

— Или женщине, или существу иного рода, — поспешно уточняет она.

— …наказать тебя. Я не позволю никому и ничему навредить тебе. Однако если ты предашь меня или кого-то из моих друзей, я тебе сам наврежу.

— Это формальная клятва, — говорит библиотекарь с благоговением. — Которой обменялись члены королевской элиты.

Кристиан снова вздыхает.

— Да, я знаю.

— Значит, ты теперь мой защитник. Связанный этой клятвой.

От его порывистого вздоха развеваются мои волосы, и он награждает меня сердитым взглядом.

— Да знаю я, проклятье.

Лирика поворачивается ко мне и произносит приглушённым тоном, словно она боится даже произносить эти слова в полный голос.

— Я видела своего отца сегодня.

— Правда? — уточняю я у Кристиана.

Он кивает.

Чтобы быть абсолютно уверенной, что мы поняли друг друга правильно до последнего грёбаного слова, я произношу:

— Ты видела Крууса сегодня. Очень даже живым и во плоти.

Снова раздражаясь (я начинаю думать, что это естественное состояние Лирики), она рявкает:

— Какое слово тебе не понятно?

— Повтори это для меня, — холодно приказываю я.

Закатив глаза, она произносит:

— Я видела Крууса сегодня. Очень даже живым и во плоти.

---

26

Строчка из песни Hail, Hail, the Gang's All Here.

Часть II

Мы редко достигаем превосходного ясного осознания нашим интеллектом того поворотного момента времени; момента, на который мы можем взглянуть из далёкой точки в будущем и сказать: если бы не А, то не было бы Б.

Например, если бы моя машина не сломалась той ночью, я бы никогда не встретила своего мужа, следовательно, наши трое детей никогда бы не родились. Или если бы я не провалила экзамен по адвокатуре, я никогда бы не воплотила свою мечту стать концертирующим пианистом. Или если бы я не решила, что при таком ПМС ни за что не могу лечь спать, не поев мороженого, и не рванула бы в продуктовый магазин поздно ночью, меня бы не ограбили, не пырнули ножом и не наградили бы ПТСР[27].

Вот такие моменты.

Думаю, мы ощущаем их до мозга костей, когда они происходят.

Это могут быть неожиданные мурашки на шее сзади, или внезапное внутреннее изменение давления в черепе, сопровождаемое мимолётным головокружением; возможно, всего лишь сбивающее с толку ощущение дурного предчувствия и ужаса.

Думаю, в нашем подсознании происходит намного больше, чем мы знаем, но поскольку нами руководит отчаянная потребность воспринимать жизнь как нечто управляемое, рациональное и поддающееся нашему контролю, мы отвергаем те необъяснимые предупреждения, заставляющие нас останавливаться как вкопанных (безо всякой причины, которую может объяснить наш мозг — и ведь мозг всегда выигрывает этот спор, не так ли?) и вызывающие глубинную тревогу из-за того, что мы собираемся сделать дальше.

Вы должны прислушиваться к таким моментам.

Вы должны уделять им пристальное внимание.

Если двери лифта открываются, и вы ощущаете внезапные мистические мурашки при виде «совершенно нормального» мужчины, не заходите в кабину. Не позволяйте хорошим манерам заглушить атавистическую мудрость вашего зверя. Уходите. Пойдите по лестницам. Окружите себя другими людьми как можно быстрее.

Бегите, когда ваша кровь говорит вам бежать.

Из дневников МакКайлы Лейн-О'Коннор,

Верховной Королевы Фейри

---

27

ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство.

КРОВАВЫЙ СОН

Снова и снова[28]

Именно из-за тумана я теряюсь.

Туман в Дублине не похож ни на что из того, с чем я сталкивалась. Он кажется почти разумным существом, которое намеренно отыскивает самые тёмные и самые пугающие уголки, чтобы проникнуть в них и окутать, и имеет возможность превратить даже самый знакомый пейзаж в нечто зловещее и злобное.

Отвлёкшись на внутренние муки, я думаю, что направляюсь прямиком к Кларин Хаус, вслепую пропахивая квартал за кварталом, но в следующее мгновение оказываюсь в редеющей толпе в неопознанной части города. Боже милостивый, я нахожусь в Дублине меньше двадцати четырёх часов, и я уже потерялась.

Внезапно я оказываюсь одной из трёх человек на неестественно тихой, укрытой туманом улочке, которая позволяет лишь редкими проблесками видеть моё непосредственное окружение. Дымка окутывает меня, змеится завитками, врывается густыми волнами, кружит возле моих лодыжек и влажно льнёт к лицу.

Я понятия не имею, как далеко ушла. К этому моменту я могу находиться в нескольких милях от своего временного жилья.

Поклявшись никогда больше не нестись по незнакомым улицам вслепую, я принимаю быстрое решение последовать за одним из пешеходов; они непременно выведут меня обратно к Темпл-бар Дистрикту.

Застегнув куртку от лёгкого моросящего дождя, я выбираю того, что поближе — женщину лет пятидесяти в бежевом дождевике с синим клетчатым шарфом. Я подхожу ближе, беспокоясь, что потеряю её.

Через два квартала она прижимает сумочку к боку и бросает нервные взгляды через плечо. Мне требуется несколько минут, чтобы понять, кого она боится: меня.

Я запоздало вспоминаю то, что читала в путеводителе о преступности в городе, пока летела из Джорджии в Дублин два дня назад. Молодые люди обоих полов с невинной внешностью ответственны за многие преступления.

Я пытаюсь её успокоить:

— Я потерялась, — кричу я. — Я пытаюсь вернуться в свой отель. Пожалуйста, вы можете мне помочь?

— Прекратите следовать за мной. Не подходите, — кричит она, ускоряя шаги, отчего полы её плаща-дождевика начинают хлопать.

— Ладно, я останусь тут, — я останавливаюсь на месте. Мне меньше всего хочется спугнуть её; другой пешеход скрылся, так что она мне нужна. Туман с каждой секундой становится более плотным и угрожающим, и я нахожусь в чужой стране, не имея ни малейшего понятия, как вернуться в единственное знакомое мне место. — Мне жаль, что я вас напугала. Можете просто показать мне в сторону Темпл-бар Дистрикта? Я ищу Кларин Хаус. Пожалуйста, я американская туристка, приехала в Ирландию буквально вчера и совсем потерялась, — говорю я с растущим отчаянием.

Не поворачиваясь и ни чуточки не сбавляя шагу, она машет рукой куда-то влево, затем скрывается за углом, оставляя меня одну в тумане.

Я вздыхаю. Значит, налево.

На ходу глядя по сторонам, я немного прибавляю шаг. Я направляюсь вглубь пришедшей в упадок индустриальной части города. Витрины, изредка имеющие жилые здания над ними, уступают место обветшалым складам по обе стороны дороги, с разбитыми окнами и просевшими дверями. Тротуар сужается до узкой дорожки и с каждым шагом всё сильнее усыпан мусором.

Я начинаю ощущать сильную тошноту — наверное, от вони канализации. Должно быть, где-то поблизости находится старая бумажная фабрика; толстая шелуха пористого желтоватого пергамента кувыркается и перекатывается по улицам. Узкие сырые переулки на входе помечены табличками-стрелками с облезшей краской, которые показывают на доки, выглядящие так, будто последняя партия товара поступала туда двадцать лет назад.

Здесь маячит рушащаяся дымовая труба, исчезающая в тумане. Там стоит пустая машина с приоткрытой дверцей. Возле дверцы лежит пара обуви и кучка одежды, словно водитель вышел, разделся и просто бросил всё это здесь, чтобы голышом прогуляться по району.

Жуть.

Здесь зловеще тихо. Единственные звуки — это мои приглушенные шаги да капанье воды, стекающей из канав в решётки канализации. Чем дальше я захожу в район разрухи, тем сильнее мне хочется убежать или хотя бы перейти на лёгкий бег трусцой, но я беспокоюсь, вдруг в этом районе есть сомнительные представители рода человеческого, и частый стук моих каблуков по брусчатке привлечёт их внимание.

Я боюсь, вдруг данная часть города настолько заброшена потому, что все предприятия съехали, когда сюда прибыли бандиты. Кто знает, что таится за этими разбитыми окнами? Кто может сказать, что скрывается за той полуоткрытой дверью?

Следующие десять минут становятся самыми ужасающими в моей жизни.

Я одна в дурном районе незнакомого города, понятия не имею, иду ли я в нужном направлении или приближаюсь к чему-то похуже.

Мне дважды кажется, что я слышу какой-то шорох в переулке, мимо которого прохожу. Дважды я проглатываю панику и отказываюсь бежать.

Невозможно не думать об Алине, о схожем месте, в котором нашли её тело — грязный тупик переулка с мутными лужами и кучками мусора. Моя сестра умерла в куче отбросов. Брошенная, как горка ненужного хлама. Я не могу отделаться от ощущения, что здесь что-то всерьёз не так, и дело не только в запустении и разрухе. Эта часть города кажется не просто пустой. Она ощущается заброшенной. Словно десять кварталов назад я должна была встретить вывеску «Оставь надежду всяк сюда входящий».

Моя тошнота становится всё сильнее, по коже ползут мурашки. Я спешно преодолеваю квартал за кварталом, стараясь двигаться в направлении налево, насколько это позволяют улицы. Сейчас ещё только время ужина, но дождь и туман превратили день в сумерки, и те немногие уцелевшие фонари начинают мигать и светиться. Ночь наступает с пугающей скоростью. Через считанные минуты в длинных тенистых промежутках между слабыми и редкими лужами света будет так темно, что хоть глаз выколи.

Я начинаю легонько бежать трусцой.

Я на грани истерики от мысли о том, чтобы потеряться в такой ужасной части города ночью, и я едва не рыдаю от облегчения, когда замечаю впереди, через несколько кварталов от меня, ярко освещённое здание, полыхающее как оазис света.

Я перехожу на настоящий бег, которому сопротивлялась.

Приближаясь, я вижу, что все окна целые, и высокое кирпичное здание выглядит безупречно, щеголяет дорогим фасадом первого этажа из тёмного вишнёвого дерева и меди. Огромные колонны обрамляют альков входа с красивой дверью из вишнёвого дерева со светильниками из нержавеющей стали и такой же притолокой. Высокие окна сбоку здания обрамлены схожими колоннами меньшего размера и ограждены замысловатыми решётками из кованого железа. Спереди припаркован седан последней модели и дорогой мотоцикл.

За этим зданием виднеются витрины с жилыми апартаментами на втором этаже. По улицам ходят люди.

Абсолютно нормальные люди ходят за покупками, заглядывают в закусочные и пабы.

Вот так запросто я вновь оказалась в приличной части города. «Слава Богу», — думаю я.

«Книги и сувениры Бэрронса» написано на яркой вывеске, которая висит перпендикулярно зданию над тротуаром, крепясь к замысловатому медному штырю, вделанному в кирпичную кладку над дверью. Табличка в старомодном зеленоватом окне сообщает «ОТКРЫТО». Это не могло быть более идеальным местом для вызова такси, даже если бы на вывеске значилось «Добро Пожаловать, Потерянные Туристы/Вызывайте Свои Такси Отсюда».

Низкий бархатный баритон плавно разносится в ночи, когда я нахожусь примерно в двадцати метрах от убежища книжного магазина.

— МакКайла.

Я резко останавливаюсь, озадачившись. Как кто-то в Дублине может знать моё имя? Я пробыла в Ирландии всего один день. Голос доносился из тёмного переулка слева от меня. Мурашки пробегают по шее, сердце начинает стучать, и я испытываю чрезвычайно тревожное дежавю. Хотя я знаю, что этого не было (я никогда даже не выезжала за пределы Штатов), у меня такое ощущение, что я бывала прямо здесь, в этом самом месте, в этот самый миг, и тогда случилось нечто, колоссально меняющее жизнь. Момент так и отдаёт кайросом — это греческое слово означает «миг возможности, ключевой момент, необходимое мгновение», кусочек хроноса (это греческое слово, обозначающее время), когда могут свершиться великие вещи.

Великое добро или великое зло.

Я стою, колеблясь. Поддаться ли мне любопытству, взглянуть налево и исследовать загадку, или поспешить вперёд, к зданию, которое пылает бастионом в ночи и манит меня на уровне, которого я не понимаю?

На моей шее висит массивное, осязаемое бремя, точно этот крошечный, как будто незначительный момент, это решение и то, как я его приму, может определить и переписать остальную часть моей жизни.

Вполне возможно, что стоящий в тени мужчина знал мою сестру, и вот откуда ему известно моё имя… искушение, которому невозможно противостоять.

— Ты хочешь узнать про Алину? — говорит он.

Я ахаю, и моё сердце начинает бешено колотиться. Я поворачиваюсь и смотрю в тень, но могу различить лишь смутные очертания высокого мужчины. Хочу ли я узнать про Алину? Я хочу узнать всё, а потом хочу прикончить её убийцу голыми руками! Он разрушил мою жизнь, жизнь моих родителей, весь мой мир, когда отнял у меня Алину!

Звякает колокольчик, дверь книжного магазина отворяется, и мой взгляд возвращается к улице.

Высокий, тёмный, мощно сложенный мужчина выходит оттуда. Я замираю неестественно неподвижно, словно каждая клеточка моего тела посвящает 100 % своего внимания ему, и это поглощает всю мою энергию, и ничего не остаётся для базовых телесных функций.

Мужчина слева от меня тихо матерится.

— МакКайла, ты должна немедленно пойти со мной! Время чрезвычайно важно.

Я не могу пошевелиться. Мои ноги приклеились к тротуару.

Другой мужчина останавливается на тротуаре, окутанный внешним освещением книжного магазина. Ему около тридцати лет, он ростом под два метра, с тёмными волосами и золотистой кожей. Черты его лица сильные, точёные. Я не могу точно определить его национальность — возможно, потомок средиземноморцев из Старого Света или басков. Он одет в элегантный тёмно-серый костюм, белоснежную накрахмаленную рубашку и галстук. Он не просто обладает мужской красотой. Это слишком мягкое слово для описания его. Он чувственный, он привлекает, источает силу и самообладание. Мужчина, который точно знает, кто он, чего он хочет, и он вальяжно войдёт в сам Ад, чтобы получить это. Он из числа тех, кто делит людей на три лагеря: на его стороне, рядом с ним или на его пути. И остаётся лишь пожалеть дурака, который встанет на его пути. Он чрезвычайно магнетический. Это одновременно влечёт и отталкивает меня.

Он смотрит по сторонам, словно что-то почувствовал, что-то ищет. У меня возникает странное ощущение, что он… не совсем человек.

Внезапно его голова резко поворачивается в мою сторону, и он всматривается в тени, глядя прямо на меня чёрными как полночь глазами. На мгновение мне кажется, будто я заметила там кровавый проблеск. Но это лишь игра дождя и отражения.

Электричество трещит в воздухе между нами.

— Он опасен, — бормочет мужчина в тени.

Я остаюсь застывшей, пронзённая весом оценивающего взгляда мужчины, как насекомое, пришпиленное к его бумаге. Я не могу отвернуться. Я не могу пошевелиться.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Затем он едва слышно бормочет:

— Ты. Ты здесь.

— Что? — шепчу я.

— Зайдёшь? — он жестом указывает на дверь.

— Откуда ты меня знаешь? — выдавливаю я.

— Долгая история.

Я очень тихо говорю в тени:

— А ты… ты откуда меня знаешь?

— Долгая история, — с тихим смешком отвечает мужчина в тени.

Я парализована нерешительностью, грузом этого момента.

— Ему принадлежит квартира, которую снимала твоя сестра, — говорит голос из тени. — Осторожнее, МакКайла. Он опасен.

Я поворачиваюсь к нему, пока он говорит.

— Покажись.

Я дрожу, когда мужчина выходит в круг слабого света. Высокий, золотистые волосы и кожа, экзотическая красота; одет в джинсы, ботинки и свитер цвета слоновой кости. Он — воплощение цивилизованности, элегантности и утончённых манер.

— Я В'Лэйн, МакКайла. Я помогу тебе с твоими поисками, отвечу на многие твои вопросы. Но мы должны уходить немедленно, пока он не… он идёт! Выбирай, МакКайла. Ты должна выбрать немедленно!

Я перевожу взгляд обратно на тёмного мужчину, который шагает ко мне, и качаю головой, словно таким образом обрету решительность.

Моё сердце оглушительно громко стучит в ушах.

Кто эти мужчины? Откуда они меня знают? Откуда им известно о моей сестре?

Как мне выбрать?

Я не знаю, что делать.

Пока мужчина из книжного магазина приближается, я колеблюсь в нерешительности. Тёмный мужчина пугает меня. Блондин кажется мне… менее опасным, и телом, и душой. Тёмный мужчина практически ничего мне не сказал, блондин предложил информацию о моей сестре. Тёмный мужчина потрясает меня таким образом, которого я не понимаю. Блондин не влияет на меня на том же первобытном уровне.

В другое время, в другом месте я бы знала — это потому, что тёмный мужчина может проложить дорогу к моему сердцу.

После этой ночи я никогда не познаю то время.

— Ты должна спешить, МакКайла, — торопит В'Лэйн. — Идём. Я расскажу тебе об Алине. Я научу тебя всему, что знаю сам. Я помогу тебе отомстить.

Где-то в этом городе живёт монстр, который жестоко убил мою сестру.

Я хочу его голову на блюде. Я хочу, чтобы он сдох и был закопан в землю. Он больше не сможет ходить по этому миру, не отнимет жизнь другой невинной, не разрушит мир другой юной девушки.

Месть. Да. Вот чего я хочу.

Я поворачиваюсь к В'Лэйну.

— Нет, — ревёт тёмный мужчина. — Ты не можешь ему доверять. Он опасен!

Поздно. Я сделала выбор.

Когда В'Лэйн протягивает руку, я принимаю её, и вместе мы исчезаем в ночи.

---

28

Строчка из песни Cyndi Lauper — Time After Time.

Глава 21

Дайте ему пару глаз с манящим блеском[29]

Мак

• Мама в безопасности.

• Папа пропал.

• Дэни пропала.

• Где Шазам/Й'Рилл? Риодан понятия не имеет. Шаз охотился, когда Дэни исчезла. Он тоже пропал? Что за существо способно поймать последнего из живущих Адских Котов/Охотника? Это немыслимо. Но если Шаз не похищен, то почему он не объявился, учитывая, что Дэни пропала?

• У Крууса есть дочь, Лирика, которая была запечатана в бутылке, по словам Кристиана, почти 3/4 миллиона лет назад. Хранительница библиотеки короля Невидимых. Богатство информации или куча мифов, под которыми мало реальных оснований? Кто её мать? Почему он поместил её в бутылку?

• Похоже, Видимые восстановили свои воспоминания. Почему они не могут просто вновь выпить из Котла?

• Если уж на то пошло, где Котёл? Он мой. Я должна знать, где находятся вещи королевы. Должна определять местоположение Котла, Камня и разных ОС.

• Я взорвала Зимний Двор. Я обеспокоена тем, что останки всё ещё живы и мучаются от боли. Надо заняться этим, но каждый раз, когда я отправляюсь в Фейри, я теряю слишком много времени в мире смертных. Отложить это ненадолго?

• Я подозреваю, что Зима похитила папу и Дэни. Но зачем? Чего она хочет? Почему она не отправила мне послание с требованием выкупа? Если она вернёт их невредимыми, я воссоздам её двор и обсужу перемирие, пока мы будем обговаривать условия соглашения относительно моего правления.

• Бэрронс прав, предположения опасны. Чары, о которые я ударилась, попытавшись просеяться, были вовсе не чарами, а непроницаемым космическим искажением МЭВ. В них или из них невозможно просеяться. Я слишком легко капитулировала перед чарами Зимы, потому что не узнала их и подумала, что именно в них я врезалась ранее. Могу ли я просеяться к папе и Дэни?

Я перестаю писать и покусываю колпачок ручки.

Пока Бэрронс и Риодан заняты укреплением охранных чар, которые защищают Честер, я со скрещёнными ногами сижу на плюшевом диване угольного цвета в зоне отдыха, которая расположена в своеобразном атриуме (очередной пример его нового декора) на том же этаже, что и офис Риодана. Я пытаюсь осмыслить происходящее, прибегнув к старой привычке: составляю список в блокноте, который стырила из офиса Риодана.

Когда я видела Бэрронса в последний раз, ему наносили татуировки, а значит, он собирается применить тёмные искусства, чтобы создать для нас безопасное место. Вопреки тому, что книжный магазин перемещён в облака, мы вынуждены признать, что он, возможно, уже не имеет эффективной защиты.

Я удивлена, что зашла так далеко и ещё не написала тот факт, который тревожит меня даже сильнее, чем исчезновение папы и Дэни, так как я верю, что если Зима достаточно разумна, чтобы сбежать от бойни своего двора, то она также достаточно разумна, чтобы не вредить им.

Я переворачиваю листок, открываю чистую страницу и аккуратно вывожу чернилами мысль, которую откладывала. Она взрывает мозг.

• Круус жив.

Я была уверена, что когда я выпустила Песнь Созидания, она убила Крууса вместе с остальными Невидимыми. Эобил категорично утверждала, что мелодия разрушит весь Двор Теней. Я смотрю на эти слова, пытаясь заставить себя поверить во что-то, помимо худших последствий этого ошеломительного факта.

Не работает.

Мы заключили сделку, завершения которой Круус жаждал каждой унцией алчности, которая у него имеется — а это практически вся алчность в мире. Круус алчен. Он больше всего на свете желает получить Истинную Магию Фейри, жаждет заполучить корону. Он целую вечность плёл заговоры, лгал и манипулировал, чтобы добиться этого, и почти одержал успех. Как В'Лэйн, он вторгся в ледяную тюрьму Эобил, чтобы прикончить её, веря, что тогда Истинная Магия выберет его. Он слетел с катушек, когда Эобил избежала этой участи и передала своё наследие мне. Он согласился помочь и научить меня использовать силы королевы для спасения нашего мира только в обмен на полную передачу силы и короны ему, как только Земля будет в безопасности.

Я согласилась.

Пятьдесят две страницы сложного юридического жаргона, составленные моим отцом и Риоданом, в деталях излагали это соглашение. Подписанное кровью. Подкреплённое обменом драгоценными металлами. Договор нерушим, и мы оба необратимо связаны им.

А значит, он имеет полное право войти сюда в этот самый момент, вальяжно приблизиться к моему дивану (потому что, видимо, охранные чары уже не удерживают фейри на расстоянии, что оскорбляет меня так же сильно, как разъяряет Бэрронса и Риодана) и потребовать, чтобы я немедленно передала ему силу.

Я не могу скрыться. В заточении я обнаружила, что если члены королевской элиты обговорили тщательно составленное соглашение, а потом одна сторона попытается уклониться, когда другая сторона потребует причитающееся, то королевская сила уклоняющегося гаснет, позволяя другой стороне силой захватить причитающееся. Соглашение — это единственная неизменная вещь среди фейри. Всё остальное достаётся тому, у кого больше силы.

Если Круус сейчас заберёт у меня Истинную Магию, то моя способность разыскивать папу и Дэни сведётся практически к нулю вместе с рычагом давления в переговорах с Зимой. Я не сумею восстановить её двор. Я буду беспомощной, ничего не сумею предложить. Вся власть будет у Крууса. Мне придётся вести с ним переговоры о содействии. Вымаливать его помощь. О, как ему это понравится!

Я это возненавижу. Я окажусь в раболепном положении, и Круус будет бесконечно этим пользоваться.

Я даже не сумею просеяться в Фейри. Я вообще больше не сумею просеиваться! Мне придётся полагаться на Кристиана, инспектора Джейна или даже на самого Крууса. А без силы королевы как я смогу защитить двух своих принцев, некогда бывших людьми? Какой бардак. Недавно я желала, чтобы он был жив, но теперь я в ярости от этого факта.

Если бы он показался несколько лет назад, пришёл ко мне вскоре после того, как Песнь была пропета, и потребовал причитающееся ему по соглашению, это показалось бы честным и вызвало бы доверие. Мы заключили соглашение, исполнили свои обязательства, произвели оплату.

Но он скрывался от нас все эти годы, не показывался и не приходил за силой, и если он заявится сюда сейчас, я не буду ему доверять.

Взамен магии он согласился навсегда убрать фейри с нашей планеты и никогда не вредить нам. (Понятия не имею, как он планировал убрать их из мира. В процессе их сила колоссально уменьшится). Я гадаю, может, поэтому он не приходил — потому что если он не запросит передачу силы, то он не обязан выполнять встречные обязательства, и решил получить что-то другое. Я осознаю, что он тоже черпает силу из Земли. Мы действительно прописали в соглашении, что он должен покинуть эту планету, или мы использовали многозначное слово «мир»? Если в соглашении имеется хоть одна расплывчатая и двусмысленная фраза, он извратит её в таком виде, который принесёт выгоду ему и только ему.

Я покусываю свою ручку, размышляя.

Бэрронс сказал, что сила короля Невидимых до сих пор не приняла решение. Возможно, Круус ждёт, так как думает, что магия короля выберет его, и он предпочтёт получить её, а не силу королевы. Но каков смысл? Двора Теней нет. Круус будет править ничем. Я не могу представить, что Видимые примут короля Невидимых с большим энтузиазмом, чем меня.

Как ни посмотри, то, что он скрывался, грозит нам всем проблемами.

Я заставляю себя написать:

• Если Круус потребует Истинную Магию, мне придётся её передать.

Писать это больно. Годы назад, когда я согласилась подписать договор, я не предвидела, что может наступить такое время. Я верила, что ситуация в итоге вернётся к относительному спокойствию, даже к относительной нормальности.

Как бы не так.

Кроме того, если бы я не согласилась подписать договоры, чёрные дыры сожрали бы наш мир, и я вообще не сидела бы здесь и не брюзжала из-за таких вещей.

Я несколько секунд смотрю на страницу, а потом заставляю себя записать очередную правду, которая тревожит меня сильнее, чем я ожидала.

• Я снова буду просто-Мак.

Женщиной без королевских сил, лишь с навыками ши-видящей, преимуществом быстрого исцеления и чрезвычайно долгой продолжительностью жизни.

Забавно, как часто мы не ценим вещи, пока не оказываемся на грани того, чтоб их потерять. Я и не осознавала, как сильно наслаждаюсь преимуществами, сопровождающими корону — например, возможностью просеиваться. Мне нравится связь с планетой, которую я ощущаю. Мне не терпелось узнать больше о том, что я могу сделать с Истинной Магией. Я предпочла бы не нести ответственности за фейри, и моё правление весьма непростое, но мне нравятся преимущества силы, которую передала мне Эобил. Кроме того, кто сказал, что я не преуспею? Трудности мотивируют меня, интригуют, заставляют работать усерднее. Может, я восстановлю стены между мирами, создам какой-то правящий орган из числа Видимых, затем буду периодически наведываться туда, чтобы разрешать споры и посещать сезонные пиры. Часть меня жаждет преуспеть в этом, найти путь прогресса для обоих видов, несмотря на все сложности.

Мурашки пробегают по моему затылку; воздух за диваном трещит от мощного заряда.

Затем ладони Бэрронса ложатся на мои плечи, когда он наклоняется через спинку дивана, проводит губами по моему уху и бормочет:

— Ты никогда не будешь просто-Мак. Тебе не нужна магия, чтобы быть королевой. Эта сила — в твоём сердце. Никогда не забывай об этом.

— И вот ты опять суёшь нос в мои заметки, — дразню я, запрокидывая голову с лёгкой улыбкой. — Я думала, ты занят.

Его глаза тёмные, лицо мрачное. Он говорит:

— Я почувствовал твою тревогу.

Через связь нашей метки. Я хмурюсь.

— Бэрронс, почему Круус не показался? Зачем прятаться, зачем оставаться в стороне, если он не делает ничего, что мы бы попытались остановить? И что он делает? Он всегда хотел лишь получить Истинную Магию. По всей справедливости теперь она принадлежит ему. Он мог забрать её в любое время.

— Возможно, его желания изменились.

— Но зачем скрывать своё существование?

— Перестань беспокоиться. Поспи. Тебе нужно восстановить силы. Со временем всё станет ясно. Круус тебе никогда не навредит.

Потому что Бэрронс не позволит ему навредить мне — это не нужно озвучивать. Круус изнасиловал меня. Бэрронс хочет его смерти. Он никогда не допустит, чтобы тот когда-либо тронул меня хоть пальцем.

Затем он уходит, и я перевожу взгляд на страницу, но когда слова начинают расплываться, я понимаю, что вымоталась сильнее, чем осознавала. Бэрронс прав, мне нужно отдохнуть, пока есть возможность. Бог знает, что ждёт впереди, или когда мне вновь представится такой шанс.

Я бросаю блокнот и ручку на журнальный столик, откидываюсь на спинку дивана, укладываю ноги на тот же журнальный столик и позволяю себе на секундочку закрыть глаза.

Мне надо ещё раз попробовать атаковать чары Зимы, и в моей голове слишком много тревожных мыслей, чтобы засну…

Я отключаюсь прежде, чем заканчиваю эту мысль.

---

29

Строчка из песни The Chordettes — Mr. Sandman.

Глава 22

Я не крокодил, как тот, что в Дублинском зоопарке[30]

Дэни

С юного возраста я знала, что именно такое ЖИЗНЬ, всегда видевшаяся мне заглавными буквами и пахнущая радужной сладкой ватой, которую мама приносила домой, когда всё ещё было хорошо.

ЖИЗНЬ — это самый изумительный, волнительный, фантастический аттракцион в парке развлечений.

Пусть и с гарантированным летальным исходом.

На этих американских горках ты разобьёшься и сгоришь. Это неизбежно, и тебе не дано знать, как или когда. Рельс может сломаться, и вагон сойдёт с пути, когда ты едва тронулся от ворот. Шторм может налететь посреди безупречно голубого неба и снести всех в твоей секции поезда. А может, ты рождён с дефектным сердцем и с возраста восьми лет являешься тикающей бомбой с часовым механизмом. Или ты последний живой человек в своём вагоне, ты пронизан болью и готов увидеть, что ждёт впереди.

Нет ничего определённого, кроме одного факта.

Смерть придёт.

Моя философия всегда была простой: отлично, чёрт возьми — ещё больше причин прокатиться во весь опор! Выдоить из жизни всё, что можно. Завывать от хохота, орать от страха. Побродить по всем цветам радуги.

Моя философия не изменилась.

Однако моя смертность поменялась.

Благодаря одному ворчливому, эмоциональному, приставучему Адскому Коту, который также является эпичным драконоподобным Охотником, что парит в глубочайших просторах космоса и содержит обширные хранилища мудрости и силы в своём огромном теле, эта поездка на американских горках для меня никогда не закончится.

Я оборотень, который однажды станет полностью бессмертным.

Оборотень, который до сих пор не может оборачиваться, что оскорбляет каждую унцию моего эго, которого и так в избытке.

Я никогда не терплю неудач. Это практически моё второе имя: Дэни Никогда-Не-Терпит-Неудач О'Мэлли. Я лажаю, делаю вещи вроде откупоривания фляжек, которые не стоило откупоривать, но когда я настроилась чего-то добиться, я прихожу к успеху.

Это немыслимо и каким-то раздражающим, разъяряющим способом (я не могу даже мысленно сказать это слово) смиряет.

С самого первого дня я старалась, но никак не могла превратить свои 63 килограмма в массивную тушу Охотника и наоборот.

Я понимаю это на гипотетическом уровне; я видела, как это делается. Я знаю, что это может произойти. Й'рилл показывала мне снова и снова, бесконечно пытаясь словами провести меня через весь процесс, говоря мне найти моё «дыхание огня» или «сердце чешуи».

Я до сих пор на это не способна.

А сейчас мне очень, очень, очень хочется обратиться.

В человеческом обличье, в котором я сейчас и нахожусь, я по-прежнему могу умереть. У меня много причин, чтобы жить: Шаз-ма-таз, Риодан, Мак и Бэрронс, бессмертие, изучение космоса, спасение мира на регулярной основе. Количество времени, которое требуется для достижения полного бессмертия, разнится от Охотника к Охотнику. И вот в чём настоящий подвох: ты даже не знаешь, миновал ли ты тот порог и стал неубиваемым в своём истинном обличье до тех пор, пока ты едва не умрёшь… но в итоге выживешь. Подозреваю, мне придётся почти умереть несколько раз, чтобы убедиться. Один-два раза могут оказаться глюком, чудесным спасением. Три, четыре, десять — и тогда я, может, начну в это верить.

Всё сопровождается чёртовой неопределённостью.

Впервые в жизни мне хочется получить инструкцию-руководство.

Я, Дэни О'Мэлли, хотела бы получить правило — о ужас! Я бы хотела знать чёткое правило в духе: через два года, или через пять лет, или через десять лет я буду полностью бессмертной в обеих формах.

Я хмурюсь. Может, я и не хотела бы это знать, потому что тогда у меня может возникнуть искушение быть поосторожнее в данный период времени, что может всерьёз заморочить мне голову.

Я раздражённо вздыхаю. Жизнь была намного проще, когда мне было нечего терять и не для чего жить, кроме самого кайфа жизни. Затем я начала любить людей и заботиться о всяких штуках, например, выживу я или умру, и мои базовые принципы начали сжиматься и искажаться. Раньше я думала, что взрослая жизнь — отстой. Теперь я в этом убедилась. Я скучаю по тем дням, когда я просто шарахалась, выпятив своё маленькое пузико, мня о себе бог весть что и совершенно не ведая печали.

Да, ну не по всему из тех дней я скучаю. Только по своему настроению.

Учитывая мою текущую ситуацию, до меня доходит, что я могу регрессировать, брать мрачный пример с Иерихона Бэрронса.

Но некоторые вещи меня жёстко провоцируют. Я рыжая. Подверженность триггерам идёт в комплекте с цветом волос. Мы огненный народ. Временами я отношу «подверженность триггерам» в категорию «абсолютно нормальная, великолепная реакция на жизнь». Вовсе не что-то в духе ПТСР.

Тем не менее. Есть одна вещь, которая до сих пор меня провоцирует. Даже после стольких лет.

Я со стоном прислоняюсь к стене, аккуратно разминая ноги. Всё болит. Я столько раз врезалась в периметр, что моё тело превратилось в один сплошной синяк.

Я одинокая. Голая. Без меча. Он остался в Честере. Это заставляет меня чувствовать себя более обнажённой, чем физическая нагота. В зависимости от того, кто меня похитил, нагота может вызвать у противника-мужчины краткий ступор мозга. Я воспользуюсь любым преимуществом.

Как и несколько лет назад, у меня есть только я.

В одно мгновение я была в постели с Риоданом, в следующее всё потемнело, а потом я очнулась здесь. И вокруг до сих пор чернота. Поначалу сложно было убедить себя в том, что я бодрствую, потому что такая чернота — это слепота. Нет ни капли света, ни единой слегка не-чёрной точки. Это полная зрительная депривация.

Должно быть, я была без сознания, но понятия не имею, чем меня накачали, или зачем, или кто меня похитил. Кто-то меня обхитрил. Это оскорбляет меня на митохондриальном уровне, превращает клетки моего организма в ощетинившихся тасманских дьяволов, которые пружинисто переступают с лапы на лапу, готовясь к схватке.

Я не имею ни малейшего чёртова понятия, где я.

Но один факт столь же твёрд, несгибаем, нерушим, неизбежен, как и очень толстые решётки, о которые я продолжаю биться.

Кто-то похитил меня.

От Риодана. Изнутри Честера.

Обхитрил меня как ребёнка. А не как свирепого Охотника/супергероя.

Меня окружают металлические решётки.

Снизу и сверху толстые, несгибаемые-даже-моей-суперсилой плиты.

Мне не нужно освещение, чтобы знать, где я.

Я в клетке.

Я поняла это в тот же момент, когда очнулась. Проживи достаточно долго за решётками, и ты будешь не понаслышке знаком с тончайшими нюансами заточения; с тем, как движение воздуха разбивается равномерно расположенными интервалами. Это едва заметное отличие, но такие вещи становятся всем твоим миром, когда нечего больше ощущать.

Кроме голода.

Само собой, мои похитители меня накормят.

Им придётся заплатить адскую цену, когда я отсюда выберусь. А я отсюда выберусь.

Я гадаю… те, кто сделали это со мной… знают ли они моё прошлое, или их выбор места заточения оказался лишь удачным совпадением?

Если это удачное совпадение, я буду более милосердна.

Когда буду их убивать.

---

30

Строчка из песни Sinéad O'Connor — Red Football.

Глава 23

Когда-то я был таким, какой ты сейчас[31]

Круус

— МакКайла Лейн знает, что вы живы, — сказал Маздан, просеявшись в спальные покои Крууса.

Круус повернулся от огня, пылавшего в очаге.

— Я сказал тебе не просеиваться в мои покои. Если я не вызывал, пользуйся дверью.

— Я посчитал, что эти новости критично важны.

Так и есть. К тому же, нежелательны. Он смотрел в огонь, совершенствуя детали своих следующих шагов, которые до сего момента включали то, когда и как он покажется Мак — действие, которое он предвкушал долгое время.

— Как такое возможно? — Лирика никогда бы не рискнула вызвать его гнев после того, что он пригрозил сделать в таком случае. Вспыльчивая, но милая как вечное дитя, она жаждала угодить ему. Он был всем её миром. Он об этом позаботился.

— Я не знаю.

— Почему ты решил, что она в курсе?

— Она сидела на диване, когда я подошёл к ней сзади, чтобы посмотреть, что она пишет.

— Сидела на диване где? — потребовал Круус.

— В Честере.

Глаза Крууса полыхнули.

— Ты опять отправился в Честер, не получив от меня непосредственных приказов делать это?

— Если вы хотите, чтобы я притворялся им достаточно уверенно, чтобы убедить даже её, я должен знать её самые глубинные мысли.

— Я неясно выразился? Если я не отдавал тебе приказ, ты не действуешь, — прорычал Круус.

— Значит ли это, что я порабощён, — сказал Маздан, не используя ни капли вопросительной интонации.

Круус смотрел на него несколько долгих секунд, затем медленно рассмеялся.

— Ах, Маздан, ты меня удивляешь.

— Вы сомневаетесь в моей верности, мой господин.

— Я сомневаюсь во всех.

— Это означает, что вам некому доверять; печальное положение дел.

— Доверие — это ожидание того, что другая персона будет поступать в соответствии со своими прежними действиями. Такое редко случается. Ты чувствуешь себя порабощённым?

Маздан притих на мгновение, затем сказал:

— Я существую лишь для того, чтобы служить вашим целям. Разве это не порабощение? Как это отличается от историй, которые вы рассказывали о прежнем короле?

— Это лишь на краткий промежуток времени. Пока мы не достигнем наших целей.

— Ваших целей.

— Мои цели установят твоё место в мире. Имей терпение, Маздан.

— «Терпение» — это всего лишь синоним для «Я скажу тебе, когда». Опять-таки, чем это отличается от историй о прежнем короле, которые вы мне поведали? Он говорил «только до тех пор, пока моя возлюбленная не станет бессмертной и полностью фейри»? И как долго это заняло? О, погодите, этого так и не случилось.

— В отличие от меня прежний король не стремился к свободе Двора Теней. Он не прикладывал усилий, чтобы поднять вас на битву. Он преследовал личную и эгоистичную цель.

— Желание женщины лежит в сердце вещей, и тогда, и сейчас.

— Небольшая часть общего плана.

— Ваше желание обладать ею слабее, чем ваше желание нашей свободы?

— Ты никогда прежде не сомневался во мне. Что-то изменилось?

— Я видел, что лежит наверху, и полон интриги и нетерпения жить. Можно подумать, что мотив определяет результаты.

Круус резко вдохнул.

— Ты не входишь в мои сны! — это был не вопрос, а внезапное подозрение. Недавно он подумал об этих самых словах. Его принц мог входить во сны, которые формировали мысли и действия спящего. Чрезвычайно опасная способность, если он решит злоупотребить ею.

— Создатель страшится, что он создал нечто неуправляемое?

— Ты бросаешь мне вызов?

— Я говорю, что причина, по которой вы кого-то подавляете, не имеет значения. Они всё равно подавляемы и жаждут свободы. Мы прождали годы.

— Ты ничего не знаешь о годах! — прорычал Круус. — Позволь поведать тебе, каково это — прожить десятки тысяч, нет, сотни тысяч лет, веря, отдавая преданность, ожидая, всегда ожидая того одного дня, который никогда не наступит. Что такое три-четыре года для тебя? Да ты ничего не знаешь о страданиях!

— Возможно, я ничего не знаю о таких продолжительных периодах времени, но я знаю, что вы становитесь похожим на него. На того, кого вы презираете. Мне не разрешается делать что-либо по собственной инициативе. Я существую лишь для того, чтобы исполнять ваши приказы. Если моя жизнь будет такой, скажите мне. Не обещайте мне свободу лишь для того, чтобы ограничивать её в мельчайших деталях. Я всегда служу вам. Но у меня есть свои мечты. Как и у моих собратьев.

Долгое молчание между ними затянулось. Круус изучал черты лица Маздана, гадая, вдруг он непреднамеренно захватил слишком много высокомерия, независимости и решительности оригинала. Неужели он, как и прототип, был слишком диким и не поддавался укрощению, слишком свободным, чтобы его можно было сломать? Отстаивает права своих собратьев, совсем как он, Круус, делал много лет назад. Неужели он создал себе соперника?

В словах Маздана была правда. Двор Теней был новорождённым, и до сих пор им хватало роскошного подземного мира, который он создал для них. Он не стреножил их ненасытным голодом. Они были способны получать удовольствие среди своего вида. Но тысячелетия назад три или четыре года заключения тоже показались бы Круусу безжалостно долгими. И всё же время так медленно ползло, так растягивалось, что он привык к его течению. Вера в его короля угасла. Его ярость нарастала.

Неужели он делал то же самое со своим принцем?

— Какой свободы ты желаешь? — спросил он.

— Свободы доверия.

— Ах, всего лишь величайшей свободы из всех, — фыркнул Круус. — Проси уж сразу весь мир, чего ты?

— Вы сотворили меня. Вы знаете меня лучше всех. Вы создали меня таким, чтобы я желал весь мир. Вы планировали это, и всё же теперь отрицаете. Вы сотворили жажду, которую запрещаете утолять, дали власть ходить по миру, где возможно всё, и всё же просите меня жить там, где невозможно ничего. Только то, что вы решаете дозволить мне. Станьте моим другом или сделайте меня своим врагом. Разрушьте меня, если придётся. Я стану жить лишь доверенным и свободным. Вы хотите женщину. Я доставлю её вам с сердцем, пылающим желанием и любовью. Но только если вы доверите мне (тому, кто бродит в самом глубоком, самом богатом, самом магическом из миров) узнать её, изучить её, понять, в чём она нуждается. Вы дали мне великую силу. Позвольте мне ею воспользоваться.

— Она подумала, что ты — это он?

— Да. И теперь мы точно знаем, что я могу внедриться в их мир и не быть узнанным.

— А если она упомянет в разговоре с Бэрронсом, что видела его в момент, когда его самого там не было?

— Возможно, я подтолкнул её забыть эту встречу во сне.

— Ты целовал её?

— Нет. Но возможно, я это сделаю. Вы можете с этим смириться?

В глазах Крууса полыхнул неожиданный гром, крылья предупреждающе зашелестели.

— Только в Стране Снов. Никогда в реальной жизни. Это запрещено.

Маздан склонил темноволосую голову, слегка приподняв уголок губ.

— Подозреваю, что реальная жизнь — всего лишь ещё один сон, мой господин, где эмоциональные решения едва ли мудрее, чем в момент бодрствования. Но как пожелаете. Я волен посещать её, когда посчитаю это нужным для достижения ваших целей?

Круус взвесил свои варианты. Его принц прав. Ему нужно либо разрушить его, либо освободить, и он не мог вынести мысли о том, чтобы уничтожить его. Вскоре Маздан всё равно будет свободен. Они могут прийти к этому моменту союзниками. Или врагами. Когда-то Круус любил своего короля. И он начал ощетиниваться от бесконечных обещаний будущего, которое никогда не наступало. Его отравляли стрелы времени и пренебрежения, и через достаточное количество времени любовь стала ненавистью.

— Ты волен посещать её, когда посчитаешь это нужным для достижения моих целей. Но как только моя цель будет достигнута, ты больше не будешь к ней приходить. Она больше никогда тебя не увидит, — подчеркнул он. Не увидит ни прототип, ни копию; Круус об этом позаботится.

— Как пожелаете, — Маздан склонил голову и развернулся к двери.

* * *

После ухода Маздана Круус мрачно уставился в огонь. МакКайла знала, что он жив. Он упустил шанс на великое появление. Это было для него важно. Он хотел изучать её взглядом, когда она впервые увидит его после того долгого времени, выискивать скрытую радость под смятением. Горевала ли она из-за него? Рассказывала ли истории, как он велел, о великом Круусе, который пожелал пожертвовать собственным существованием, чтоб спасти мир? И неважно, что он знал, что браслет, который он потребовал при подписании Соглашения, в сочетании с определёнными покоями в замке короля Невидимых, наверняка сохранят ему жизнь.

Он не был уверен.

И отсюда слова о жертве.

Он всегда планировал однажды создать собственный Двор Теней. Он тысячелетиями оттачивал те кусочки сущностей, которые он пустит в дело, изучал заметки, испытания и результаты короля, писал собственные заметки о том, как это улучшить, собирал необходимые элементы, похищая многие без знания владельца и припрятывая их. Материал от Бэрронса сложно было получить, поскольку этот ублюдок жаждал убить его и мог это сделать. Круус целую маленькую вечность держал его на расстоянии вытянутой руки гиганта.

Но в тот дождливый день, когда Бэрронс узнал, что Круус тоже трахнул МакКайлу, они в итоге вцепились друг другу в глотки, и его маленькая кража осталась незамеченной.

Маздан содержал частицу самой сущности Иерихона Бэрронса, физической материи, из которой тот состоял.

Неудивительно, что его так сложно контролировать.

Именно в тот день Круус осознал, что МакКайла испытывает чувства к нему. Она так и не сказала Бэрронсу, что у них был секс. Она спрятала этот факт как драгоценный камень в своих воспоминаниях, где лишь она одна могла пересматривать его и заново переживать. Она пожелала смерти остальных принцев, но никогда не пыталась убить его. Он освободит её от мужчины, к которому она прицепилась просто потому, что он нашёл её первым.

— Маздан, — пробормотал он.

— Мой господин? — принц появился рядом с ним.

— Ты прочёл всё, что написала МакКайла?

— Только несколько предложений на новой странице.

— Я желаю знать всё, что она написала. Ты её усыпил?

— Конечно. Наши глубочайшие страхи и желания всплывают как вынырнувшие лебеди из озера полночной дрёмы, чтобы взлететь ошеломительным и разоблачающим образом.

Круус хотел приказать ему прочесть и доложиться, но решил перефразировать ещё до того, как открыл рот. Маздан напомнил ему, что учтивость среди членов королевской элиты имела значение не просто так. С такими могущественными существами, как фейри, мягкие манеры означали бесценную преданность. Он сообразил, что не может вспомнить, когда в последний раз Маздан называл его как-то иначе, нежели «мой господин». Когда-то он называл его королём.

— Как ты смотришь на то, чтобы прочесть всё полностью и доложить мне о содержимом?

Улыбка Маздана осветила его смуглое лицо как свирепое солнце, полыхнувшее в самый холодный зимний день.

— Буду рад помочь. Мой король.

* * *

Через несколько часов Круус растянулся на диване-честерфильде у огня, где однажды Мак обретёт дом рядом с ним в месте, которое будет ощущаться для неё знакомым, но предоставит намного лучший вид. Его камин не просто встроен в стену, а обрамлён самой вселенной. Ширь космоса простиралась за языками пламени, ослепляя мерцающими звёздами. Большим умам нравились большие виды. Ах, да, здесь она почувствует себя как дома.

Лирика его предала. Он не сомневался, что эта простофиля допустила ошибку. Она была бесхитростной, не умела играть в игры среди игр, и он сожалел об этой слабости. Как он и боялся, она оказалась слишком наивной, слишком доверчивой, чтобы её можно было использовать как инструмент за пределами её фляжки, хотя он оставил ей чёткие указания. Он должен был оказаться мудрее, отточить её и сделать более острым инструментом, в раннем возрасте познакомить со страданиями вместо того чтобы баловать. Тем не менее, она сделала всё, что смогла. Этого оказалось недостаточно. Он надеялся, что сумеет использовать её, чтобы узнать глубочайшие секреты Келтаров, хранителей обычаев и традиций, и Девятки, которая могла убивать фейри. Он выбрал два облика и ограничил её ими, чтобы посеять хаос. Враг, озадаченный загадками и непостоянностями, всегда оказывался более податливым. Но Лирика лишь разочаровывала его с самого момента её появления на свет. Он больше не нуждался в библиотеке. Хотя он надеялся, что она окажется полезной в его нынешних замыслах, она подвела его в важный момент. Тем не менее, она сделала всё, что смогла, и скоро придёт время ему сдержать обещание, данное давным-давно.

Хотя элемент неожиданности был потерян, ему сложно было расстраиваться из-за чего-либо, потому что остальные новости были такими благоприятными — лучшее, на что он мог надеяться.

Воспоминания Видимых восстановлены, как он и надеялся, отсюда и его кража Котла Забвения. Он некоторое время назад изъял Котёл Забвения, чтобы не дать им вновь выпить оттуда.

Он знал, что означало это восстановление. Но МакКайла не знала. Она унаследовала силу королевы, которая никогда не владела полной историей фейри, и Круус мало чем делился с нею. МакКайла не в курсе, что фейри некогда были дико и катастрофично эмоциональными существами, когда они ещё являлись смертными и не испили Эликсир Жизни. Круус знал происхождение фейри лучше всех, за исключением короля и Лирики, учитывая работу, которую Лирика выполняла для него на протяжении бесчисленных тысячелетий, прочёсывая библиотеку короля Невидимых, отсеивая факты и докладываясь ему.

Эмоции тоже вернулись.

В сочетании с их похищением Джека Лейна и Дэни О'Мэлли это убедило его в одном восхитительном факте, на который он надеялся, но не был уверен.

Смертность Светлого Двора не за дворами, и они это знали.

События достигли кульминации в одной из нескольких возможных критических точек, которые он предвидел несколько лет назад, когда МакКайла пропела Песнь Созидания. Королева и люди были так уверены, что Светлый Двор останется невредимым, ибо их посчитают идеальными в нынешнем состоянии.

Круус далеко не был так уверен, и он предположил, что древняя мелодия может сделать с его более «достойными» собратьями.

Она сделала именно то, чего они заслуживали.

Она разрушала и их тоже.

Его изначальный план, основанный на другом развитии событий (где Видимые оставались бессмертными), сводился к тому, чтобы править с МакКайлой, быть королём для его королевы.

Но этот изумительный поворот судьбы (на который он надеялся и планировал, но не был уверен, что так может случиться) изменил всё. Видимые вымрут, вскоре Двора Света не останется, и в королеве уже не будет необходимости.

В таком варианте событий он заявит права на Истинную Магию и будет править единственным настоящим двором фейри с помощью силы королевы, а вскоре и с силой короля.

Щенок-горец никогда не унаследует силу, чтоб править. Есть два способа, которыми он мог убить принца-которого-никогда-не-должно-было-существовать, и он ещё не уверен, какой метод применит.

Бэрронс выйдет из игры, как только Маздан заманит его в Страну Снов и навеки скрутит в изолированной комнате, превратив его тело в бесполезный бессознательный сосуд.

Старому ублюдку наконец-то придётся передать тёмную корону своему законному наследнику, своему лучшему принцу и единственному оставшемуся полнокровному принцу Невидимых: Круусу.

Вскоре Двор Теней останется единственными живущими фейри, Круус станет королём, МакКайла будет его возлюбленной, и в мире воцарится порядок.

---

31

Строчка из песни Cat Stevens — Father & Son.

Глава 24

Я спотыкаюсь о твою колючую проволоку[32]

Кэт

Глубоко под аббатством Арлингтон, на четыре уровня ниже земли, три члена правящего органа аббатства, Шедона, собрались в каменном коридоре, глядя на ярко освещённую комнату за ним.

— Во имя всех святых, это не может быть тем, чем мне это кажется, — воскликнула Катарина МакЛафлин, придя в ужас от зрелища, которое маячило за открытым дверным проёмом.

Тяга комнаты по другую сторону была почти неудержимой даже для Кэт, которая довела чуть ли не до совершенства искусство сопротивляться неудержимым тягам. Стоя в коридоре, она чувствовала себя так, точно её тянет, дёргает и искажает, неумолимо влечёт вперёд, и неважно, хотела она переступить этот порог или нет. Время за узким порогом у её ног текло иначе, с осязаемым временным искажением, которое рябило у них на глазах.

— Это сходится с описанием, которое мы читали, — сказала Энио Луна.

— Кто ещё знает, что это здесь? — потребовала Кэт.

— Только Рианнон, и она не скажет ни слова, — ответила Колин МакКелтар. — Не то чтобы она была в состоянии. Она со вчерашнего дня лежит в постели. Нам пришлось отнести Рианнон в её спальню после того, как она разбила чары, которые защищали комнату. Это едва не разрушило её саму.

Кэт пристально посмотрела на пару ши-видящих. Это два из её самых уравновешенных и сосредоточенных членов Шедона. И они что-то скрывали.

— Где была Декла, когда это случилось?

Колин и Энио нервно переглянулись, затем Энио сказала:

— Помогала Дафф в катакомбах.

— Нас тут было всего трое, — добавила Колин.

Кэт покачала головой. Она не могла возложить на Энио и Колин ответственность за то, что Декла куда-то убрела. Она знала, почему Декла предпочитала работать рядом с мёртвыми, и также знала, что когда независимой ши-видящей взбредёт в голову уйти в одиночку, никто и ничто не может её остановить. «Это более умиротворённо, — сказала бы Декла. — Они во мне не нуждались. Всё было хорошо».

Но нет, не хорошо. Шедон и их команды установили нерушимое правило: никогда не разделяться во время изучения Низа. Постоянно держаться вместе. И для введения этого правила существовали весомые основания.

Под аббатством Арлингтон находился секретный и коварный город, изрешечённый коридорами, сужавшимися до проходов, ширина которых едва позволяла ребёнку протиснуться боком, а потом расширявшимися до улиц размером с десятиполосные магистрали. Там полно уголков и закоулков, склепов и странных многоэтажных келий, которые намекали на то, что в них обитали давно усопшие необычные жители нечеловеческого происхождения. Это место вмещало катакомбы и пещеры, роскошные библиотеки и многоликие оранжереи, комнаты, набитые тысячами сундуков, которые невозможно открыть, или устройствами, которые крепились к потолку так высоко, что нельзя дотянуться без строительных лесов; и ещё больше комнат с предметами, которые они не могли опознать или понять их предназначение.

Такое ощущение, будто все нежеланные, опасные и устаревшие вещи во вселенной были сосланы на склады старья под их домом. И судя по всему, этот склад собирал вселенские отбросы с начала времён.

Каждая новая секция, к которой они получали доступ, давала лишь больше дверей, больше сложностей, загадок и опасностей. Здесь имелись лестницы, которые вели в пустые стены. Здесь были двери, которые открывались в зияющие бездны — или хуже того, как будто имели пол, но под ним маскировалась смертоносная бездна. За последние два с половиной года они потеряли семь женщин из-за той или иной угрозы.

До тех пор, пока сама Кэт девять месяцев назад не составила команды, опираясь на бесцеремонно глубокие эмпатические прочтения их психики, на дотошные и тщательные оценки их даров и проклятий, сильных и слабых сторон.

С тех пор они не потеряли ни одной женщин.

Однако вчера, возможно, они потеряли одну из них.

Рианнон, имеющая талант нейтрализовывать чары и заклинания, была хрупкой, доброй, бескорыстной и открытой девушкой, и никакие барьеры не защищали её разум и сердце. Она легко увлекалась и постоянно страдала — физически, эмоционально или всё разом.

Декла была худой и сильной, с ярким как суперновая звезда и твёрдым как бриллиант умом, а также со здоровым чувством самосохранения, выработавшимся с младых лет. Она получила степень бакалавра по ударам судьбы, магистра по проницательности и докторскую степень по смерти. Декла могла видеть смерть, которая тенью ходит за человеком, и в детстве несколько лет думала, что все это видят. Научившись говорить, она на суровом опыте узнала, что люди этого не замечают, и более того, вовсе не рады тому, что видит она.

Ей было десять лет, когда она обнаружила, что её дар имел искушающий аспект. Если она действовала достаточно быстро, то могла вмешаться и перенаправить смерть.

На кого-то другого.

Такова цена.

Чтобы спасти одного человека, она должна была выбрать, кто умрёт вместо него, и проводить тень-компаньонку, которую видела только она, к этому другому человеку. Постоять там и убедиться, что действо свершилось. А когда смерть приходила к неправильному человеку, она была в разы ужаснее, словно презирала перенаправление и ударяла особенно яростно из-за вмешательства. Кэт понятия не имела, сколько раз Декла перенаправила её к своим двадцати семи годам, когда у неё случился срыв, и она сбежала в дом матери в Ирландии в поисках учителя, прощения и способа контролировать это и жить в мире с самой собой.

Декла и Рианнон подкрепляли друг друга, были сильнее вместе и прикрывали слабые места друг друга.

— Рианнон потратила пять дней, работая над чарами на двери, и только потом добилась успеха, — сказала Колин.

— Как она их разрушила?

Колин и Энио снова виновато переглянулись, затем Колин ответила:

— Мы не то чтобы стояли на этом самом месте, когда она нейтрализовала чары.

Кэт вздохнула.

— В каком именно месте вы стояли?

— Мы были там, — Энио показала на маленькую металлическую дверь в конце прохода, примерно в шести метрах отсюда. — Внутри, оцифровывали свитки.

— Вы прекрасно знаете, что нельзя оставлять ши-видящую одну в Низу.

— Она занималась ими пять чёртовых дней, Кэт, — проворчала Колин. — Ты знаешь, какой она становится. Чем сложнее поддаются чары, тем сильнее зацикливается Рианнон. Она отказывалась сдаваться. Мы умоляли её уйти. Оставить, забыть. Здесь бесчисленное множество вещей, которые предстоит открыть. Наша цель — создать детальную карту, а не вломиться в каждую комнату, особенно учитывая, что в половине тех, в которые мы проникаем, находятся вещи, или не понятные нам, или пытающиеся нас убить. Мы не могли оставаться с ней и наблюдать каждую минуту. Мы были поблизости. Мы слышали её бормотание.

— Мы не думали, что у неё есть шанс сломать эти чары. Она перепробовала всё. А потом мы услышали её крик, — сказала Энио. — Она была без сознания, когда мы её нашли.

— Почему никто не сообщил мне об этом до сего момента? — спросила Кэт.

— Это случилось вчера, пока ты была в Дрохечте. Ты выглядела измотанной, когда вернулась прошлой ночью. Мы знаем, как тяжелы твои дни с Шоном. Мы по очереди стояли на страже и привели тебя вниз сразу же, как только ты вышла в столовую для завтрака. Это то, о чём мы думаем? — спросила Колин.

Кэт несколько долгих секунд смотрела в дверной проём, затем сказала:

— Как только Рианнон оправится, приведите её сюда, чтобы она обратно запечатала дверь чарами. Ещё более сильными, чем прежде. Если она сумела их разрушить, то возможно, сумеет и кто-то другой. А пока она не закроет проход, я хочу, чтобы вы обе стояли на страже. Оставайтесь вместе всё время. Это означает…

— Знаю, знаю, — простонала Колин. — Вёдра вместо туалета. Протеиновые батончики и бутылки с водой. Никаких телефонов, никаких отвлечений.

— Не говорите никому, что это здесь, — добавила Кэт.

— Значит, это то, о чём мы думаем, — настаивала Энио, и в её тёмных глазах блестело больше восторга, чем хотелось бы Кэт. Энио влекло к приключениям. Она родилась в танке посреди военной зоны и процветала в опасных ситуациях, даже слишком рьяно искала их.

— Я никогда не видела это своими глазами, но Мак и Дэни видели, и судя по их описаниям, я бы сказала, что да, — за сохранение каких ещё колоссально опасных вещей они несли ответственность? Что ещё подкинули им на порог? Она начинала сожалеть о том, что они вообще начали составлять карту Низа.

Сначала они нашли Синсар Дабх, древнюю, разумную, злобную книгу тёмной магии, созданную королём Невидимых — она тысячи лет находилась под их полами, скрытая от всех, кроме внутреннего круга Хэйвена.

Затем, несколько лет назад, они обнаружили, что Светлый Двор Фейри давным-давно заточил в Низу бесчисленное множество древних земных богов.

Что ещё хуже, одному из этих самых богов, Балору, пробуждённому Песнью Созидания, хватило дерзости устроить свой военный лагерь в потайном и обширном городе под их домом.

Это стало катализатором, который побудил Шедон, правящий орган аббатства, начать агрессивно исследовать и каталогизировать всё, что было спрятано под их ногами.

И теперь это. Во имя всего святого, неужели все самые опасные части вселенной без исключения припрятаны под их кроватями?

— От этого сложно отвернуться, — пробормотала Колин.

— Это лишь маленькая часть проблемы, — согласилась Кэт. Это не просто одержимо привлекало взгляд; это искушало. Это шептало шелковистые, нетерпеливые речи «О, входи же. Пройди по моему очаровательному коридору, посмотри на себя и на все возможные вещи, здесь лежат дороги к твоим самым безумным мечтам. Всё здесь. Всё, чего ты когда-либо хотел. Заходи, заходи!»

Но это извращено. Вероятность найти в этом бесконечном коридоре кошмары намного выше, чем шансы воплотить мечты. Кристиан затерялся там и умер бы, если бы не Мак. Дэни потеряла пять лет своей жизни прежде, чем нашла дорогу домой.

Комната, в которую Рианнон наконец-то сумела получить доступ, открывалась в бескрайнюю головокружительную ширь золота.

Сверкающие золотистые полы. Возвышающиеся золотистые стены. Потолка вообще не видно. Золочёные стены поднимались на головокружительную высоту, исчезая там, где уже не видел ничей глаз.

И на этих сверкающих стенах висели миллионы — нет, миллиарды — нет, бескрайнее множество зеркал всех форм и размеров.

На четыре уровня ниже аббатства Арлингтон Рианнон разрушила охранные чары, которые запирали эту очень опасную и очень-нуждающуюся-в-повторном-закрытии дверь в бесконечное искушение и соблазнение Зала Всех Зеркал: вселенский связующий узел, который король Невидимых сконструировал миллион лет назад в качестве своеобразного турагентства между мирами/измерениями для фейри. Раньше достаточно было просто посмотреть в одно из зеркал, выбрать место назначения и сделать шаг вперёд.

Но проклятье Крууса исказило все Зеркала для путешествий, и теперь места, которые отражали зеркала, не имели никакого отношения к реальности, находившейся по ту сторону. Можно было выбрать тропический пляж и очутиться в мире без кислорода, где царила лишь смерть от мгновенного сгорания. Некоторые даже утверждали, что из этого Зала можно путешествовать вперёд или назад во времени, если знать, как это делается.

Глядя на разрозненные кучки рушащихся костей, усеивающие Зал, Кэт напомнила себе про ещё одну опасность этого места — если ты прекращал двигаться и не выбирал зеркало, то Зал брал воспоминание из твоей головы и вплетал его в окружающую реальность. Можно потеряться в иллюзии, не есть и не спать, пока не умрёшь.

Из дверного проёма внезапно вырвался поток холодного воздуха, и они задрожали.

— Это иногда случается, — сказала Энио, поспешно закрывая дверь. Как только она оказалась заперта, холод ослаб, но в коридоре всё равно стало прохладнее нормального, и они по-прежнему слышали отдалённый ветер, стонущий за закрытой дверью. — Есть идеи, чем это вызвано?

Кэт мрачно сказала:

— Мак говорила мне, что когда кто-то или что-то входит в Зал Всех Зеркал из зеркала, это поднимает в Зале довольно сильный шторм.

— Хочешь сказать, что нечто входит в наш Низ и расхаживает там? — спросила Колин. — Возможно, направляется в нашу сторону?

— Вот именно поэтому вы будете стоять на страже у закрытой и зарешеченной двери, пока Рианнон не запечатает её обратно, — сказала Кэт. Когда Мак рассказывала ей истории о Зале, она призналась, что поражалась его размерам и гадала, какое же существо может добраться до огромных зеркал на самом верху возвышающихся стен.

Кэт отчаянно надеялась, что они этого никогда не узнают.

* * *

— Мамочка, я так давно не видела спирсидхов, — обеспокоенно сказала Рэй, пока Кэт помогала ей переодеться в пижаму перед сном.

— Тебе нравятся спирсидхи, да? — Кэт улыбнулась, сняв с Рэй кофточку и пригладив её волосы. Её улыбка резко угасла, когда она заметила пятна, видневшиеся на спине её дочки. Отсутствовав больше трёх долгих, очаровательных, обнадёживающих лет, пятна на плечах её дочери вернулись.

В этот раз они были другими. Более крупными. Раздражённые, шероховатые красные рубцы.

Именно там, где могла бы вырасти пара крыльев.

— Ты чешешься? — тихо спросила Кэт

— Нет.

— Твоя спинка не чешется?

Покусывая нижнюю губу, Рэй покачала головой.

— Чем ты сегодня занималась?

— Играла в куколки с Анной в школе. Ей нравится играть в королеву фейри. Но её королева злая и всех задирает. Не думаю, что королева на самом деле такая.

— Ты гуляла на улице? — в прошлый раз, когда у Рэй появились такие пятна, Кэт говорила себе, что это необычная реакция на пыльцу. Её дочка валялась в траве; может, её покусали жуки.

— Нет. Учительница нам не разрешила. Слишком сильный дождь.

— Тогда откуда ты знаешь, что спирсидхов давно не видно?

— Они прилетают к моему окну ночью. Но они уже так давно не появлялись! Я боюсь, вдруг что-то не так. Я сегодня попросила Бэсс, она взяла зонтик и посмотрела в их домиках. Они пустые. Она сказала, что собирается поговорить с тобой об этом.

Кэт сегодня не видела главу детского сада аббатства. Кьяра забрала Рэй и привела в их комнаты.

— Я завтра проведаю спирсидхов.

— Обещаешь? Ты не забудешь? Я беспокоюсь. Мне кажется, что-то случилось. Я чувствую… — Рэй умолкла, покусывая нижнюю губу.

— Что, милая?

Рэй пожала плечами и подняла руки, чтобы на неё надели верх пижамы. Пока Кэт натягивала её на плечи, она провела ладонью по одному из пятен. Оно было грубоватым и кожистым. И очень, очень горячим.

— Спина тебя совсем не беспокоит?

— Нет. Это ощущается приятно. Словно она становится сильнее. Но я расту, — гордо сказала Рэй. — Мне почти пять!

— И мы устроим тебе большую вечеринку в честь дня рождения.

— И придут все в аббатстве. Даже спирсидхи, — радостно объявила она. — Даже папочка.

Кэт вздрогнула. За почти пять лет Рэй никогда ничего не говорила о своём отце. Она никогда не спрашивала, почему у всех её друзей есть матери и отцы, а у неё только мать. Кэт надеялась, что причиной было то, что она чувствовала себя настолько любимой, и ничего больше не желала, ей всего хватало.

— Что ты имеешь в виду, Рэй?

— Он навещает меня во снах, — сказала она, забираясь в кровать и подтягивая одеяло до подбородка. — Он говорит, что мы скоро встретимся. Думаю, он имеет в виду мой день рождения. Упс! Я не должна была тебе говорить. Он хочет сделать сюрприз. Не говори ему, что я тебе сказала.

Нет, нет, нет. Этого не может быть. Никто никого не навещал во снах. Единственная известная ей персона (и она использовала этот термин с большой натяжкой), способная навещать людей во снах, теперь мертва, разрушена пропетой Песнью Созидания. С каждым минувшим годом Кэт всё сильнее убеждалась в этом и всё сильнее расслаблялась.

— Как… — Кэт умолкла, заставляя свой голос звучать спокойнее, и попыталась ещё раз. — Как твой папочка выглядит во снах?

— Совсем не похож на меня, — ответила Рэй и зевнула. — Но он говорит, что я буду сильнее походить на него, когда стану старше. Наверное, когда мне исполнится пять. Я хочу спать, мамочка. Забудь, что я тебе сказала, и притворись удивлённой, хорошо?

---

32

Строчка из песни U2- Trip Through Your Wires.

Глава 25

Мне нужно лишь увидеть сон[33]

Мак

Пока я лежу на диване в Честере, мне снятся странные и дискомфортные вещи.

Неудивительно, что мне снится последнее, о чём я писала.

Круус.

Бэрронс тоже там, наблюдает за всем, впитывает мельчайшие детали, пока я заново переживаю множество встреч с принцем Невидимых по имени Война.

Когда я встретила Крууса впервые, он маскировался под В’Лэйна и пытался убедить меня помочь королеве Видимых (которую он же похоронил на верную гибель в ледяном гробу, в тюрьме Невидимых, но тогда я этого не знала). В тот день передо мной стоял принц Тёмного Двора, скрытый тремя амулетами короля, и бесстыдно врал мне.

Музей, где Круус использовал против меня Сидхба-джай, заставляя меня раз за разом раздеваться.

Ночь, когда он прогнал Тени от «Книг и сувениров Бэрронса» и спас меня от омерзительной смерти-посредством-Тени, которую организовала для меня Фиона.

В Фейри он подарил мне день игры в волейбол на песке с иллюзией моей сестры. Я потеряла месяц смертного времени из-за этого «подарка».

День, когда он рассказал мне историю короля Невидимых и его возлюбленной, опустив много важных деталей — например, свою собственную роль в этих событиях.

Ночь, когда он вернул меня в Эшфорд, штат Джорджия, и я стояла снаружи нашего дома, слушая, как мои родители обсуждали пророчество обо мне.

Наши встречи проносятся всё быстрее и быстрее…

Множество раз, когда он целовал меня, внедряя своё истинное имя в мой язык, чтобы я могла призвать его.

День, когда он соврал, утверждая, будто находился с Эобил и защищал её, пока меня насиловали четыре принца Невидимых, тогда как в действительности он был одним из моих насильников.

Ночь под аббатством, когда он высмеивал короля за то, что он не догадался, как Круус украл его возлюбленную, стёр её память глотком из Котла, затем зашвырнул в Фейри, превратив в пустую оболочку давно используемой смертной женщины; и потом они оба сотни тысяч лет жили среди Светлого Двора, скрываясь, а король тихо сходил с ума, веря, что она убила себя, лишь бы сбежать от него.

Момент, когда король заморозил Крууса, заточив его под аббатством Арлингтон в том самом месте, где давным-давно он заточил Синсар Дабх. Два самых опасных его творения, заключённые в одном и том же месте, доверенные защите ши-видящих, которые дважды не сумели сдержать его катастрофы. Но и с чего бы ему ожидать успеха от них, если он сам провалился?

День, когда в обмен на его половину Песни я поцеловала Крууса, убеждая его, что в другое время, при других обстоятельствах я могла бы выбрать его, и он мог бы измениться к лучшему.

Бэрронс задерживается на том воспоминании, его глаза делаются тёмными и напряжёнными — скорее всего, из-за чувства вины, которое вызывает у меня данное воспоминание. Естественно, моё подсознание поместило тут Бэрронса, который изучал каждый чёртов нюанс. В тот день мне пришлось отделить и запечатать в ящики так много частей себя, что женщина, целовавшая Крууса, вообще не была мною. Лишь необходимая версия меня, которая спасла бы мир любой ценой.

Я сделала свою работу.

Затем король Невидимых оказывается в моих снах, поднимается, огромный и тёмный, сотворённый из звёздного вещества, планет и туманностей, которые перекатываются как крошечные жемчужины в его гигантских крыльях, стирая всё остальное, сметая Бэрронса и Крууса словно крошечные пылинки, пойманные соломинкой метлы его колоссальной воли. Они уходят не по доброй воле, но уходят.

Затем остаёмся лишь король и я, и мой сон такой чертовски яркий, я вновь стою на первом мире, смотрю на полубезумного творца такой красоты и уродства, правды и лжи, ясности и смятения. Я слышу могучих Охотников, гонгом звенящих в глубинах своих грудей, пока они скользят мимо луны, почти не хлопая крыльями. Чую роскошный аромат ночного цветущего жасмина, сокращаясь до крошечной незначительной детали в колоссальности его присутствия.

В отличие от других фейри король ощущается для меня как сила природы, происходящая из самой материи вселенной; он столь же элементарный, примитивный и необходимый, как космос между звёздами, как сами звёзды, гром, молния, солнце, течение времени.

Я понятия не имею, кто он, но он не фейри.

Я просыпаюсь с резким толчком, который заставляет меня шлёпнуться с дивана на пол и по дороге удариться головой о журнальный столик.

Остатки Бэрронса, Крууса и короля тёмными, густыми и липкими пятнами льнут ко мне, и я знаю, что вкус и ощущение этого сна, как кошмар о холодном месте, будут преследовать меня на протяжении дня.

Слова, который король произнёс мне в ту долю секунды перед пробуждением, полыхают в моём сознании с яркостью суперновой звезды.

«Ты ищешь лазейку. Правила, которых придерживаются фейри, относятся только к изначальному Светлому Двору. Круус к нему не относится».

Я давно верила, что сны — это подсознательный метод упорядочения фактов и событий нашей повседневной жизни, где подобное хранится вместе с подобным, и рождаются выводы, которые ускользают от загромождённых миазмов нашего осознанного мозга.

И в отголосках этого мощного сна-откровения я знаю, что это правда.

Должно быть, где-то в файлах королевы я заметила нечто, вызвавшее у меня подозрения, что правила Светлого Двора применимы лишь к Светлому Двору. Возможно, это слияние множества частей из множества файлов; это не было озвучено, но подспудное осознание всё равно родилось.

Как подметил король из моих снов, Круус — не из Светлого Двора.

Тада-а-а-м. Попался.

Пробормотав беззвучное спасибо вселенной за указание на то, что мне надо было увидеть, я встаю, хватаю блокнот с ручкой и стремительно отправляюсь на поиски Бэрронса.

* * *

— Я хочу попробовать просеяться к папе и Дэни, — говорю я ему.

Бэрронс сидит в офисе Риодана, его рубашка висит на спинке стула, пока Риодан татуирует на его спине обсидиановые и кровавые руны, которые защитят его от огромной цены за использование чёрных искусств.

— Ты осознала, что ранее врезалась в МЭВ, а не в охранные чары, — говорит Бэрронс.

— Да, — мысленная заметка — больше никогда не пытаться просеиваться в МЭВ. Бэрронс был прав, фрагментированное состояние части Фейри-реальности осушило меня, словно пыталось завладеть моей силой, чтобы восстановить себя. — Возможно, я сумею проникнуть в замок Зимы. Я слишком легко сдалась. Более надёжно защитить чарами Честер или спасти папу и Дэни? — я озвучиваю варианты. Я знаю, что я считаю приоритетным.

Бэрронс хмыкает. Риодан бросает свой нож на стол, отталкивает поднос с чернилами и говорит:

— Нах*й Честер. Я в деле.

— Тебе лучше остаться здесь, — говорю я Риодану. — Мы вновь потеряем время, даже если не так много, как раньше. Что, если Дэни не там? Что, если Шазам придёт искать тебя? Что, если что-то случится с мамой, или сюда явится Круус?

Он молча смеряет меня взглядом, серебристые глаза леденеют, ощетиниваются. Я чувствую, как под его кожей дрожат нетерпение и ярость, жажда мести, жажда сражения. Кто-то похитил Дэни, и его глаза застилает кровавая пелена.

Но он также различает оттенки чёрного, белого и серого, потому что Риодан всегда видит картину в целом и пробьётся сквозь эмоции к холодно логичному и самому эффективному шагу в данный момент. Его мужчина, король, правитель, непревзойдённый игрок в шахматы доминирует над зверем. Зверь Бэрронса доминирует над мужчиной.

— Бл*дь, — выдаёт Риодан наконец. Затем снова, — Бл*дь, — и его кулак врезается в стол.

— Кристиан открыл портал и послал сообщение, не потратив ни секунды смертного времени. Если тебе понадобится связаться с нами, обратись к Кристиану. Я пошлю тебе сообщение таким же способом и дам тебе знать, когда мы её найдём.

«Если мы её найдём», но этого я не добавляю.

Риодан натянуто кивает.

— Идите. Пока я не передумал, бл*дь.

* * *

Я сосредотачиваюсь на моём отце, конструируя богатое воспоминание. Первый раз, когда он посадил меня за руль машины, чтобы научить водить. У мамы едва не случился истерический припадок. Она заставила меня дождаться шестнадцатилетия, но я уже пару лет помогала папе с ремонтом машины, и он видел голод в моих глазах. Я родилась с любовью к масл-карам.

Форд Мустанг Босс 302, V-8, 1970 года был оранжевым снаружи, с чёрным салоном. Задний привод, идеальный для бесснежных южных дорог. Я обожала каждый его жёсткий дюйм. Я до сих пор могу почувствовать папину руку на своей, пока он направляет меня при переключении передач и учит чувствовать, когда трансмиссия угождает в то самое сладкое местечко. В салоне машины пахнет его любимыми мятными конфетками, витает лёгкий аромат его лосьона после бритья и серный запах утомления. Солнце пятнами светит в лобовое стекло, опьяняющий аромат южного лета влетает в распахнутые окна и ерошит мои волосы.

Чары Зимы — та ещё задачка. Но они не являются непреодолимыми. Я действительно сдалась слишком легко. Мы врезаемся в них с такой силой, что это вышибает из меня дыхание, но мы не отскакиваем назад в Честер. Я инстинктивно обмякаю, не противлюсь. Вместо этого я принимаю силу, которая рябит вокруг замка, открываюсь для неё, приветствую её как Верховная Королева Фейри, чту её мощь, предлагаю слиться, соединиться и оставить её даже чуточку богаче за возможность пройти через неё.

Это настолько просто, потребовалось лишь предложение моей энергии, никаких встречных чар, рун или заклинаний не понадобилось. Я начинаю подозревать, что королева наиболее сильна потому, что просто может предложить наиболее щедрую связь с земной магией, и по мере опускания по иерархии фейри чем ниже каста, тем менее сильна её связь. Моё правление гарантировано тем простым фактом, что я способна черпать больше силы, чем любой другой фейри.

Мы проявляемся внутри Северной Башни. Зима стоит спиной к нам, лицом к окну, не догадываясь о нашем вторжении. Она представляет собой этюд мерцающего льда, длинных, серебристых волос с инеем, платья с сосульками; кожа её длинных худых рук белая с синими венами и морозная с длинными ледяными когтями.

Я отвожу взгляд, осматриваю круглую комнату и замечаю моего отца, привязанного к креслу изо льда. Его голова свесилась вперёд, кожа сделалась бескровной и бледной, если не считать того места, где она покрыта коркой застывшей крови. Он сильно ранен. Дэни нигде не видно.

«Папочка!» — кричу я безмолвно.

Натужное молчание усиливает мою ярость до невыносимых высот. Мне отказано в простой разрядке криком.

Как Зима подавила звук? В воздухе присутствует плоскость, ощущение двухмерности, словно применённое ею заклинание удалило сами молекулы нужного резонанса.

Вновь действуя инстинктивно, поскольку это сработало с охранными чарами, я применяю схожий подход, но вместо того чтобы давать силу самому заклинанию, я предлагаю дар своей энергии пустоте воздуха, предлагаю ей восстановить себя.

Открываясь, я осознаю, что воздух голоден. Он хочет вернуть свою субстанцию. Ему не нравится быть плоским и двухмерным.

Сила вырывается из моего тела в круглую башню, в воздух за её пределами и дальше, в слишком тихое королевство, и внезапно звук крика вырывается из моих лёгких, эхом отражаясь от застывших стен.

Зима резко разворачивается от окна, рыча в ярости.

Я с ужасом понимаю, что я только что облажалась. Знатно облажалась.

Предложение силы имеет свою цену, особенно когда ты посылаешь его целому королевству пустого воздуха.

Я иссушена.

Я даже не уверена, что сумею призвать достаточно энергии, чтобы просеять нас отсюда. Я могу лишь не свалиться на пол. У меня едва хватает силы стоять.

«Соберитесь нахер, мисс Лейн, — безмолвно посылает Бэрронс через нашу связь, — и в следующий раз, возможно, подумайте о том, чтобы атаковать само заклинание, а не восстанавливать саму Природу своим даром, который явно не безграничен».

«Я всё ещё учусь».

Но его наставление вколачивает сталь в мой позвоночник. Я выпрямляюсь, расправляю плечи и отвечаю Зиме таким же рычанием.

«Доброта и жестокость», — напоминает Бэрронс.

«Через какое время мои силы вернутся?»

«Ни единой грёбаной идеи. Хотя я подозреваю, что если вы встанете на землю босыми ногами, это поможет. Оттуда исходит ваша сила».

Моей жестокостью стало бы прямое нападение на саму Зиму.

Моей добротой — восстановление её двора.

К сожалению, в данную минуту, глядя в глаза моего врага, женщины, которая в настоящий момент обладает большей силой, чем я, и держит в заложниках моего явно умирающего отца, я не способна ни на то, ни на другое.

---

33

Строчка из песни Everly Brothers — all i have to do is dream.

Глава 26

Если бы я могла через себя освободить твою душу[34]

Кэт

Когда я в последний раз отправилась в Дрохечт, чтобы навестить Шона, я не посылала Кристиану смс с просьбой просеять меня из аббатства в его продуваемый всеми ветрами замок. Вместо этого я проделала долгий и тяжёлый путь из Ирландии в Шотландию — десять часов за рулём и два часа на пароме.

Я жаждала побыть наедине с собой, чтобы подумать, и получила этого в избытке.

Однако на сей раз у меня имелась более существенная причина посадить Рэй в машину и проделать эту дорогу, которая не лишена риска, поскольку по земле бродят старые боги и блуждают МЭВ.

Я не хочу, чтобы моя дочь видела принца Невидимых в первый раз, пока она не встретится с Шоном.

Когда мы входим на землю Кристиана, простирающуюся на пятьдесят тысяч акров, пересечение границы охранных чар заставляет меня задрожать, и Рэй восклицает:

— Что это было, мамочка? Мы уже на месте?

Если мне больше никогда в жизни не придётся услышать слова «мы уже на месте», я сочту это за благословение. И всё же Рэй, надёжно пристёгнутая в детском автомобильном сиденье, хорошо перенесла поездку, несколько раз ненадолго вздремнув и не расставаясь со своим обычным блеском энтузиазма в глазах. Её очаровывали пейзажи, меняющееся небо и земля, поездка на пароме, и она большую часть дороги восторженно болтала, выдумывая истории обо всём, мимо чего мы проезжали.

Вскоре после её рождения я решила, что моя дочь не будет воспитываться в убежище. Я хочу, чтобы она видела всё, пробовала всё, знала, что она может стать кем угодно, и кем бы она ни решила стать (лишь бы это не что-то злое), это идеально устроит меня, и я хочу для неё лишь этого.

Я хочу видеть свою дочь счастливой. Любимой. Довольной. С широко раскрытыми глазами, с целым и сильным сердцем.

В ночь, когда она сказала мне, что папочка навещал её во снах, я позволила ей уснуть, не задав дальнейших вопросов — не потому, что я хорошая мать и понимала, что она нуждается в отдыхе сильнее, чем я нуждаюсь в ответах, а потому что в тот момент я была трусихой.

Я не хотела знать, есть ли у «папочки» огромные чёрные крылья.

Мне понадобилась неделя, чтобы подготовить себя и узнать это. Неделя, во время которой я не расспрашивала её, а она больше не упоминала своего отца. Неделя, на протяжении которой Рианнон постепенно набиралась сил, чтобы встать с кровати, а мы отправляли отряды, безуспешно пытаясь найти спирсидхов. Рэй была права. Крохотные, похожие на фей садовые фейри пропали, их домики были покинуты в спешке.

— Это, любовь моя, — говорю я Рэй, — были охранные чары. Мощное защитное заклинание, которое…

— Я знаю, что такое охранные чары, — говорит она и закатывает глаза. — Учителя говорят о таких вещах в школе. Просто я никогда не чувствовала именно такого. Те, что в аббатстве, другие.

Я делаю мысленную пометку запланировать неожиданный визит в детсад Рэй в ближайшем будущем, чтобы узнать, что ещё подслушивают её любопытные ушки. Она как ненасытная губка впитывает всё и связывает факты в тревожащей и часто проницательной манере.

— Мы почти на месте.

— Мне нравятся приключения с тобой, — говорит она, сияя. — Мы можем всегда так делать, мамочка?

— Да, — говорю я, и эту клятву я сдержу. Я хочу показать своей дочери мир. Я хочу смотреть, как её лицо освещается восторгом, когда она узнает многочисленные чудеса.

— Почему трава сгорела? — спрашивает она вскоре после того, как мы припарковались, и я помогаю ей выбраться из машины.

— Здесь есть мужчина, наделённый силой, которую ему сложно научиться контролировать, — я стараюсь говорить Рэй правду, насколько это возможно. Я не стану закрывать её щитами. Я не дарую ей милосердие утаивания, как на протяжении прошлой недели.

— Но зачем он сжигает траву?

— Он наделён таким количеством силы, что когда он просто идёт по земле, она выгорает далеко в глубину.

— Но как же червячки? Они умирают?

— Да, Рэй, они умирают.

— Мне это не нравится. Он не кажется мне хорошим мужчиной.

О милостивый Боже, что я творю, сводя их вот так? Ведя Рэй в комнату с принцем Невидимых, который не мог контролировать свою силу и (если сны Рэй правдивы, и Круус жив, и он не врёт) который даже не являлся её отцом?

— Он лучший из мужчин, — тихо говорю я ей. — Мы выросли вместе. Он защищал меня и присматривал за мной. Но однажды он унаследовал силу, которой никогда не желал, и ему трудно с ней справиться.

— Ты его любишь?

— Очень сильно.

— Тогда я тоже его полюблю, — говорит Рэй будничным тоном, вложив ручку в мою ладонь. — Но он должен перестать убивать червячков, — ревностно заявляет она. — Всех живых существ. Даже тех, которые нас пугают.

Моя мудрая маленькая дочурка.

Я тяну время, конечно же. Я ничего не могу с собой поделать. Если мы войдём в комнату Шона в башне, и она узнает тёмный, крылатый силуэт принца Невидимых (который она прежде никогда не видела), я буду знать, что Круус каким-то образом выжил, и он её отец.

Если она войдёт в ту комнату и не отреагирует на Шона никаким узнаванием, я вновь смогу дышать нормально впервые за очень долгую и сложную неделю. Я смогу сказать себе, что она видела обычные сны, и никто её не навещал.

Шон просто не мог посещать Рэй в её снах. Ему не только недостаёт контроля над своей силой (при условии, что он вообще имеет возможность проникать в Страну Снов), но он и не стал бы утруждаться. После нашей первой встречи в Дрохечт он ни разу не попросил увидеться с ней, ни разу не упоминал её. Мы старательно избегаем темы Крууса, Рэй, тестов на отцовство, говорим только о погоде, замке и тому подобном.

Мы не занимались любовью с тех пор, как вновь сошлись вместе, и я даже не уверена, что мы вместе. Я навещаю. Он это терпит. Нам не удаётся научиться контролировать его силу. Сполоснуть и повторить. Вот наша совместная жизнь. Этот мужчина возвёл вокруг себя стены, которые непреодолимы даже для меня. И хоть я скрываю это, но бывали времена, когда я злилась на него за то, что он не может найти в себе силы контролировать свои способности, но почему-то он нашёл в себе силы отгородиться от сильнейшего эмпата в Ирландии.

Я устала любить так сильно и не находить взаимности. Я устала надеяться, всегда надеяться.

Я неторопливо веду Рэй через замок, показывая ей различные странности и чудеса, пока мы преодолеваем долгий, неспешный путь до высокой обители Шона. Рэй очарована странным мрачным замком, заглядывает в очаги, достаточно высокие, чтобы там встало во весь рост пять мужчин, бегает вниз и вверх по лестницам, теряет терпение из-за того, что я снова и снова хватаю её за руку, когда она пытается потрогать что-то из множества необъяснимых вещей в разномастной коллекции артефактов Кристиана.

Но наконец мы, держась за руки, поднимаемся по пыльным круговым ступеням в башню в старой разрушенной части замка, который Шон называет домом.

— Бррр! Тут холодно! — восклицает Рэй.

Я снимаю шарф, укутываю им её шею и застёгиваю маленькую курточку.

— Мужчина, с которым ты сейчас познакомишься, немного отличается от большинства, — предупреждаю я её. Я никогда не позволяла ей увидеть Кристиана. Я предупредила его годы назад. Сегодня Рэй впервые встретит принца Невидимых.

И я увижу её реакцию.

И я пойму.

Я делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю и протягиваю слегка дрожащую руку, чтобы открыть дверь в башню.

Когда мы входим в продуваемую всеми ветрами холодную каменную башню, Шона нигде не видно. Озадачившись на мгновение, я замечаю намёк на движение за остатками рифлёного зелёного стекла, которое зазубренными осколками торчит из оконной рамы: проблеск чёрных крыльев, немного тёмной кожи, татуировки, пронёсшиеся по поверхности.

Он снаружи, на крыше, примостился на украшенном горгульями парапете и мрачно смотрит на почерневшие земли внизу.

Шон редко летает. Кристиан говорит, что научиться наслаждаться крыльями и даром полёта — это большой шаг к примирению с тем, чем они стали.

Я гадаю, то ли Шон больше летает и старается, то ли он как всегда в кислом и унылом настроении.

— Шон, ты бы не мог вернуться внутрь? — зову я через разбитое стекло.

— Я сегодня не в настроении для визита, Кэт, — тяжело отвечает он.

Он никогда не в настроении.

— Пожалуйста. Я бы хотела кое-что тебе показать.

Рэй сжимает мою ладонь и шепчет:

— Он страдает, мамочка. Я это чувствую.

Моя эмпатичная дочь.

— Я знаю, — шепчу я в ответ.

— Я его подбодрю, — говорит она, её тёмные глазки делаются круглыми и серьёзными.

Я слышу прерывистый вздох, затем очередной проблеск движения, и вот он уже почти возле двери, которая выходит на прогулочную дорожку, окружающую башню, моё сердце грохочет как барабан, и он входит.

— Мамочка, ты слишком сильно сжимаешь мою руку! — говорит Рэй.

Я ослабляю хватку, и он там, обрамлённый дверным проёмом, мрачный свет отражается от его высокого и тёмного силуэта принца Невидимых.

Вызовет ли он у неё ужас? Заставит ли он её улыбнуться?

Вот он.

Момент истины.

Взгляд Шона едва скользит по мне и мгновенно бросается к Рэй с её чёрными ирландскими кудрявыми волосами и очаровательной золотистой кожей, которая так легко загорает на солнце; её тёмные глаза выглядят в точности так, как его глаза когда-то. Его иноземный, радужный взгляд затмевает ярость, страх и что-то ещё, что я не могу определить. Он приглушил себя, как делает это всегда во время моих визитов, чтобы мои глаза не кровоточили, и тем самым защищает и Рэй тоже.

Пару секунд мы втроём стоим, словно застыв, и я не могу заставить себя взглянуть на свою дочь.

Когда мне это наконец-то удаётся, моё сердце ухает вниз как камень на дно ужасающе тёмного озера страха и отвращения и… ох, так много любви, что неважно, чья она.

Рэй — моя, и я люблю её больше жизни.

Её лицо сияет словно новый рассвет, в глазах блестит восторг, и она выпускает мою руку и со всех ног бежит к нему.

Шон застывает.

— Убери её отсюда, — хрипло вскрикивает он.

Но уже слишком поздно.

Рэй обвивает руками ноги Шона и обнимает его, смеясь.

Затем она запрокидывает голову и с обожанием улыбается ему.

— Папочка, ты здесь!

---

34

Строчка из песни U2 — Bad.

Глава 27

Пойми, что она сила природы[35]

Дэни

Пока я постепенно прихожу в сознание, чрезвычайно сердитая и сбитая с толку, я думаю, что очень, очень ненавижу тот факт, что кто-то во вселенной может вырубить меня так, что я даже не узнаю, пока не проснусь вновь. Это Высочайшая Хрень с заглавной буквы.

Сердитость и сбитость с толку — это то, как я встретила 99 % утр в своей жизни. Я раздражительная, противная и пребываю в смятении как минимум пять минут после того, как открываю глаза. И это странно, учитывая мой вечный оптимизм и уверенность в том, что завтрашний день неизменно будет лучшим в моей жизни.

Мама говорила, что это потому, что я трачу слишком много энергии во время бодрствования, и мне невозможно получить достаточно сна. Я думаю, всё намного проще. Я просто презираю сон. Это убитое время, бесчисленные несостоявшиеся минуты, складывающиеся в часы, на протяжении которых ты мог бы делать нечто выдающееся и изумительное. Я просыпаюсь каждое утро с отрезвляющим и злящим осознанием, что я потратила впустую несколько часов своей жизни. Теперь, когда я почти бессмертна, я чувствую то же самое. Сон — знатная заноза в моей заднице, и всё только хуже, когда меня без предупреждения затаскивают в мутные воды дремоты.

Лёжа спиной на жёстком полу, я потягиваюсь, и моё настроение на мгновение поднимается от осознания, что мои мышцы больше не ноют. Настроение падает обратно, когда я обдумываю, сколько же для этого потребовалось принудительного сна.

Кто меня похитил? Кто вообще может поймать кого-то вроде меня, ту, что слышит приближение людей с расстояния полумили?

Чистильщик опять схватил меня? После прошлого похищения он понял, что надо держать меня без сознания, иначе я сбегу? И всё же, как он меня вырубает? У меня не сохранилось воспоминания о том, как пожирающие-зомби духи опутывали меня.

Чёрт возьми! Мак где-то здесь в схожей клетке?

Меня всегда нервировало, что Чистильщик просто исчез и больше никогда не пытался нас исправить. Такое чувство, что мы слишком легко отделались. Будь я писателем, я бы заставила этого демона ещё как минимум один раз укусить моих персонажей за задницу — ну знаете, как мёртвый серийный убийца, который возвращается из лужи крови на полу в тот самый момент, когда ты думаешь, что он уже выбыл из игры; моя жизнь постоянно разворачивается таким же странным и травмирующим образом, как фильмы и книги.

Однако, пожалуй, наши с Мак проблемы были решены вскоре после этого. Её внутренняя Синсар Дабх потерпела поражение, тем самым её мозг стал единым, а Шазам и Риодан сделали едиными моё сердце, соединив Джаду и Дэни в женщину, которая так же бесстрашна в любви, как и во всей остальной жизни. Мы уже не разделённые, как раньше, следовательно, нечего исправлять (не то чтобы нас надо было исправлять изначально), и теперь я ещё сильнее раздражаюсь думая о том, как эта неловко передвигающаяся гора хлама осмеливалась думать, что она лучше меня. Мои руки сжимаются, и я тихо рычу, думая, что когда выберусь отсюда, я выслежу эту гремящую кучу мусора и…

— Йи-йи? — доносится дрожащий шёпот из темноты.

Моё сердце совершает гулкий удар, перестаёт биться, и только когда я заставляю себя несколько раз медленно и глубоко вдохнуть, оно продолжает стучать.

Одно из моих немногих утешений в этой клетке — то, что лишь я увязла в этом загадочном бардаке. Я могу справиться с пребыванием в клетке. Я выберусь. Я всегда выбираюсь.

Прощай, утешение.

Я шепчу:

— Шаззи-мишка?

Он бросается сквозь тьму и приземляется мне на живот как тонна кирпичей, и мой мочевой пузырь как обычно полон. С очередным стоном я обхватываю его руками и крепко обнимаю, пока он утыкается мордой в мою шею и принимается поливать меня щедрым количеством слёз.

Мне ненавистно, что он здесь. Я люблю его больше жизни. Он (и Й'Рилл) — мой лучший друг/товарищ по играм и мать, которой у меня никогда не было.

Он плачет, как и я, драматично и надрывно, с большим количеством соплей, громкого сглатывания, шмыганья носом, и иногда даже задыхается, потому что слишком накручивает себя, хотя я глажу его по шерсти и бормочу ободряющие слова.

Как Й'Рилл, она сама заботится обо мне; следит, чтобы я не врезалась в метеор, пока проверяю свои навыки полёта; чтобы кувыркаясь в невесомости, я не угодила в испепеляющую атмосферу солнца. Как Шазам, он нуждается в моей заботе; я слежу, чтобы он не сжирал целые цивилизации и не похищал представителей других видов для спаривания.

Мы пара, созданная среди звёзд. Буквально.

— Никто тебе не навредит, Шаз-ма-таз. Я обещаю. Я о тебе позабочусь, я о тебе позабочусь, — говорю я ему раз за разом.

— Ты не можешь обещать!

— Только что пообещала.

— Не можешь сдержать слово. Решётки на нашей клетке. Оба застряли! — завывает он.

— Тогда хорошо, что я профессионально выбираюсь из клеток. И из этой я тоже вытащу нас.

— Нет! — страдальчески кричит Шазам. — Никто не может выбраться из этой клетки! Слишком мощная!

Хмурясь, я говорю:

— Шазам, тебе что-то известно об этой клетке? Ты знаешь, где мы?

Он воет так громко и жалобно, что волоски на моём затылке встают дыбом. Я слышала, как Шазам издаёт практически все звуки, возможные для болезненно унылого Адского Кота, но ни один из них не был так переполнен страхом и обречённостью. Он искренне верит, что у нас нет шанса сбежать. Да, он пессимистичен в своём облике Адского Кота, да, он напыщенный и дико эмоциональный, но в этот раз есть что-то… другое. Я чувствую это костьми. И мне это ни капельки не нравится.

— Шаззи, где мы? — требую я.

Он растекается по мне лужей жира и ничтожности и невнятно хнычет.

— Шазам Мега-Адский-Кот О'Мэлли, ты ответишь мне немедленно! — сурово приказываю я. — Кто удерживает нас здесь?

— Не скажу.

— Кто? — рычу я.

Он сопит и сильнее утыкается в мои объятия. Наконец, он шмыгает и шипит:

— Охотники!

Ладно, это не то, чего я ожидала.

— С чего бы другим Охотникам сажать нас в клетку?

— Потому что нужно платить!

— За что?

— Вмешательство, — говорит он приглушённо, пока трётся лицом о мою кожу, счищая сопли и слёзы с шерсти.

— Во что именно? — что мы натворили в этот раз?

— Помог тебе стать.

— И что?

— Говорил же. Не разрешается!

Я задумываюсь на мгновение, затем говорю:

— Если так нужно, они могут превратить меня обратно в человека. Нет преступления, нет наказания, — предлагаю я. Мне ненавистно будет стать вновь просто человеком. И мне придётся найти другой способ обрести бессмертие. Но я привыкну, и на моём веку не будет никаких наказаний, штрафов или даже порицаний для Шазама. Он/она сделал(а) то, что он/она сделал(а), из-за любви. Мотив имеет значение.

— Они не всё могут сделать, — он разражается сильными икающими рыданиями, хвост лихорадочно стучит по полу.

— Шаззи, всё будет хорошо.

— Не будет! — плачет он.

— Что ещё они могут сделать? — терпеливо повторяю я.

— Я вмешался во время, когда бросил твою звезду, — бормочет он.

— Мы извинимся и пообещаем больше никогда так не делать, — твёрдо говорю я.

Он испускает прерывистый вздох, который заканчивается хнычущим звуком.

— Не так-то просто, рыжик. Есть правила.

Прежняя я сказала бы «К чёрту правила, они созданы для того, чтобы их нарушать!». Зрелая я говорит:

— Правила надо испытывать и изменять по мере эволюции существ.

— Не для Охотников. Правила. Нерушимы. Неоспоримы. Всегда есть цена.

— Объясни нормально, Шаз. Какая цена?

— Небольшая, — слабо говорит он. — Потому что я теперь маленькое создание, которое никогда не будет вновь Охотником! Я больше не могу обращаться. Они отняли это у меня, — он вырывается из моих объятий и разваливается на полу рядом со мной, животом кверху, накрывает глаза обеими лапами, и космато-лохматое тело содрогается от рыданий. — Обними меня! Держи меня! Мне везде больно!

Боже, я люблю его. Он говорит вслух вещи, которые я, как мне думалось, никогда не произнесу вслух. Сколько раз в детстве я лежала в клетке и думала: «Обними меня, держи меня, мне везде больно». Мама. Пожалуйста. Выпусти меня. Пока я не научилась это отключать. Шазам не может это отключить. Он такой, какой есть, требующий внимания, любящий, хрупкий, сильный и идеальный в моих глазах. Я привлекаю его в объятия, думая: «Я могу с этим справиться». Опять-таки, это не то, что я бы предпочла, но я люблю Шаззи в любой форме и облике, и я буду счастлива до тех пор, пока смогу иметь его рядом всегда.

— Не проблема. Мы позаботимся друг о друге. Всё будет как в старые времена. Мы снова будем Дэни и Шазом. У нас была великолепная жизнь. Помнишь? Шаз, могучий пушистый зверёк жил… — я начинаю петь, но поспешно умолкаю, потому что в данный момент это давление на больную мозоль, раз он больше не будет жить в воздухе, и теперь мне придётся переписать нашу Шаз-песню, что реально меня бесит, ибо она очень заедающая. Почему они не могут просто оставить нас в покое?

— Не будет, — стонет Шазам.

— Не будет что?

— Не будет у нас жизни.

— Почему нет?

— Они вернут тебя на Землю, когда всё закончится.

Моя кровь леденеет.

— Когда закончится что? — спрашиваю я очень тихо.

Он умолкает на несколько долгих секунд, затем говорит:

— Когда я умру, рыжик. Цена — моя жизнь, и ты будешь смотреть, как они меня убивают. Наказание для нас обоих. Я знал, когда сделал это. Сказал им, что всё равно сделал бы это вновь. Я вижу тебя, Йи-йи. Я не хочу умирать и больше никогда тебя не видеть. Я не могу этого вынести!

Я крепко обнимаю его, сама рыча как Адский Кот. Как смеют эти Охотники? Кто они такие, чтобы отнимать жизнь просто потому, что было нарушено несколько правил? Не слишком ли остро реагируют? Разве они не знают значение слова «пропорциональный»: то есть, наказание должно быть соизмеримо преступлению, и ни каплей больше?

Убивать кого-то за нарушение правил, которое никому не навредило — это непропорционально. Я могла бы смириться с тем, что они вернули нас в наше изначальное состояние: это больше похоже на принцип «око за око», но чтобы отнимать жизнь за око? Охотники — чрезвычайно эволюционировавший вид, носители сложных закономерностей вселенной, они видят, как всё взаимосвязано и сплетают эпические красные нити, которые связывают судьбы меж собой.

Шаззи любит меня. И если мне хоть что-то известно о любви, так это то, что она заставляет тебя нарушать правила. И если мне хоть что-то известно о правилах, так это то, что их надо пересматривать и ставить под сомнение, иначе они превратятся в машинальные, устаревшие предписания и законы, которые применимы к обществу, существовавшему когда-то, но уже не существующему сейчас, потому что оно эволюционировало.

Следовательно, правила тоже должны эволюционировать. Вселенная и всё в ней находится в постоянном изменении. Когда кто-либо в последний раз ставил под сомнение правила Охотников?

Как-то раз я пырнула Й'рилл, и это обездвижило её на время. Я пырну их всех, если потребуется, чтобы…

Проклятье, у меня нет моего меча. Или одежды. Или еды.

Риодан найдёт нас. Он войдёт с Мак и Девяткой. Мы надерём их задницы десятью разными способами, это будет эпично и круто, и мы уйдём отсюда.

Если только мы не на планете, которая, типа, находится на расстоянии нескольких галактик и ста тысяч миллиардов световых лет от Земли. Если мы не похоронены в сердце тёмной звезды, окружённой бесчисленными чёрными дырами, охраняемой армией К'Враков, что вполне возможно, учитывая природу Охотников. Это может стать малюсенькой проблемой.

Не волнуйтесь. Я вытащу нас отсюда.

Мои губы изгибаются, но эта не та улыбка, на которую ответил бы адекватный человек.

Это улыбка женщины, которая пережила адское детство, терпела промывание мозгов от монстра-грандмистрисс, безнаказанно перечила и раздражала Риодана на протяжении многих лет, едва не замёрзла насмерть, победила Ледяного Короля, стала ещё сильнее после пяти долгих лет в самых опасных мирах Зеркал, убила двух принцев Невидимых, спасла Мак от целых четырёх принцев, перенесла потерю Танцора, уничтожила Балора и стала могучим Охотником, который бороздит звёздные океаны.

Я чёртова сила самой Природы, бл*дь.

Позволить Охотникам убить Шазама?

Не. Бывать. Этому. Никогда.

---

35

Строчка из песни Pearl Jam — Force Of Nature.

Глава 28

В саду Эдема[36]

Мак

— Восстанови мой двор, и я скажу тебе, как спасти твоего отца, — властно повелевает Зима. — Я отравила его. Ты должна последовать за мной, если хочешь получить ответы, — когда она просеивается, её ядовитая улыбка задерживается после исчезновения остального тела, и смех с издёвкой отражается от заиндевевших стен.

— Ты можешь последовать за ней? — мрачно спрашивает Бэрронс.

Я не могу оторвать глаз от своего отца. Обе руки висят под неестественными углами, кожа покрылась коркой кровавого льда. Все его пальцы выгнуты, некоторые вывернуты в противоположную сторону. Эта сука сломала ему руки и уничтожила ладони. Несомненно, это было медленно и болезненно. Бросившись к нему, я падаю на пол и прижимаю пальцы к его запястью, которое ничего не даёт, затем к сонной артерии. Проходит пять секунд прежде, чем я ощущаю удар сердца, и ещё семь секунд до следующего. Его пульс слабый и медленный, но он есть. Если она отравила его (а у меня нет оснований полагать, что она соврала), я не посмею потерять её. Если Зима убеждена, что я могу последовать за ней туда, куда она просеялась, значит, я обладаю этой возможностью, и будем надеяться, что во мне осталось достаточно силы, чтобы перенести нас с Бэрронсом туда. Я нежно приподнимаю голову своего отца, чтобы заглянуть в его лицо. Он сильно избит — оба глаза с фингалами, множество порезов.

— Думаю, да. Ты можешь исцелить его, Бэрронс?

— Я могу ускорить восстановление поломанных костей, — он прижимает ладони к черепу моего отца с обеих сторон и начинает тихонько напевать. Наконец, остановившись, он говорит: — Некоторое время он останется в замершем состоянии. Я понятия не имею, как долго заклинание продлится в Фейри.

Слёзы катятся по моим щекам, застывая в кристаллы, и со звоном падают на заснеженный пол.

— Что насчёт яда? Она говорила правду?

Бэрронс соскребает несколько кристаллов заледеневшей крови с руки моего отца, которая изломана так сильно, что я едва могу на неё смотреть. Кость торчит из разорванной застывшей плоти. Бэрронс несколько секунд перекатывает кристаллы на языке, потом бормочет:

— Я его не узнаю. Благодаря восстановившимся воспоминаниям их знания предшествуют моим.

— Ты можешь это нейтрализовать?

— Нет.

— Что оно делает с ним?

— Токсин нацелился на один-единственный орган — его сердце.

Вот сучка! Сердце Джека Лейна — это самая прекрасная его часть, а ведь он состоит лишь из прекрасных вещей.

— Что это значит?

— Со временем оно сделается жестким и перестанет биться.

И мой отец умрёт.

— Сколько ему осталось?

— Я не в состоянии это определить.

Я пристально смотрю на него, и равные доли ярости, горя и мольбы сверкают в моих глазах.

— Ты не хочешь, чтобы я это делал, — рычит Бэрронс.

— Как по мне, Дэйгис выглядит нормально, — говорю я натянуто.

— А Хлоя? Ей тоже нормально? И каково будет Дэйгису, когда Хлоя умрёт?

Я вздрагиваю. Если Бэрронс превратит моего отца в одного из Девятки, он будет жить вечно. Моя мать умрёт. Мы с Алиной никогда не испытывали нехватки любви, всегда чувствовали себя драгоценными и лелеемыми, но мы также знали, что любовь между мамой и папой — это любовь двух половинок, затмевающая всё остальное, и они хотели, чтобы мы обе познали такую любовь.

— Постарайтесь исчерпать предварительные варианты, прежде чем бросаться в поезд, который идёт к последнему средству, мисс Лейн.

— Ты не считаешь, что быть тобой — ужасно.

— Джек Лейн со мной не согласится, — бесстрастно отвечает Бэрронс. — Дэйгис обладает тьмой, которой недостает вашему отцу. Эта тьма необходима, чтобы жить так, как живём мы. У вас достаточно силы, чтобы просеяться? Вы можете последовать за ней?

— Я не могу просто бросить…

— Она чего-то хочет от вас. Если Джек умрёт, она этого не получит. Включите голову, мисс Лейн. Отключите сердце. Ни любви, ни ярости. Это игра. Вы играете с целью победить. Джек ожидал бы от вас именно этого. Уберите это дерьмо куда подальше и просейте нас. Немедленно!

Последнее слово он буквально ревёт, и это производит именно такой эффект, на который он рассчитывал — воспламеняет огонь во мне. Я хватаю его за руку, закрываю глаза, сосредотачиваюсь на Зиме и мы…

Стоим на маленькой зеленеющей поляне посреди высокого леса с влажным ароматным ветерком, который шелестит листвой над нашими головами. Я пошатываюсь и едва не падаю. Бэрронс подхватывает меня, рывком поднимает в стоячее положение и крепко обнимает рукой за талию. К сожалению, как я и подозревала, перенос сюда забрал последние унции силы, имевшейся в моём распоряжении. Где бы мы ни были, мы задержимся здесь на некоторое время. К счастью, при мне есть копьё и прирождённый убийца фейри. Я могу наносить удары из лежачего положения, будучи тяжело раненой. Я уже делала это прежде.

Бэрронс встаёт сзади, спиной ко мне, предлагая свой хребет для опоры, и мы поворачиваемся по кругу, держа оборону и осматривая лес за пределами полянки.

Зимы нигде не видно, но она здесь. Я чувствую близость её ярости, жестокости и жажду мести.

Мой папа один в Фейри, прикован к креслу льда, в замершем состоянии, но умирает. Я крепко сжимаю рукоятку копья, вспоминая, как ранее прощалась с ним в Честере, и меня охватило зловещее предчувствие, что это были последние слова, которые я ему сказала.

Неужели моя королевская сила предвидения настолько пугающе деликатна, что я могу спутать предупреждение о будущем с собственными страхами и воображением? Если Зима убьёт его, сумею ли я сдержаться и не обрушить разрушение на всех фейри? Невозможно править ими, если мой отец умрёт от её рук!

Я хмурюсь. Зима движется не в нашу сторону, а прочь от нас. Почему? Она ожидает, что мы пойдем следом?

«Снимите обувь, — приказывает Бэрронс через нашу связь. — Этот мир буквально трещит от силы».

Я повелеваю ботинкам исчезнуть, но ничего не происходит; я слишком истощена. Мне приходится наклониться, развязать шнурки, затем сесть на землю и стянуть ботинки. Как только мои босые ступни соприкасаются с травой, я убираю копьё в ножны и с облегчением и благодарностью вытягиваюсь, ложась на спину.

В ядре планеты находится настоящая жила силы, мощная, богатая и прекрасная.

Бэрронс смотрит на меня, выгнув одну бровь и словно говоря «Ты собралась встречать своего врага лёжа?»

Я похлопываю по земле рядом с собой.

— Я чувствую её не больше, чем в целом «она существует, и она абсолютная сучка из ада, которая скоро вернётся». Она агрессивно удалялась от нас. Думаю, она ищет кого-то или что-то. Когда найдёт, она вернётся. Меня это устраивает, — я напьюсь этой силы и буду готова. Он усаживается на землю рядом со мной, сохраняя бдительность и осматривая окрестности.

— Я почувствую её приближение, — заверяю я его. — Бэрронс, мой отец…

— В настоящий момент заморожен заклинанием и не чувствует боли, — перебивает он меня.

— Но ты сказал, что это не продлится долго, и яд…

— Я скажу вам в тот же миг, когда почувствую, что заклинание разрушилось. До тех пор беспокойство об его состоянии ничего не даёт. Прекратите это.

— Проще сказать, чем сделать, — ворчу я.

— Ну так постарайтесь усерднее.

Неподатливый, требовательный мужчина. Но он прав. Я знаю, как важно убирать некоторые вещи в ящик и накапливать резерв для следующего испытания. Мне не раз приходилось так делать. Проблема в том, что откладывание беспокойства о моём отце заставляет меня чувствовать себя плохой дочерью и отвратным человеком.

— Ваши чувства. Не реальность. Будь Джек здесь, он выступил бы за то же самое, похвалил бы за внутреннюю силу, способность перестать думать о нём в момент, когда вы ничем не можете ему помочь.

Снова прав. Я позволяю глазам закрыться, играю высокой мягкой травой между пальцами и сосредотачиваюсь на нежном впитывании силы из земли. Я хочу жадно глотать её, высасывать, но чувствую, что это не только будет неправильно, но и вызовет агрессивный укор самой планеты.

— Где мы? — я меняю тему.

— Понятия не имею. Пахнет как на Земле много веков назад. Неиспорченно, чисто. Сомневаюсь, что здесь можно встретить разумное двуногое. Природа в её лучшем виде. Никого, кроме зверей.

— Ты тоже это чувствуешь? Словно это место — единственное в своём роде?

Он притихает на мгновение, затем говорит:

— Если человеческий сад Эдема существует, то это он.

Именно. Я не могу облечь в слова то, какие чувства вызывает у меня пребывание здесь, но в целом можно сказать, что это абсолютная свобода. Ни боли, ни страха, ни горя, ни времени. Лишь надежда, любовь и настоящий момент. Это изумительно. Это ошеломляет. Это невероятно укрепляет. Особенно после бесконечных битв одна за одной, в которых я сражалась.

— Мне нужно послать Риодану сообщение. В замке Зимы не было ни следа Дэни.

— Сначала восполните свои запасы энергии.

Боже, я хочу поговорить с Дэни! Наверстать упущенное, узнать всё об её новой жизни. Но для этого нам сначала нужно её найти. Странно, но я не беспокоюсь о Дэни так, как беспокоилась бы о ком-то другом. Она настолько близка к супергерою, насколько это возможно, и это вдвойне справедливо теперь, когда в её венах Охотник, и я не могу представить никого и ничего, что могло бы надрать ей задницу. Она прошла Зал Всех Зеркал, пять смертоносных лет выживала в Зеркалах, будучи подростком. Находчивая, гениальная, супербыстрая и сильная как десять мужчин, она пережила больше, чем кто-либо другой из моих знакомых. Если что-то навредит ей, моя месть не будет знать границ.

Некоторое время мы молча лежим, греясь на солнышке и восстанавливаясь за счёт силы первозданной планеты. Она намного очаровательнее и осязательнее любой фейри-иллюзии рая. Я словно чувствую чистоту, сочащуюся из каждой унции окружающей меня природы. Здесь нет войны, ненависти, зависти, жадности или дискриминации. Нет уродства, нет жестокости. Здесь все вещи просты, находятся в естественном состоянии и наслаждаются тем, что они есть, ничем не сдерживаемые и не боящиеся гонений.

В итоге я открываю глаза и смотрю вверх.

Высоко в небе птицы и создания с бархатными шкурками резвятся в разноцветных ветвях деревьев, которые возвышаются подобно обширным лиственным небоскрёбам на фоне ослепительно голубого неба. Шум воды по камням где-то вдалеке мелодично зачаровывает, и я воображаю дюжины водопадов, с рёвом обрушивающихся с высоты сотен футов в искрящиеся лагуны внизу. Пение птиц наполняет воздух прекрасными ариями, их многочисленные и различные мелодии не соперничают, а вливаются в тему и мотив роскошного оркестрального празднества.

Я жажду исследовать. Я могла бы поселиться здесь однажды. Бегать с моим зверем. Когда вещи наконец-то вернутся в…

— Нет такой вещи, как норма, — говорит Бэрронс. — Вы продолжаете думать об этом. Вы страдаете от hiraeth.

— Хи-ра-ет? — эхом повторяю я.

— Это валлийское слово, которое означает недостижимую тоску по месту (или, скорее, по состоянию бытия), которого никогда не существовало. Ностальгия по тому, чего никогда не было. Вы испытывали спокойное, счастливое чувство защищённости в детстве и продолжаете думать, что когда исправите всего лишь одну деталь, то вновь ощутите это чувство. Ну, удачи с этим.

Временами он — иголка, которая протыкает мой воздушный шарик.

— Найдите воздушный шарик получше. Тот, что будет реальным. Жизнь беспорядочна, сложна и трудна. Упивайтесь ею в чистом виде. Перестаньте ожидать, что это изменится. Тогда вы можете поймать себя на том, что чувствуете себя, ну, нормально, — насмехается он. — И осознаете, что жизнь никогда не была нормальной. Просто тогда вы были счастливы. Будь снова счастлива. Это твой выбор.

Временами он чертовски сводит меня с ума.

Тихий, тёмный раскатистый смех.

— Лучшим возможным способом.

Я сонно признаю это, вместе с тем ощущая, что я как будто пьянею от планеты. Я впервые за долгие годы чувствую себя такой расслабленной и умиротворённой. Всё будет хорошо. Мы всего в одном шаге от…

Я напрягаюсь и вскакиваю с земли плавным, мощным рывком.

— Она идёт, Бэрронс! — восклицаю я. И она не одна.

* * *

Когда Зима появляется на полянке, я знаю, что её сопровождающий может быть лишь принцем Осени. Его кожа цвета каштанов, волосы насыщенного оттенка мокко доходят до пояса, его глаза пылают, а высокое мускулистое тело источает жар огненных кузниц. Он одет в коричневые брюки, низко сидящие на бёдрах, мягкие замшевые ботинки, а верхняя часть туловища обнажена, если не считать золотого ожерелья на шее. Я замечаю, что Зима держится на некотором расстоянии. Полагаю, что если бы она стояла слишком близко, будучи покрытой льдом, то могла бы эхом повторить крик вымышленной ведьмы из страны Оз.

Они противоположности друг друга, хотя, наверное, не враги. Враги — это зима и лето, осень и весна. И всё же, когда они стоят рядом, такая ледяная и бледная Зима, такая смуглая и тёплая осень, это напоминает о том, что фейри стихийны и являются воплощением времён года.

Я в сотый раз гадаю, не были ли они когда-то совершенно иными. Какой творец создал бы таких стихийных существ, чтобы сделать их пустыми садистами? Какое существо удостоило бы столь бесстрастный и бездушный вид бесценного дара Песни Созидания? Это просто не укладывается в голове.

— Что ты сделала с моим отцом? — требую я, пока мы стоим лицом друг к другу на некотором расстоянии. Мы с Бэрронсом на восточной стороне полянки, Зима и Осень на западной.

— Древний токсин, — холодно говорит Зима. — Название не имеет значения. Ты не располагаешь знаниями о нём.

— Потому что Песнь восстановила ваши воспоминания, — говорю я. — А файлы королевы не простираются так далеко в прошлое.

Если они и удивлены моей осведомлённостью, то скрывают это, и Зима невозмутимо продолжает:

— Противоядия не существует.

— Ты сказала, что я могу его спасти.

— Можешь.

— Как, если противоядия не существует?

Принц делает шаг вперёд.

— Я Азар, принц Осеннего Двора. Это Иксай, принцесса Зимы. Ты можешь спасти его, передав силу королевы Икс…

— Никогда, — бесстрастно отрезаю я.

— Тогда он умрёт, — также бесстрастно говорит Азар.

— Тогда он умрёт, — холодно соглашаюсь я, хотя внутри моё сердце бушует. У меня не только не будет гарантии, что они исцелят моего отца, когда я перестану быть королевой, но вдобавок я подвергну опасности всю человеческую расу. Это решение выпотрошит меня заживо, но я пойду на это, и мой отец будет ожидать (нет, требовать) от меня того же самого. Джеку Лейну было бы стыдно за меня, если бы я поступила иначе. Возможно, он даже стал бы презирать меня.

Глаза Иксай сужаются до ледяных щёлочек.

— Ты приговариваешь своего отца к смерти. Мы не остановимся на нём. Мы заберём ещё больше тех, кого ты любишь.

— Попробуй, — тихо говорит Бэрронс. — Хотите бесконечной войны? Бесконечных потерь? Ах нет, подождите, это не будет бесконечным. Я буду уничтожать десятерых из вашего двора за каждого из её близких, кого вы тронете хоть пальцем. Другие из моего вида тоже будут устранять по десять ваших каждый. А Мак, ну… — он прерывает себя фырканьем, — она уничтожила целый двор в одно мгновение, одной лишь силой мысли. Фейри вымрут в мгновение ока, мир будет принадлежать нам.

Иксай поворачивается к Азару и шипит:

— Я же говорила тебе, что она именно этого и хочет!

Он награждает её огненным взглядом:

— Ты нападаешь первой и удивляешься, когда она нападает в ответ?

— Я не нападала первой! — рычит Иксай. — Она уничтожила мой двор!

— После того, как ты похитила её отца.

— Она забрала у нас Истинную Магию! И ты согласился с моим планом!

— Мы должны были похитить мать. Ты даже это не смогла сделать правильно! — рявкает Азар.

— Мы не смогли её найти, и разве это что-то изменило бы, бл*дский ты придурок? — рявкает она в ответ.

— Веди переговоры, Иксай, — рычит Азар. — Она обладает силой королевы. Она не собирается отдавать её тебе. Обуздай свою бл*дскую зависть впервые за всё своё ледяное существование и поставь судьбу нашей…

— Иди ты нах*й, Азар, чрезмерно раздутый мешок горячего воздуха!

— Иди ты нах*й, Иксай! — рычит Азар. — У тебя никого нет. Ты принцесса Ничего. Думаешь, что можешь противостоять мне? Я всё, что у тебя есть, так что предлагаю тебе привести свою киску в порядок и осчастливить меня, если хочешь выжить!

— Привести в порядок? Ты только что сказал мне привести мою киску в порядок? — Иксай взрывается, обнажив зубы, и её глаза резко сверкают, как ледяные бритвы. — Да тебе выпала невиданная для твоего низменного положения честь хоть как-то приблизиться к моей прославленной…

— Ты была такой застывшей и холодной, что ощущалось всё так, будто я трахал ледник. Не знаю, что я вообще увидел в тебе.

Иксай открывает рот, затем спустя несколько секунд закрывает обратно. Она сжимает руки в кулаки и пронзает плоть ладоней заострёнными ногтями. На бледной коже выступает кровь, капли падают на землю. Её ноздри раздуваются, губы расходятся в оскале, и она шипит:

— Я приношу свои извинения, Азар. Твои осенние земли…

— Точно. Всё это бред. Зима тоже очаровательна, — натянуто обрывает её Азар.

Они резко поворачиваются, награждая меня гневными взглядами.

Шок и ужас борются с почти неудержимым желанием расхохотаться.

— О Боже, я была права! — ошеломлённо восклицаю я. Одно дело — подозревать это, и совсем другое — видеть откровенное подтверждение этого. — Воспоминания — не единственное, что восстановила Песнь Созидания. Она вернула вам эмоции! — и это воплощение моего худшего кошмара. Раса затаивших обиды, чрезвычайно нестабильных, бессмертных варваров.

— Ой, да иди ты нах*й, сучка! — рявкает Иксай и исчезает.

Я пытаюсь уложить в голове это ужасающее открытие, вспоминая сцену во дворе Зимы. Я говорила себе, что масштабы жестокости — это всего лишь сочетание древних обид и колоссальной силы. Но в их нападениях была свирепость, носящая личный характер — тогда это не давало мне покоя, а теперь оказалось абсолютно логичным. Они вспомнили свои обиды и прочувствовали их в полной мере.

Азар тяжело вздыхает.

— Иксай может быть проблемной.

— Ты так думаешь? — мой голос сочится сарказмом. — А что насчёт тебя? Почему ты остался?

— Я прошу предоставить мне право говорить от имени Иксай. От имени всех фейри.

— Где другая смертная, которую вы похитили? — требую я. — Её зовут Дэни.

— Мы забрали лишь одного. Других людей у нас нет.

— Я тебе не верю. Дэни исчезла из Честера раньше, чем мой отец.

— Я могу лишь заверить тебя, что Икс и я не похищали её. Как ты видела в Зиме, наши дворы неспособны на рациональные действия. Остаётся только Северина, принцесса Лета — она могла похитить твою смертную, и пусть красота Сев ослепляет, её тепло ошеломляет, но её умственные способности намного уступают её физическим данным. Намного.

— Ты не считаешь её достаточно могущественной.

— Она достаточно могущественна. Достаточно умна. Недостаточно мотивирована. Северина рассеянная, легко отвлекается на лучик солнечного света, на обещание удовольствия, и чуть ли не постоянно ленится в ступоре летнего опьянения. Мало что пробивается сквозь этот ступор.

Как по мне, звучит как идеальная версия лета: солнечный свет, удовольствие, опьянение. Или, как минимум, идеальная версия лета для Мак, которой я была когда-то. Хотя мне недостаёт детектора лжи, как у Кристиана, я не чувствую вранья в словах Азара.

— Что насчёт других принцев и принцесс? — настаиваю я.

На его смуглых, царственных чертах лица промелькивает скорбь.

— Они мертвы, — он умолкает на мгновение, затем говорит: — Я печалюсь из-за их гибели. Непросто вынести эмоции, когда они порождаются столь обширными воспоминаниями. Наша способность чувствовать постепенно угасала на протяжении долгого периода времени вместе с нашей способностью производить потомство. Когда ты теряешь что-то по малейшим частицам, ты почти не замечаешь. Пока это не исчезает. Потом ты уже даже не понимаешь, что ты потерял.

Я костьми чувствую правдивость его слов и склоняю голову.

— Ты можешь говорить.

— Я не верю, что фейри могут принять человеческую королеву, узнав, что нас давно обманывала человеческая королева и Невидимый, маскирующийся под одного из наших принцев Видимых. Добавь к этому предательству возвращение эмоций и воспоминаний, и получишь расу, доведённую до предела. Ты видела, что происходило в Зимнем Дворе. Мы просим о даре. Моя королева, — он падает на колени и прижимает кулаки к груди в жесте преданности, — нам нужен дар, если мы имеем хоть какую-то надежду избежать войны, которая приведёт лишь к нашему истреблению, как проницательно заметил твой страж. Если только Иксай не говорит правду, и ты не желаешь нашего истребления.

За всё то время, что мы с Бэрронсом впустую потратили в Фейри, я никогда не оказывалась один на один с фейри. Они всегда осаждали нас толпами, отвлекая хаосом и зрелищами, тщательно избегая всех разговоров, пока они изучали нас и планировали наше уничтожение. Это моя первая возможность на осмысленный диалог с представителем королевской знати.

— Я не желаю вашего истребления. Я желаю найти мирное решение, которое даст достойную жизнь и людям, и фейри.

— И как ты представляешь себе воплощение подобного?

— В идеале я бы пропела Песнь и подняла обратно стену между мирами. Вы получили бы свою часть Земли, а смертные — свою.

— Возвращение к старым порядкам, которые большинство представителей нашей расы считало невыносимыми. Мало кому такое придётся по душе. Те, кому это понравится, будут изгоями.

— Новые порядки, при которых вы охотились на смертных, были такими же невыносимыми для смертных, и никто такого не потерпит. Ни одна раса не может охотиться на другую. Это не обсуждается.

— А что обсуждается?

— Моё невмешательство, как только миры будут разделены. Я позволю вам самим править своей расой, — с радостью. Надёжно запечатав за стенами. Если только я разберусь, как восстановить эти стены.

— Чтобы хотя бы попытаться провести такие переговоры, нам нужен дар.

— Чего вы желаете?

Клочок пергамента материализуется в воздухе передо мной и плавно опускается на землю. Я не наклоняюсь, чтобы подобрать его, а читаю стоя. Светлый Двор хочет, чтобы я вернула несколько предметов и согласилась на множество уступок. Не один дар, а множество.

Предметы — это четыре Светлых Дара: котёл, камень, копьё и меч. Все Видимые объекты силы, которые ныне находятся в музеях или частных коллекциях. Все эликсиры и зелья, находящиеся в распоряжении королевы.

Вдобавок я должна согласиться, что никогда не надену официальную корону Верховной Королевы Фейри, не буду носить скипетр или горностаевый плащ. Все драгоценности из коттеджа королевы будут подарены Иксай. Конюшня сверхъестественных существ, которые несут Дикую Охоту, будет передана Азару. Королевство, принадлежащее Верховной Королеве, сравняют с землёй и по четверти его территории достанется каждому двору. Я открою тайное местоположение Дома Королевы и уступлю его Иксай. Все остальные предметы в моём владении, которые принадлежали фейри и остались неназванными или неизвестными, также будут возвращены. А когда придёт пора моей смерти, я верну Истинную Магию полнокровной принцессе фейри.

Я хмурюсь, изучая пергамент. Я знаю, они не ожидают, что я исполню все их требования. Они покрыли торт глазурью из множества запланированных жертв.

Чего они хотят на самом деле?

Я мысленно вычеркиваю вещи, которые, как они знают, я им не отдам точно так же, как не передам Иксай Истинную Магию.

Ни один из даров.

Я не осмеливаюсь вычеркнуть королевские атрибуты моего положения. Корона, скипетр и плащ могут обладать властью, которая может понадобиться мне в будущем.

Конюшни я отдам. Дикая Охота больше никогда не пустится вскачь. Не под моим надзором.

Драгоценности ничего не значат для меня, если они не предоставляют необходимую силу. Я тщательно осмотрю каждый предмет прежде, чем решить.

Эликсиры и зелья не имеют значения. Я не планирую использовать…

Ясность пронзает мой мозг опустошающим ударом и трескучей болью разряда молнии, врезавшегося в мой череп. Грибовидное облако расцветает в моём сердце, угрожая немедленным взрывом.

Иксай заявила, что скажет мне, как спасти моего отца от яда, который она использовала.

Она также заявила, что противоядия нет.

Я знаю, чего она хочет.

В чём она нуждается.

Если Песнь Созидания восстановила воспоминания и эмоции, с чего бы ей останавливаться на этом?

Я не вижу никаких оснований для этого. Похоже, она посчитала Видимых несовершенными и начала исправлять их, медленно, но неизбежно, отменяя всё в них, возвращая древних Туата де Дананн к тому, какими они были до того, как украли зелье у другой расы.

Фейри становятся смертными.

О нет, они ими ещё не стали, что подтверждается Зимним Двором, но это случится скоро. Слишком скоро для существ, привыкших к вечности.

Из всех вещей в списке Иксай по-настоящему хочет лишь одного. Я не сомневаюсь, что как только она это получит, она немедленно развяжет войну со мной за всё остальное.

Единственная причина, по которой Азар пытается вести со мной диалог, единственная причина, по которой он готов покорно встать передо мной на колени — это то, что фейри умирают.

И чтобы заставить меня принести то, что им нужно, они создали ситуацию, где близкий мне человек нуждается в том же самом.

Мне уже не надо, чтобы Иксай сказала мне, как спасти Джека Лейна.

Ему придётся выпить Эликсир Жизни. Тот самый напиток, который превратил фейри в бессмертных монстров, которыми они являются. Напиток, который отчаянно необходим для их возвращения в то же состояние.

Напиток, от которого Танцор отказался, даже зная, что он умирает, и по весомой причине.

Потому что в конечном счете он уничтожит бессмертную душу моего отца и сотрёт все эмоции, сделав его точно таким же дикарём, как те, которыми мне предстоит править.

Я прищуриваюсь, в моих венах бушует ярость.

Затем в мою голову приходит новая мысль. Я слегка улыбаюсь.

Я могу просто позволить им умереть.

И формально я даже не убью их.

Они истребят друг друга, очистят мир от своей скверны, продолжая деградировать.

Всё хорошо, что хорошо кончается. Я остаюсь могущественной королевой. Земля и люди в безопасности. Круус по-прежнему будет проблемой, но я с этим разберусь.

Я поднимаю взгляд от пергамента и смотрю на Азара.

Как только наши взгляды встречаются, он вскакивает на ноги, забывая про свой жест подобострастия.

Должно быть, это из-за адского пламени в моих глазах в сочетании с весельем, от которого изгибаются мои губы.

— Ты сказала, что не желаешь нашего истребления! — шипит он.

— Это было до того, как я осознала, что вы приговорили моего отца к выбору между ужасной смертью и ничтожным существованием.

— Иксай говорила правду — ты считаешь нас отвратительными! Твой отец стал бы таким же, как мы, а ты считаешь это благородное вознесение ничтожным существованием, — горько произносит он. — Я требую, чтобы ты вернула нашу силу и оставила нас в покое!

— Вы никогда не оставите нас в покое. Я — всё, что стоит между нашими расами, и я никогда не передам Истинную Магию. Я ваша королева. Смиритесь. С. Этим, — скрежещу я. — На тот короткий период времени, что вам остаётся.

Я беру Бэрронса за руку и просеиваю нас оттуда, пока не сделала того, о чём пожалею.

Или хуже того, о чём совсем не пожалею.

---

36

Строчка из песни Iron Butterfly — In da Gadda da vida.

Глава 29

Я последую[37]

Кэт

Я стою у окна башни, смотрю на улицу и прижимаю ладонь к губам, наблюдая за Шоном и Рэй, пока они разговаривают снаружи на парапете.

Она уговорила его взять её полетать. Это было несложно. Этому ребёнку надо лишь запрокинуть голову, улыбнуться, и люди тают. У неё такой солнечный характер, такой хороший и любящий нрав, что сложно поверить, что она происходит от Тёмного Двора.

Но так и есть.

Мой разум пребывает в шоке.

Этот день осчастливил меня колоссальным даром и колоссальным проклятьем.

Мой Шон вернулся. Лёд вокруг его сердца растаял, когда Рэй обхватила своими крошечными ручками его ноги. Его зловещие глаза принца Невидимых расширились, метнулись к моим, и я видела, как осколки льда в них стали таять, превращаясь в жидкое серебро, а потом его радужки вновь приобрели тёплый, насыщенно-карий цвет.

Я впервые за многие годы вновь посмотрела в глаза своей возлюбленной второй половинки.

Затем эти очаровательные тёмные ирландские глаза увлажнились слезами, когда он изумлённо уставился вниз на ребёнка, которого считает своей дочерью.

— Я не пугаю тебя, девочка? — спросил он у Рэй.

— Ой, папочка, какой ты глупый! Ты очень красивый! У тебя есть крылья! И все эти красивые цвета под кожей!

Затем он встал перед ней на колени, и она уставилась на него с восхищением и любовью, прикасалась к его лицу, гладила по крыльям, проводила ладошками по калейдоскопичным татуировкам на его запястье, а он рассматривал её с таким ошеломлением и любовью, что мне казалось, будто моё сердце взорвётся от счастья.

Потом Шон встретился взглядом со мной, беззвучно говоря в моём сознании: «Спасибо, что сказала ей, будто я её па. Я буду её па, Кэт, и я буду грандиозным, — он на мгновение медлит, затем добавляет с нотками стыда и сожаления: — Я тратил время впустую. Я прогнал её из своего разума, не мог вынести мысли о ней, а она уже такая большая! Я столько всего пропустил. Ты была права. Круус мёртв, и неважно, кто её отец. Я сочту за честь занять эту роль. Прости, что я был таким засранцем. Я никогда не переставал любить тебя, Кэт. Это единственное, что помогало мне держаться».

Шон обожает детей. Когда-то мы мечтали нарожать шестерых.

Но проклятье… если у меня оставались какие-то сомнения, они все исчезли, когда Шон сказал, что прогнал Рэй из своего разума.

Это не Шон посещал её во снах, планируя встречу.

Это делал другой принц. Видимо, Шон достаточно похож на Крууса, чтобы Рэй приняла его за своего отца. Может, Круус посещал её в очень смутных снах. Она лишь мельком видела крылья, высокого тёмного мужчину с калейдоскопом татуировок и пронизывающими глазами. Принцы Невидимых похожи друг на друга, особенно в глазах ребёнка, ошарашенного экзотичностью крыльев.

Отец Рэй — Круус. Он до сих пор жив, и по какой-то причине выжидал, не показываясь, что приводит меня в ужас. Коварный принц Войны — непревзойдённый разделитель, безупречный манипулятор. Он ничего не делает без причины.

Если он сказал, что скоро увидится с Рэй, так и будет.

И это оставляет меня в чрезвычайно затруднительном положении. Если я скажу Шону, что Круус жив, и он её отец, то снова потеряю его во льду и тьме. Я не могла до него достучаться. Это сделала Рэй. Потеря её вновь повергнет его в глубины отчаяния.

Круус придёт за Рэй. В этом я не сомневаюсь.

Я должна сообщить Шону. Я не могу защитить её в одиночку. Мне понадобится помощь двух человек-превратившихся-в-принцев-Невидимых, Шона и Кристиана, чтобы была хоть какая-то надежда уберечь мою дочь от древнего могущественного принца.

Трепет движения на парапете привлекает моё внимание обратно к настоящему. Шон аккуратно держит Рэй на руках; они примостились на краю стены, и он расправляет свои огромные чёрные крылья, готовясь к полёту.

Он оборачивается ко мне, на его тёмном лице сверкает яркая улыбка, затем брови вопросительно приподнимаются.

Я киваю. «Всё хорошо, идите», и он посылает мне воздушный поцелуй и отворачивается.

Меня пугает, что она в его руках и вот-вот окажется в воздухе. Но я хочу, чтобы она парила каждым возможным способом и ничего не боялась.

Когда они взлетают, я быстро выхожу на дорожку вокруг башни и стою, сжимая каменный подоконник и наблюдаю за ними. Шон хорошо меня знает и вместо того чтобы взлететь высоко в небо на их первом воздушном приключении, он скользит медленными широкими кругами над лугом внизу. Рэй восторженно смеётся, когда они плавно опускаются вниз. Он ставит её на ноги, берёт за руку, и они шагают по почерневшей земле — гигантский, тёмный, крылатый и татуированный мужчина и крохотный, сияющий курчавый ребёнок.

Как я мечтала увидеть их такими. Её ручка полностью поглощена его ладонью, её глаза искрятся, щёки порозовели от восторга.

Рэй без устали и остановки тараторит что-то Шону, и я тихо смеюсь. Она умеет говорить. И говорить, и говорить. Несколько минут он выглядит озадаченным, затем становится задумчивым. Он останавливается и опускается на корточки посреди выжженной земли, повернувшись к ней лицом, пока она продолжает доказывать что-то своё. Его крылья высоко изогнуты, задевая кончиками землю.

Он прекрасен. Крылья идут ему, когда его глаза тёпло-карего оттенка. Милостивый Боже, я не хочу снова терять его! Я хочу заниматься с ним любовью, планировать наше будущее, бродить по берегам и полям цветов, держась за руки, вести все эти разговоры о чём угодно, как мы делали это раньше. Я хочу вернуть своего лучшего друга.

Мгновение спустя Рэй берёт его и за вторую руку, и они оба закрывают глаза.

Я задерживаю дыхание, отчаянно желая услышать, что она говорила. Я знаю свою дочь. Ею движет желание исцелить любое несчастье, которое она чувствует. В аббатстве бывают дни, когда она бродит по коридору и наобум прикасается к людям, и я замечала, что их улыбки сохраняются через много часов после её ухода. Бесс говорила мне, что с тех пор, как Рэй начала посещать детский сад, ссоры и драки между детьми сократились почти до нуля, а когда они всё же случаются, то быстро прекращаются.

У неё на спине есть пятнышки там, где однажды будут крылья. Она дочь самого могущественного принца Невидимых из ныне существующих.

Она будет изумительной женщиной.

Я прищуриваюсь. Они не шевелятся, держась за руки. На что она уговорила Шона?

Слабое сияние света начинает исходить от кожи Рэй. Её головка запрокидывается, очаровательные кудряшки (которые сводят меня с ума, когда я пытаюсь расчесать их после купания) рассыпаются по спине, и она улыбается, и я смотрю, как свет переходит с её крошечных ручек в ладони Шона. Свечение медленно поднимается по его рукам, плечам, по груди, наполняя и наполняя его, пока даже его сумеречные крылья не начинают мерцать светом. Я никогда прежде не видела, чтобы она такое делала. Как она этому научилась?

Я ахаю.

Внезапно от чёрной земли остаётся лишь воспоминание. Луг становится зеленеющим и роскошным всюду, где видит глаз. В мгновение ока разрушение почвы обращено вспять. Неужели у моей малышки Рэй имеется так много власти? Или их объединённые силы воплотили такое чудо?

Тёмные грозовые облака, которые грузно и кисло нависали над замком всё то время, что я приходила с визитами, расходятся и отступают на края горизонта, оставляя бескрайнюю ширь синевы и первые лучи солнца, что эта земля видела за долгие годы.

Как только тепло солнечного света касается их кожи, они оба открывают глаза, и Шон ошеломлённо смотрит по сторонам. Его лицо озаряется улыбкой, он подхватывает Рэй на руки, поднимается с земли и начинает кружить её.

— Ты это сделал, папочка! — восклицает она. — Я знала, что ты сможешь!

— Это сделала ты, Рэй. Ты меня освободила, — отвечает он с искрящимися глазами. — Если бы не ты, я бы и не знал, что со мной не так.

Вернётся ли он в прежнее состояние? Почернеет ли вновь земля, накатит ли новая буря в момент, когда он узнает правду?

Я принимаю быстрое решение.

Я хочу один день.

Один счастливый день с семьёй, которая могла бы быть у меня. Один день, который будет согревать меня на протяжении остальной жизни. Один день, который буду заново прокручивать в своей голове, когда стану старой и утомлённой. И скорее всего, бесчисленное количество раз до наступления тех последних лет.

Я подставляю лицо лучам солнца, улыбаясь и решительно настроившись наслаждаться той радостью, которую дарит этот момент.

Сейчас ничего не болит. Сейчас Шон — тот мужчина, которого я знала когда-то. Сейчас они думают, что мы семья, и они счастливы.

Я тоже.

Я возьму от этого дня максимум.

Проблеск движения привлекает моё внимание обратно к лугу.

Я смотрю вниз, думая, что Шон, должно быть, расправил крылья, готовясь к ещё одному полёту с Рэй.

Но это не так. Шон и Рэй стоят спиной к источнику движения и даже не догадываются.

Я пытаюсь закричать, предупредить их, но мои лёгкие сжались и отказываются работать, хотя рот широко распахивается. Я всей своей мощью силюсь сделать вдох, но не могу.

«Нечестно! Слишком рано!» — беззвучно визжу я. Я хотела всего один день… разве это так много? Один. Чёртов. День.

Но не бывать этому. Круус, должно быть, почувствовал их воссоединение, а может, шпионил за нами всё это время. Минуты. Нам достались лишь минуты семейного счастья, которого я так отчаянно жаждала.

Когда третий принц Невидимых просеивается и присоединяется к Круусу на лугу, я всё ещё не могу издать ни звука и лихорадочно гадаю, почему охранные чары Кристиана не сработали. Он нужен нам здесь — немедленно! Как может существовать три принца?

Значит ли это, что все Невидимые живы? Песнь их не убила? Они просто залегли в укрытие?

Мой страх приобретает тёмный поворот.

Я не чувствую этого нового принца своими способностями ши-видящей.

Если бы я не смотрела на него в упор, я бы понятия не имела, что он здесь. Если бы он закрылся гламуром, я бы даже не узнала в нём Невидимого. Как это возможно? Кто этот третий принц? Его голова опущена, и я не вижу его лица. Мне нужно увидеть его, запомнить, описать другим ши-видящим.

Такое чувство, будто я застыла на долгие часы, не имея возможности дышать, но должно быть, прошло лишь несколько секунд, и Шон с Рэй всё ещё не догадываются, что позади них стоят два принца.

Затем Круус поднимает взгляд на меня.

По моей душе проносится дрожь.

Его тёмный взгляд выражает триумф, и я осознаю, что он планировал всё с самого начала.

Он позволял мне воспитывать её, пока не счел достаточно взрослой или интересной, чтобы принести пользу.

Круус с плачущим ребёнком? Да ни за что.

Круус с новым могущественным инструментом, который можно использовать? Само собой.

Вот что для него Рэй, и она всегда будет лишь этим. Я презираю его. Я хочу его смерти. Мак нужно убить его.

Склонив голову, он одаряет меня тёмной, насмешливой улыбкой.

Они вчетвером исчезают.

Мои лёгкие уже не сдавлены.

Я кричу и кричу.

---

37

Строчка из песни U2 — I Will Follow.

Глава 30

Я не любимица Америки[38]

Мак

Я просеиваюсь обратно в Честер в побитом и ожесточённом настроении.

Когда я вернулась в замок Иксай, её там не оказалось.

Мой отец тоже пропал, не оставив никакого следа, кроме крови на снегу. И мы по-прежнему не имеем ни единого чёртова понятия, где Дэни.

Отвергнув возражения Бэрронса, я воплотила то, что мне казалось изумительной идеей, и попыталась просеяться к моему отцу, решив, что если Иксай хочет поиграть в прятки, то она устанет намного раньше меня, потому что я набралась сил в последнем мире.

К сожалению, принцесса Зимы хорошо знакома с тем фактом, который я узнала совсем недавно.

Нельзя просеяться в МЭВ.

Сука.

Меня снова вышибло оттуда, и я лежала, парализованная болью и дрожащая на полу замка Зимы, пока не набралась сил, чтобы просеять нас оттуда.

Я также узнала, что никакие королевские силы в моём распоряжении не могут определить местоположение МЭВ, в которой находится мой отец. Эти беспрецедентные фрагменты Фейри не существовали, пока наши миры не столкнулись на Хэллоуин.

У Зимы имеется преимущество.

Пока что.

Где-то там, в отколовшемся фрагменте Фейри, мой отец умирает. Если она продолжит пытать его, я сожру её живьём, как Джо, только полностью осознавая всё как Мак, а не пребывая в слепых тисках злобной Книги. Я не сомневаюсь, что она скоро пошлёт весточку, сообщив мне, куда доставить Эликсир Жизни в обмен на него. И лучше бы он находился в таком же состоянии или даже поправился.

Я сильно сомневаюсь в том, что сумею уговорить своего отца выпить Эликсир. Чтобы Джек Лейн выпил зелье, которое в конечном счёте разрушит его способность чувствовать любовь к жене и дочери, а вместе с тем и все шансы на загробную жизнь?

Не представляю. Он мужчина сильной веры, и семья для него всё. Я не уверена, что хоть попытаюсь убедить его. Возможно, я попробую отговорить его от этого, в процессе рыдая и выплакивая своё сердце. Без эмоций или души он уже не будет моим отцом или мужем Рейни Лейн.

Это всё моя вина.

И мне надо как-то сообщить моей матери.

* * *

Некоторое время спустя мы сидим в конференц-зале на одном из самых глубоких уровней Честера. Риодан извечный бизнесмен, и в его логове имеются помещения для собраний, которые обладают той же стильной смесью мощи и элегантности, что и остальная часть Честера. Помещение обставлено современной мебелью чёрного и угольного цветов, а также длинным эбонитовым столом с разводами, за которым мы разместились. Здесь всё безупречно и со вкусом, хотя не помешало бы позвать горничных, чтобы они смахнули те липкие паутины, которые в последнее время появляются всюду.

Узнав, что в замке Иксай нет ни следа Дэни, и что Видимые утверждают, будто не похищали её, Риодан сообщил нам, что мы отсутствовали всего один день, и мы с Бэрронсом приходим к выводу, что услышанные Кристианом слухи о том, что Песнь убирает временную разницу между мирами, верны.

Пока мы отсутствовали, Риодан заново поставил охранные чары на Честер на случай, если фейри каким-то образом разрушили основные заклинания, затем сосредоточил свои усилия на защите одной комнаты в клубе, которую он считает непроницаемой.

Бэрронс, Риодан и я сейчас сидим в этой комнате. Лор и те из Девятки, что не охраняют мою мать, отправились на поиски Дэни и Шазама.

Урбанистичный владелец Честера откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову, и под его накрахмаленной рубашкой вздулись мышцы. Его серебристые глаза смотрят сурово, холодно. Когда я встретилась с Кэт в Дрохечт, она лишь кратко пересказала мне, что случилось с Дэни за время моего отсутствия, но я знаю, что Дэни и Риодан наконец-то пришли к долгожданным, хрупким, но практически идеальным отношениям вопреки колоссальным препятствиям, из-за которых они уже думали, что никогда не будут вместе. Я также знаю, что им удавалось перехватить лишь краткие периоды вместе в человеческом обличье. Теперь Дэни пропала, украдена из его постели, и он сотрёт всё на своём пути, пока не вернёт её назад. Мы все это сделаем. Дэни — это семья.

— Видимые снова становятся смертными, — бормочет он. — Мы можем догадываться, как скоро это случится?

Я резко качаю головой влево, неосознанно сжимая и разжимая кулаки.

Он прищуривается.

— Ты знаешь, где Эликсир Жизни, Мак?

Я снова качаю головой.

— Нет. Мне нужно поискать в своих файлах. Я не владею воспоминаниями королевы. У меня имеются бесконечные заметки в бесконечной системе, в которой практически невозможно разобраться, — когда я в последний раз забиралась в своё внутреннее хранилище информации по вопросу тоника, который сделал Видимых бессмертными, я нашла десятки тысяч файлов, и все они были озаглавлены названием того, что фейри больше всего ценили в этом файле. Ну очень помогло. Королева — это ходячее вместилище для… ну, в моём понятии, абсолютно хаотичного потока обломков, словно часть её долга как лидера — это нести в себе всю историю фейри. До последней чёртовой детали. Если жизнь когда-то вернётся в норму, я применю новую систему организации и избавлюсь от устаревшего.

Нет никакой возможности спросить «Где королева хранила Эликсир Жизни?». Я могу лишь сделать поиск по самому названию зелья, а потом начать просматривать каждый чёртов файл и надеяться, что мне повезёт.

Риодан говорит:

— Мы найдём Дэни и твоего отца, и позволим этим Видимым мудакам сдохнуть. Мы ни за что не станем делать их снова бессмертными.

Аминь.

— Круус по-прежнему жив. Я хочу, чтобы он тоже умер, — все фейри должны умереть. Указ Королевы.

— Ты знала, что Круус жив? — восклицает Кэт позади меня. — Как давно ты узнала? Почему ты не сказала мне? Возможно, я сумела бы защитить Рэй!

Я резко разворачиваюсь в направлении её голоса. Кристиан, Кэт и библиотекарь только что просеялись сюда и стоят возле двери.

Риодан резко вскакивает на ноги, рыча:

— У тебя возникли хоть какие-то сложности с просеиванием?

Кристиан пожимает плечами.

— Я ничего не почувствовал. Решил, что ты по какой-то причине убрал свои охранные чары.

Во взгляде Риодана вспыхивает кровавое пламя.

— Это была искуснейшая работа. Охранные чары на этой комнате должны были зашвырнуть тебя обратно в Дрохечт и вырубить. Для этого потребовалось больше крови, чем я готов потратить впустую.

— Убери её отсюда, — говорю я Кристиану, рывком головы указывая на библиотекаря. — С ума сошёл? Это дочь Крууса. — Как он смеет вновь приводить Лирику в Честер?

— Я в курсе, — холодно отвечает Кристиан. — Он похитил Рэй и Шона с моего луга в Дрохечт. Видимо, мои чары тоже не работают. Как и мой сигнал о нарушении периметра. Этот ублюдок может нейтрализовать или пройти сквозь что угодно.

Я закрываю глаза. Становится всё хуже и хуже.

— Дальше хуже, Мак, — озвучивает Кэт мою мысль.

— Иисусе, серьёзно? — мои глаза распахиваются.

— С Круусом был принц, которого я никогда прежде не видела и не смогла почувствовать своими способностями ши-видящей. Если бы он был укрыт гламуром, я бы не узнала, что он фейри, Мак, — продолжает она торопливо. — Где-то там есть Невидимый, которого ши-видящие не в силах распознать. Ты знаешь, как много урона даже один такой принц Невидимых может нанести нам?

Да. Если он умён и решительно настроен, он может за раз уничтожить весь наш орден ши-видящих. Мой мир рушится на глазах.

Видимые стали эмоциональными, смертными и получили знания о чарах и силах, которыми мы не обладаем.

Появился новый Невидимый, которого мы не можем почувствовать и/или держать на расстоянии.

Ещё больше моих людей похищено, и мы не знаем, где они.

Нахмурившись, я сжимаю пальцами переносицу и думаю. Как возможно существование Невидимого, которого не улавливают силы ши-видящих? Король Невидимых создал нас для этой самой цели: иметь возможность почувствовать всех фейри, и Светлого, и Тёмного двора.

Я вновь закрываю глаза, и моё сердце опускается в пятки.

Есть лишь одно объяснение.

Эта аномалия создана не королём Невидимых.

Это сотворил кто-то другой; это новый тип Невидимых, и мы не откалиброваны на то, чтобы чувствовать его.

Есть лишь одно существо, обладающее и талантом, и амбициями для того, чтобы сотворить новый вид Невидимых: принц по имени Война, который стоял и наблюдал, как создавался первый Двор Невидимых, делал заметки и припрятывал ингредиенты, и по факту предал своего короля, украв его женщину и попытавшись захватить трон Видимых.

— Мак, прекрати морозить мой чёртов клуб, — рычит Риодан.

— Бррр! Сделай теплее, как было, — жалуется Кэт.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что моя ярость покрыла конференц-зал и всех в нём тонким слоем льда. Ледяные сталактиты свешиваются с потолка. Даже паутины в углу мерцают от инея. Я отрешённо повелеваю этому исчезнуть и согреваю комнату.

— Я знаю, откуда взялся этот принц, и почему Круус позволил нам думать, что он мёртв. Он уединился в комнате вроде моей, где использовал рецепты короля, чтобы создать новый двор, — как только я произношу эти слова вслух, я понимаю, что это правда. Это слишком логично, чтобы оказаться неправдой. Вот почему он так и не пришёл за Истинной Магией. Он её и не хотел. Он был занят построением нового Двора Теней, чтобы соблазнить силу короля Невидимых и заставить ту выбрать его.

Сила короля куда величественнее силы королевы Видимых, но она оказалась свободной только после того, как я пропела Песнь, и незадолго до моего уединения. Как только король Невидимых отринул силу и сложил полномочия, он не выбрал преемника. Спустя пять лет король всё ещё не принял решение. И это не должно меня удивлять, поскольку для древнего, полубезумного существа время ничего не значит.

Теперь я в ярости из-за короля Невидимых, потому что он оставил нас в этом затруднительном положении и позволил своей силе и дальше блуждать, не делая выбор.

— Это что вообще такое? — восклицает Кэт, вскакивая на ноги.

Я запрокидываю голову и вижу густой чёрный туман, просачивающийся в комнату через узорчатую потолочную лепнину. Он вытекает сквозь тонкие щёлочки и собирается облаком сажи, примерно полтора метра в высоту и четыре с лишним метра в ширину. Я аккуратно изучаю его и своими способностями ши-видящей, и силой королевы. Это нечто пульсирует колоссальной мощью и обладает разумом, который меня пугает. Обширным, бесстрастным сознанием. Знакомым. Я слишком много раз пребывала в величественных крыльях этого существа, чтобы не узнать его сущность, и как он так любит говорить, нельзя уничтожить суть. Или скрыть её.

Сила короля только что просочилась сюда и парит над нашими головами. Одни лишь мои мысли призвали её? Я могу с ней общаться? Отматерить и выговориться? Урезонить её?

— Должно быть, это последовало за мной сюда, — рычит Кристиан, глядя на потолок. — Извини, Риодан. Я не имею ни малейшего понятия, откуда это взялось. Но я считал, что оно в ловушке.

Глаза Риодана сощуриваются до щёлочек.

— Последовало за тобой. В ловушке где?

— Это нечто слонялось по Дрохечт. Я видел его уже три раза. Подозреваю, что это сбежало из какого-то артефакта короля Невидимых. Но я считал, что оно привязано к замку, к тому артефакту, из которого оно сбежало.

Риодан тихо смеётся.

— Ты не знаешь, что это такое.

— Я разберусь и найду способ чарами удерживать его в пределах моей крепости.

— Ну, удачи тебе с этим, — сухо говорит Бэрронс. — Это сила короля Невидимых. В книжном магазине она тоже появлялась.

— Это сила короля? — Кристиан моргает, глядит на облако, затем обратно на Бэрронса. — Я понимаю, почему оно торчит возле тебя, но зачем, чёрт возьми, ему наблюдать за мной?

— Видимо, оно о тебе более высокого мнения, чем ты сам, — говорит Риодан, развеселившись.

— Я своей-то силой едва умею пользоваться. Я только что научился её контролировать.

— Хорошо, — говорю я. — У Крууса есть соперники. Король ещё не сделал выбор, и он рассматривает двух других претендентов, Бэрронса и тебя, Кристиан, — лично я не представляю, чтобы сила досталась кому-то помимо Бэрронса. При условии, что он сам того захочет. Фреска, давным-давно нарисованная на потолке книжного магазина, изображает меня как королеву фейри, а Бэрронса как короля Невидимых. Я бы всё отдала, чтобы узнать, кто её нарисовал и почему.

Кэт говорит:

— Возможно, он не решил, потому что Круусу удалось создать лишь одного-единственного…

— Нет, — перебиваю я. — Я его знаю. Если у него есть принц, у него есть целый Двор Теней. Он никогда бы не начал с создания королевской знати. Он начал бы строить с низов, доводя свои творения до совершенства, совсем как король до него, — и он непременно делал бы их всё больше, лучше и круче.

— Тогда ты пропоёшь Песнь и снова разрушишь их, — твёрдо говорит Кэт. — Я верну свою дочь и Шона. Кристиан или Бэрронс получат силу короля Невидимых. Проблема решена.

— Возможно, я никогда не разберусь, как использовать Песнь, и кто сказал, что Круус не довёл свой двор до совершенства в этот раз? Возможно, Песнь их не разрушит, — обращаясь к Бэрронсу, я говорю: — Я права, думая, что есть несколько комнат вроде той, в которой я уединилась?

Лирика прочищает горло.

— Есть семь комнат вне времени. Король создал множество помещений для своей возлюбленной, и каждое лучше предыдущего, пока наконец не построил Белый Особняк, где она могла жить вечно, не старея.

— Ты же понимаешь, что она доложит обо всём услышанном Круусу при первой же возможности, — говорю я Кристиану. — Надо не дать ей такого шанса. Загони её в бутылку. Немедленно.

— Точно так же возможно, что я ничего ему не скажу, — натянуто говорит Лирика.

— Я не выпущу её из поля зрения. Если я буду занят другим, я закупорю её фляжку. Довольна?

Далеко не довольна, но взгляд Кристиана говорит, что если я буду упорствовать, меня ждёт противостояние, а я не хочу ссориться со своими друзьями.

— Где эти комнаты? — спрашиваю я у Лирики.

— Пять в тюрьме Невидимых, и три из этих пяти — внутри замка короля. Две другие — в Белом Особняке.

— Те, что в замке короля, идеально подошли бы для целей Крууса, — рассуждаю я. — Лаборатория короля находится под ним.

— Я давно установил Зеркала, ведущие к той комнате, в которой ты уединилась — она находилась в Белом Особняке, — говорит Бэрронс. — Ты отрезала её и перенесла в книжный магазин. Она уже не внутри тюрьмы.

Лирика раздражённо говорит:

— Я была не в курсе, что одну из них переместили. Мне нужно сделать пометку в соответствующем томе. Какую именно комнату ты перенесла, и где именно ты её разместила?

Никто ей не отвечает.

— В одной из этих комнат Круус был бы защищён от Песни Созидания? — спрашиваю я у Бэрронса.

— При условии, что Песнь уничтожила всех Невидимых, и при условии, что я Невидимая, поскольку я дочь Крууса, логично предположить, что изоляция даже в зачарованной бутылке предотвращает смерть от Песни, — говорит Лирика. — Можешь игнорировать меня, если хочешь, или же можешь воспользоваться мной. Я обладаю бесконечным количеством информации в своём распоряжении.

— Я тоже, — бормочу я. И это часть проблемы. Бесконечный наплыв деталей.

— Я бы на его месте рискнул, — говорит Бэрронс. — Он также потребовал от вас браслет, когда вы подписали Соглашение. Возможно, два этих фактора вместе предоставили защиту.

Я подвожу мрачный итог:

— Вот где Круус. В тюрьме, со своим новым двором, — я смотрю на Лирику, задаваясь вопросом, подтвердит ли она мои слова.

Она всплескивает руками и рявкает:

— Откуда мне знать? Я никогда не покидала Библиотеку и до недавнего времени вообще не была уверена, существует ли в мире что-то помимо Библиотеки. Мой отец ничего мне не говорит, только отдаёт приказы.

Мне не нужно её подтверждение. Я его знаю. Это сродни тому, как он сотни тысяч лет притворялся Видимым, прячась на самом видном месте. Терпение — его второе имя. А первое — манипулятор и хитрый мудак.

— Что бы он ни задумал, он скоро предпримет активные действия, иначе он не допустил бы, чтобы Кэт о нём узнала, — я прищуриваюсь, глядя на Лирику. — Или его дочь сказала ему, что обмолвилась, так что он знает, что его время вышло. Или он сказал ей якобы «обмолвиться».

Лирика протестует:

— Я ему не говорила и не…

— Ох, смирись, мы тебе не верим, — Бэрронсу я говорю: — Мы можем попасть в тюрьму через Белый Особняк.

— Неприемлемо, — бесстрастно заявляет Бэрронс. — Вы единственная, кто может пройти через зеркало короля в будуаре, и мы не знаем, переживёте ли вы это без Синсар Дабх внутри вас. Зеркала могут уже не воспринять вас как вместилище сущности короля. И вы никуда не пойдёте в одиночку, мисс Лейн. Не в текущем состоянии рассудка.

— Разберись со своими бл*дскими приоритетами, Мак, — рычит Риодан. — Ты не можешь отложить поиски Дэни и направиться в тюрьму Невидимых, чтобы убить Крууса просто потому, что ты зла.

— Не просто потому, что она зла, — резко говорит Кэт. — Круус похитил Рэй и Шона! Кто ты такой, чтобы решать, в каком порядке мы спасаем дорогих нам людей?

Глаза Риодана блестят кровавым льдом.

— Тот, кто любит Дэни, и она на первом месте, чёрт возьми.

— Мой отец на первом месте, — поправляю я.

— А потом кто? — требует Кэт. — Дэни, потом Рэй, потом Шон? Мак, она ребёнок.

Я игнорирую их и требовательно обращаюсь к Бэрронсу.

— Как ты получил доступ в тюрьму? — в данный момент я не знаю, как найти Дэни или Эликсир, а значит, я не могу отыскать своего отца, но я знаю, где Круус. Мои варианты — это сидеть где-то в углу и сортировать свои файлы или же пойти и надрать задницу Невидимым, и в данный момент надрать задницу Невидимым (да кому угодно) — это в высшей степени заманчивая перспектива.

— Одно из Зеркал, вставленных в стену за книжным магазином, ведёт туда, — он выразительно добавляет: — Только если я применю специфическое заклинание к его поверхности. В противном случае оно ведёт в другое место.

Умный, умный мужчина. Он планирует всё. И мне тоже стоит так делать. И он только что ясно дал понять, что я не могу удрать и схлестнуться с Круусом в одиночку, потому что мне нужно, чтобы он сотворил необходимое заклинание и дал мне доступ. Я оборачиваюсь и смотрю на Лирику. Ну, скорее, на себя. Я не могу вынести вида фейри, и уж особенно той фейри, которая выглядит как я.

— Посади её в бутылку, — снова приказываю я. — Я как королева приказываю тебе держать её запечатанной.

— Я думаю, она может нам помочь, Мак, — снова пытается Кристиан. — Она прекрасно знакома с каждой книгой и артефактом в библиотеке короля Невидимых.

— Я отдала тебе приказ, — он мог бы сказать, что я не его королева. Что формально он Невидимый. Но выдержав мой взгляд несколько долгих секунд, он решает не вставать на этот путь.

— Я хочу помочь, — говорит Лирика с отчаянием в голосе. — Пожалуйста, не запирай меня вновь. Прошу, дай мне шанс.

Мой смех хрупкий и острый как лезвие ножа.

— Я уверена, что ты хочешь помочь. Чтобы у тебя была возможность увести нас в неверном направлении, пока твой отец воплощает план по захвату мира со своим новым двором, — Кристиану я говорю: — Вытащи свою голову из задницы. Она шпион Крууса. Его оружие. Тщательно выкованное и откалиброванное, чтобы плясать под его дудку. И ничего больше. Её ценность для него заключается лишь в том, как он может её использовать. Для Крууса не важен никто, кроме него самого.

Лирика вздрагивает и горько говорит:

— Возможно, по истечению маленькой вечности я и сама начала догадываться.

— Прекрати выглядеть как я! — рычу я на неё. — Смени свои чары, чтобы выглядеть как кто-то другой!

Она несколько секунд смотрит на меня, затем тихо говорит:

— Единственный другой облик, который я могу принять — это твоя подруга Дэни. Я понимаю, что она пропала, и я не уверена, что этот облик был бы для тебя комфортнее.

Ну конечно, она использует тихий и рассудительный тон, а я выгляжу как истеричка. Я чувствую себя как истеричка, и моя голова взорвётся, если я не переведу дух, на мгновение отбросив всех этих людей и проблемы.

— Ох, да ну нахер, она даже не показывает нам свой истинный облик, потому что верна Круусу, и вы хотите позволить ей помочь нам? Вы все рехнулись! — я вскакиваю на ноги, разворачиваюсь и выхожу за дверь, захлопнув её за собой.

* * *

— Сегодня я впервые привела Рэй увидеться с Шоном.

Я вздрагиваю. Я не хочу чьей-то компании, так что ничего не отвечаю. Оставаясь спиной к Кэт, я продолжаю смотреть через перила на множество подклубов Честера, не видя ничего, кроме наложившегося на танцпол лица моей матери, когда я скажу ей, что Джек Лейн умирает.

— Оглядываясь назад, я понимаю, как глупо это было с моей стороны. Думаю, их встреча в одном месте и заставила Крууса прийти.

Я всё равно ничего не говорю. Если она думает, что её ошибка познакомить Рэй с Шоном столь же ужасна, как то, что сделала я, то она заблуждается. Мир в хаосе, четверо наших близких пропало, и я убила собственного отца.

— Я с самого начала знала, что Рэй может быть дочерью Крууса. Это неважно. Я люблю её больше жизни. Она моя дочь вне зависимости от того, кто её отец, — она делает паузу, затем говорит: — Полагаю, где-то есть другая мать, которая может сказать то же самое про Лирику.

— Ты пришла сюда не для того, чтобы вступиться за библиотекаря, — если Кристиан не посадит её в бутылку, она познает холодное железо моего копья.

— Просто подчёркиваю, что пока ты теряешь отца, которого ты имела роскошь любить десятки лет, я только что потеряла дочь, с которой провела всего пять лет. Ты можешь киснуть в ненависти к себе или признать, что многие страдают. Люди во всём мире перенесли ужасающие потери с тех пор, как стены пали. Многие потеряли всю семью. Если бы каждый, с кем случилось нечто ужасное или травмирующее, становился скверным и обладал такой силой, как ты (а я чувствую, что она бушует в тебе подобно тёмному циклону, способному на колоссальные разрушения), то как долго просуществовал бы наш мир?

— О Боже, просто заткнись, Кэт, пожалуйста.

— С огромной силой приходит огромная ответственность.

— Ты думаешь, что я этого не знаю?

— Ты королева фейри.

— Поверь, я в курсе.

— Но ты нечто большее, Мак. Хотя ты не носишь корону и не обладаешь формальным титулом, ты наш лидер. Мы обращаемся к тебе за наставлениями. Мы верим в тебя. Ты вывела нас из ситуаций, казавшихся неразрешимыми, и хоть ты осознаёшь это, хоть нет, но мы следуем за тобой. Ты всегда находишь способ, даже когда кажется, будто его нет.

Внезапно у меня в горле встаёт ком. Я не знала, что она воспринимает меня вот так. Мне кажется, что я большую часть времени просто дурака валяю и ловлю удачу за хвост с помощью моих изумительных друзей. Правда в том, что никакие мои достижения не были бы возможны, если бы я была одна.

— Это общие усилия, Кэт. Не только я одна.

— Моя дочь была украдена Круусом. Он забрал Шона, и я сильно сомневаюсь, что он собирается оставить его в живых. Твой отец умирает. Дэни пропала, и мы понятия не имеем, где она. Вернись в тот конференц-зал. Открой свой разум и прими вероятность того, что Лирика нам помогает. Кристиан говорит, что она прошла все тесты детектора лжи, которые он ей устраивал. Я тоже прощупала её своим даром эмпатии. Её чувства к Круусу — это смесь страха и растущей злости среди остаточного смятения того, кто страдает от Стокгольмского синдрома. Всю её жизнь он был для неё целым миром. Теперь она знает, что существует и другой мир, где все свободны, и ей представилась возможность это увидеть. Как думаешь, что она чувствует к Круусу теперь? Представь, что Дэни была бы заперта в клетке на сотни тысяч лет, имея возможность лишь смотреть телевизор, и наконец она сбежала. Ты бы заперла её обратно?

Я вздрагиваю.

— Я сейчас не могу разбираться с библиотекарем.

— Но ты это сделаешь.

Я вздыхаю.

— Да, Кэт, я это сделаю.

Кэт меняет тему.

— Риодан прав. Нам нужно определить приоритеты и воплощать быстрые, решительные планы. Будь той женщиной, которой мы тебя знаем, которой тебя воспитал отец.

— По больному бьёшь.

— Если тебе так угодно.

Я снова тяжело вздыхаю, роняя лицо в ладони, и тру глаза. Я знаю, что веду себя отвратительно. Но из всех вещей, которые случились со мной, эта глубинно и неприятно личная.

Он мой отец. Мой папочка. Мой чемпион, мой герой.

Была ли его судьба предопределена в момент, когда Эобил передала мне свою силу? Бэрронс, Риодан и Круус видят так далеко наперёд, предвкушают бесчисленные ходы на шахматной доске. Что не так со мной, раз я этого не умею?

— Сколько тебе лет, Мак? — тихо спрашивает Кэт.

Странный вопрос со странным ответом. Я уже не имею ни малейшего понятия.

— Двадцать четыре или двадцать пять, кажется, — сегодня я чувствую себя столетней.

— Круусу почти миллион лет. А сколько лет Девятке?

— Ты теперь ещё и мысли читаешь? — мрачно бурчу я.

— У тебя и Дэни дисморфия ответственности. Когда вы сравниваете себя с другими и считаете себя несоответствующими, вы сами подрываете те сильные стороны и таланты, которые необходимы вам для достижения успеха. Бэрронс идёт, — сообщила Кэт. — Я сказала ему, что сначала хочу поговорить с тобой наедине. Вы двое — самые сильные женщины из всех, кого я знаю. Рассортируй свои эмоции или найди способ их выпустить. Если ты этого не сделаешь, они тебя уничтожат. С таким количеством злости, которую я ощущаю бушующей в тебе, ты сама можешь разрушить знатную часть нашего мира. Мы справимся с этим, Мак. И что бы ни принесло будущее, мы будем обнимать друг друга, смахивать наши слёзы, праздновать наши триумфы и всегда двигаться вперёд. Вместе. Ты нужна нам.

Долгое время я ничего не говорю. К тому времени, когда я поворачиваюсь, чтобы тихо сказать «Спасибо, Кэт», она уже ушла.

* * *

Я не возвращаюсь в конференц-зал.

Пока что нет.

Кэт права. Я стыжусь того, в каком хаосе я пребываю. Я себя не контролирую и вот-вот натворю глупостей, если не возьму себя в руки. Мне надо или упорядочить свои эмоции, или выпустить их. Это слишком задело за живое. Моим друзьям много раз грозила опасность, но это первый раз после смерти Алины, когда я вынуждена посмотреть в глаза правде — я могу потерять ещё одного члена своей маленькой семьи. Я продолжаю молиться, чтобы Дэни была в полном порядке где-то там, абсолютно непричастная ко всему этому. Я понятия не имею, как её отыскать. Возможно ли, что её тоже забрал Круус?

Пока я раскладываю мозги по полочкам, чтобы устаканить себя, я осознаю, что после такого долгого дрейфования во внутренних мыслях, отсутствия ощущений, находиться в физическом мире одновременно изумительно и ужасно болезненно; это потрясает на тех уровнях, которых я не ожидала. Несколько замерших столетий я не чувствовала эмоций, а теперь они свежуют меня заживо.

Я вернулась в Дублин из абсолютно тихого и долгого умиротворения и уединения в хаос и душевные раны. Сначала я узнала, что моя мать пропала. Затем я узнала, что это не так, но пропал мой отец. Потом я узнала, что Дэни тоже исчезла (и мы до сих пор понятия не имеем, где она!). Затем я уничтожила весь Двор Зимы, узнала, что мой отец жестоко изувечен и умирает, узнала, что Видимые умрут, если я их не спасу, узнала, что Круус до сих пор жив, что он создал новый двор, который мы не можем почувствовать, что Рэй и Шона похитили и, видимо, моя жизнь вернулась к норме «новый день — новое, обширно ухудшившееся поле сражения».

Мне нужна пауза, чтобы напомнить себе о плюсах пребывания в физическом мире, чтобы я набралась сил и занялась сложными аспектами. Я помню множество сложных вещей, с которыми я разобралась в прошлом, и как пребывание в книжном магазине всегда как будто подзаряжало меня.

Послав Бэрронсу быстрое сообщение с просьбой встретиться в «Книгах и Сувенирах Бэрронса», затем отправив Риодану смс с просьбой заново собрать наше совещание через четыре часа (за это время я вновь стану стопроцентно той женщиной, которой мне нужно быть), я просеиваюсь в успокаивающий интерьер «Книг и Сувениров Бэрронса».

Здесь я предавалась своим лучшим раздумьям, устроившись на честерфильде перед огнём и потягивая горячее какао.

Несколько долгих секунд я стою с закрытыми глазами, вдыхая запах множества вещей, которые я люблю.

Сверкающие паркетные полы, от которых всегда исходит легкий аромат лимонной полироли, уличный, лошадиный запах состарившейся кожи, персиково-сливочный аромат свечей Алины, которые я рассовала по всему магазину, следы пряного запаха Бэрронса, опьяняющий аромат книг и новых глянцевых журналов, карандашей, клейких стикеров и блокнотов; все тактильные удовольствия старомодного магазина в стиле Старого Света.

«Книги и Сувениры Бэрронса» — это дом.

Открыв глаза, я подхожу к входной двери, открываю её и закрываю, улыбаюсь, когда звенит колокольчик. Я спешу к кассовому аппарату, вспоминая свои многочисленные дни за ним, когда я пробивала покупки на антикварном устройстве. Я отрешённо смахиваю с него паутину, открываю ящик и закрываю, наслаждаясь звуком, который помогает мне обрести почву под ногами. С каждым физическим аспектом магазина, на котором я сосредотачиваюсь, я чувствую себя более устойчивой, более способной заняться многочисленными проблемами.

Повернувшись, я приглашаю газовый камин загореться, затем пересекаю комнату и опускаюсь на честерфильд. Запоздало сообразив, раз уж я решила, что погружение в физические вещи, которые я люблю в этом мире, может помочь мне взять себя в руки, ибо я совсем раскисла, я призываю в свою руку кружку насыщенного, тёмного горячего шоколада.

Я скучаю по работе продавца в книжном магазине. Это было так…

«ПРОСЕЙТЕ МЕНЯ!»

Это взрывается в моей голове с такой ужасной громкостью, что я роняю кружку и хватаюсь за голову от внезапной ослепляющей мигрени, отчего дымящийся горячий шоколад разливается по моим джинсам.

— Оййй! — воплю я, раздражённая и обожжённая. Это был Бэрронс, через нашу связь. Ему надо поработать над громкостью.

Я встаю, быстро подхожу к окну и выглядываю на улицу. Далеко внизу, под нашим невидимым парящим домом стоит Бэрронс, смотрящий вверх. «Сейчас же, мисс Лейн, пока прохожие не начали задаваться вопросом, зачем я тут стою».

Я никогда прежде не пробовала просеять кого-то ко мне, и я не знаю, сумею ли. Вместо того чтобы тратить время на попытки, я просеиваюсь вниз, хватаю его за руку и возвращаю нас в книжный магазин.

— Почему ты не зашёл через Зеркало? — спрашиваю я, снимая залитые всё ещё дымящимся горячим шоколадом джинсы и переодеваясь в чистую пару одной силой мысли (ну как не любить некоторые королевские силы?).

Сощурившись от ярости, он рычит:

— Потому что все Зеркала в Белой Комнате — включая хреново Зеркало, которое было нашим единственным бл*дским способом попасть в тюрьму Невидимых — были разбиты.

---

38

Строчка из песни Elle King — America's Sweetheart.

Глава 31

Выпей свои протеиновые таблетки и надень свой шлем[39]

Дэни

Когда я просыпаюсь в этот раз, я одна в клетке.

Шазам пропал.

Я ползаю по каждому дюйму тьмы, нащупывая его, зовя по имени, сердито вытирая глаза кулаком.

Я ненавижу всё в этой ситуации.

Возможно, тьму — сильнее всего. Как минимум в моей детской клетке имелось хоть какое-то освещение, пусть даже это было слабое свечение позднего телевидения, прекратившего вещание.

Я начинаю понимать, что дело не только в зрительной, но и в полной сенсорной депривации.

Мне хочется пить, есть, и в углу клетки мне не оставили ничего, чтобы туда мочиться.

Я могу находиться где угодно. Или нигде. Спрятанная в пузыре Охотников вне времени, как Мак в её комнате. Чёрт возьми, как я хочу, чтобы она была здесь. Я столько всего хочу ей сказать, показать. Я скучала по ней годами. Я хочу вновь собрать свою семью вместе.

Прежде чем я заснула, на сей раз по доброй воле, с Шазамом в моих объятиях, совсем как в те бесчисленные разы, когда я обнимала его и мы засыпали, не зная, какие опасности таит завтрашний день, он рассказал мне, что Охотники скоро проведут суд, и они будут внимать строжайшей букве закона.

Они изложат свои аргументы.

Шазаму дадут возможность изложить свои.

Будет принято решение.

Но, как он слёзно сообщил мне, решение уже принято. Законы просты, точны и всегда воплощаются в жизнь.

Если Охотник каким-то образом вмешивается в рождение ребёнка, этот ребёнок возвращается в своё естественное состояние. Все воспоминания относительно становления Охотником стираются, включая и воспоминания о матери в любом облике.

Если Охотник злоупотребляет способностью манипулировать временем ради личной выгоды, он будет уничтожен.

«Точка, конец, восклицательный знак!» — сказал он мне между громкими рыданиями и всхлипами.

Ни разу не делалось исключения, не выносился более мягкий приговор.

Потянувшись и прижав ладонь к своему болезненно пустому животу, я представляю, как гигантская зефирка заполняет пустую полость, впитывает кислотные жидкости, смягчает дискомфорт голодания. Плавали, знаем.

Затем я разделяю свой мозг, создаю разные отделения и избавляюсь от тех, которые не несут в себе никакой цели. Не другая, не Джада, а взрослая Дэни. Те части, которые жаждут хныкать или бушевать моим обычным изобилием эмоций, бесполезны и ни к чему не приведут, следовательно, отправляются в коробку.

Бесстрастно очистившись, я обдумываю два применяемых закона.

Тот, что касается вмешательства в рождение ребёнка, легко оспорить. Я могу придумать семь разных способов подчеркнуть его изъяны, особенно в свете той информации, которой поделилась со мной Й'рилл.

Тот, что относится к манипуляции временем ради личной выгоды, уже сложнее. Я бы хотела знать точную формулировку этого закона.

Я признаю, что любое существо, наделённое властью изменять время, может нанести вселенной необратимый урон, и я понимаю, что необходимы законы, регулирующие использование такой силы.

Однако (а разные «однако» всегда были моей сильной стороной) человеческие законы допускают послабления с учётом мотивов и смягчающих обстоятельств, чтобы серьёзность наказания соответствовала серьёзности преступления.

Я буду спорить, чтобы смягчить приговор и наказание, которое Шазам получит за своё преступление — а оно, по сути своей, сводится к тому, что он любит меня сильнее, чем саму жизнь. Ужасное преступление, да?

Как будто такая любовь не является чудом. Наивысшая степень материнской любви, любви лучшего друга, безусловной и чистой.

Я дёргаюсь и едва не перехожу в режим стоп-кадра.

Моё окружение изменилось.

Свет только что взрывом проник в клетку, поначалу ослепляя после долгой темноты. Я много раз моргаю, щурюсь, жду, когда мои глаза адаптируются.

Постепенно я осознаю, что свет вовсе не ослепляющий, а искрящий и слабый. Мои глаза не могли справиться с самым слабым свечением после такого абсолютного отсутствия света.

— Святые кочерыжки, — матерюсь я, хмурясь.

На один вопрос найден ответ.

Я знаю, где я.

Это четвёртый худший вариант из двухсот сорока трёх возможных, которые я насчитала.

Я в клетке, которая подвешена в бескрайней шири космоса. Крошечная, такая крошечная.

Подо мной маячит яркая золотисто-лавандовая планета.

Надо мной поле звёзд.

Слева от меня — калейдоскопическое пятно ослепительной галактики из трёх колонн.

Справа от меня, на расстоянии нескольких миль (а может, нескольких сотен миль; невозможно оценить расстояние в космосе) в вакууме космоса подвешена ещё одна клетка.

Внутри той клетки стоит Шазам, выглядящий таким маленьким и до боли одиноким; он стискивает решётки, смотрит на меня сквозь мили черноты, его фиолетовые глаза сделались огромными от страха и плачут.

Я кричу ему, но он меня не слышит.

Я говорю одними губами, двигая ими нарочито выразительно: «Я вижу тебя, Йи-Йи».

Он плачет ещё сильнее, сгибаясь пополам, бьётся головой о решётки.

Они, может, и включили для нас свет, но мы не можем говорить друг с другом. Наши клетки окутаны коконом слабо светящихся силовых полей, предоставляющих кислород, которым мы дышим.

Пока они с нами не закончат.

Они могут просто выбросить нас в космос в нашем истинном облике, обеспечив быструю и абсолютную смерть для последнего выжившего Адского Кота и одного супергероя, которого скоро забудут.

Пока я смотрю сквозь тьму на своего любимого Шаза, страх сжимает моё сердце кулаком.

Я, Мега. Боюсь. Забавно, что любовь делает это с тобой — делает тебя жадным, вызывает желание получить всё время в мире. Заставляет тебя заботиться о том, жив ты или умрёшь. Заставляет всем своим существом желать ещё один час, ещё один день, ещё одну гребаную жизнь, потому что даже вечности не хватит, чтобы любить так, как я.

Охотники заточили нас в месте, дрейфующем в бескрайней шири космоса, где ни один из наших друзей практически гарантированно не найдёт нас.

С таким же успехом они могли изъять нас из времени.

Мы иголки в бесконечном космическом стогу сена.

При условии, что они оставят меня жить, они не только заберут у меня Шазама, но и украдут все драгоценные воспоминания о нашей жизни вместе.

Я даже не вспомню, что Шазам когда-то существовал. Все наши потрясающие приключения в Зеркалах, годы исцеляющей любви просто пропадут.

С одной стороны, это избавит меня от бесконечной боли знания, что я потеряла; с другой стороны, это мои эмоции, это моя любовь, и это моя чёртова боль.

Никто у меня этого не отнимет. Я заслужила каждую рану, каждый порез, каждый шрам. Всякий раз, когда я истекала кровью, это делало меня той женщиной, которой я являюсь сейчас.

Эпичная и непобедимая. Та, которую не запугать.

Я. Никогда. Не. Сдаюсь.

Они включили свет.

Это означает, что суд вот-вот начнётся.

И закончится он лишь одним способом: мы с Шазамом покинем это место живыми.

---

39

Строчка из песни David Bowie — Space Oddity.

Глава 32

Скорость нарастает, весь контроль в руках тех, кто знает[40]

Мак

Когда мы просеиваемся в конференц-зал, я с облегчением вижу, что Лирика исчезла.

Я бросаю взгляд на Кристиана.

— В бутылке и закупорена?

Он кивает, но не выглядит довольным, и я осознаю, что он привязался к библиотекарю, и дело не только в том факте, что он принёс клятву защищать её. Он вступался за неё до того, как дал клятву. В какой-то момент будущего я пересмотрю жестокие условия её заточения, но в данное время у меня и без этого проблем хватает.

— Иксай со мной пока не связалась, и я не могу предпринять что-либо для возвращения моего отца, пока она не пошлёт весточку, — говорю я, разворачивая стул спинкой к столу, затем усаживаюсь на него словно верхом и кладу руки на решётчатую спинку. Ну, это если не считать поисков местоположения Эликсира в моих файлах, которыми я планирую заниматься в любой свободный момент.

Тёмные глаза Бэрронса сверкают, но мне не нужно его согласие. Я знаю, что приняла правильное решение, единственное решение, которое я могла принять, учитывая, кто я, и как много эти люди значат для меня.

— Я не могу решить, за кем отправляться в первую очередь — за Шоном и Рэй или за Дэни, потому что выбор подразумевает приоритетность жизни, и решение будет гадким вне зависимости от того, что я решу. Так что, — я запускаю руку в карман и достаю два маленьких свёрнутых квадратика бумаги, предлагая их Кэт и Риодану, — возьмите один листочек из моей руки, но пока не разворачивайте.

Риодан кивает Кэт, показывая ей брать первой. Сам он забирает оставшийся квадратик.

Затем я достаю из кармана четвертак.

— У вас есть листок бумаги, на котором написано «орёл» или «решка». Я подброшу четвертак, и чья сторона выпадет, за тем мы и отправимся в первую очередь. Это максимально непредвзято. У вас равные шансы, — я подбрасываю четвертак высоко в воздух, ловлю его, когда он падает, и с хлопком опускаю на стол. — Орёл. Разворачивайте свои бумажки.

Они подчиняются.

Кэт резко втягивает воздух, а Риодан говорит:

— Я сожалею, Кэт. Мы отправимся за Шоном и Рэй в тот же момент, когда вернём Дэни.

— Это справедливо, — говорит Кэт с разочарованием в своих серых глазах. — У нас были равные шансы. Это хорошее решение, Мак.

— Что теперь? — требует Риодан.

— Я сосредоточусь на Дэни и попробую просеяться к ней.

— Я иду с вами, — бесстрастно говорит Бэрронс.

— Одна. Я нырну туда и сразу же вернусь — надеюсь, с Дэни. Но я не стану никого брать с собой в первую попытку. Если я врежусь во что-то вроде МЭВ…

— Я могу это вытерпеть, — рычит Бэрронс, тогда как Риодан рявкает: — Это мой выбор.

— Нет, не ваш, — отвечаю я. — Я не стану подвергать кого-либо опасности, пока не разведаю обстановку. Мы не можем позволить себе, чтобы кто-то из вас выбыл из строя. Как только я убежусь, что всё безопасно, мы вернёмся как команда, если мне понадобится помощь. Я не стану проявляться полностью. Останусь туманной и невидимой. Лишь разведка местности.

— Мне это не нравится, — рычит Бэрронс.

— Я тебя слышу. Иногда мне не нравятся твои решения.

Мы сверлим друг друга сердитыми взглядами, но я вижу то самое мгновение, когда он принимает, с чем я смирилась некоторое время назад: иногда мы должны давать друг другу свободу совершать действия без компромисса, чтобы сохранить независимость, которая делает нас сильной командой.

Слегка улыбаясь, я закрываю глаза и призываю воспоминание о Дэни. Сложно выбрать, когда там столько ярких моментов. Я выбираю то воспоминание, которое содержит одновременно удовольствие и боль, потому что это запечатлевает её радость и одну из множества невыносимых жестокостей, которым она подверглась в детстве.

Мы развалились на честерфильде в «Книгах и Сувенирах Бэрронса». Я крашу её коротенькие ноготки чёрным цветом. Её лицо испачкано шоколадной глазурью от торта ко дню рождения, который я испекла для нее, и она окружена горой подарков, которые я стащила из заброшенных магазинов, у которых не осталось живых владельцев. Она носит браслет, подаренный ей Танцором, её щёки раскраснелись от счастья, глаза искрятся, и та мальчишеская улыбка часами играет на её губах.

Моя очаровательная, сильная, раненная, неукротимая Дэни, которая сияет так чертовски ярко. Я люблю её как сестру.

Позднее тем же вечером обрушивается суровость: я узнаю, что её использовали как оружие для убийства моей сестры.

Я перехожу от этого воспоминания к тому, где мы сидим на вершине водонапорной башни. Она Джада, холодная и отстранённая, отказывающаяся меня впускать. Я даю ей кружку слишком горячего кофе и добиваюсь той хмурой гримасы дикобраза, которую я иногда провоцирую нарочно, потому что у неё самые яркие эмоции, и иногда это единственная эмоция, которую она позволяет мне увидеть. Мы спорим.

Но она не уходит и продолжает спорить.

И я знаю, что наша любовь сильна, стоит борьбы для нас обеих, и однажды мы вновь её разделим.

Аббатство, ночь, когда я вижу её такой пугающе бледной и беззащитной, душераздирающе юной, без сознания, покрытой сажей и лежащей на руках Риодана после того, как она едва не сгорела заживо, спасая мягкую игрушку.

Позднее, когда мы обе пристёгнуты к столу и вот-вот подвергнемся операции Чистильщика.

Осознание, что я отдала бы за неё жизнь. Сделала бы что угодно, заплатила любую цену, чтобы сохранить её в живых и дать ей время идти к своим мечтам. Любить и быть любимой, как она всегда заслуживала.

В этот раз просеивание ощущается иначе.

Я умираю, затем я там и жива, но в каком-то промежуточном месте.

Не в исходной точке, не в точке назначения.

Я чувствую, как я растягиваюсь очень далеко, устремляясь дальше и дальше.

Где она, чёрт возьми?

Где я, чёрт возьми?

Я врезаюсь в барьер — непроницаемый, но в то же время странно стойкий.

Через него никак не пройти, однако он не вредит мне и не отбрасывает назад с силой.

Я спешно корректирую курс и пытаюсь просеяться не «к Дэни», а просто «возле Дэни».

Внезапно я там, и я маскирую себя, но не могу дышать, здесь так чертовски холодно, и я чувствую, как инстинктивно пытаюсь вернуться обратно в конференц-зал, но силюсь остаться, потому что мне нужно как-то идентифицировать это место, в котором мы бы никогда её не искали, и я не осмеливаюсь проявиться.

И всё, о чём я могу думать — это безмерная благодарность за то, что я не позволила никому сопровождать меня. Иногда проходит неделя или даже больше, прежде чем Бэрронс возвращается после умирания.

Я смотрю влево и вправо, вверх и вниз, быстро запоминая всё, а потом резко…

Чёрт! Всё болит! Сокрушительная, давящая на каждую клетку моего тела боль, холоднее всего, что я себе представляла!

Я не могу дышать, я не могу дышать!

Я резко шарахаюсь прочь, пытаясь отступить, но я так сокрушена болью. Я не уверена, где назад, а где вперёд, и я лажаю, полностью проявившись, и стремительно падаю.

Затем какая-то невидимая штука ударяет меня, отбрасывает назад со скоростью света, и я вижу проносящиеся мимо звёзды, пока я ракетой падаю в какую-то червоточину, и я всё ещё не могу дышать и…

Мой мир погружается во тьму.

---

40

Строчка из песни Foreigner — Starrider.

Часть III

Каждое действие порождает реакцию.

Нет такого действия, которое мы могли бы совершить и не повлиять на мир вокруг нас.

Суть вот в чём: последствия будут.

Раньше я каждую пятницу после школы заходила в местный книжный магазин в Эшфорде, Джорджия; солнце под углом светило в сводчатые окна, заливало лучами старые полы из сосновых досок, а я часами искала новую книгу для чтения.

На стене магазина висел постер, который сводил меня с ума. Я смотрела на него с презрением и думала: «Мыши мы или люди?»

Это был постер чёрной двери, обильно усыпанной звёздами. На той двери имелся позолоченный дверной молоток, приглашавший тебя твёрдо постучать по краю вселенной.

Слова на постере были из «Песни Любви Дж. Альфреда Пруфрока» Т.С. Элиота.

Как я посмею

Потревожить Вселенную?

В минуте есть время

Для решений и пересмотра решений, которые минута обратит вспять

[41]

.

Я ненавидела эту цитату, потому что с моей точки зрения она воняла нерешительностью и нервозностью. Я была женщиной, которая могла смело покорить мир, броситься в омут с головой.

Теперь я понимаю. Я тоже изучаю этот дверной молоток и старательно думаю перед тем, как протянуть руку, и это не делает меня мышью. Это делает меня женщиной, которая закалена временем и потерями, которая обрела мудрость.

Последствия будут.

И последствия имеют пагубно упорную привычку всегда возвращаться и кусать нас за задницу.

Из дневников МакКайлы Лейн-О'Коннор,

Верховной Королевы Фейри

---

41

В официальном переводе строки звучат так:

Как я посмею

Нарушить вековую нерушимость?

Мгновенье на сомненья — и мгновенье

Решимости на мнимую решимость.

ФЕЙРИ СОН

Пусти меня в свои сны[42]

Я создание тьмы.

Как и у моего любовника, у меня есть огромные чёрные крылья. Мы вместе летим по ночным небесам, дивясь нашему миру под нами.

Когда-то мы были золотистыми и яркими, мы оба. У него — иллюзия, у меня — шкура, в которой мне никогда не было по-настоящему комфортно.

В тот день он нашёл меня в переулке за несколько секунд до того, как я, не зная о поджидающих бескрайних угрозах, поспешила бы в магазин нашего врага.

Он научил меня видеть фейри. Научил побеждать их. Когда мы нашли внутри меня Синсар Дабх, то вместе сотворили чары, чтобы контролировать её. Никогда не было тёмного разума короля внутри, не было МакКайлы Лейн, лишь искусная смесь того и другого.

Первые двадцать два года своей жизни я была влюблена в лето и солнце, белые пляжи, радуги и солнечный свет, мерцавший как бриллианты на аквамариновых волнах.

Но потом узнала, что я боготворила свет с такой свирепой преданностью лишь потому, что всегда чувствовала, кем я на самом деле была, и страшилась этой женщины. Она была сильной, могущественной, неудержимой и страстной.

Тьма.

Когда он пришёл, тьма опустилась со священной шелковистой тишиной вороных крыльев, сомкнувшихся вокруг меня, унявших расколотый хаос в моей голове, приглушивших кричащие, безвкусные цвета, и в тьме я нахожу лишь красоту.

Звёзды на полночном небе. Полная луна на синем бархате. Когда-то я носила розовый и жёлтый, но теперь мои любимые цвета — белый, чёрный и кобальтовый.

Его цвета.

Круус меня освободил. Взяв пример из дневника моей сестры, он зовёт меня своей Королевой Ночи.

Покрепче запахнув вокруг себя свой горностаевый плащ, я прогуливаюсь по улицам нашего полночного королевства, запрокинув лицо к небу и упиваясь нежным люминесцентным свечением луны.

Я миную множество созданий Двора Теней, и их красота и элегантность никогда не перестают изумлять меня; эти существа порождены гениальным разумом моего любовника. Наши улицы переполнены гуляющими, некоторые собираются группами, другие отделяются, чтобы совокупляться. Наш двор может заводить потомство. Круус говорит мне, что однажды у нас будет свой ребёнок.

— МакКайла, — от мелодичного голоса Крууса по моей спине бегут мурашки. Будучи неутомимым любовником, он всегда сосредотачивается на мне так же одержимо, как и на всём остальном. Наши часы, проведённые вместе, когда он не занят двором своих творений, всегда напряжённые, страстные, блаженные и утомляющие.

Я смотрю вниз по улице и вижу, как он приближается, замечаю восхищённые взгляды женщин, завистливые взгляды мужчин, тем не менее, никто не осмеливается бросить ему вызов, и никогда не осмелится. Круус — не тот мужчина, которому можно переходить дорогу.

Молодой король, недавно обретший силу, он не такой обширный и странный, как древнее существо, которого мы лишили власти и изгнали умирать в жестоком и страшном мире. Круус говорит мне, что ему никогда не понадобится становиться столь бескрайним и сюрреалистическим. Изначальная форма первого короля была не фейри, и лишь из-за жадности и беспечности он обрёл такие колоссальные пропорции. И хоть мой любовник амбициозен, он не дурак. Он знает меру, и у нас есть всё, о чём мы когда-либо могли мечтать, прямо здесь и сейчас. Друг с другом.

Дэррок с ним, и позднее я встречусь со своей сестрой, чтобы нежиться в лунном свете у бассейна и болтать. Я жалею лишь о том, что наши родители не выжили и не смогли вновь увидеть нас вместе. Но их невозможно вернуть из-за хитроумного заклинания нашего врага.

И всё же утешением стало то, что с Синсар Дабх мы сумели восстановить Дэррока и Алину, и вчетвером мы правим этим процветающим восхитительным королевством, которое никогда не перестаёт расти, расширяться, с каждым днём становясь всё более ошеломительным и волшебным. Мне это никогда не наскучит.

Здесь всё, о чём ты можешь мечтать, что осмеливаешься себе представить, отчасти благодаря…

Я резко отвожу взгляд в сторону.

— Почему он здесь? — требую я от своего короля.

— Мы оттачивали мои планы по новшествам для нашего мира. Его сила растёт, он совершенствует своё мастерство скульптора.

— Мне он не нравится. Я не понимаю, зачем ты его создал.

— Тогда не смотри на него. Я упиваюсь напоминанием о том, кто тебя потерял. О том, кто тебя никогда не заслуживал и предал всеми возможными способами.

А я не наслаждаюсь. Это напоминает мне о моей наивности, о потерях, которые мы понесли из-за его стараний. Круус говорит, что он — причина, по которой мы не можем вернуть моих родителей.

— В конечном счёте мы одержали над ним верх, — напоминает мне Круус с мрачной улыбкой. — Помни, он и остальные страдают в извечном чистилище, ни живя, ни умирая, просто застряв там и на веки вечные осознавая, что они ничто.

Потому что мы разрушили Землю, Видимых и, вооружившись силой короля, создали свой дом, далеко, за множеством галактик.

Иногда мне снится, что он по-прежнему где-то там.

Иерихон Бэрронс.

Он ревёт мне, что Круус меня обманул, что Земля не была разрушена, что мой любовник манипулировал прессой, исказил факты, пленил меня в паутину лжи, и Бэрронс никогда не предавал меня. Никогда бы не предал меня. Не убивал моих родителей. Не пытался убить меня. Всё ещё существует. Всё ещё ждёт.

И в этих снах Бэрронс говорит мне, что он может вернуть меня обратно в мир только в том случае, если я вытащу голову из собственной задницы и осознаю, что эта вечная ночь умиротворения и соблазна — лишь сон, сплетённый кем-то другим, и на самом деле я не счастлива, а заточена в аду, где служу развлечением для Крууса и ничем больше.

Бэрронс шепчет мне о любви, которая не знает границ, превосходит всё на свете, заложена в самих его генах, в том, из чего он сотворён; он говорит мне довериться ему, какими бы невероятными ни казались события, каким бы другим он ни выглядел, и он всё ещё ждёт меня.

Но он объясняет, что я потеряна. Круус поймал меня в ловушку в этой контролируемой полночной дрёме и навещает меня как Лирику в бутылке, только когда ему скучно; а ему наскучивает всё, потому что ничего и никогда не будет достаточно для принца, который вечно жаждал быть королём.

И мир проходит мимо меня.

И те, кого я люблю умирают.

И если я не выберу проснуться, если я не буду бороться всей своей мощью, всей своей яростью и всей своей любовью, если я каким-то образом не заставлю свои глаза раскрыться и сломать чары, под которыми я нахожусь, я целую вечность проведу в аду, маскирующемся под рай, в котором я 99 % времени сплю в пустом забвении и лишь иногда вижу сны.

Когда этого желает Круус.

А Круус, как говорит мне Бэрронс, однажды устанет от этой шарады, и я никогда больше не увижу снов, буду просто дрейфовать, пустая и потерянная в том же состоянии, в котором якобы находится Бэрронс.

Затем он шепчет «ш-ш-ш-ш!» и прижимает палец к моим губам перед уходом. «Запомни это до нашей следующей встречи».

Я знаю, что Бэрронс лжёт. Я отказываюсь ему верить. Я отказываюсь при встрече смотреть в лицо его двойника, которого Круус создал ради собственного развлечения.

И всё же…

Я храню молчание со следами кончиков пальца Бэрронса на моих губах; когда мы с Круусом вновь вместе, я ничего не говорю о том, что он мне сказал.

И бывают ночи, когда после ухода Крууса я одна лежу в нашей постели и по какой-то причине не засыпаю мгновенно, как это обычно случается.

В такие ночи я слышу торопливые и отдалённые напевы, словно кто-то творит заклинание, лихорадочно работает над тем, чтобы добавить тайный кусочек времени к концу сна, дать мне время подумать.

И в эти украденные периоды времени я задаюсь вопросом…

Я жива, я королева полночного королевства?

Или я сплю, медленно умирая во сне?

---

42

Строчка из песни Doris Day — Dream A Little Dream of Me.

Глава 33

24601[43]

Лирика

Я простираюсь на полу своей новой бутылки, которая щеголяет ярлыком Macallan Rare Cask[44]. Эта бутылка значительно просторнее и удобнее предыдущей, и на дне содержится несколько дюймов жидкости с резким запахом. Единственное, что мне не нравится (помимо того, что я вообще здесь!) — это ужасная техника Смерти в наклеивании ярлыков. Он отчаянно нуждается в наставлениях; он прилепил огромные ярлыки спереди и сзади, полностью заслонив мне вид на мир за пределами бутылки. Если присесть, то я могу выглянуть из-под этикетки или, возможно, сумею подсмотреть что-то через горлышко.

Раздражаясь, я закидываю ступни на стеклянные стенки, шевелю пальчиками ног, укладываю руки за голову и хмуро смотрю на возмутительную пробку.

Меня засунули в очередной контейнер, закупорили и поставили на полку. Приказ королевы. Причём на нижнюю полку, словно Смерть ещё не понимает, что я всегда должна стоять на верхней полке, в какой бы бутылке я ни находилась.

Моё раздражение усиливается тем, что запах Макаллана (что бы это ни было) затмевает всё и… в то же время… как будто интригует, так что я поворачиваю голову на бок и жадно, с шумом втягиваю жидкость в рот.

Я тут же рывком сажусь, поперхнувшись, и колочу себя по груди кулаком. Когда я наконец-то вновь могу дышать, я потрясена тем, что не выдыхаю искорки раскалённых докрасна угольков, как огненный дракон.

Во имя Богини, как эта штука обжигает!

Я вдыхаю медленно и осторожно, с присвистом, моя грудь горит, и я задаюсь вопросом, не выпила ли я только что яд. Пока я жду, когда обжигающее ощущение пройдёт, я продолжаю мысленно возмущаться.

Жизнь во всём её величии происходит за пределами стекла.

И вот ведь чудеса… Смерть дал официальную клятву защищать меня! Это значит, что он обязан меня защищать, хочет он того или нет!

У меня, Лирики, есть защитник.

Немыслимо и восхитительно.

Мой дебют закинул меня прямёхонько в гущу эпичных событий, в ряды героических персонажей всех сортов, и как раз когда сюжет начинает сгущаться ключевыми узлами, которые требуют собрать все силы и применить самое тонкое искусство, что они делают?

Убирают меня на полку.

Я заядлый читатель. Я понимаю сюжеты и знаю, как довести их до совершенства. Я им нужна.

Кого я обманываю? Они мне нужны. Мне требуется больше информации, ответы на бесчисленные вопросы.

Моя голова идёт кругом, отчасти от этих паров, но главным образом из-за всех тех вещей, которые я узнала в их присутствии, пока меня атаковало одно ошеломительное и тревожное открытие за другим.

Изначальный Двор Невидимых был уничтожен, а я ничего об этом не знала!

Я полагала, что Невидимые по-прежнему существовали. По словам моего отца, они охотились на него, вот почему мы вынуждены были оставаться в укрытии.

Но Невидимых больше нет.

Их нет уже какое-то время.

Никто не охотится на моего отца. Полагаю, на меня тоже никто не охотится.

Тогда почему я до сих пор не свободна?

Мой отец создал новый Двор Теней.

Я едва могу уложить в голове этот факт. Это вызывает у меня тошноту в животе. У него имеется двор, с настоящими живыми придворными и королевством, где он живёт, взаимодействует с другими, наслаждается жизнью.

Полагаю, он заводит любовниц, ест, пьёт, беседует и прикасается.

Ко мне никогда не прикасались. (Тот случай, когда Смерть отверг моё предложение секса, не в счёт). Я жажду прикосновений. Мой отец никогда этого не делал. За все тысячелетия моего заточения не было ни объятий, ни ласковых похлопываний по спине, о которых я читала в книгах.

Мой отец активно стремится заполучить силу короля. Тем не менее, эта сила не выбрала его и рассматривает двух других существ. Мне это кажется красноречивым и тревожным. Если бы мой отец был таким прекрасным и могущественным Невидимым, каким он себя называет, то к этому времени сила короля наверняка уже выбрала бы его.

В конце концов, он единственный чистокровный принц Двора Теней из трёх существующих.

Он похитил двух друзей моих новых знакомых.

Одна из них — его дочь.

От человека.

Полукровка.

От понимания этого у меня в животе тоже зарождается жар и тошнота.

Подозреваю, он взял эту свою новую дочь, чтобы она жила в его новом Дворе Теней, разрешил ей наслаждаться свободой вместе с его придворными, несомненно позволил есть, пить и прикасаться, и однажды она тоже заведёт любовников.

При дворе, о существовании которого я даже не догадывалась.

В королевстве, которого я никогда не видела.

Мои новые знакомые не доверяют ему и хотят его смерти.

Я ему тоже не доверяю.

В Библиотеке нет ни единой книги о принце Невидимых по имени Круус. Я обыскала все полки в поисках историй о моём отце. В те несколько раз, когда я спрашивала об их отсутствии (и всегда заслуживала взгляд испепеляющей укоризны!), он заявлял, что его великие деяния остались незадокументированными, потому что он был вынужден скрываться, и якобы мы давным-давно делили общую, но всё же схожую жестокую изолированность.

Ложь на лжи.

В мирах фейри и смертных именно он держит рычаги управления миром. Я полагаю, что он забрал все книги, упоминавшие его хоть в одном стихе или абзаце, чтобы удостовериться, что я никогда не узнаю, кто и что он на самом деле такое.

Тиран, эгоистичный ублюдок, который приказывает мне сделать то-сё, найти то-сё, не делать то-сё, и никогда, никогда не показывать свой истинный облик, даже ему — тому, кто не намеревается когда-либо отпускать меня.

В Библиотеке не только не имеется томов о моём отце; она также уже некоторое время не получала новых книг. Я понятия не имела, что Эобил ушла и передала свою силу смертной королеве, понятия не имела, что есть гибридные принцы и тому подобное. Он не давал мне узнать, что происходит в мире. Я гадаю, вдруг он прогнал всех гонцов, которые доставляют новые тома. Возможно, он их убил. Я гадаю, вдруг книги и артефакты долгое время накапливались на полу снаружи двери в настоящую Библиотеку. Я никогда не узнаю.

Как там выразилась королева фейри?

«Её ценность для него заключается лишь в том, как он может её использовать. Для Крууса не важен никто, кроме него самого».

Негодуя, я рывком поднимаюсь с пола, призываю зеркало и вешаю его внутри бутылки.

Я сбрасываю чары, обращаюсь в свой истинный облик, и устраиваясь в нём, я вздыхаю с удовольствием.

Улыбаясь, я поворачиваюсь то одним боком, то другим.

Затем я стою неподвижно, встретившись взглядом со своим отражением, смотря в глаза неопровержимой и долгожданной правде.

---

43

Это номер заключённого Жана Вальжана, главного героя романа Виктора Гюго «Отверженные».

44

Macallan Rare Cask — это сорт шотландского виски.

Глава 34

Класс каннибалов, убивающих сына[45]

Круус

— Иди сюда, дитя, — сказал Круус Рэй, похлопав по дивану рядом с собой.

— Куда ты дел моего папочку? — потребовала крохотная девчушка. Она оставалась на прежнем месте, с настороженным выражением, скрещёнными ручками, выпяченным подбородком, и дерзко уставилась на него, сверкая тёмными глазёнками.

Круус сказал:

— Он не твой отец. Это я приходил к тебе во снах. Шон даже не чистокровный фейри.

— Я тоже, — буднично сказал ребёнок.

Круус улыбнулся.

— Хотя твои крылья ещё не выросли, ты знаешь, кто ты такая.

— Спирсидхи мне сказали. Я для них приятно пахну.

— Ты говорила своей матери?

Рэй покачала головой.

— Нет. Она много беспокоится. Я подумала, что подожду, пока не стану старше.

— Ей больше нет причин беспокоиться. Ты будешь жить со мной.

— Почему?

— Тебе нужно, чтобы кто-то научил тебя быть фейри. Она не может этого сделать.

— Почему? Она много знает о фейри. Этому посвящено всё аббатство.

— Она не может научить тебя вещам, которым могу научить я, не покажет чудеса, которые покажу я. Ты бы хотела увидеть наше королевство?

— Это не моё королевство. Я живу там, наверху, — Рэй показала на потолок. — С моими мамочкой и папочкой.

Круус зарычал:

— Я твой отец, и я…

Девочка выпятила нижнюю губу, и её глаза потемнели от злости.

— Нет! Я хочу назад своего папочку, и ты — не он. И если ты навредишь ему, я наврежу тебе.

Круус на мгновение умолк, глядя на воинственного зверёныша и гадая, неужели все дети действительно такие занозы в заднице, как не раз говорил старый король. Он задавался вопросом, возможно ли, что этот ребёнок действительно от Шона, а не от него?

Но он чувствовал в ней собственную сущность, как и в Лирике. Он был уверен, что она его дочь. И в отличие от Лирики, Рэй однажды будет выглядеть столь же великолепно, как и любая представительница королевской знати Невидимых. Может, она и полукровка, но она пульсировала силой чистокровного фейри, не менее мощной, чем у любого представителя его двора. Ему не терпелось узнать, какими новыми талантами она обладает.

Возможно, размышлял он, смешение фейри с ши-видящими (ведь над ними поколдовал сам король, и драгоценные капли его крови курсировали по их венам) давало такого же чистокровного Невидимого, как и пара двух представителей их вида.

Если так, то имелось целое аббатство, которое можно захватить, и новый Двор Теней для осуществления этого захвата, в результате чего дары и знания ши-видящих добавятся к их арсеналу.

— Почему ты думаешь, что твой отец Шон, а не я?

— Потому что он меня любит, — просто ответила Рэй. — Ты не любишь никого, кроме самого себя.

Круус запрокинул голову и расхохотался.

— Ах, дитя, нас с тобой ждут такие грандиозные времена, — затем он пробормотал: — Маздан.

Принц появился.

— Усыпи маленькую принцессу и держи её там, пока я не буду готов вновь поговорить с нею.

— Нет! — закричала Рэй. — Я не хочу спать! Я хочу домой! Я хочу к мамочке и папочке!

— Как пожелаете, мой король, — ответил Маздан.

После того, как дитя покорилось и задремало на диване, погрузившись в волшебный сон, который Маздан умело скорректирует, изменяя её воззрения о собственном происхождении, Круус посмотрел на неё, размышляя и по большей части оставаясь весьма довольным.

— Как много времени потребуется на перепрограммирование ребёнка?

— Вы стремитесь изменить мощные подсознательные убеждения. Для этого нужно повторяющееся и травмирующее пребывание в Стране Снов.

Она была очаровательна, как любая Невидимая, и Круус воображал, как МакКайле понравится иметь её как дочь. Если совокупление с ши-видящей порождало таких отменных отпрысков, то совокупление с королевой, которая скоро-станет-бывшей-королевой, породит целые конюшни благородных кровных союзников.

— Убеди ребёнка, что МакКайла её мать, а я её отец.

Присев на диван возле Рэй, Маздан склонил голову.

— Вы бы хотели присоединиться к нам в Стране Снов?

Круус покачал головой. Ему нужно навестить другую дочь. Более проблемную.

Лирика.

Много тысячелетий назад, когда Круус был молодым принцем, а король был занят другими вещами, до того, как королеве Видимых стало известно о существовании Невидимых, Круус попытался породить свой двор в пределах её двора.

Он теоретически полагал, что в отличие от Видимых Невидимые могут зачать детей, поскольку их бессмертие происходило из других источников. Невидимые никогда не пили Эликсир Жизни. С чего бы им вдруг быть бесплодными? Горстка Видимых до сих пор оставалась фертильной, хотя с каждым минувшим столетием на свет появлялось всё меньше детей.

Чтобы проверить данную теорию и продвинуться в своей цели проникновения в Светлый Двор, используя заклинания и артефакты из библиотеки короля, Круус похитил принца Видимых, облёк себя в его внешность и соблазнил неопытную принцессу Лета.

В'Лэйн не был первым принцем Светлого Двора, которым он притворился, да и не последним.

Когда принцесса обнаружила, что носит в себе ребёнка, ей не терпелось получить аудиенцию с королевой, чтобы поделиться восторженными новостями. После тысячелетий бесплодия вот-вот родится королевский отпрыск!

Но Круус убедил принцессу скрыть свою беременность, настаивая, что другие члены двора могут попытаться навредить их нерождённому дитя из зависти или злости. Он предложил им ускользнуть прочь, родить в уединении, а потом предстать перед двором к ужасу и зависти всех остальных.

Он забрал принцессу на далёкий остров и оставался при ней до тех пор, пока их дочь не появилась на свет.

День рождения Лирики был не лучшим днём в его жизни.

Он полагал, что их ребёнок может быть темнокожим (поэтому он и выбрал смуглую принцессу Лета, а не бледную Зиму), возможно, с необычными глазами, способностями, доселе неслыханными среди Видимых, но все эти отличия объяснялись бы продолжающейся эволюцией фейри — якобы их силы становились разнообразнее, нарастали, а их облик адаптировался к новой, более величественной магии.

У Видимых не было оснований полагать, что существовал другой вид фейри, помимо них. Они не обнаружат Двор Теней ещё сорок две тысячи лет.

Потому что ребёнок будет явно фейри, королева придёт в восторг от нового принца или принцессы и примет любые вариации их отпрысков. Круус начал хорошо понимать Светлый Двор за всё то время, что он там провёл. Их разумы лишены воображения, их тела лишены страсти. Когда они сталкивались с чем-то необъяснимым, они с готовностью принимали первую попавшуюся ложь, подкреплявшую их версию реальности, в которой они правили, господствуя над всем.

Перевод: Видимые считали себя слишком господствующими и не думали, что их можно обхитрить. Эксплуатируя эту эгоистичную слабость, он скармливал им одну ложь за другой, закладывая фундамент для будущей лжи.

Он подумывал оплодотворить многих женщин-Видимых, увеличить разнообразие, удостовериться, что даже самые сомнительные из его отпрысков будут приняты, и однажды Светлый Двор окажется настолько разбавлен его семенем, что он будет править всеми четырьмя королевскими дворами.

Но его союз с фейри Светлого Двора оказался горьким разочарованием.

Словно сама вселенная осуждала их союз, она пометила ребёнка в такой манере, которая гарантировала, что он больше никогда не попытается вновь; в манере, которая обличала существование его самого и его двора.

В тот самый день Круус проверил другую свою теорию. Он подозревал, что если заточить Видимого в лёд тюрьмы Невидимых, то Видимый в конечном счёте умрёт, потому что противоположная натура Королевства Теней высосет саму его сущность.

Как будто он позволил бы принцессе жить после того, что она увидела.

Это испытание оказалось успешным, и в мире, где фейри можно убить лишь одним из трёх оружий (никто не знал о третьем, кроме него и короля), Круус с удовольствием обнаружил четвёртое оружие, о котором не знал даже король. На протяжении долгого времени он снова и снова использовал это оружие против своих врагов, и в последний раз похоронил там бывшую королеву Эобил/Зару.

Принцесса всё ещё визжала от ужаса при виде их ребёнка, негодовала из-за предательства Крууса, требовала ответов, угрожала пойти к королеве, когда он запечатал её в гробу, запер тот заклинаниями и погрузил глубоко в лёд. Она выжила там считанные месяцы; под конец она перестала бороться.

Заточив её мать, Круус уселся и некоторое время обдумывал проблемного ребёнка, а затем вскрыл во льду глубокую расселину, чтобы бросить её туда.

Убить её было милосердием.

И всё же, продолжая изучать её, чувствуя в ней собственную сущность, он решил, что возможно, эксперимент был не совсем напрасным, и ребёнок ему пригодится. Ему нужен преданный союзник, чтобы работать над его целями.

Он станет её миром. Она будет любить и подчиняться ему. В конце концов, он же её отец. Единственное существо, которое она когда-либо узнает. И однажды, в далёком будущем, он дарует ей ещё одну милость. Когда придёт время. Такой ребёнок может ждать от жизни совсем немногих милостей.

Даже будучи бессмертным, он имел бескрайние планы на будущее, и ему было ненавистно тратить впустую какую-то часть настоящего. Он долгие часы проводил в библиотеке короля, просматривая таинственные свитки, впитывая их историю, выискивая заклинания, решительно настроившись не уступать королю по знаниям и силе.

Вскоре ребёнок станет достаточно взрослым, чтобы каталогизировать разрозненную коллекцию, впитывать и отсеивать информацию, быстро находить её, и освободит его, чтобы он сам сумел сосредоточиться на чём-то другом. Она будет находить важные артефакты в обширной, сумбурной библиотеке, где всё разбросано хаотично; ничто не находилось там, где можно было ожидать, а многие вещи вообще являлись не тем, чем казались.

Она организует это место. У неё будет на это целая вечность, лишённая любых других занятий.

Он позволит ей жить, и она будет за это благодарна. А однажды, в далёком будущем, он в последний раз выпустит её из бутылки. Этот день наступил.

Пора забрать Лирику домой.

---

45

Строчка из песни Billie Eilish — bury a friend.

Глава 35

Она не в порядке? Она безумна?[46]

Иксай

Иксай проявилась в слишком ярком замке королевства Лета, вздрогнув и сощурив глаза от жестоких, бритвенно-острых лучей солнечного света.

Как она презирала это место.

Она задыхалась от жары, солнце безжалостно атаковало её глаза. Её платье начало подтаивать и капать в ту же секунду, когда она просеялась, и это ещё сильнее разъярило её.

Она материализовалась в бальном зале Лета, увешанном безвкусными разноцветными полотнами шёлка, которые струились с узорчатых колонн и обрамляли целых семь огромных, ярко искрящих трёхуровневых фонтанов, добавляя ещё больше света и влажности в и без того подавляющий климат, полный сырого пара.

Её ноздри раздувались от отвращения, но она скорректировала свою внутреннюю температуру, стабилизировала своё платье. Бальный зал для танцев, пиров и прочей гульбы. Абсурд. Неудивительно, что Лето не сумела сохранить место в Верховном Совете. Неудивительно, что её двор слабый и простецкий. Она была такой же прожигательницей жизни, как и тот человеческий бог вакханок, Дионис!

Однако она испытала удовольствие, услышав узнаваемые звуки сражения за стенами замка. Хоть Северина и отгородилась от своего двора, она не освоила сложное искусство покорения звука.

Наклонившись вперёд в талии, Иксай завела руки за спину, призвала ледяные кристаллы и прошипела:

— Как ты смеешь призывать меня?

Северина бесстрастно посмотрела на неё с другого конца длинного бального зала.

— Азар сказал мне, что ты выказала эмоции перед королевой. Человеческая самозванка теперь знает, что мы становимся смертными.

— Она и так догадалась бы, — прорычала Иксай. — Это был лишь вопрос времени.

Северина удивила её своим ответом:

— Согласна. И нам нужно заняться более насущными проблемами.

Иксай застыла, почувствовав прибытие Азара за мгновение до его появления. Она ощущала себя так, словно все её нервные окончания обнажились и гиперчувствительно реагировали на каждую грань её существования. Проживать жизнь с эмоциями и воспоминаниями, смотреть в лицо будущему с обещанной смертью напоминало шквал пламенных клинков, обрушивающийся на прохладу её кожи.

Удерживая отравленного человека во фрагменте Фейри, куда никто не мог просеяться, она обнаружила, что зверь, который якшался с королевой-самозванкой, поколдовал над ним, заморозил во времени, не давая приблизиться к смерти ещё сильнее. Умный, полезный зверь. Она чуяла его запах на человеке.

Он использовал магию, с которой она не была знакома, и она потратила много часов на попытки разрушить его заклинание, и всё впустую, и всё это время её желание обладать хитроумным зверем росло. Какую бы магию он ни применил к человеку, она не давала Иксай даже прикоснуться к нему. Такое ощущение, будто он воздвиг невидимый резиновый барьер вокруг всего его тела, на несколько сантиметров выше его кожи. Яд на него не действовал, и она не могла нанести ему урон. При каждой попытке она встречала сопротивление и провал.

— Ты призвала? — потребовал Азар, глядя на Иксай.

— Я, — резко поправила Северина. — Не только у Зимы есть информация, которую можно предложить, и планы, которые можно отточить.

Взгляд Азара метнулся к принцессе Лета.

— Зачем ты привела нас сюда?

Её губы изогнулись в триумфальной улыбке.

— Потому что я одержала победу там, где провалились вы. Я нашла Эликсир Жизни.

Иксай прищурилась и выпрямилась, убирая кинжалы льда обратно в свои руки.

— Как ты посмела выпить его первой? — прошипела она. Какая-то простая принцесса Лета думала, что она может утаить от них эликсир? Она спровоцировала двух членов королевской элиты напасть на неё разом?

— Я не пила! — пылко возразила Северина. — Я призвала вас двоих в то же мгновение, когда вернулась сюда с ним.

— Где ты его нашла? — скептически потребовал Азар.

— В замке королевы, под половицей в её будуаре.

— Я разодрала весь пол в том замке, — прогремела Иксай. — Там не было никакой спрятанной фляжки.

— Похоже, что в спешке из-за эмоций и беспечности ты его пропустила, — прорычала Северина. — Он был похоронен под горой обломков.

Азар изучал её взглядом, в котором тлели угольки неверия.

— Почему ты его не выпила?

— Где он? — потребовала Иксай ледяным тоном.

Северина достала фляжку из складок своего платья.

— Наша первая королева не могла и представить, что настанет время, когда всем Туата Де Дананн вновь понадобится Эликсир, — её солнечные глаза потемнели яростью штормов, когда она приподняла фляжку, показывая им. — Тут осталась одна капелька. Хватит лишь одному из нас.

Иксай застыла неподвижно.

Азар на другом конце бального зала тоже замер без движения.

Иксай знала, почему. Они оба подумывали напасть на Северину, захватить фляжку и выпить ту последнюю драгоценную каплю, и потому не желали выдавать своё намерение малейшим движением.

Рискованный момент.

Они оба также передумали по той же причине, по которой Северина не решилась его выпить.

Одно дело — если бы Иксай могла выпить его и жить вечно, правя бессмертным двором.

Но за следующие несколько столетий все фейри вымрут.

У неё не останется двора, чтобы им править.

Ни зеркала, ни отражения её существования.

Она останется совершенно и абсолютно одна. Настолько же одинокая, как в заточении тёмного сердца горы.

Северина склонила голову набок, и её золотистый взгляд сочился насмешкой.

— Именно поэтому я его не выпила, Иксай. Мы не слишком-то хорошо справляемся с одиночеством, ведь так?

Это ещё мягко сказано. Продолжительное уединение для фейри являлось смертным приговором. Без присутствия других представителей их вида они угасали, становились прозрачными и бестелесными, и с каждым уходящим тысячелетием скатывались всё глубже в безумие, пока не обращались в пыль и не развевались по ветру. Люди когда-то придумали сказку, в которой фейри для жизни требовалась вера и хлопки в ладоши. Не так уж далеко от правды. Подобное заточение в уединении иногда использовалось как наказание.

Фейри требовалась маленькая вечность, чтобы умереть в одиночестве, и большая часть этого времени проходила в совершенном безумии бреда.

Иксай задрожала, вспоминая. Каждый раз, когда королева применяла это наказание, оно напоминало её придворным, что они бессмертны потому, что она их терпит. От них можно избавиться, медленным и ужасным образом, если они перейдут ей дорогу. Или просто пытать их несколько веков. Если бы ей приказали выбрать себе судьбу, Иксай, да и все фейри, на самом деле, предпочли бы смерть от копья или меча, а не эту ужасную, долгую кончину.

— Возможно, — прорычал Азар, — мы сумеем изучить его и воссоздать.

Иксай разразилась ломанным и резким смехом.

— Ты забыл, кто мы? Мы отреклись от исследований целую вечность назад.

— Мы похитим людей, заставим их исследовать и воссоздать его, — с рвением предложила Северина.

Иксай покачала головой, отвергая идиотскую идею.

— Мы все умрём задолго до того, как их технологии достигнут уровней, необходимых для создания такого зелья. Люди до сих пор прозябают в тёмном средневековье в сравнении с видом, который сотворил Эликсир. Это результат десятков тысяч лет научных достижений чрезвычайно продвинутого общества, отказавшегося от награды той самой науки, которую они так высоко ценили.

— Там говорится, — настаивала Северина, — что вид, у которого мы его украли, до сих пор живёт в том мире. Мы снова их посетим. В этот раз похитим много фляжек. Одна из нас троих сильнее. Более решительно настроена одержать победу. Безжалостна. Прирождённый лидер.

Иксай приподняла бровь и презрительно усмехнулась.

— Ты о себе такого высокого мнения?

Северина ответила:

— Хоть ты дорога мне, Иксай, хоть нет (а мы обе знаем, что нет), я такого высокого мнения о тебе. Если кому-то из нас стоит выпить зелье, а потом отправиться в утомительное путешествие до того мира, чтобы добыть больше Эликсира, то это должна быть ты, Иксай.

Лесть. Здесь велась какая-то игра, Иксай в этом не сомневалась. Принцесса Лета охотилась на Зимних фейри всякий раз, когда они пили из Котла и стирали воспоминания, в те опасные ранние годы, когда они барахтались, будучи не в состоянии отличить друга от врага.

— Я знаю свои слабые и сильные стороны, — настаивала Северина. — Мне недостаёт твоей решительности и сосредоточенности. Азар силён, но ты определённо самая хитрая из нас. Если кто и может восстановить бессмертие и спасти наш вид, это ты, Иксай.

— Ты полагаешь, что я буду утруждаться вознесением всех остальных, когда сама стану бессмертной?

— Никто из нас не желает проводить вечность в одиночестве, — напомнила Северина. — Я стремлюсь к бессмертию для всех фейри. Полагаю, что и ты этого хочешь. Ты — наш лучший шанс на успех, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Включая и передачу тебе последней драгоценной капли Эликсира.

Иксай подобрала юбки платья обеими руками и зашагала через бальный зал. К тому времени, когда она дошла до Северины, Азар тоже оказался там.

Он встретился с ней взглядом, прищурившись. «Будь настороже, Икс, — безмолвно произнёс он в её сознании. — Сев тебе не друг».

Склонив голову, Иксай выхватила фляжку из руки Северины. Она покрутила её, поворачивая то одной стороной, то другой, изучая.

Они все видели инкрустированную драгоценными камнями фляжку с Эликсиром в те редкие случаи, когда королева (в особенности Эобил, которая питала неестественную слабость к людям, что недавно стало чрезвычайно ясно) давала его тому или иному смертному.

Это действительно та самая фляжка.

Или очень умелая копия.

Умелость не являлась одной из сильных черт Северины.

На дне фляжки перекатывалась крохотная капелька жидкости. Северина права. Этого хватит лишь одному из них.

— Ты сделаешь это? — настаивала Северина. — Ты выпьешь её и найдёшь нам больше? Ты спасёшь наш вид от вымирания?

Иксай спрятала фляжку в складках своего платья.

— Ты была права на мой счёт, Северина, — сказала она.

Северина кивнула, и её глаза озарились надеждой.

— Знаю. Выпей прямо сейчас. Позволь нам всем разделить славу твоего восстановленного бессмертия!

— Я действительно хитрее.

— Так и есть, — согласилась Северина. — Определённо хитрее меня. Выпей это прямо сейчас, чтобы мы все смогли насладиться наблюдением того, как ты восстанавливаешь то, что все мы вскоре получим.

— И у меня есть определённо более хитрая идея относительно того, что нам делать с последней оставшейся каплей Эликсира Жизни, — промурлыкала Иксай с жестокой улыбкой.

Осенние глаза Азара сверкнули, когда он интуитивно угадал её мысли.

— Конечно, Икс. Согласен.

Иксай одарила его улыбкой. Когда-то они были чем-то большим, чем любовники. Они заканчивали предложения друг за другом, дополняли мысли друг друга.

— Королева обладает куда большей силой, чем я. У неё есть способность просеиваться между мирами. Когда-то она даже могла просеиваться сквозь время. Она может получить новую фляжку Эликсира быстрее и надёжнее, чем я.

— Однако ей недостаёт подобающей мотивации, — пробормотал Азар.

Иксай кивнула.

— Она смертная, с человеческими эмоциями, ею движет страстное желание защитить не тот вид. Она не понимает нас. Не может осмыслить, почему мы желаем быть такими, какие мы есть.

Азар тихо рассмеялся.

— Мы дадим ей последнюю каплю, выжжем эмоции, разрушим её душу.

— Сделаем её подобной нам. Мы станем её народом. Теми, за спасение которых она будет бороться.

— Это ужасная идея, — прошипела Северина. — Ты можешь сделать это прямо сейчас, Иксай. Пей и будешь восстановлена! Спаси нас!

— Ты имеешь большую веру в меня. Я тоже знаю свои сильные и слабые стороны. Я могу не добиться успеха. Но королева справится.

Северина возразила:

— Но если мы используем эликсир на королеве, пройдёт слишком много времени до тех пор, пока её эмоции…

— Не слишком много, — перебил её Азар. — Мы проживём дольше. Через несколько десятков лет в ней почти не останется человечности, и мысль о том, чтобы вечно жить без компании, покажется ей такой же невыносимой, как и нам. Как только мы вновь станем бессмертными, мы найдём способ избавиться от неё и захватить правление.

— Это кошмарная идея, — вскричала Северина. — Одна из самых глупых, что я слышала. Слишком много переменных. Бесчисленное количество вещей может пойти не так. Это я должна решать, что с ним делать. Это я нашла зелье.

Иксай наградила её испепеляющим взглядом.

— Зелье теперь у меня, — она бросила ей вызов с ледяной угрозой: — Или ты достаточно глупа, чтобы попытаться забрать его у меня?

Азар изменил положение, встав рядом с Иксай, выказывая почтение своей позицией — руки скрещены, ноги широко расставлены, само воплощение оберегающей стойки королевского охранника.

— Скорее, достаточно глупа, чтобы попытаться забрать его от нас обоих, Северина, — прорычал он.

— Вы совершаете ошибку. Предупреждаю вас, это обернётся катастрофой и лишь навлечёт на нас ещё больше страданий. Я не буду участвовать в этом идиотском фиаско.

Сердито сверкнув глазами, Северина исчезла.

Улыбнувшись, Азар взял Иксай за руку.

— Она нам не нужна. Мы никогда ни в ком не нуждались, Икс. Мы вдвоём обеспечим будущее фейри, а потом… — он умолк, окинув её одобрительным, откровенно хищным взглядом.

Она отдёрнула руку.

— Больше никогда не трогай меня без разрешения и выбрось из головы такие безвкусные привольности. Нам предстоит воплотить куда более сложное искушение.

---

46

Строчка из песни Disturbed — The Game.

Глава 36

Дежавю, я уже бывала в этом моменте[47]

Мак

— Где Дэни, чёрт возьми? — рычит Риодан в тот же момент, когда я открываю глаза. Он нависает надо мной, сжимая руки в кулаки, сверля меня гневным взглядом сощуренных и холодных серебристых глаз. — Почему ты не перенесла её с собой? Она ранена? Она в опасности? Отвечай мне! Где она, мать твою?

Бэрронс на полу рядом со мной.

— Дай ей минуту, бл*дь, — рычит он.

Риодан награждает его свирепым взглядом.

— У неё была минута. Она была в отключке целых пять минут. Её глаза открыты, значит, и говорить она может, мать вашу.

Я смотрю на Риодана, поражаясь, потому что никогда не слышала, чтобы он задавал столько вопросов или демонстрировал такие несдержанные эмоции. Его руки сжаты в кулаки, на подбородке вздулись три мышцы. Я осознаю, что Дэни отсутствовала неделями, и он до сих пор понятия не имеет, чем это вызвано, и где она. Нет врага, которого можно атаковать, нет стен замка, которые можно взять штурмом. Должно быть, это поедает его изнутри, как поедало бы Бэрронса. Я пропустила так много значимых событий за время своего отсутствия.

Отношения Дэни с этим сдержанным, гениальным мужчиной возникли без самого малого моего присутствия. Я не слышала ни единой детали, а я хочу знать целую кучу деталей. У меня такое чувство, будто моя дочь сбежала из дома и вышла замуж в колледже, не сказав мне, а я отчаянно пытаюсь вновь вернуться в её жизнь.

Риодан любит Дэни с такой же непоколебимой приверженностью и свирепой верностью, с которой Бэрронс любит меня. Хорошо. Потому что я понятия не имею, как её спасти, и я чертовски надеюсь, что у мужчины, вечно имеющего колоду тузов в рукаве, и сейчас найдётся несколько убийственных карт.

Застонав, я толчком поднимаюсь в сидячее положение, но пока что не пытаюсь встать. Я слаба и дрожу.

— Сколько времени я пробыла в отключке? — спрашиваю я, поднимая руку, чтобы ощупать своё лицо. Когда я врезалась в ту червоточину, возникло такое ощущение, будто мой мозг безжалостно разлетелся в пределах моего черепа. Я была уверена, что кости переломались, но лицо, кажется, в порядке. К сожалению, мой живот поживает не так уж хорошо — продолжительное кувыркание превратило желудок в бочку раздражённой кислоты, и я не могу припомнить, когда в последний раз ела. Я неслась от одного кризиса к другому с того самого момента, как вышла из комнаты. Я даже не знаю, сколько дней бодрствовала, и как вообще считать, по времени фейри или по времени смертных. И сколько вообще сна мне нужно. В какой-то момент я просто грохнусь и отключусь? Я умираю от голода, вымоталась, и из-за недоедания я становлюсь стервозной.

Мне также хочется плакать. Это уже слишком: свирепые, эмоциональные, умирающие фейри; наш единственный путь в тюрьму Невидимых разбит вдребезги; невероятные решения, которые мне приходится принимать; Круус правит новым Двором Теней, который ши-видящие не могут определить; мой отец умирает в месте, куда я не могу получить доступ; моя мама не в курсе, что папа обречён, и причина тому — я; Шон и Рэй в преисподней со злодеем, а теперь, о Боже… Дэни!

То, что я увидела, когда просеялась в то гибельное место, сокрушило моё сердце.

Мне хотелось бы, чтобы она меня увидела, но всё то слишком короткое время она находилась ко мне спиной. Не то чтобы я была совсем видимой (хотя Охотник явно без проблем определил меня и швырнул обратно в Честер, несомненно, с помощью своего огромного хвоста), но мы же говорим о сверхчувствах Дэни, и возможно, если бы она смотрела, то заметила бы мои лёгкие очертания и поняла, что мы нашли её и так или иначе доберёмся туда.

Пока я силилась задержаться в том удушающем месте между измерениями, одной ногой ступив через порог в среду, где ни человек, ни даже фейри не может выжить, ужас и ярость сокрушили меня вздымающимися волнами.

Я оборачиваюсь к Бэрронсу. «Вы умираете в вакууме космоса?»

Тёмные глаза смотрят мрачно, он склоняет голову набок. «Однажды я прошёл через проклятое Зеркало, которое выбросило меня посреди поля астероидов. Я раздулся вдвое крупнее своего обычного размера и замёрз насмерть».

Я закрываю глаза. Я хочу выкричать свою ярость в небеса, потребовать от тех безумных богов, которые вершат события, чтобы они исправили это немедленно, потому что это величайшая гора дерьма в истории.

Дэни в клетке.

Заперта за решётками. Снова.

Одна.

Там две клетки парят в космосе на расстоянии нескольких миль.

В ближней ко мне Дэни стояла во весь рост, обнажённая и непокорная, спиной ко мне, без оружия, сжимая кулаки от ярости и смотря сквозь бескрайнюю звёздную черноту на другую клетку, где Шазам цеплялся за решётки и дрожал, пока его огромные фиолетовые глаза извергали струи слёз.

Мне не нужны способности эмпатии, чтобы почувствовать их боль.

Я никогда не забуду, как Дэни едва не сгорела заживо, пытаясь спасти плюшевую замену Шазама. Никто из нас этого не забудет. Их воссоединение было одним из самых счастливых дней в её жизни. Её изящные черты светились радостью с яркостью суперновой звезды.

Дэни и Шазам любят чистой, безусловной любовью матери и ребёнка.

Я знаю Дэни. Она отдаст свою жизнь, чтобы спасти Шазама.

А значит, мы должны побыстрее придумать способ спасти их обоих.

— Если Мак не начнёт говорить, я оторву её бл*дскую голову нахер, — очень тихо говорит Риодан.

Хриплый животный рокот, первобытный и пробирающий до костей, зарождается в груди Бэрронса.

— Образно выражаясь, — натянуто добавляет Риодан. — Не буквально.

— Мудрый мужчина, — голос Бэрронса звучит хрипло и неестественно, словно зубы сделались слишком крупными для его рта.

— Во имя всех святых, ты один из тех зверей, которые сражались бок о бок с нами в аббатстве! — ошеломлённо выдыхает Кэт, уставившись мимо меня на Бэрронса, и мне не нужно поворачиваться, чтобы знать — его глаза мерцают кроваво-красным, клыки выступили, лицо темнеет, и уже немного показались рога, выдающие его зверя. Его сводный брат произнёс слова, которые угрожали моей жизни, хотя мы оба знаем, что Риодан никогда бы мне не навредил. Глубоко в недрах этого клуба Бэрронс, Кристиан, Риодан и я как-то раз принесли клятву крови быть вечными союзниками, защищать друг друга, объединяться для сражения против общих врагов, никогда не обращаться друг против друга, и охранять секреты друг друга как свои собственные.

Риодан награждает Кэт убийственным взглядом.

— Забудь, что ты это сказала. Или что ты видела то, что ты якобы видела. Чего ты явно не видела. Потому что если бы ты видела, мне бы пришлось тебя убить.

— Точно, — тут же говорит Кэт, отворачиваясь от Бэрронса. — Совершенно точно. Ничегошеньки не видела.

— Дэни у Охотников, — говорю я им. — Они с Шазамом в клетках, раздельно, на расстоянии нескольких миль.

— Где? — требует Риодан. — В каком мире?

Я качаю головой.

— Не в мире. Они парят в космосе.

— Грёбаный бл*дский ад, кто вообще придумывает такое дерьмо? — матерится Кристиан.

— Но живые, — ревёт Риодан, словно бросая мне вызов опровергнуть это.

— Живые, — поспешно говорю я. — Прости, надо было начать с этого.

— Невредимые, — настаивает он с неоспоримой уверенностью.

— На них обоих даже ни царапинки, — заверяю я его.

Он запускает обе руки в свои короткие тёмные волосы, щурится, затем скалится, обнажая зубы и выглядя так же по-животному, как Бэрронс в очень плохой день, и начинает расхаживать туда-сюда по конференц-залу.

— Тогда почему ты не просеялась в её клетку и не перенесла её обратно? Почему она не здесь?

— Вокруг обеих клеток имеется какое-то силовое поле, — устало отвечаю я. — Не впускающее меня и, скорее всего, удерживающее там кислород, которым они дышат. Я не смогла проникнуть сквозь него. Я попыталась просеяться к ней, но это оказалось невозможным, так что мне пришлось перестроиться и просеяться рядом с ней. Затем я как бы… зависла между двумя местами, потому что я не могла дышать, и если бы я задержалась, это убило бы меня. Я не уверена, что не умирала, когда Охотник вышвырнул меня оттуда. Я лишилась возможности находиться между двумя местами. Споткнулась. Я не видела Охотника, но уловила запах серы, и холод значительно усилился, когда что-то огромное сшибло меня в какую-то червоточину. Я очнулась здесь.

— Но зачем Охотникам сажать Дэни и Шазама в клетки? — восклицает Кэт. — Это не имеет смысла.

Риодан напряженно чеканит:

— Шазам нарушил правила ради Дэни. Я гадал, грядёт ли расплата. Похоже, это она и есть.

— Как мы их вернём? — спрашивает Кэт, и её глаза блестят едва сдерживаемыми слезами.

Я осознаю, что она тоже истощена. Её дочь и вторая половинка похищены Круусом, и Кэт любит Дэни так же сильно, как и я. Вдобавок она чувствует беспокойство и боль всех вокруг, несмотря на её стоический характер и колоссальные ментальные барьеры.

Я чувствую колебания пространства и времени в то же мгновение, когда Кристиан напрягается и резко разворачивается в ту сторону.

В воздухе открывается проём, и кусочек пергамента плавно опускается на пол.

Я даже не вижу, как Бэрронс направляется к нему. Он просто оказывается там. держит пергамент, просматривает его и переводит взгляд на меня.

— Тебе надо поесть. Тебе надо отдохнуть.

— Прочитай это для меня, — рычу я. Я чувствую ледяной порыв воздуха, который последовал за посланием. Я знаю, что отправила его Иксай, и видимо, она следила за мной, когда Кристиан использовал эту технику, чтобы общаться с нами в Фейри.

— Ты не останавливалась с тех пор, как покинула ту комнату, — рычит Бэрронс в ответ. — Твоё тело дрожало даже тогда, когда ты была без сознания. Ты слаба.

— Я. Никогда. Не. Слаба. Читай, — мрачно повторяю я, поднимаясь на ноги и весьма великолепно скрывая дрожь в ногах, позвольте отметить.

На его подбородке дёргается мускул, затем он резко вручает мне кусок бумаги.

«Мы вернём тебе твоего отца.

Встреться с нами в роще, где мы виделись ранее.

Приходи одна.

Не заставляй нас ждать.

Ибо мы не будем ждать».

Я бросаю взгляд на Риодана, чувствуя себя так, будто меня разрывает надвое.

— Опиши всё, что ты видела. Мне нужны ориентиры.

Информация — это причина, по которой я силилась задержаться. Я описываю точные цвета и форму туманности с тремя столбами вплоть до последней детали, затем золотисто-лавандовую планету, расстановку звёзд.

— Иди, — говорит он потом бесстрастно. — Я с этим разберусь. Я займусь возвращением Дэни. Ты сосредоточься на своём отце.

— Верни её домой, Риодан, — в моих словах содержится торопливое рвение молитвы.

Его улыбка холодная и опасная, и я осознаю, что если кто-то и может придумать, как сразиться с Охотниками и победить, то это мужчина, который стоит передо мной.

— Клянусь своей бл*дской жизнью, Мак.

* * *

— Ты же знаешь, что ты не отправишься туда одна, — говорит Бэрронс, как только мы закрываем за собой дверь и начинаем шагать по коридору.

Я бросаю на него взгляд.

— Я и не намеревалась. Иксай не устанавливает правила.

— Ты поешь перед тем, как мы туда отправимся.

Я призываю протеиновый батончик из заначки, которую держу в книжном магазине на случай визита Дэни, разрываю обёртку, запихиваю содержимое в рот и пару раз жую перед тем, как проглотить. На то, чтобы призвать нечто существующее, требуется меньше энергии, чем на создание чего-либо с нуля.

— И теперь ты питаешься как Дэни, — сухо говорит он.

— Но я же ем.

— Тебе надо поспать.

— Не бывать этому, Бэрронс. Как думаешь, что за игру она ведёт?

— Доешь этот батончик, съешь второй, попей воды, и мы узнаем.

Я закатываю глаза, но следую его совету, затем заскакиваю в ванную, чтобы пописать и сполоснуть лицо водой. На мгновение я изучаю своё отражение, затем фыркаю. Может, я частично фейри, и меня сложно убить, но под глазами у меня всё равно залегают тёмные пятна от измождения. Ну что за херня.

Поскольку я бывала в роще прежде и знаю планировку, я просеиваю нас в уединённое укрытие на краю леса, где можно лучше высмотреть врага. Я ожидаю, что либо нас ждёт армия фейри, либо здесь не окажется никого.

Я ошибаюсь в обеих гипотезах.

Иксай и Азар уселись в центре поляны как воплощение расслабленной элегантности, перед ними длинный стол со скатертью, хрусталём и фарфором, заставленный огромным количеством еды, закусок, роскошных спелых фруктов, десертов, от которых текут слюнки, а также там имеется рубиново-красная бутылка вина.

Боже, я голодна. Те протеиновые батончики далеко не насытили меня, а просеивание требует энергии.

Я бросаю взгляд на Бэрронса.

«Ничего не ешь. Никому не доверяй».

«Согласна», — отвечаю я.

— Иди сюда. Присоединись к нам, — зовет Азар. — Мы чувствуем, когда ты просеиваешься.

Когда мы покидаем укрытие леса и приближаемся к столу на поляне, я требую:

— Где мой отец?

— Ты знаешь, где он, — говорит Иксай, бросая в рот замороженную виноградинку, и её зимний взгляд блуждает по мне с головы до пят с откровенным презрением. — Ты не можешь просеяться к нему. Это сообщает тебе всё, что тебе нужно знать. Ну, не всё, но это сообщает тебе то, что я удерживаю его в одном из фрагментов, существование которых породил Дэррок, когда он обрушил стену между нашими мирами, и наши реальности схлестнулись воедино, — её взгляд переключается на Бэрронса и мгновенно становится горячее. Она оценивает его с откровенной похотью и бормочет мне: — Я сказала тебе прийти одной.

— И ты знала, что я этого не сделаю.

— Ты всегда приводишь с собой зверя. Я бы тоже так делала. Он весьма пленителен. Я бы хотела заполучить его себе.

— Переходи к чёртову делу, — тихо говорит Бэрронс. — Что ты хочешь в обмен на Джека?

Иксай прищуривает глаза.

— Манеры важны. Садитесь. Присоединитесь к нам. Мы желаем обсудить наше будущее.

Бэрронс слегка улыбается.

— Мы уже установили, что ваше будущее смертно. И очень непродолжительно.

Она пожимает плечами.

— Если ты считаешь пять сотен лет непродолжительным сроком. Песнь ещё не уничтожила наше бессмертие. Может пройти ещё столетие, прежде чем она достигнет этой точки. Эти шесть долгих веков женщина, которой ты служишь, может провести в мире. Или постоянно оборачиваться через плечо, пока ты пытаешься защитить всех, кого она любит.

— Он мне не служит, — говорю я.

— Конечно, служит. С чего бы иначе ему оставаться подле тебя? — парирует она.

— Твоему виду сложно понять, что в жизни есть не только правители и служители, хищники и жертвы, — говорю я. — Ты хочешь верить в то, что он служит мне, потому что верность слуги можно купить или пошатнуть, и это может дать тебе шанс с ним.

Бэрронс одаряет её улыбкой, которая вся состоит из зубов и свирепости.

— Ни в одной из существующих реальностей, принцесса.

— Теперь ты лишь сильнее интригуешь меня, — урчит Иксай.

— Переходи к делу, — я повторяю приказ Бэрронса.

— Согласен, — рявкает Азар. — Переходи к бл*дскому делу, Икс.

Зима с явной неохотой переводит взгляд с Бэрронса на меня, её глаза прищуриваются и заметно холодеют.

— Мы готовы принять тебя в качестве королевы.

— Удобно, — фыркаю я. — Поскольку я уже королева. Хоть принимаете вы это, хоть нет.

— Иксай хотела сказать, — говорит Азар, награждая её выразительным и яростным взглядом, — мы надеемся, что ты готова править и заботиться о нашем виде. Теперь ты знаешь, что воспоминания и эмоции были восстановлены, и что через пять-шесть сотен лет наш вид вымрет. Ты будешь заботиться о нас до тех пор?

— Заботиться о вас как? Вы отказались от своих поисков Эликсира?

— Нет. И не откажемся, — говорит Иксай. — Мы надеемся, что со временем ты передумаешь. А пока что мы будем учиться жить вместе, и люди больше не будут страшиться нас. Мы также признаём, что Невидимые, — она усиленно подчёркивает приставку «Не», — уничтожили значимое количество людей. Полагаю, это количество измеряется миллиардами. Хоть Видимые периодически охотились на людей, мы ответственны за часть потерянных жизней. Лишь несколько тысяч можно приписать на наш счёт за многие тысячелетия нашей жизни на этой планете. А Двору Теней приписываются миллиарды. Весьма значительная разница, ты так не считаешь? Мы не монстры. Ты смотришь на нас двоих и видишь смерти миллиардов смертных. И всё же не Двор Света стал причиной этих смертей. Аморфные, клыкастые, ползучие, неуклюжие… — она умолкает, дрожа. — Именно те уродливые и злобные фейри убили стольких из твоего вида.

— Мы были обмануты, моя королева, — настаивает Азар. — Круус сотни тысяч лет притворялся одним из Видимых. Невидимый проник в наш двор. Это он побудил нас стать дикарями, он яростно выступал в поддержку Эобил, втайне ведя кампанию новых, всё более агрессивных нападений на людей, ибо Невидимые имеют куда более сильную склонность перебарщивать, чем Видимые. И это он возобновил Дикую Охоту. Он имел влияние на трон, правил нами через него.

«Точно, валите всё на того, кого считаете погибшим», — саркастически думаю я, но храню молчание, позволяю им говорить, высматриваю подтекст.

— Нас обманывали, нами манипулировали, — утверждает Иксай с высокомерным раздражением. — Неужели так удивительно, что мы злимся? Неужели удивительно, что после Крууса и Эобил мы не доверяем всем людям и предпочли бы править сами собой? Как бы ты чувствовала себя, если бы один из фейри Светлого Двора руководил твоим видом и был ответственен за принятие всех правящих решений? Фейри, который почти ничего не знает о людях? Разве не было бы сопротивления? Разве ты, чувствуя, что твоя жизнь под угрозой (единственная жизнь, которая тебе знакома и нравится), не стала бы искать способ вернуть своим людям права и привилегии, которые им некогда принадлежали?

Что ж. В её словах есть смысл. Определённо.

— Вдобавок, — подкрепляет её слова Азар, — мы прожили сотни тысяч лет, и нами будет править существо, которое прожило сколько? Скудные десятилетия.

Опять справедливо, признаю я, оправданное беспокойство.

— Я понимаю вашу точку зрения. И, как я заявляла ранее (и в первый свой визит ко двору, когда меня встретили лишь обманом и враждебностью), я ищу способ, чтобы наши виды сосуществовали мирно, — я делаю паузу, чтобы подчеркнуть свои следующие слова. — Я также готова однажды вернуть силу королевы кому-то из фейри.

Глаза Азара раскрываются шире, затем быстро сужаются, и он изучает меня через полуприкрытые щёлочки — весьма похоже на ту манеру, в которой Круус часто присматривался ко мне.

— С чего бы тебе это делать?

— Вы действительно думаете, что я хочу вами править? Эобил впихнула мне свою силу с целью нейтрализовать Синсар Дабх. Это практически единственная причина, по которой она это сделала, плюс немалое желание поступить назло. Когда она сделала это, там был Круус, и он требовал, чтобы она передала силу ему. Думаете, вы сердитесь, что вас обманули? Эобил, которую на самом деле зовут Зара, между прочим, когда-то была человеком, любила свою смертную жизнь и семью. Она любила свой мир и любила короля Невидимых. Круус украл её от этого короля, изнасиловал, стёр её воспоминания, врал ей и говорил, что она фейри, затем навязал ей правление видом, который не только не был её расой, но и много раз жестоко обходился с ней. Она тоже была изрядно сердита.

— Отсюда важный урок, что смертных и фейри лучше не смешивать, — резко говорит Иксай.

— Согласна, — отвечаю я не менее резко. — И именно поэтому стены, некогда стоявшие между мирами, служили своей цели. Но если вы желаете, чтобы я признала то, что вас обманывали и вводили в заблуждение, вы должны согласиться, что у обеих сторон есть оправданные обиды, и у обеих сторон есть причины злиться и обороняться. С таким подходом мы можем прийти к соглашению, при котором все мы будем процветать.

— В твоих словах есть правда. Садитесь, — Азар взмахом руки указывает на стулья. — Мы должны это обсудить.

Я бросаю взгляд на Бэрронса, который кивает, затем отодвигаю стул и сажусь. Он остается стоять, слева и чуть позади от меня, оценивая фейри прищуренным напряжённым взглядом.

— Вы знали, — спрашиваю я, — что ради получения второй половины Песни, дабы пропеть её и исцелить планету, которую вы разодрали в клочья, мне пришлось согласиться передать силу королевы Круусу?

Руки Иксай сжимаются в кулаки, глаза прищуриваются от ярости, и она шипит:

— Ты сказала, что однажды вернёшь её нам!

— Я не собираюсь передавать силу ему. В нашем Соглашении есть лазейка.

Азар вяло пожимает плечами.

— Он всё равно мёртв. Песнь убила всех Невидимых.

— Круус не только не мёртв. Мы недавно узнали, что он создал новый Двор Теней, — мои сомнения относительно того, знали ли они, что он жив, мгновенно стираются. Оба несколько секунд таращатся с раскрытыми ртами, затем резко вскакивают со своих стульев и начинают орать друг на друга, на меня, обвинять меня в помощи Двору Теней, обвинять друг друга в знании и сотрудничестве с Круусом, обвинять меня в том, что я не сумела защитить Видимых. Я удивлена, что они не набрасываются друг на друга в своей ярости. Они искренне не имеют ни малейшего понятия, как справляться с эмоциями. Они прожили без них слишком долго. У этого вида, который когда-то был холодным, сдержанным и едва-едва выдавал легчайшие намёки на мотив, теперь всё на лбу написано.

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди, жду, когда они угомонятся, окидываю взглядом ассортимент аппетитных жареных блюд, фаршированные чесноком и сыром оливки, множество приправленных овощей и хрустящих хлебов, три вида рыбы под искусными соусами, самые сочные и спелые фрукты, что я видела в своей жизни, но прежде всего почти немыслимо соблазнительный торт, на котором написано моё имя. Он манит меня почти так же коварно, как зелье из «Алисы в Стране Чудес», которое сверкало словами СЪЕШЬ МЕНЯ.

Я вздыхаю, у меня выступают слюнки.

Это роскошный шоколадный торт из семи коржей, каждый из которых пропитан малиновым компотом, а сверху всё покрыто двухсантиметровым слоем пышной розовой глазури, украшено изящными завитками тёмного шоколада и слегка присыпано какао. Я мысленно хватаю себе торт на тарелку, начинаю пожирать его, уминая один блаженный шоколадный кусок за другим и смакуя.

Когда они наконец-то замолкают, я выдёргиваю себя из мысленных сластей и говорю:

— Двор Теней — наш общий враг, и как вы сами сказали, ответственен за миллиарды человеческих смертей. И хотя двор Крууса ещё не нападал, я уверена, что с ним в роли правителя пройдёт совсем немного времени, прежде чем он попытается захватить власть над нашим миром, — это то, к чему он всегда стремился. Абсолютная власть.

Они всматриваются в мои глаза, оценивая мою искренность.

— Она говорит серьёзно, Икс, — наконец произносит Азар.

Иксай вздыхает, грузно обмякает на своём стуле, роняет лицо в ладони, трёт его нетипично человеческим жестом, и я вновь задаюсь вопросом, не начинали ли фейри и люди своё существование весьма схожим образом. Наконец, она поднимает голову, и в зимних глазах сверкают ледяные кристаллы ярости и страха.

— Они уничтожат нас, как только мы станем смертными! Ты должна снова дать нам Эликсир. Моя королева, ты не можешь оставить нас беспомощными против них. Вот чего ты желаешь? Чтобы Двор Теней жил и процветал, пока Двор Светлых вымирает? Ты предпочитаешь их, а не нас? Если ты вернёшь нам бессмертие, мы отправимся на войну против них. С тобой.

Я бросаю взгляд на Бэрронса, который беззвучно рычит: «Если ты хоть тронешь этот чёртов торт, я и его размажу. Ты не будешь есть в Фейри».

Я едва не издаю фыркающий смешок, вспомнив фиаско той ночи, когда я попыталась преподнести ему шоколадный торт с розовой глазурью в честь дня рождения. «Я не собираюсь его есть. Я просто смотрела на него. Садись, Бэрронс. Они наконец-то готовы к разговору». Я тоскливо смотрю на торт, затем просеиваю его на дальний конец поляны. С глаз долой, из сердца вон.

Нам придётся пробыть здесь какое-то время.

* * *

Спустя несколько часов мы вчетвером обговорили наше соглашение. Оно далеко не доведено до совершенства. Нам по-прежнему нужно решить важные вопросы.

Но мы пришли к согласию в достаточном количестве пунктов, чтобы у меня появилась надежда на то, что в итоге мы найдём способ сосуществовать на Земле следующие пять-шесть сотен лет. Разговор с ними заставил меня осознать, что лучший вариант — это разобраться, как пропеть древнюю Песнь и восстановить стены между нашими мирами. Затем я смогу запечатать и Светлый, и Тёмный двор (и мне наверняка придётся снова дать Видимым Эликсир, потому что я не позволю Круусу убить их всех), а они там меж собой разберутся. Теперь я лучше понимаю, почему первая королева заточила Невидимых. Они бешеные, опасные. Я могу лишь надеяться, что Круус создал более рациональный и менее варварский двор.

Иксай и Азар внесли несколько разумных предложений. И я тоже. Хотя в отместку за то, что они сделали с моим отцом, я бы предпочла дать им вымереть, я не готова допустить, чтобы выжил лишь Двор Теней. Честно говоря, я понятия не имею, что готова сделать, чтобы это предотвратить. Мне нужно время, чтобы всё продумать.

— Чтобы скрепить условия, требуется обмен символическими дарами, — говорит Азар.

— Какой дар вы предлагаете? — холодно спрашиваю я.

Иксай говорит:

— Я верну твоего отца. Ты можешь забрать его в мир смертных. Заклинание, которое наложил на него зверь, держится. Ему не стало хуже.

— Однако он всё равно умирает.

— Эликсир это предотвратит.

— Это не вариант для моего отца, — бесстрастно отвечаю я.

Иксай замолкает на мгновение, затем говорит:

— Возможно, антидот существует. Мне нужно время, чтобы поискать.

— Чего ты хочешь взамен?

— Восстанови мой двор. Они страдают, разорванные на фрагменты, дрейфующие по моему королевству, осознающие всё и пребывающие в агонии, и они продолжат страдать до дня, когда их бессмертие не закончится. Столетия страдания.

Внутри я содрогаюсь, но ничего не показываю.

— Как насчёт статуй в твоём лабиринте, Иксай? Разве они не страдают вечно?

Она начинает рычать, спохватывается и говорит:

— Эти статуи — не твоё дело. Они заслуживают находиться там за то или иное прегрешение.

— Ты хотела сказать, за какой-то один выпад или оскорбление в твою сторону. Я согласна восстановить всех обитателей Зимнего Королевства. Это не обсуждается. И только если ты прямо сейчас принесёшь моего отца, чтобы я смогла забрать его домой.

— Сначала восстанови мой двор.

— Нет.

Не сказав ни слова, Иксай исчезает. Вернувшись, она приносит с собой моего отца и грубо бросает на землю. Я вновь отказываюсь выдавать эмоции, лишь осматриваю его, чтобы удостовериться, что она не навредила ему ещё больше, затем кидаю взгляд на Бэрронса, который едва заметно склоняет голову.«Он в таком же состоянии, что и прежде. Моё заклинание до сих пор держится».

Иксай наливает четыре бокала вина и подвигает два из них в нашу сторону.

— Мы ещё не закончили. Мы должны официально заключить наше перемирие. Иначе ему можно изменить.

— И как нам официально заключить его?

Она слегка улыбается, бросая плотоядный взгляд на Бэрронса.

— В былые дни мы требовали публичное совокупление для закрепления соглашения. Я готова принять такой вариант.

Я закатываю глаза.

— Не сомневаюсь.

— Ты же знаешь, что я могу тебя убить. И ты подпустишь меня так близко? — говорит Бэрронс. Его глаза сверкают кроваво-красными искрами, и он сам выглядит плотоядным, но не в сексуальной манере.

Иксай вскидывает голову, награждая его ледяным и самодовольным взглядом.

— Не в этом мире. В Священной Роще Созидания ни одно живое существо не может быть убито, — она сверлит меня выразительным взглядом. — Даже с помощью твоего копья. Именно поэтому мы выбрали это место для встречи.

Я говорю:

— Священная Роща Созидания? Поясни.

— Когда-то это был дом Той, Что Пропела Песнь. Той, что доверила древнюю мелодию нашей первой королеве. Давным-давно мы жили здесь с Богиней. Спирсидхи были зачаты в этой роще, — говорит Азар.

Изумительная часть истории фейри, которую я не знала, и которая объясняет очаровательных спирсидхов.

— Эта планета защищена. Ничто не может быть убито здесь, — продолжает Азар.

— Тогда Двор Света может жить здесь и никогда не умрёт, — замечаю я.

— Ничто не может быть убито, — с издёвкой повторяет Иксай. — Ты так же плоха, как Северина. Смерть от естественных причин не считается убийством. Мы умрём здесь так же быстро, как на Земле. Идёмте, нам надо скрепить наше хрупкое перемирие.

Я выгибаю бровь.

— Никто ни с кем не будет совокупляться, и я думаю, ты это знаешь.

— Тост — это приемлемая альтернатива, — предлагает Иксай и поднимает бокал. — При условии, что наша клятва официально произнесена. Мы все должны повторить одну и ту же клятву перед тем, как выпить. Это необязательно должно быть нечто подробное, просто что-то в духе: за новые начала; вместе мы найдём способ делить Землю и процветать.

Я поднимаю свой бокал, играя рубиновой жидкостью в гранёном хрустале и изучая её. Внезапно какой-то сон или скорее кошмар наяву, какие бывали у меня во время уединения в комнате вне времени, врезается в меня с неожиданностью и свирепостью прибойной волны, сокрушая меня ужасающими деталями.

Я встретилась с врагом, приняла бокал отравленного вина, веря, что перемирие возможно.

Они отравили меня каплей Эликсира Жизни. Я стала такой же холодной и бесстрастной, как фейри. Я разрушила человечество и заточила всю Девятку за исключением Бэрронса в адской преисподней, потому что Бэрронс каким-то образом оказался королём Невидимых и стоял передо мной с бесконечной печалью в тёмном взгляде.

«Мак, ты всё забыла, — сказал он в моём кошмаре. — Позволь мне показать тебе путь обратно».

Но я ничего не забыла, и я ненавидела сам факт того, что я появилась на свет, и в то же время остро осознавала, что вскоре даже это не смогу ненавидеть. Я стану полностью фейри, полностью потерянной.

Навсегда.

Теперь я задаюсь вопросом, был ли этот «кошмар» (на самом деле, у меня их было несколько за время уединения) скорее слишком деликатным проявлением дара предвидения королевы.

Если так, и я собираюсь избежать этого, то это намекает (если страх грядущей гибели моего отца — это тоже предвидение), то его судьбы тоже можно избежать.

Это также намекает на то, что Азар и Иксай безбожно лгали мне всё то время, что мы вели переговоры.

Возможно, здесь ничто не может быть убито. Но мне определённо могли подлить капельку Эликсира Жизни. Это меня не убьёт. Это сделает меня бессмертной.

Но если они действительно нашли эликсир наперёд меня, зачем они пытались сделать меня полностью бессмертной? Что это им даст? Это не имело никакого смысла.

Встретившись взглядом с Иксай, я резко опрокидываю кубок в сторону и выливаю содержимое на землю.

Она вскакивает на ноги, крича:

— Стой! Не трать его впустую! Я выпью это, клянусь Д'Ану, просто отдай его мне! Отдай его мне!

Как только жидкость падает на землю, трава чернеет, от неё поднимается густой ядовитый дым, и мы с Бэрронсом вскакиваем с наших стульев за долю секунды до того, как трава взрывается кровавым пламенем.

Иксай смотрит на землю на протяжении долгого застывшего момента, затем её взгляд резко бросается к Азару, глаза прищуриваются от ярости, лицо напрягается в нечеловеческих пропорциях, кожа натягивается на острых выступающих костях.

— Северина пыталась отравить меня! Если бы я выпила это, пока мы всё ещё были в её замке… я заживо сдеру шкуру с этой сучки! — рычит она с испепеляющей яростью.

Бэрронс успевает подхватить тело моего отца ещё до того, как я замечаю, что он сдвинулся с места.

Я хватаю его за руку, и мы просеиваемся.

---

47

Строчка из песни Dave Rodgers — Deja Vu.

Глава 37

Меня сбивают с ног[48]

Мак

Мы поместили моего отца в ту же комнату в Честере, где они с моей матерью останавливались во время той опасной главы в моей жизни, когда материальная Синсар Дабх преследовала меня, пытаясь выкосить всех, кого я любила.

Теперь это вновь делают фейри. Натиск носит личный характер и никогда не заканчивается.

На втором этаже Честера, в сотах коридоров из стекла и хрома, которые щеголяют отражающими поверхностями и создают эффект зеркального коридора, в номере с прозрачными стенами, настроенными на непрозрачность, мы аккуратно кладём моего отца в постель. Я не могу погладить его по волосам. Я вообще не могу к нему прикоснуться. Он выглядит так же, как в замке Зимы — бескровный, бледный и холодный. Заклинание, которое сплёл вокруг него Бэрронс, создаёт между моей ладонью и его телом невидимый барьер, который висит в нескольких дюймах над его кожей. Единственное различие — это то, что кость руки уже не торчит сквозь кожу. Что бы ни сделал Бэрронс, это постепенно залечивает его физические травмы.

Я благодарна за защиту. И я её ненавижу.

Прежде чем вернуться в Честер, мы заглянули в королевство Зимы посреди разгорячённого спора. «Доброта и жестокость, — возразила я. — Это моя доброта, — сказала я Бэрронсу. — Кроме того, я не могу позволить им страдать. Я не такая».

Я едва не осушила себя, восстанавливая двор Иксай, и приберегла достаточно силы для безопасного возвращения обратно в Честер и ещё немного. Я оставила её подданных в подвешенном состоянии, замерших и застывших в сражении. Я изменила каждое существо в лабиринте, освободила их от той адской пытки, в которой заморозила их Иксай, затем оставила их в замершем состоянии, прежде чем они закончили благодарить меня и осознали, что я не совсем их освобождаю.

Однажды я вернусь и заберу множество людей, затем выпущу множество пленников из её застывшей реки.

А сейчас я устало плюхаюсь в кресло рядом с кроватью моего отца и смотрю на Бэрронса.

— Какой смысл пытаться дать мне каплю Эликсира?

— Ах, ты сообразила. С фейри всегда ведётся игра в игре. Северина, должно быть, убедила Иксай и Азара, что она нашла эликсир, и осталась всего одна капелька. Возможно, она думала, что они будут воевать меж собой за неё. Вместо того чтобы выпить её самим, из-за чего один из них проживёт дольше, но в итоге всё равно умрёт в безумии и одиночестве, они неосознанно извратили её план и решили подлить эту каплю тебе в надежде выжечь твою душу и эмоции, превратить тебя в ту королеву, которую они желают, чтобы ты каким-то образом добыла им полную фляжку Эликсира и восстановила их всех.

Я бормочу:

— Это могло бы сработать. Если бы это был настоящий Эликсир.

— Ты не собиралась это пить. Я это видел.

— У меня было… предвестие… пока я находилась в уединении. Такое чувство, будто я видела, как разворачивались эти события, и какое ужасное будущее последовало за этим.

— Какое будущее ты видела? — тихо спрашивает он.

— Я разрушила человечество и заточила Девятку в чистилище ада. За исключением тебя. Ты был королём Невидимых. Ты презирал меня, но всё же предлагал как-то вернуть меня назад. Ты хотел восстановить меня.

Он умолкает на мгновение, затем говорит.

— Ты же это не выпила. И это был не Эликсир. Значит, настоящий Эликсир всё ещё где-то там.

— Всё равно не вариант для моего отца, — я перевожу взгляд на Джека Лейна, про себя думая, что мне реально надо убраться в его комнате. Папа привык к дотошной чистоплотности моей матери, которая делает уборку, смахивает пыль и подметает полы всякий раз, когда на неё накатывают эмоции — то есть, практически постоянно. Даже со столбиков кровати свисают паутинки. Когда я отрешённо смахиваю одну из них, она жадно цепляется за мои пальцы и прилипает, клейкая и отвратительно влажная. Я смазываю её на подлокотник кресла и говорю: — Когда я найду его, я предложу его отцу. Но я его знаю, Бэрронс. Он не выпьет его. И если он будет раздумывать, я сама его отговорю, — я погружаюсь в молчание, затем горько говорю: — Получается, Иксай врала обо всём. Даже когда утверждала, что может существовать противоядие к яду, который она ему дала?

— Скорее всего, — мрачно заключает Бэрронс. — Они озвучили бы любую ложь, чтобы заставить тебя выпить тот бокал вина. Я куда сильнее беспокоился, что они могут настоять и убедить тебя съесть тот адский розовый торт, который они разрезали.

Я кошусь на него, и мои губы подёргиваются, несмотря на нынешнее плачевное состояние моего существования.

Затем он рывком поднимает меня с кресла и накрывает мой рот своими губами с жёстким и горячим голодом. Я растворяюсь в силе его тела, отвечаю на его жажду с неутолимой, отчаянной нуждой. Я понятия не имею, как долго мы целуемся. Я с благодарностью отдаюсь жару и похоти момента. Когда мы наконец-то отрываемся друг от друга, я чувствую себя достаточно восстановившейся, чтобы посмотреть в лицо тому, что я должна сделать.

— Пусть Фэйд и Кастео приведут мою маму в Честер. Риодану надо разобраться, как надёжно оградить эту комнату. Если ему нужно больше крови, он может взять мою. Если ничего больше не поделаешь, я облеплю всё это место кровавыми рунами.

— Они могут сработать. Фейри питают к ним сильное отвращение, и эти руны сумели сдержать Крууса и Кристиана.

— Возможно, — признаю я. — Подозреваю, мне придётся покрыть всю комнату, и я сомневаюсь, что в данный момент смогу призвать так много. Я также не уверена, какое разрушение они могут учинить в клубе, — есть одна дверь и проход, которые я как-то раз запечатала этими рунами, когда оставалась в пентхаусе Дэррока, решительно настроившись заполучить Синсар Дабх и использовать её для собственной мести. С тех пор я проходила мимо этого здания. Оно превратилось в ужасающий ветхий остов с зияющими тёмными комнатами, в которых стены пульсировали красным; поистине дом с призраками, если можно так сказать. — Если Риодан не сумеет оградить комнату, возможно, нам придётся рискнуть, — я бросаю взгляд на своего отца и бормочу: — Когда ты уберёшь заклинание, как быстро он умрёт?

— Я никак не могу знать. Его сердце только начало затвердевать, когда я наложил чары.

— Предположи, — говорю я деревянным тоном.

— Мы понятия не имеем, как быстро распространяется яд. Но опираясь на логику, если такая вещь может быть применима к фейри: Иксай знала, что тебе нужно время, чтобы найти Эликсир. Вопрос в том, сколько времени она готова была тебе дать. Она должна была перестраховаться. Она не хотела бы, чтобы он умер до того, как ты найдёшь искомое; тогда у тебя не осталось бы мотивации. Я не сомневаюсь, что они обыскали весь мир Фейри и ничего не нашли, а значит, она знает, что либо Эликсир у тебя, и нужно время, чтобы тебя убедить (а что может быть лучшим убеждением, чем смотреть, как твой отец медленно и болезненно умирает), либо тебе нужно время для более тщательных поисков, чем провели они. На месте Иксай я бы дал тебе как минимум одну-две недели по смертному времени, а может, и месяц. Но Мак, это при условии, что она рассуждает логично. Я не уверен, что она или Азар на это способны.

Хорошие аргументы, и именно к ним я пришла сама. И всё же я надеялась, что я что-то упустила, или у него найдётся один из его гениальных чудесных ответов.

— Мама будет настаивать на снятии заклинания, чтобы она смогла поговорить с ним. Потом ты сможешь вновь наложить чары?

— Смогу.

Я отворачиваюсь и направляюсь к двери. Нам нужно чрезвычайно много всего сделать до того, как моя мать доберётся сюда, и мир погрузится в кошмар наяву, где я говорю ей, что папа умирает, и это из-за меня.

* * *

— Нам нужна Лирика, — говорю я Кристиану, когда он просеивается в Честер в ответ на моё сообщение.

Мы с Бэрронсом уютно устроились на диванчике в переделанной версии Клуба Синатры, который теперь является Клубом Джимми Дуранте и предлагает единственную сдержанную атмосферу в мрачном чарующем месте, а также лучшие порции рыбы в гиннессе с картошкой фри, что я пробовала со времён своего приезда в Дублин.

В дальнем углу певичка завывает про то, что увидится с нами во всех давних знакомых местах, тогда как за баром сидят шестеро людей, которые опрокидывают в себя стопки и завороженно таращатся на нас. В момент, когда просеивается Кристиан, они едва не падают со стульев от восторга.

Когда мы с Бэрронсом пришли, они громко выражали своё неудовольствие из-за закрытия фейри-клуба Элириум.

Теперь четыре мужчины и две женщины жадно переводят взгляды с меня на Кристиана, затем на Бэрронса и обратно, и я знаю, что лишь вопрос времени, когда они наберутся смелости подойти.

— Это никогда не меняется, да? — бормочу я. — Они знают, что фейри охотятся на людей; и всё же они идут стадом как овцы на бойню.

— Они думают, что они влюблены в смерть. Им нравится стоять рядом с ней, флиртовать с нею, — говорит Кристиан тихим голосом. — Затем они осознают, что на самом деле смотрят ей в лицо, и внезапно Смерть становится пугающим существом, которым она была с самого начала. Но до того момента они чувствуют себя как никогда живыми. Их привлекает не смерть, а экстаз от перспективы обыграть её. Проблема в том, что как только ты привлекаешь внимание Смерти, он редко отворачивается. Пока не получит то, за чём пришёл.

Я бросаю на него взгляд. Его слова звучат без капли горечи и с лёгкими нотками сожаления. Он спокойно говорит:

— Я такой, какой я есть, Мак. Я примирился с тем, что я сделал. Теперь я это контролирую. Я не стану убивать вновь, если в этом нет необходимости — то есть, если это не явный враг, для которого нет другой приемлемой судьбы, — он кивком головы указывает на бар. — И я никогда не стану развлекать таких идиотов.

Я с лёгкой обидой осознаю, что я как королева оказываю на посетителей бара далеко не такой сильный эффект, как Кристиан. Они куда сильнее очарованы его возвышающейся тьмой и чернильными крыльями, чем моим бескрылым эфемерным хладнокровием фейри. Почему мне крыльев не дали? Я также осознаю, что они куда сильнее очарованы Бэрронсом. Что это у людей за помешанность такая на высоких, тёмных и доминантных мужчинах?

Я выгибаю бровь с сухой улыбкой. Я могу ответить на этот вопрос. Меня к ним тоже влечёт. Давным-давно я находила Кристиана убийственно привлекательным. Но на самом деле таков лишь Бэрронс.

— Куда ты хочешь принести Лирику? Уж явно не сюда. Эти идиоты в любой момент направятся к нам.

— Риодана нет в клубе, — говорит Бэрронс. — Мак закончит есть. Мы встретимся с тобой в его офисе.

Люди на стульях наконец-то набрались смелости после далеко не умной беседы и слишком большого количества выпивки. Накачавшись алкогольной храбростью, они соскальзывают со своих стульев и начинают вальяжно шагать в нашу сторону.

Закатив глаза и обратившись к своим знатно сократившимся запасам энергии, я просеиваю Бэрронса, себя и свою тарелку рыбы с картошкой фри в офис Риодана.

* * *

— Что ты можешь рассказать мне о ядах? — спрашиваю я без преамбул, когда Кристиан просеивается с Лирикой.

Её брови взлетают вверх.

— Ты хочешь кого-то отравить?

— Видимые отравили моего отца. Я ищу противоядие. Ты можешь носить какой-то другой облик помимо меня или Дэни? Странно смотреть на себя, когда я говорю с тобой.

Она хмурится.

— В данный момент я стараюсь не привлекать внимания моего отца. Принятие другого облика может привести к обратному. Тебе известно название яда?

— Иксай мне не скажет.

— Ох, Иксай, — восклицает Лирика, заметно расстроившись. — Она одна из неприятных, часто фигурирует во многих историях о Светлом Дворе. Озлобленная и жестокая женщина, которая тысячелетиями пыталась захватить контроль над королевством Зимы.

— Сейчас ей это удалось.

— Это ужасно! Она ненавидит людей и большинство фейри. Когда-то она была любовницей Азара из Осеннего Двора. Он выбрал более привлекательный вариант, сошёлся с одной из придворных Летнего Двора Фейри… как там её звали… — она умолкает, хмурясь. — Серафина?

— Северина, — мрачно поправляю я.

— Точно! Они вдвоём подставили Иксай, свалили на неё всю вину перед королевой, хотя я понятия не имею, что они сделали. Её приговорили к пятистам годам заключения в горе. Далеко недостаточно, чтобы убить её, но более чем достаточно, чтобы сделать её откровенно безумной. Когда королева наконец-то выпустила её, Иксай ещё примерно сто лет пробыла словно одурманенной, являясь лёгкой добычей для любого садистского фейри при дворе. В итоге она вернула рассудок, но осталась навсегда травмированной. Она так и не простила их всех. Говорят, у неё есть список врагов, которых она одного за другим запечатывает в чудовищные застывшие скульптуры в лабиринте по мере того, как набирается сил. Между ними троими шла откровенная война, пока королева не устала от этого и не заставила их выпить из Котла, чтобы воцарилось какое-то подобие перемирия.

Боже милостивый, неудивительно, что между ними столько враждебности. Древняя любовь, древняя вражда, всё это разом вспомнилось.

— Откуда тебе это известно? Я слышала, что фейри не очень-то любят всё записывать.

— У королевы всегда есть несколько писцов, кто-то из них люди, кто-то фейри. Они подробно записывают события, возможно, на случай, если какой-то предатель или изменник заставит их выпить из Котла, — она морщит нос. — И это глупо, потому что как только они утратят воспоминания, они забудут, что вообще делали такие записи. Я предпочитаю человеческие изложения, но если хочешь получить самую правдивую версию, приходится воспринимать эти истории с ноткой скепсиса, поскольку обе стороны не стесняются приукрашивать, предлагая однобокую точку зрения.

— Ладно, давай вернёмся к Иксай и яду.

— Она никогда не скажет тебе его название, — говорит Лирика. — Вековечные обиды и бесконечные наказания — это тема и мотив Иксай практически в каждой истории, написанной о ней.

Я меняю тему.

— Охотники. Что ты можешь рассказать мне о них?

— Что ты желаешь знать? И можно я скажу: я так благодарна, что ты решила позволить мне помочь, — радостно добавляет она. — Думаю, ты посчитаешь меня весьма полезным активом, и я просто в восторге от перспективы быть частью команды. Я сильно беспокоилась, что ты больше никогда меня не выпустишь. Круус, может, и мой отец, но… — она умолкает и отворачивается. Мгновение спустя она продолжает: — Ты была права. Он не питает ко мне любви. Он запер меня от мира и использовал, пока сам продолжал жить. Он построил себе новый двор. Он сделал себе новую дочь, — черты её лица ожесточаются. — Мудрый мужчина никогда бы не выпустил меня и не позволил мне узнать истинную природу реальности.

Мне только что убедительно наврали два фейри, и мне сложно поверить, что Лирика от них как-то отличается. Я бросаю взгляд на Кристиана.

— Правда, — он смотрит на Лирику. — Что ты чувствуешь к своему отцу?

Её руки сжимаются в кулаки.

— Я его презираю.

— Правда. Что бы ты хотела сделать с ним?

— Я бы хотела засунуть его в бутылку на миллион лет, — говорит она низким голосом. — Но я не стану этого делать, потому что я знаю, как это ужасно. Так что, наверное, я хочу видеть его в положении, где он больше никогда и никому не навредит, — она умолкает на секунду, затем говорит: — Боюсь, это возможно лишь в том случае, если он мёртв.

— Правда, — пылко утверждает Кристиан.

— Охотники, — я возвращаю Лирику обратно к теме разговора. — Охотники удерживают двоих моих людей в клетках среди вакуума космоса. Охотники могут выживать в космосе. Люди и фейри нет. Как нам к ним добраться?

Глаза Лирики на несколько секунд делаются отрешёнными и остекленевшими.

— Я не могу просто извергнуть всё содержимое Библиотеки, и я также не знаю, является ли прочтённое мною правдой или знатно приукрашенной реальностью. Авторы часто врут, чтобы сделать свою историю более привлекательной и драматичной, и рассказчики, ох, даже не начинайте! Такие коварные ублюдки. Даже сам король не может вместить всю информацию из Библиотеки, поэтому он её и создал. Я организовала это место, чтобы сделать поиски по запросам как можно более быстрыми, но, — она награждает Кристиана испепеляющим взглядом, — Смерть совершенно разрушил мою систему организации! Теперь часть Библиотеки в Шотландии, а часть, полагаю, всё ещё в Белом Особняке.

— В данный момент мы никак не можем попасть в Белый Особняк, — говорю я ей.

— Круус разбил Зеркала.

Лирика продолжает:

— Король ездил верхом на самом могущественном и древнем из Охотников. Он был известен как К'Врак, чьё огненное дыхание обрушивало смерть на всех существ. Он — конец всего, Омега. Чем бы ни являлся король, он может выжить в космосе. Окружающая среда на него не влияет. Но ему нравилось брать свою любовницу в небеса, чтобы показать свои творения. Говорят, что К'Врак мог как-то сохранить её в живых, чтобы она не задохнулась, не замёрзла и не раздулась, как это бывает с людьми.

Бэрронсу я говорю:

— Нам надо найти К'Врака. Он может защитить Дэни и Шазама в их истинном обличье, — его телефон оказался в руке, и он уже писал сообщение Риодану.

Я хмурюсь, глядя на библиотекаря. Есть одна вещь, которая уже какое-то время не давала мне покоя. Не такой срочный вопрос, как другие, но мне всё равно хотелось бы знать.

— Когда король оставляет силу и выбирает преемника, этот преемник становится таким же, как король?

— Не уверена, что понимаю, о чём ты спрашиваешь.

— Его преемник станет огромным и… странным и… полубезумным… и, ну, ты понимаешь, типа таким огромным, что существование в его присутствии сюрреалистично, и планеты вращаются вокруг его крыльев, и он настолько огромен, что ему пришлось разделить себя и поместить во множество человек, чтобы общаться с нами?

Лирика смеётся и восторженно хлопает в ладоши.

— Ого, ты встречала короля Невидимых! Божечки, вот это наверное был восторг!

Я едва ли выбрала бы такие слова, но я бодро киваю, потому что отчаянно хочу услышать её ответ.

— Говорят, что король стал таким существом из-за пренебрежения, беспечности и жадности. Он сделал выбор и продолжил расширяться и меняться, всегда желая большего, пока он не увеличился сверх контролируемых пропорций. Легенда гласит, что когда-то он был совсем другим. Не фейри, не смертный, нечто совершенно иное. Кто бы ни унаследовал его силу, он вырастет в то, чем он/она являются по сути. Умеренность приводит к стазису в большинстве аспектов. Жадность приводит к изменениям и излишеству.

— То есть, если тот, кто станет королем, не жаден по своей природе…

— Вполне вероятно, что он/она останутся относительно неизменными. Со временем они тоже отрастят крылья, но, — она бросает взгляд на Кристиана, — подозреваю, скорее такие, как у Смерти.

— У королевы Видимых есть крылья?

Её смех напоминает звон серебряных колокольчиков.

— У королевы есть всё, что она пожелает. Ты контролируешь свою внешность. Призови крылья.

— А я от своих могу избавиться? — с любопытством спрашивает Кристиан.

— О боже, с чего бы тебе это делать? Они мне весьма нравятся. Они очаровательны, — мне она говорит: — У всех членов королевской знати есть крылья. Даже у Видимых.

— Я никогда не видела крылатого принца или принцессу Видимых, — возражаю я.

— Они их скрывают.

— Зачем?

— Их можно отрезать, — мрачно отвечает Лирика. — В прошлом такое делалось, чтобы свергнуть правителя королевского дома. Члены королевской знати научились их прятать. Никогда не использовать. Они им и не нужны. Они же могут просеиваться. А отрезание крыльев существенно ослабляет их силы.

Я фыркаю. Неудивительно, что Круус так настаивал, чтобы я восстановила его крылья.

— Есть ли способ призвать Охотника? Именно К'Врака?

— Я не знаю. Мне нужно поискать.

— Тебе что-то известно о законах Охотников?

— Полагаю, где-то есть книга, где это упоминается, хотя не очень детально. Когда дело касается Охотников, преимущественным рассказчиком был король, и божечки, эти тома — просто суматошный поток сознания. Вот сейчас ты читаешь напряжённую, подробно описанную сцену активных действий, а потом он уже переходит к какому-то сложному философскому диалогу, который я потом обдумываю несколько дней, хотя ожидала совсем не этого. Он не интересовался законами и подобным. Его мотивами, даже по его собственной оценке, были кроткое пренебрежение и весёлая беспечность.

Кристиану я говорю:

— Забери её обратно в замок и начинайте искать способ найти и призвать К'Врака. Так мы вернём Дэни.

Лирика раздраженно возражает:

— Возможно, ты могла бы попросить меня помочь, вместо того чтобы говорить мужчине отдать мне приказ? В конце концов, я стою прямо перед тобой, и я отвечала на твои вопросы так полно и честно, как только могла. Я веду себя вежливо и услужливо, жажду быть полезной. Ты можешь попытаться ответить на это добротой. Это та ситуация с уксусом и мёдом, о которой вы, смертные, постоянно говорите. И я не возражаю, если меня в этом примере посчитают мухой.

— Лирика, ты не могла бы поискать в книгах информацию, о которой я просила? — сухо произношу я.

Её улыбка ослепляет.

— Я так рада предоставить помощь! Большое спасибо, что попросила!

* * *

Через несколько часов я лежу на диване, где ранее урвала всего сорок минут сна и видела сны о Круусе, Бэрронсе и короле. Я моргаю и тру глаза, признавая, что я совершенно измотана. Мама должна прибыть сюда через несколько часов, и я не хочу приветствовать её в таком виде. Я хочу быть отдохнувшей и бодрой, иначе я расплачусь сразу же, как только она войдёт.

Я не спала нормально два столетия и неизвестное количество дней, и клянусь, что два века без сна начинают на мне сказываться. Я не смогу функционировать и дальше, если в ближайшее время не прикорну в каком-нибудь тихом и тёмном месте как минимум на шесть часов.

Защитив комнату моего отца чарами настолько полно, насколько это возможно в тесных временных рамках, Бэрронс направился к Риодану, чтобы найти Охотника, но огромные звери не появлялись в наших небесах уже некоторое время. Если верить слухам в клубе, последний из ледяных чёрных драконов, паривших над Дублином, исчез примерно шесть месяцев назад, в то же время, когда Видимые начали уходить из нашего мира.

Полагаю, мы им наскучили, когда у нас не осталось войн, угрожающих планете, злобных книг, садистских подражателей вампирам, социопатов, Гроссмейстеров и Круусов.

Я хмурюсь, думая: ну, тогда Охотники скоро должны вернуться, потому что всевозможные злодеи лезут из всех щелей.

Внезапно моя кожа потрескивает от слабого электрического заряда, пульс учащается, кровь нагревается, и я знаю, что Бэрронс стоит позади меня. Затем его ладони ложатся на мои плечи, и он говорит:

— Тебе нужно поспать.

— Мне нужно бодрствовать, чтобы поговорить с мамой, когда она сюда приедет.

— Это случится только через несколько часов.

— Я не могу спать. Мой разум не желает затыкаться.

— Поработай над этим. Мне надо возвращаться. Я пришёл сюда лишь за инструментами для татуировки, чтобы нанести связующие заклинания на бок Охотника.

— Вы его нашли! — это облегчение.

— Если не будешь спать, хотя бы подыши свежим воздухом. Прогуляйся, походи по городу, — тихо говорит он. — Восстанови связь с миром, который ты любишь, с Дублином. Это даёт тебе почву под ногами.

Затем он уходит, и я одна, и внезапно я не могу провести в Честере больше ни минуты.

---

48

Строчка из песни Chumbawamba — I Get Knocked Down.

Глава 38

Ты у меня под кожей[49]

Кристиан

Ох, Христос, Лирика такая говорливая и кипучая, её глаза искрят, пока она носится по часовне в Дрохечт, сортируя стопки книг, заглядывая под выцветшие гобелены, за зеркала, шаря в сундуках и бормоча вещи в духе «О нет, не ты, глупышка», и «Вот ты где, мой дорогой старый друг», и «Они попросили меня о помощи, и клянусь Богиней, я их не подведу».

Устроившись на хаотичной стопке огромных, древних, затянутых паутиной томов и подпирая подбородок кулаком, я наблюдаю за ней и к своему изумлению осознаю, что эта женщина чертовски очаровывает меня.

Я хмурюсь, думая, как я благодарен, что она выглядит как Мак, потому что это не даёт мне подпустить её близко и служит постоянным напоминанием, что я понятия не имею, что такое Лирика на самом деле, как она выглядит, и такой корыстный ублюдок как Круус мог трахнуть Кровавую Ведьму, если посчитал, что в результате получит полезный инструмент.

Я мрачнею, осознав, что легенды гласят, будто Ведьма именно это и пытается сделать — зачать отпрыска от принцев Невидимых, а в легендах часто присутствует ощутимый элемент правды. Вот почему Лирика не хочет показывать мне свой истинный облик? Потому что она является более тёмной версией ужасного, злобного существа, которое пришпилило меня к краю утеса и потрошило раз за разом, довязывая своими внутренностями подол своего платья?

Охваченный подозрением, я реву на всю часовню:

— Ты знакома с Кровавой Ведьмой, которую Дэни по неосторожности выпустила?

Лирика согнулась и засунула голову в квадратный сундук шириной с кабинетный рояль, а высотой в два раза ниже. Она отрешённо отвечает:

— Необязательно на меня орать, и я сожалею, но твоим вопросам просто придётся подождать, пока я не найду ответы для королевы. Её потребности важнее твоего любопытства, — затем она резко поднимается и пытливо смотрит на меня. — Если только… Кровавая Ведьма не в числе того изобилия злодеев, которые в настоящий момент угрожают вашему маленькому союзу? — похоже, эта мысль её интригует и чрезвычайно придаёт сил. — Милостивые боги, вот это был бы изумительный и неожиданный поворот сюжета!

— Кровавая Ведьма мертва.

— Ну, это радостные новости! — восклицает Лирика и поворачивается обратно к сундуку.

— Отвечай на мой вопрос.

— А какой был вопрос? — бормочет она в сундук.

— Ты знакома с Кровавой Ведьмой?

Она фыркает.

— А кто её не знает? Она скандально известна.

Это не ответ. Она что-то скрывает. Кто бы мог подумать. Я рычу:

— Кровавая Ведьма была твоей матерью?

Лирика застывает в согнутом положении, затем с оглушительным грохотом роняет стопку книг, которую держала, резко выпрямляется и разворачивается лицом ко мне. Кулаки упёрты в бёдра, глаза полыхают огнём:

— Что в тебя вселилось, если из всех существ, которые могли быть моей матерью, ты считаешь наиболее вероятным кандидатом эту чудовищную безумицу? Я обладаю каким-то семейным сходством с её личностью или характером? Я кажусь тебе психически нестабильной? Отвратительной садисткой? Мой вкус в одежде вызывает у тебя такое омерзение, что ты веришь, будто я тайно мечтаю о платье из липких, влажных, блестящих кишок? Или я кажусь тебе заядлой вязальщицей? Ну типа, серьёзно, в чём твоя проблема? — разъярённо рычит она на меня одним сплошным потоком слов.

Я открываю рот, затем закрываю обратно. Потом натянуто говорю.

— Ни в чём. Я просто поинтересовался.

Она шипит:

— Ну, попробуй поинтересоваться чем-то приятным обо мне, а не гадким! — и разворачивается к сундуку. — Ну, например, — бурчит она в сундук, — какой красивой я могу быть. Или, может, какой уникальной и очаровательной личностью я могу быть внутри, потому что я могу тебе сказать, что если не считать постоянного раздражения из-за того, что меня постоянно недооценивают и мною постоянно командуют те, кто явно не умнее меня (и честно говоря, те, кто даже далеко не настолько умны как я, и да, в данный конкретный момент я имею в виду тебя, О Великий и Идиотский Смерть), я вполне самая очаровательная и самая добрая из всех, кого я когда-либо встречала.

— Ты встречала только горстку людей, так что нельзя сказать, что у тебя много примеров для сравнения, — раздраженно парирую я.

— Я вообще не встречала людей, — взрывается она с такой пылкостью, что пыль маленьким облачком поднимается над сундуком, в котором она копается. — Строго говоря. Даже та ши-видящая, Кэт, которая дала моему отцу новую дочь, не полностью человек, и применяй это примечание ко всем нашим будущим разговорам: я использую слово «люди» в самом широком контекстном смысле. Это предустановленное определение понятий имеет критическое значение для успешной коммуникации. И ты прекрасно понял, что я имела в виду, ты бесячий свиноголовый увалень! — она хватает книгу из сундука и выпрямляется, быстро пролистывая страницы. — Кровавая Ведьма, — рычит она. — Серьёзно! — она перестаёт шелестеть книгой и огорчённо шмыгает носом. — О нет, кто загнул тебе уголки страничек, очаровательная моя? Тебя не читали веками. Как я это пропустила? — она с величайшей заботой кладет книгу на близлежащий столик и ласково бормочет: — У меня пока нет на тебя времени, но я обещаю, что потом приведу тебя в порядок.

Наблюдая, как она разговаривает с книгой, я понимаю, что эти тома, эти сундуки, эти артефакты — её семья, её друзья, весь её мир. Само собой, она говорит с ними. Они — всё, с чем ей приходилось говорить. И я не сомневаюсь, что персонажи в этих книгах тоже стали для неё семьёй, друзьями, миром.

Грёбаный ад, эта женщина пробралась мне под кожу.

Она резко разворачивается ко мне с восторженным выражением на лице:

— Я тебе нравлюсь!

Я резко вскакиваю на ноги и награждаю её гневным взглядом:

— Невежливо копаться в чужих мыслях!

— О, ты можешь кричать «правда» или «ложь» обо всех вокруг тебя, но мне не дозволяется логически сложить два плюс два? Ты беспокоился, что Кровавая Ведьма — моя мать, потому что сидел и задавался вопросом, как я выгляжу на самом деле, и единственная причина, по которой ты задаёшься этим вопросом — это потому, что ты находишь меня достаточно интригующей, и тебе любопытно узнать мой истинный облик. Это говорит мне, что ты подумываешь дать мне секс, но не тогда, когда я выгляжу как королева, и это приводит тебя к вопросу о том, обладаю ли я обликом, с которым тебе понравится секс, и уверяю тебя, тебе совершенно точно понравится. Я великолепна. И всё это, — она тычет в меня пальцем для пущей наглядности, — я определила путём простой дедукции, придя к заключению, что я тебе нравлюсь. Божечки, что за день сегодня. Я завожу друзей, и меня считают интересной.

Затем она суёт голову обратно в сундук и начинает бормотать что-то своим чёртовым книгам, словно со мной она закончила.

Я рычу:

— Ты мельком увидела мысли Мак и уловила образ Крууса из её сознания.

— Это другое, — говорит она сундуку. — Она транслирует свои мысли. Ты — нет. Ты закрытая книга, чрезвычайно приватная. Королева открытая, как я. Возможно, женщины другие. Мне надо больше опыта, чтобы отточить эту мысль. О! — восклицает она, выпрямляясь и бросая на меня восторженный взгляд, — эта может содержать то, что мы… — она бледнеет и ахает. Её глаза делаются пустыми, и она стоит так неподвижно, словно из неё резко высосали всю жизнь.

Я сокращаю пространство между нами тремя полу-летящими шагами и хватаю её за плечи.

— Лирика, — торопливо произношу я. — Что случилось?

Ответа нет. Я осторожно трясу её. Её глаза кажутся зловещими, непрозрачно зелёными, обращёнными внутрь и не несущими ни единого признака жизни.

— Лирика, — я снова и снова повторяю её имя, затем начинаю растирать ладонями её руки, словно пытаюсь восстановить циркуляцию крови, а вместе с тем и жизнь и вернуть её оттуда, куда она отправилась.

Затем она возвращается и с паникой смотрит на меня.

— Мой отец здесь. В моей бутылке. Призывает меня.

— Хорошо. Я разобью эту бл*дскую бутылку и…

Она ожесточенно мотает головой.

— Нет. Ты не должен. Это только сделает всё хуже и не навредит ему. Я должна идти, — она бросает на меня взгляд, полный муки. — Пожалуйста, скажи королеве, что я сожалею. Я не по своему желанию оставила её в час нужды! Это ужасно, она посчитает меня ненадёжной и бесполезной.

— Что случится, если ты не ответишь на зов? — требую я.

Она бледнеет ещё сильнее.

— Он показал мне, что сделает со мной, если я воспротивлюсь. В каком-то ужасном месте существует бездна, в которой есть лишь три цвета: чёрный, белый синий. Там темно и холодно, и там живут монстры.

— Он никогда не поместит тебя туда. Я твой защитник, помнишь?

— Ты прикасаешься ко мне, — изумлённо выдыхает Лирика, глядя на мои ладони на голой коже своих рук. — Это ощущается восхитительно.

— К тебе никогда не прикасались?

Она качает головой, словно ошеломлена нашим контактом.

— Я всегда гадала, как это будет ощущаться. Это ещё приятнее, чем я себе представляла, — её глаза тревожно выпучиваются. — Я должна идти! Сейчас же. Иначе он выйдет, и я не хочу, чтобы он тебя увидел. Пока что нет, — торопливо говорит она. — Ты даже не знаешь, что ты такое, и это несправедливо. Он никогда не играл справедливо. Он лгал, скрывал и использовал. Я его ненавижу, — она хватает мою голову обеими руками, притягивает вниз, прижимается губами к моему уху и произносит лихорадочную череду слов.

Затем она исчезает.

Несколько секунд я стою, огорошенный и не верящий.

Вот что я такое? Бл*дский ад! Неудивительно, что Круус хочет моей смерти! Неудивительно, что он меня ничему не пожелал учить!

К тому времени, когда я разворачиваюсь к бутылке, собираясь потребовать от этого ублюдка, чтобы он отпустил Лирику на моё попечение и больше никогда не осмеливался к ней приближаться, иначе я убью его, и теперь мы оба знаем, что я могу, бутылка исчезла.

А вместе с ней и Лирика.

---

49

Строчка из песни Frank Sinatra — I’ve got you under my skin.

Глава 39

И я пропала, я пропала[50]

Мак

Хотелось бы мне сказать, что я знаю, сколько в точности лет прошло с тех пор, как я впервые ступила на Изумрудный Остров, но учитывая время, потерянное в Фейри, месяцы в состоянии при-йи, нелогичное искажение времени Белым Особняком, а потом уединение на несколько сотен лет, я понятия не имею, как давно я сюда приехала.

Когда бы это ни было — та ночь, когда я заселилась в Кларин Хаус, вымотанная, голодная и в равной мере решительно настроенная и перепуганная, отодвинула поношенную оранжево-розовую занавеску и посмотрела на освещённые, мокрые от дождя улицы, я была готова презирать страну, которая украла жизнь моей сестры.

Вместо этого я её полюбила.

Моя любовь к стране моего рождения лишь росла, вызывая свирепое желание оберегать её.

Она будет защищена от всех мародёрствующих сил: чёрных дыр и Ледяных Королей, неадекватных отбросов короля Невидимых и Кровавых Ведьм, Серых Мужчин и Женщин, фейри и старых земных Богов. Эта земля для меня священна, как и её люди.

Бэрронс прав. Мне надо было выбраться, соприкоснуться с землёй, почувствовать запах солёного бриза, дующего с океана, услышать милые, певучие голоса уличных музыкантов, наблюдать за нормальными, обыденными людьми, восхищаться неоновыми, яркими отражениями причудливых зданий с ярко разрисованными фасадами в лужах на улицах, мощёных брусчаткой. Как обычно, недавно прошёл дождь, и наступление темноты уже близко; небо переливается градиентом от чёрного к кобальтовому, затем, ближе всего к горизонту, светло-лиловый сливается с насыщенно фиалковыми тонами — поцелованный фейри свет заливает мокрые после дождя окна мерцающей лиловой розовизной. От этого волшебства перехватывает дыхание.

Засунув руки глубоко в карманы куртки, я прогуливаюсь, упиваясь видом.

Я делаю это как минимум десять минут, пока день продолжает уходить во тьму.

Ровно столько мне удаётся удерживать свои тревоги на расстоянии, а потом мысли о маме и папе снова подкрадываются ко мне, и внезапно я иду уже вслепую, потерявшись в тусклом внутреннем ландшафте, представляю лицо моей матери, когда я скажу ей, что Видимые отравили папочку, и у меня нет противоядия.

Слёзы, которые я отрицала, переполняют мои глаза, и я бреду сквозь очаровательное сиреневое свечение, спотыкаясь, опустив голову, ничего не видя, уворачиваясь от проходящих мимо пешеходов, пока внезапно не оказываюсь одна на тихой мощёной улочке.

Я оглядываюсь по сторонам, впитывая это место, решительно настроившись сохранить его внутри и унести с собой в Честер.

Городские дома в григорианском стиле с весёлыми крашеными дверями под окнами-полумесяцами, фасады с украшениями в виде ложных балконов из кованого железа обрамляют самобытную улочку. Поднялась полная круглая и ослепительная луна, окружённая аметистовым кольцом, и её лучи отражаются от мокрых улиц, делая ночь ярче.

Как и дом моих родителей, эти городские дома тщательно ухожены, но… я прищуриваюсь: боже милостивый, все фасады затянуты паутинами.

Что за фишка в последнее время с таким количеством паутины? Можно было бы ожидать целые полчища пауков, шастающих туда-сюда, если судить только по количеству паутины на всём подряд.

И вон та! Грёбаный ад, это не может быть паутиной, ошеломлённо думаю я, спеша вперёд по улице.

Она огромная! Она спускается шелковистым водопадом с крыши почти до самой земли и скрывается за торцом дома.

Торопливо сворачивая за угол, я резко останавливаюсь, и по моей спине пробегают мурашки.

Блестящая серебристая паутина тянется от одного здания на восточной стороне улицы вплоть до другого дома на западной стороне улицы; её усеивают крупные дождевые капли, она тянется через всю дорогу и простирается почти на двадцать метров.

Я знаю паутинки. Я нахожу их изумительными, когда они искрят в лучах раннего утреннего солнца, мерцают с наружной стороны окон нашей лоджии в Эшфорде, украшенные жемчужинами росы. Здесь же передо мной тщательно сплетённая, стандартная круглая паутина с похожими на колесо концентрическими узорами спиц, расходящихся от центра, а в самой её середине находятся необычные геометрические узоры. Она настолько огромная, что полностью затягивает проход по улице, если только прохожий не пожелает проталкиваться сквозь колышущиеся вязкие нити, и одна лишь мысль об этом вызывает атавистическую дрожь, пробегающую по моей коже.

Может, я и люблю паутины, но я не в восторге от их обитателей. Мой мозг понимает, что пауки-волки едят тараканов, но это не мешает моему нутру реагировать примитивным ужасом, когда я нахожу одного из них, устроившегося между сложенных простыней в шкафу. И я уж молчу про обилие пауков-отшельников и каракуртов в глубинке южных штатов!

Паутина всегда означает присутствие пауков, а паутина таких размеров означает, что я ищу паука, который не мог появиться на свет на Земле, и я задаюсь вопросом — неужели Круус создал касту фейри-пауков?

Я едва не хлопаю себя по лбу, когда у меня в голове загорается лампочка.

Папа Таракан был для Риодана гениальным методом подслушивания, проникновения в труднодоступные места, использования существ, которые мастерски выживали в самых крохотных щёлках и способны проворно убежать в самые узкие трещинки; он предоставлял полный отчёт обо всём, что слышали и видели почти несокрушимые тараканы.

Я знаю Крууса. Он абсолютный плагиатор, копирующий действия других, которые оказываются успешными, и добавляющий к ним свои фишки, и это реально бесит меня, потому что куда сложнее придумать оригинальную идею, чем украсть чью-то чужую и слегка приправить её.

Но я готова поспорить на собственную жизнь, что Круус, позаимствовав идею Риодана, создал касту фейри-пауков, и вот почему эта липкая бурда всюду. И эти паукообразные ублюдки таились в наших уголках и трещинках, шпионя за всем, что мы делаем. Вот почему Круус всегда умудрялся быть на десять шагов впереди нас. Логика моей теории неизбежна. Раньше у нас никогда не было проблем с паутиной. Он создаёт новых Невидимых, и такая проблема внезапно появляется.

Они есть даже в моём книжном магазине, на зеркале, на кассовом аппарате, в лифте. Ещё больше в конференц-зале в Честере, даже в спальне моего отца на столбиках его кровати. Я одновременно восхищаюсь и презираю сообразительность Крууса.

Я вытаскиваю свой телефон и строчу гневное сообщение Бэрронсу, пересказывая всё, что я узнала, а также прикладываю фото паутины и призываю его давить каждого паука, который встретится ему на пути, и рушить их шёлковые ловушки.

Затем я засовываю телефон обратно в карман, с досадой осознавая, что единственный способ избавиться от них — это бродить по Дублину, выслеживая пауков и пронзая их моим копьём.

Как я вообще могу сделать какие-то свои дела, если мне придётся гоняться за пауками-Невидимыми? Сколько их создал Круус? Они прибыли недавно? Они охотятся на людей, или это ещё впереди?

Я хмурюсь. Может ли вообще моё копьё убить их?

Коварный принц Войны создал новых Невидимых, которых даже ши-видящие не могут распознать. Кто сказал, что Дары на них сработают?

Подавив нарастающую панику и раздражение, гадая, как мой мир настолько вышел из-под контроля, я аккуратно приближаюсь, бдительно высматривая паука. Мне надо найти огромного фейри-арахнида и убить его. Быстро. Я не могу допустить, чтобы гигантский, несомненно смертоносный и ядовитый паук бродил по нашим улицам. Судя по масштабам паутины, он должен быть размером с небольшую машину.

Когда меня от паутины отделяет три метра, внезапный ветерок бросает мне в лицо аппетитный запах, и я поражаюсь (и всерьёз раздражаюсь, потому что дети соберутся толпами вокруг этих чёртовых штук), что Круус умудрился пропитать паутину этой новой подслушивающей касты Невидимых идеальным опьяняющим ароматом хрустящих тортиков «муравейник» с городской ярмарки, когда они ещё горяченькие и только что присыпаны сахарной пудрой.

Запах — это воспоминание, и посещение ярмарки штата Джорджия с мамой и папой, когда мы с Алиной были детьми, держались за руки и бродили по атмосфере карнавала, пробуждает бесчисленные успокаивающие воспоминания в духе мы-семья-и-мы-любимы-всем-сердцем. Аромат вкусного десерта — это приглашение податься вперёд и вдохнуть глубже.

Так я и поступаю.

В конце концов, паука нигде не видно, и я осуществляю разведку, и я всё равно собираюсь сорвать паутину. Заставлю паука начинать сначала, когда он вернётся — хотя бы ради того, чтобы ему пришлось тратить время на плетение новой паутины.

Я никогда не усваиваю урок.

Предположения ставят меня в идиотское положение.

Но некоторые вещи так крепко отложились в голове, что мы рефлекторно полагаемся на них, сами того не осознавая, ибо то, что мы думаем, нормально, логично и правдиво. Так устроен мир.

В мире людей.

Паутина означает, что твой враг — паук, верно?

Но не тогда, когда ты имеешь дело с фейри.

Гигантская паутина обрушивается с неба с внезапностью грома и молниеносно окутывает меня, полностью окружает стальным неизбежным коконом ещё до того, как я осознаю происходящее.

Здесь нет шелковистых нитей, они болезненно обжигают, прикасаясь к коже и сплетаясь так же плотно, как кручёная рыболовная леска, рассчитанная на 250 кг. Паутина облепляет меня крепче и крепче, прижимая руки к бокам и не давая мне дотянуться до своего копья, хотя я даже не уверена, что сумею это убить.

Я мгновенно просеиваюсь в Честер.

Точнее, пытаюсь.

Какой-то элемент нового творения Крууса блокирует даже эту силу, не даёт мне просеяться и продолжает сжиматься, стискивать мои рёбра, вынуждает весь кислород со свистом вырваться из лёгких.

Сильнее, сильнее, сокрушая меня.

В то последнее мгновение перед тем, как я отключаюсь от нехватки кислорода, на меня накатывает ужасающее осознание, что Круус не создавал новую касту пауков-Невидимых, чтобы шпионить за нами.

Сыграв на наших слишком-человеческих предположениях, начинив свою ловушку любимым людьми запахом, этот пронырливый мудак создал новую касту паутины.

---

50

Строчка из песни Shawn Colvin — I'm Gone.

Глава 40

Выхода нет[51]

Иксай

Иксай сделала шаг назад, окидывая свою работу удовлетворённым взглядом.

Здесь, в королевстве Лета, она тоже приглушила звуки, но лишь за стенами замка. Шум сражения действовал ей на нервы, напоминая о растерзанном, сломленном Зимнем Дворе, который она подвела, но что более важно, он мешал её способности основательно насладиться опьяняющими криками Северины, от которых кровь стыла в жилах.

Когда-то скудоумная изменническая принцесса Лета была могущественнее неё, но это начало меняться с тех пор, как была пропета Песнь, восстанавливавшая более древнюю магию Иксай, обращавшая вспять урон, который был нанесён пятьюстами адскими годами пыток в одиночестве холодной тёмной горы. Пыток, которые она не заслужила, и Северина с Азаром это знали.

В день, когда королева наконец-то освободила её, Иксай уже не осознавала, что такой момент может наступить, и она в смятении спотыкалась, ослеплённая натиском света, в котором ей давно отказывали. Она побрела обратно ко двору, безумно бормоча, пуская слюни, сделавшись наполовину нематериальной, и её магия необратимо иссохла. Она слишком долго царапала внутренности горы, каждой унцией своих сил искала способ сбежать, выскабливала глубокие, бесполезные расселины в миллионах тонн сплошного камня, поначалу даже вызывая лёгкие землетрясения.

Но это продлилось недолго. Изоляция иссушила её силу так же быстро, как утренняя роса испаряется под солнцем пустыни.

Иксай так и не вернула силу. Полное восстановление от такого наказания невозможно. Вот почему королева так поступала. Она ослабляла тех, кто восставал против неё, но всё же оставляла их в Фейри в качестве вечного напоминания другим придворным.

Но как только древняя мелодия начала восстанавливать их, стирать изменения вплоть до самого начала, она также отменила потерю силы, перенесённую Иксай, и поскольку она была на сто семьдесят три тысячи лет старше Северины, теперь её магия стала сильнее — этот факт она скрывала даже от Азара. Который, к сожалению, был старше и неё, и Северины, и поэтому его присутствие было не очень выгодным.

Когда-то он выбрал Северину вместо неё, и Иксай никогда не простила их обоих. Хоть бессмертная, хоть обречённая умереть через пять-шесть веков, она проведёт остаток своей жизни, оттачивая постоянные муки Северины, доводя её до новых высот боли.

— Но не меня? — тихо спрашивает Азар позади неё.

Иксай резко разворачивается.

— Уходи прочь, дурак! Это не имеет никакого отношения к тебе. Ты видел, что она пыталась сделать со мной. Если бы я выпила её якобы «Эликсир Жизни», он выжег бы меня изнутри, навеки. Непрекращающаяся и неизбежная агония. Противоядия нет. И это не обратить вспять. Тот клочок травы в Роще будет пылать вечно, даже в её священном мире.

Она поворачивается к Северине с жестокой улыбкой.

— Я лишь возвращаю услугу, делая с ней то, что она пыталась сделать со мной, — принцесса Лета пригвождена к стене собственного безвкусно яркого бального зала с помощью бритвенно острых ледяных пик, вонзённых в её ступни, руки, живот и голову. Её некогда очаровательное лицо превратилось в месиво разорванной плоти и кости вокруг ледяного копья примерно 12 сантиметров в диаметре. Иксай старательно пронзила только её голову, чтобы рот продолжал кричать и кричать.

Затем она начала замораживать её по кусочку, по дюйму её обнажённой кровоточащей плоти, применяя самый безжалостный, самый глубокий, самый жгучий лёд, который она могла призвать. Поднимаясь вверх по её бёдрам, вонзая ледяные пики в её утробу, которой эта изменническая сука соблазнила Азара! Она могла вечно слушать музыку криков Северины. Подпевать божественной мелодии. Добавлять изобретательные лейтмотивы скулежа и мольбы к гортанным, разрывающим плоть крикам. Немного отступить, заставить Северину думать, будто боль может утихнуть.

Никогда.

Снова ударить по ней совершенно новыми способами.

— Когда-то ты писала мир совсем другими красками, — тихо говорит Азар. — Ты помнишь, как тебя называли в королевстве Зимы раньше, до того как я тебя предал, когда мы были молоды?

Как она могла забыть? Это тоже часть проблемы. Воспоминания. В сочетании с эмоциями. Неразрывно связанные со смертностью. Она знала, кем была когда-то, до того, как её изувечили те двое, которых она любила сильнее всего. Азар, её любовник, и Лето, её дражайшая подруга. Они с золотой принцессой были очарованы отличиями друг друга, их влекло к противоположностям.

Gh’luk-sya drea. Крошечный снежный бутон, возлюбленный цветок зимы.

Они называли её так, потому что она ходила по королевству, созидала его красоту своей растущей силой, покрывала ковром изящных бутонов, превращала небо из холодных грифельно-серых оттенков в поразительно голубые, когда солнце отражалось от слепящих сугробов снега. Она бродила по лесам, напевая себе под нос, морозя ветки деликатным кружевным инеем, покрывая тяжёлые сосновые стволы бриллиантовыми хрусталиками сосулек.

— Ты убил зимний цветок, Азар. Вы с Севериной сделали это вместе, — горько говорит она.

— Я знаю, — печально отвечает он. — И нет этому ни оправдания, ни прощения. Но Икс, обдумала ли ты, что может готовить нам будущее?

— Каждый возможный вариант воплощения. И во всех них я вечно пытаю эту суку.

— Королева никогда не даст нам Эликсир. Она не собирается использовать его на своём отце. Она позволит ему умереть, но не допустит, чтобы он стал таким, как мы, — он умолкает на мгновение, затем говорит: — Не могу сказать, что виню её. С ходом времени моя страсть к тебе угасла. Власть была единственным, что пробуждало во мне чувства. Я попробовал всё. Я больше не чувствовал ничего, если не считать самых сильных ощущений. Остались лишь игры. Нами двигала неуёмная, неутолимая жажда чего-то, хоть чего-нибудь. Но теперь я вспоминаю, какими мы были когда-то, и что я чувствовал к тебе.

Когда он погружается в очередное долгое молчание, ей хочется зажать руками уши, закричать, чтобы он перестал говорить. Она не хочет слышать больше ни слова.

И всё же ей кажется, будто она половину вечности ждала, когда услышит такие слова.

Он говорит:

— Я больше не хочу это терять.

Она разворачивается к нему, испытывая неверие и ужас:

— Ты добровольно останешься таким, какие мы сейчас?

— Нет. Если это возможно, я бы снова стал бессмертным. Но не таким пустым, какими мы были. Я никогда не любил её, Икс. К тому времени я не был на это способен. Она была всего лишь камнем на пути, на который мне хотелось бы никогда не ступать. И теперь я больше никогда на него не ступлю.

— Ты просишь меня простить тебя? — изумлённо спрашивает она.

— Я просто говорю, что если королева не даст нам Эликсир (а она этого не сделает), то нас осталось всего трое. Ты, я и Северина. Все наши подданные обезумели. На следующие пять-шесть веков друг у друга есть лишь мы. И вот как ты хочешь провести остаток своего времени?

Её глаза прищуриваются, и она впивается заострёнными ногтями в ладони, резко вдыхая. Во имя Д'Ану… он прав! Какая же жестокая судьба под конец оставила её одну с теми, кого она презирает сильнее всего?

Но да, да, и ещё тысячу раз да, провести это время вот так, пытая Северину до самого конца, станет её шедевром.

Азар говорит:

— Это весьма похоже на ту работу смертного драматурга, как там его звали?

— Понятия не имею, — рычит Икс. — Смертные драмы всегда нравились тебе больше, чем мне, — она предпочитала драматургию фейри, в трагедиях которой она вершила одну месть за другой.

— Жан-Поль Сартр. «За закрытыми дверями». Три человека навеки заперты в одной комнате, и это причиняет более чем достаточно муки, чтобы служить их вечной карой. Ад — это другие люди. Это мы, Икс. Это всё, что у нас теперь есть. Мы трое. Но всё могло быть иначе.

— Нет, до тех пор, пока эта сука живёт и дышит! — она бросает взгляд обратно на Северину.

— Позволь мне провести следующие пять сотен лет, компенсируя тебе те годы, что ты потеряла в горе.

— Ты слаб и жалок, и я тебя презираю!

Внезапно он оказывается позади неё, крепко смыкает руки вокруг её талии. Затем они в другом месте.

Он просеял её в Зимнее Королевство.

— Убери от меня свои руки! — она резко разворачивается к нему и ревёт с такой яростью, что на небе взрывается гром, грохочущий и раскатистый, как кости в цепях, и начинает валить густой, морозный снегопад.

Азар проводит рукой по её волосам.

— Когда-то я говорил, что снег — это вуаль бриллиантов, сотворённая Природой, чтобы украшать тебя, ибо ничто, созданное фейри или людьми, не может даже надеяться на то, чтобы соперничать с красотой твоих волос.

— Я же сказала, не трогай меня!

Он не слушает, лишь опускает ладони обратно на её талию и разворачивает её в противоположную сторону, лицом к двору за открытыми вратами.

Она ахает. Её двор был восстановлен. Каждый подданный вновь цел и невредим, замер в разгаре сражения.

Они уже не страдают. Просто застыли в момент перед нанесением или получением удара, уже не терпя боли.

И если Азар прав, то они умрут именно такими, через пять или шесть сотен лет.

— Это сделал ты? — выдыхает она. Он теперь такой могущественный? Само собой, нет!

— Это сделала королева.

Она открывает рот, закрывает, и наконец изумлённо требует:

— Но с чего бы ей делать такое? Это не имеет смысла! Что за игру она ведёт? Объясни это мне! — муки её двора, очаровательных зимних подданных в её подчинении, пожирали её изнутри. Она бесчисленные тысячелетия воевала за право носить Зимнюю Корону, заботиться и защищать её подданных.

И она их подвела.

— Я не понимаю, — протестует она. — Я не выполнила свою часть сделки. Я ей ничего не дала. Я стремилась разрушить её душу. Я приговорила её отца к медленной и адской смерти.

Азар отвечает:

— Она не хотела допускать, чтобы твои подданные страдали за твои действия. Мудрое решение. Эмоции, Икс. То, от чего мы отказались. Они необходимы.

— Никогда. Я найду способ обратить вспять содеянное и сделать нас такими, какими мы были когда-то. Даже если мне придётся сделать это в одиночку.

— Тогда можешь рассчитывать и на меня. Но я не буду вновь пить его, даже если ты его найдёшь.

Ошеломлённая Иксай поворачивается и смотрит на него, изучает его взгляд, пытается решить, может ли он говорить правду, или же это очередной жестокий замысел в очередной бесконечной игре фейри. В игре, в которую она будет играть вечно, если ей будет дозволено.

— Я негодую из-за потери моего бессмертия, — говорит он ей. — Но теперь я знаю цену, которую заплатил за его приобретение. Мы теряли эмоции такими малыми крупицами, что почти не ощущали утраты. Мы потихоньку костенели, становились более пустыми и лишались возможности быть наполненными. Сколько бы мне ни осталось, я хочу от жизни две вещи. Вновь ощущать все эмоции, а не только поверхностные впечатления, которых мы умудряемся добиться через всё более изощрённые махинации. Искренние эмоции, и неважно, какими бы мучительными и невыносимыми они ни были.

— А вторая вещь, которой ты хочешь? — она понятия не имеет, почему спросила. Она ненавидит его и всегда будет ненавидеть.

Он смахивает прядь волос с её лица и тихо говорит:

— Однажды вновь увидеть, как Gh’luk-sya drea покрывает своё королевство ковром цветов и украшает молодые веточки хрустальным льдом, тихонько напевая, пока бродит между стволов. Тогда я буду знать, Иксай, что хоть ты никогда не простишь меня, но урон, который я нанёс зимнему цветку, был залечен.

---

51

Упоминаемая в этой главе пьеса Жана-Поля Сартра «За закрытыми дверями» на языке оригинала (французский) называется «Нет выхода».

Глава 41

Ничто в мире не сравнится с возвращением домой[52]

Лирика

Мы с моим отцом стоим на высоком холме, напоминающем мне холм Тара[53], который я видела в бесчисленных книгах, и смотрим на бескрайнее полночное королевство, простирающееся по холму и долине так далеко, как видит глаз.

Дома возвышаются, здания воспаряют к небесам, силуэт скачет от низких крыш к высоким пикам, и алебастр белеет на фоне чёрного бархатного неба, которое ошеломляет бесконечностью звёзд.

— Что ты думаешь о моём Королевстве Теней, Лирика? — спрашивает мой отец, улыбаясь мне.

Он улыбался мне с тех пор, как я вернулась в бутылку, ответив на его неумолимый зов и оставив Смерть стоять в часовне — он выглядел основательно остолбенелым после того, что узнал. То, что принц Смерти до него никогда не знал, то, чего ему не говорили. Как только он проверит том, к которому я его направила, и в котором я спрятала последнюю нужную ему частицу информации, он обретёт полные силы.

Тогда мы посмотрим, кого из возможных кандидатов выберет сила короля Невидимых.

Круус, которого я с уверенностью считаю злодеем в этой истории, ведёт себя мило со мной.

Балует меня знаками внимания, берёт под руку, иногда даже сжимает мою ладонь. Усиленно угощает меня едой и напитками, потчует историями и анекдотами, которые демонстрируют самонадеянную уверенность в его превосходном остроумии и силе. Полный энтузиазма и обаяния, он показывает мне одно чудо за другим, говорит, что привёл меня в долгожданный «дом».

Дом.

Я пытаюсь переварить это слово.

Решить, хочу ли я вообще находиться здесь.

Или же я уже нашла для себя дом, в другом месте, с другими людьми, в более широком концептуальном смысле слова.

Как только Круус узнает, что я сделала, что я сказала Кристиану, он больше не будет мне улыбаться.

Изгонит ли он меня из этого мира?

Схлестнётся ли он в войне со Смертью?

Как минимум теперь это будет равная битва — два принца в расцвете своих сил.

В любом случае, мой отец никогда меня не простит. И несмотря на красоту его королевства, несмотря на то, что когда-то я жаждала жить с такими интригующими и изумительными компаньонами, как его новые Невидимые, я не та женщина, которой была ранее. Моим знакомым здесь никогда не будут рады.

Я стою на грани двух очень разных миров.

Часами или, как знать (может, мы пробыли здесь несколько дней, я видела столько поразительных вещей, что потеряла счёт времени), Круус водил меня по ошеломительным улицам и переулкам полночного королевства, которое он создал в пещерах под замком короля Невидимых. И всё же здесь нет ощущения, что ты находишься под землёй. Город столь обширный, сводчатые потолки простираются намного дальше, чем видно моему глазу, что далёкое небо с планетами, тремя очаровательными лунами и миллионом звёзд кажется таким же реальным, как небо на настоящей планете.

— Давным-давно я наблюдал, как король внедрил кармашек реальности в мир. Я проложил туннели вниз, под замком старого короля, и сделал то же самое здесь, посадив семена и позволив им прорасти, — рассказывает он мне. — Люди и Видимые считали меня мёртвым, и я поддерживал это заблуждение, выиграв себе время, чтобы построить свой двор как королевство, которого они заслуживают.

Он поведал мне, что на столетия уединился в лаборатории короля, создавая сотни тысяч тёмных фейри, бесчисленные касты, каждая из которых была очаровательнее, могущественнее и одарённее предыдущей. Он оставил меня так надолго, потому что ему надо было обеспечить достаточную численность, которая могла служить как армия, защитить их мир, воевать против Видимых и Людей, если придётся, а также дать им время акклиматизироваться к их новой жизни.

— Но я могла бы помочь тебе, — протестую я. — Почему ты не привёл меня сюда намного раньше?

Он одаривает меня любящим взглядом, который ошарашивает и, вопреки моим претензиям, коих предостаточно, вызывает восторг. Я никогда прежде не получала от него таких взглядов.

— Ты всегда такая милая и готова помочь. Ты правда помогла, Лирика. Именно твои исследования бесконечной коллекции хаотичных заметок и книг короля предоставили мне необходимые знания; твои поиски и твои ответы помогли мне довести до совершенства моё королевство и Невидимых, которые населяют мой город.

И вот оно опять: моё. Иногда он говорит «наше», но чаще всего он использует притяжательное местоимение в единственном числе.

Если его слова правдивы, то это и моё королевство тоже. Моя работа заложила его фундамент.

— Где нам жить? У нас есть дом?

Он смеётся, знатно развеселившись.

— Всего лишь дом для короля? Нет, Лирика. Я построил замок. Идём, я покажу тебе, — он берёт меня за руку.

* * *

Спустя несколько часов, после роскошного пира с моим отцом, во время которого я стоически воздерживалась от расспросов о моей сводной сестре, не желая сообщать ему, что я в курсе, я лежу на кровати в комнате, в которую он меня проводил (и, полагаю, запер; я ещё не проверяла, но слышала подозрительный щелчок; словно он забыл, что я могу просеиваться теперь, когда свободна от той адовой бутылки), где шторы развеваются на прохладном, но приятном ветерке идеальной температуры.

Я откладываю в сторону книгу, которую нашла на верхней полке в комнате (она посвящена великим деяниям принца Видимых, известного как В'Лэйн) и через распахнутые стеклянные двери смотрю на искрящие огни города, гадая, кто это существо, которое сказало мне, что я свободна после вечности заточения, но тем не менее запрещает мне показывать свой истинный облик; которое поделилось со мной многими чудесами своего королевства, и тем не менее оставило меня неувиденной, скрытой от взора множества Невидимых, мимо которых мы прошли.

«Я их король, — говорил он мне, когда я настаивала, — и если они увидят меня, они подойдут с деловыми вопросами, спорами и всем подобным. Я хочу, чтобы это время было лишь для тебя и меня».

Я хотела поспорить, запротестовать: но я так чертовски долго была одна, и всю вечность мне приходилось скрывать, кто я такая, и мне пора быть поистине, полностью свободной!

Но я мудро держала язык за зубами. Потому что вопреки его внешней теплоте и демонстрации его потрясающего мира, я не могла отделаться от чувства, что с этой внезапной вылазкой в счастье что-то не так.

Истории не развиваются в такой приятной манере. Давно страдающая героиня, заточённая её отцом, не может просто так быть выпущена, чтобы счастливо жить бок о бок с ним.

Испытывая раздражение из-за моей нынешней ситуации, хотя когда-то я только об этом и мечтала (быть в доме моего отца, развалиться на кровати, достойной принцессы, в замке, достойном короля), я приподнимаюсь и торопливо пересекаю комнату, чтобы проверить дверь.

Как я и подозревала, заперто.

Фыркнув, я разворачиваюсь и быстро выхожу через стеклянные двери на балкон, подумывая принять свой истинный облик и воспарить на моих уникальных, очаровательных крыльях над городом внизу.

Словно я спровоцировала какой-то невидимый сигнал тревоги на пороге, мой отец появляется рядом со мной на балконе, улыбаясь мне, и я понятия не имею почему, но выражение в его глазах не совпадает с изгибом его губ, и от этого моя кровь стынет в жилах.

— Идём. Я хочу показать тебе ещё одно место.

Я пытаюсь засунуть руки в карманы платья, но он действует быстро и уверенно и хватает одну мою ладонь; затем мы…

…стоим вместе на краю утёса высотой в тысячи футов, и резкий ветер треплет мои волосы, спутывая их.

Мне требуется пара секунд, чтобы сориентироваться.

— Здесь ты когда-то жил? — восклицаю я, глядя по сторонам с шоком и неверием. Я узнаю это место по картинкам и описаниям в книгах. Все Невидимые когда-то были заточены здесь.

Вновь я вижу то, о чём лишь читала в книгах, и хотя у меня неплохое воображение, никакие написанные слова никогда не смогут передать осязаемые страдания, ужасы и отчаяние этого места.

— И это была адская пародия на жизнь. Я хочу, чтобы ты понимала меня, осмыслила, почему я сделал то, что я сделал. Почему я так упорно трудился над созданием превосходного двора, превосходного королевства. Я добился успеха, ведь так, Лирика? — он ошарашивает меня вопросом, словно ему важно, что думаю я или кто-то другой. — Ведь так? — настойчиво повторяет он, и я осознаю, что ему неважно, но во имя Богини, он хочет аплодисментов. Он хочет похвалы, и мне намекают на это.

Вот какова истинная цель экскурсии по его королевству. Меня подталкивали восклицать и хвалить его множественные достижения, благоговейно смотреть на него, пока он водил меня мимо творений, призванных продемонстрировать его превосходство как короля; я уверена, что провалила этот тест.

— Как долго ты здесь прожил? — когда я дрожу, он обхватывает меня одной рукой, давая тепло за счёт жара его крыла. В древней, безжалостно холодной тюрьме Невидимых сплошные утёсы морозного, губительного чёрного льда торчат под тошнотворно неправильными углами, разделённые глубокими узкими расселинами и впадинами. Входы в тысячи жилищ высечены в холодном неподатливом льду, и тошнотворное синее свечение исходит из ущелья под нами, которое кажется бездонным и извергает серный сине-чёрный туман. Арктический ветер обрушивается на нас сверху, пронизывая меня до костей.

Я запрокидываю голову. Здесь никогда не взойдёт луна. Здесь не увидеть проблесков звёзд. Никакой свет не снизойдёт на это пустынное, заброшенное место. Это венец жестокости первой королевы. Она создала чудовищное уродство, хотя могла сотворить множество чудес или хотя бы найти время, чтобы передать преемнице мелодию древней Песни Созидания.

Я ошеломлена тем, что она создала такой ужас. Сам воздух кажется тяжёлым и горько холодным, он пропитан останками боли, голода и бездонной нужды тех, кто когда-то обитал в ледяных кельях, и всё это окрашивается подспудными нотками сокрушительной правды — в этом месте никогда не найти удовлетворения.

Тщётность здесь вместо кислорода. И в воздухе нет больше ничего, если сам воздух вообще существует.

И я осознаю, что тюрьма Невидимых — это моя противоположность, несмотря на то, что я наполовину Невидимая. Это противоположность жизни для такой, как я. Я чувствую, как она кормится от энергии Светлого Двора в глубине меня, ненасытным языком лижет мою плоть и кости, пытается поглотить меня, и я инстинктивно знаю, что не проживу здесь долго. Задрожав, я гадаю, зачем он в действительности привёл меня в это место. Я должна ахнуть от ужаса, выразить сожаление и восхвалить многие грандиозные вещи, которых он добился? Это намёк на очередные аплодисменты?

Нахмурившись, я задаюсь вопросом, почему на инстинктивном уровне тюрьма кажется какой-то знакомой, даже помимо того, что я читала в книгах. Словно я когда-то ощутила вкус этого отчаяния, и он выжегся в памяти, заставляя меня самозабвенно принять свою светлую сторону.

Хоть я и наполовину Невидимая, я светлая, яркая и, несмотря на мою бесконечную раздражительность, я счастлива жить, испытать ещё один день, прочитать ещё одну книгу, увидеть ещё один сон, возможно (особенно в последнее время) даже завести ещё одного нового знакомого. Я в особенности счастлива работать с маленьким союзом, который попросил меня о помощи и который никогда не заберёт у меня всё, не дав ничего взамен и заперев где-нибудь вновь.

Смерть — мой защитник.

Сама королева светлая, яркая и сильная, и она говорила о том, чтобы освободить меня.

— Три четверти миллиона лет, — бормочет Круус. — Вот как долго я страдал в этом аду. Но идём, мне нужно показать тебе кое-что ещё.

Я могла бы сочувствовать ему. Он хочет этого. Но я не сочувствую. Потому что он только что признался мне — хотя все остальные Невидимые были заточены в ловушке, он мог уйти. Он всегда мог уйти и жить, даже когда все остальные этого не могли. Я знаю, что он уходил. Я знаю, сколько мне лет. Он отправился к Видимым и соблазнил там кого-то, пока все остальные Невидимые были заточены в этом аду.

И я появилась на свет. Моя мать была кем-то из Светлого Двора.

— Принцесса Лета, — бормочет он после этого.

Я резко перевожу на него взгляд. Он может читать мои мысли?

— Ты думаешь абсурдно громко, Лирика. Ты всегда была такой. У тебя всё на лице написано. Каждая эмоция, даже правда твоего происхождения.

Я дочь Лета и Войны. Неудивительно, что я недовольный и бойкий лучик света. Я задаюсь вопросом, зачем он на самом деле привёл меня сюда?

— Я привёл тебя сюда, потому что хочу, чтобы ты понимала, как много всего я преодолел. Учитывая то, откуда я начинал, я мог бы стать монстром, как он.

«О, отец, — думаю я, но спешно запихиваю эту мысль в глубины сундука, — как ты можешь так заблуждаться?»

— Но я не монстр. Я создал двор прекрасных существ. Лишь прекрасное создание может сотворить такое. Я увижу, как мои дети выходят на свет, бродят по миру, не скрываясь. Я увижу, как Видимые склонятся перед ними, встанут на колени и будут умолять оставить их в живых. И я буду смотреть, как Светлый Двор умирает один за другим, пока в мире не останется лишь единственный достойный двор. И мы захватим всё Фейри, мои дети и я.

— Это включает и меня?

Он одаряет меня ещё одной из тех странных, отрешённых улыбок.

— Ах, Лирика, ты всегда будешь частью меня и моих планов.

Это дискомфортный и вовсе не успокаивающий ответ. Как? Он намеревается выдернуть мне зубы и, возможно, носить их на шее как ожерелье после того, как избавится от меня каким-то ужасным образом?

Я дрожу. Мне надо выбираться отсюда. Возможно, я драматизирую (эти ледяные, тёмные утёсы постоянно и торопливо приглашают меня скатиться по множеству скользких склонов паранойи), но я чувствую, будто какой-то ужасный план моего отца вот-вот воплотится в жизнь.

Затем я делаю глупую вещь. Я пытаюсь просеяться обратно в мир моих друзей.

Это совершенно глупое действие, порождённое чисто инстинктом, а не размышлениями, ибо я хорошо знаю правила этого места. Мне известно, что просеяться сюда могут лишь двое, но никто не может просеяться отсюда. Если бы это было возможно, то все высшие касты ушли бы. Я понятия не имею, как моему отцу удавалось сбежать в тех случаях, когда он это делал, но я знаю, что это делалось не через просеивание. Возможно, Зеркало, припрятанное в месте, известном только ему?

Затем он смеётся и качает головой, словно я такая дурочка, и он хватает меня на руки, и что-то жалит меня в бедро как пчела, и его крылья раскрываются, мощно хлопая по воздуху, и внезапно мы летим, паря над хребтом и ущельем; много миль он хлопает своими огромными крыльями, неся меня на руках.

Затем мы прорываемся через какой-то фасад и он опускает нас на хребет, украшенный сотнями квадратных приподнятых платформ сине-чёрного льда, выступающего над землёй, и от этого вида у меня с конвульсивной дрожью зарождается мысль о человеческом кладбище, хотя на надгробных камнях нет никаких маркеров.

Во всех книгах Библиотеки я ни разу не натыкалась на упоминание такого места в тюрьме.

— Я держал его скрытым. Это кладбище. Фейри, — говорит он. — Моих врагов, — он пожимает плечами. — Немногих друзей, которые встали на моём пути. Теперь ты можешь вернуть себе истинный облик, Лирика, — он ставит меня на ноги.

Я наконец-то вольна измениться, быть той, кто я есть на самом деле, и стоя ровно там, где он меня поставил, не сдвигаясь ни на дюйм, я с ужасом обнаруживаю, что уже слишком поздно.

Я не могу пошевелиться. Вообще.

Что он сделал со мной? Как он это сделал?

Жалящее ощущение в моём бедре… мой отец отравил меня?

Он вздыхает.

— Я забыл, что слишком большая доза этого зелья оказывает парализующий эффект. Возможно, я перестарался, но это для того, чтобы помочь тебе заснуть, сделать всё это менее тревожным для тебя. Я не могу удостовериться, что ты проспишь до конца, потому что для этого потребуются дополнительные дозы, и как видишь (или не видишь, потому что сейчас ты не можешь повернуть голову), ты будешь вне пределов моей досягаемости, и я не вернусь. Это прощание, моя дорогая. Есть и хорошие новости — поскольку половина тебя от Светлого Двора, ты протянешь вдвое меньше твоей матери. Может, месяц по смертному времени. Это недолго, Лирика. Буквально мгновение для таких как мы, — он подхватывает меня, немую деревянную куклу, и несёт к одной из платформ. Он кладёт моё застывшее тело на глыбу льда и начинает бормотать слова заклинания.

Я чувствую, как моё тело начинает изменяться, мои чары ускользают, когда он лишает меня лица и тела Мак, открывая мой истинный облик.

Когда всё готово, он смотрит вниз, и я слишком ясно вижу, что он думает при взгляде на меня. Разочарование и презрение мерцают в его звёздных глазах.

Из-за того, как я выгляжу. И не более.

Я плачу, но слёзы не катятся. Не из-за того, что он думает обо мне, а потому что мне отказано в простом удовольствии в последний раз расправить мои великолепные крылья. Или хоть почувствовать их.

Теперь я в бодрствующем стазисе и, по его словам, скоро засну.

После этого, если я понимаю правильно, я умру. Бодрствующая под конец.

«Почему?» — думаю я как можно громче.

— Ты полукровка, — говорит он. — Я не этого хотел. Ты должна была стать первой из моей тайной армии, спрятанной среди Светлого Двора, но со дня своего рождения ты была ходячей, бесконечно приставучей, плачущей и голодной обузой. Твоя мать лежит в гробу слева от тебя. Давным-давно, в день, когда я похоронил её, я принёс тебя с нами. Я едва не похоронил тебя в тот же день, но передумал. Я даровал тебе жизнь, Лирика. Я породил тебя. Я разрешил тебе жить. Думая обо мне, помни об этом. Я мог утопить тебя при рождении как нежеланную дворняжку. Когда принцесса увидела, что она носила в себе, ах, моя уродливая нежеланная Лирика, она кричала и кричала, отрекаясь от тебя, угрожая разоблачить меня. Я чарами замаскировал себя под её любовника, видишь ли. Она считала меня Видимым. Она не догадывалась о существовании Невидимых. Я думал, что ты будешь всего лишь более тёмной версией фейри Светлого Двора, но ты получилась такой совершенно неправильной, что выдавала существование нашего двора. В сам момент своего появления на свет ты предала меня.

«Но теперь они давно мертвы. И всё же ты никогда не выпускал меня. Почему?»

— Полукровка, — говорит он, пожимая плечами и прищуривая глаза от неприязни. — Вселенная пометила тебя как уродство. Она также знала, что ты никогда не должна была появиться на свет. Ты никогда не будешь принята. Для тебя нет места. Ни один фейри не посмотрит на тебя, не видя в тебе врага своего двора. У тебя нигде не будет дома. Я защитил тебя от их презрения и варварства. В день, когда я похоронил твою мать, я пообещал, что дам тебе два проявления доброты. Я дам тебе жизнь, причём замечательную жизнь с твоими книгами. Затем я приведу тебя домой, когда придёт время. И время пришло. Тебе нет места в моём новом мире. Тебе место здесь, рядом с твоей матерью. Ты наконец-то можешь покоиться с миром.

«Но я ещё даже не жила!» — кричу я.

Ему всё равно. Теперь он покончил со мной, он сказал своё слово, и ему надо возвращаться к своей жизни, к новой дочери, которая хорошенькая и похожа на него, к новому двору, новым планам, а я погружаюсь в лёд, пока он давит и давит на меня, и я не могу ни бороться, ни кричать, ни бушевать, ни убить его, чего мне так сильно хочется.

Кто он такой, чтобы решать, где мне место? Кто он такой, чтобы говорить мне, что меня никто и никогда не примет? Кто он такой, чтобы вешать на меня ярлык чисто из-за моей внешности, словно это имеет значение?

Кто он такой, чтобы решать, жить мне или умереть?

Все живые создания, вне зависимости от их облика, имеют право жить хорошо и свободно.

Я чувствую, как лёд смыкается вокруг меня, и я не могу дышать (хотя по идее я в этом не нуждаюсь), и это всё равно ощущается как удушение, словно я тону в Гиннессе (о, во имя Богини, я бы всё отдала, чтобы снова тонуть в Гиннессе внутри вонючей бутылки и опять заявиться в постель Смерти!), это ощущается как утопление, затем лицо Крууса далеко, за удушающим сине-чёрным льдом, и он накладывает чары на мою гробницу, и ходит по периметру моей усыпальницы, напевая и воздвигая ещё больше чар.

И он убивает меня, я знаю, потому что уже чувствую голодную тьму, которая лижет мою сущность, осушает мой свет и энергию, и я могу думать лишь об одном — но он же неправ.

Он же совершенно, совершенно неправ.

Я не уродлива.

Я не чудовище.

Я хорошая и добрая, я страстно увлечена созиданием, никогда не разрушаю, я великолепно забочусь о книгах, я не загибаю уголки страничек, мне нравится помогать другим достигать своих целей и добиваться успеха, и я люблю. О, как изумительно хорошо я могла бы любить Смерть! (И заодно научить его как следует клеить ярлыки).

Короче говоря, я великолепна.

Затем я больше не думаю, вопреки моим отчаянным попыткам сопротивления, ибо сон утяжеляет мои веки грузными монетами дремоты, возможно, в последний раз.

---

52

Строчка из песни Keith Urban — Coming Home.

53

Тара — холм в Ирландии, легендарная резиденция Высоких королей Ирландии.

Глава 42

Доброе утро, Червь, ваша честь[54]

Дэни

Телепатия — это способ, которым гениальные, путешествующие по космосу существа, известные как Охотники, общаются и намереваются провести наш суд.

Я смотрю за решётки своей клетки на ровно двенадцать ледяных чёрных драконов, вспоминая, как впервые увидела одного из них, плывущего высоко над улицами Дублина, хлопающего кожистыми крыльями и поднимающего вихри льда.

Кажется, это было давным-давно; я была чертовски юной. Горела жизнью, раздражалась на всех и вся из-за того, что они не настолько же ярко живы и неугомонны, как я, пока я примеряла одну личность за другой, решая, кем я хочу быть.

То были одни из лучших дней. Я люблю ребёнка, которым я была. Особенно теперь, когда у меня есть более чёткое понимание того, какой я могла вырасти. Я поддерживала в живых самое важное, что есть во мне, не позволяла эрозиям превратиться в оползни.

Охотники с их массивными головами сатиров, длинными изогнутыми рогами, расщеплёнными копытами и раздвоёнными языками, с огромными чернильно-чёрными шкурами и крыльями, с длинными чешуйчатыми хвостами выглядят сатанически, хотя за ними вздымаются вихри льда, а не языки адского пламени. Как бы там ни было, я считаю их прекрасными и не хочу переставать быть одной из них. И я не хочу, чтобы Шазам никогда больше не стал существом, известным как Й'Рилл. Я хочу смягчить приговор, чтобы мы оставались такими же двойственными существами. Они могут «подрезать наши крылья», так сказать, на несколько десятилетий, ограничить наши силы. Я соглашусь на это.

Наши двенадцать присяжных парят в космосе, без проблем левитируют, не шевеля даже кончиком крыла (блин, мне надо разобраться, как это делается — зависть овладевает мною), расположившись через разные интервалы за нашими клетками.

Это существа, которые ухаживают за великими нитями космоса, путешествуют через пространство и время, иногда связывают воедино жизни и события, наблюдая, как свершаются эпичные вещи. Будучи любопытствующими искателями приключений, всякий раз, замечая рябь значительных событий, случающихся в одном месте, в удалённом уголке вселенной, они отправляются к планете, страдающей от родовых схваток, чтобы наблюдать рождение изменения. Совсем как недавно их привлекла Земля, когда стены между мирами фейри и людей начали рушиться.

Й'Рилл сказала мне, что есть разные касты Охотников. В самом низу их иерархии — каста, которую король Невидимых создал в своей лаборатории: В'Кан, ставшие наёмными охотниками для ши-видящих. Потому что Охотникам сложно родить детей, они разрешили королю использовать их сущность в своих стремлениях создать жизнь, надеясь, что таким образом они смогут породить больше молодняка.

По словам Й'Рилл, Охотники были оскорблены тем, что сотворил король, и В'Кан являются отвергнутыми отщепенцами. Если им хватает глупости присоединиться к своим сородичам в небесах, их немедленно просеивают в другое место (и оно явно не приятное). Они уничтожены за множественные прегрешения. Настоящие Охотники не желают иметь ничего общего с кастой наёмников, порождённых королём.

И всё же им нравится король. Й'Рилл говорит, что давным-давно он оказал им огромную услугу, тем самым они должны ему за этот дар, но он никогда ничего не потребовал. Я нахожу это крайне тревожным. Охотники могут манипулировать временем, и я лишь надеюсь, что король не захочет однажды начать всё с самого начала. Мак говорит, что она тоже задолжала ему. Опять-таки, тревожно.

Охотники хотят больше детей. Но строгость и нелогичность их правил в сочетании со сложностью процесса появления на свет гарантирует разочаровывающий исход.

В прошлом, когда я начала чернеть и внезапно смогла метать смертоносные молнии из рук, я понятия не имела, что со мной происходит, а ведь я женщина, которая привыкла к странностям. Я не могу вообразить, как обычный человек справится с такой пугающей трансформацией.

Я в любой момент могла отвергнуть изменения. Й'Рилл говорила мне, что если бы я не примирилась с трансформацией полностью, если бы в глубине души я не жаждала этого, то процесс быстро обернулся бы вспять, не оставив мне никакого объяснения тех дней, когда я почернела и внезапно обрела новую суперсилу. Я бы никогда не знала, что величественный Охотник избрал меня своей дочерью. Я бы никогда не стала драконом, изучающим космос.

«Ты будешь говорить только тогда, когда к тебе обратятся», — взрывается в моей голове, и я зажимаю ладонями уши, рыча:

— Потише! — грёбаный ад, они громче, чем Кристиан во взбешённом настроении. Мы начинаем не с лучшей ноты. Я уже ощетиниваюсь. Говорить, когда к тебе обратятся, как же. — Я бы хотела увидеть свод законов, — требую я.

«Какую часть "говорить только тогда, когда к тебе обратятся" ты не поняла?»

— Каждый чёртов слог, — бесстрастно отвечаю я. — Вы мучили нас, посадили в клетки, морили голодом, оставили в темноте, обвинили в преступлениях, которые вы даже не потрудились озвучить, а ведь вы должны быть такими чрезвычайно эволюционировавшими, что можно ожидать…

«Молчать!»

— …хотя бы еды в клетке, даже если это всего лишь практически несъедобная протеиновая размазня. И я не могу слышать Шазама. Я имею право слышать, что он говорит. Позвольте мне его услышать.

«МОЛЧАТЬ!»

В моих ушах раздаётся звон, и на меня внезапно накатывает тошнота.

— Я буду держать рот на замке, если вы позволите мне услышать Шазама, когда он будет говорить, — я отчаянно желаю поговорить с ним, утешить. Быть взаперти в клетке, смотреть, как он плачет — это убивает меня. Я жажду утешить его, приободрить.

Огненное фырканье эхом раздаётся в моей голове. Множество мыслей транслируется разом: «Она проблемная. С чего вдруг Й'Рилл выбрала её? Возможно, это вина не Й'Рилл, а этой неуправляемой. Й'Рилл следовала правилам, пока не появилась эта». И наконец, суровое предостережение: «Й'Рилл понесёт ответственность за свои действия. Её действия принадлежат лишь ей. На Охотников не влияет никто другой».

— Фигня на палочке. На всех влияют другие, если они их любят, — рычу я. — Единственное, в чём виновна Й'Рилл — это в том, что она меня любит. Это единственная причина, по которой она совершила такие поступки. К слову говоря, где ваши законы? Я требую возможности изучить их и подготовить нашу линию защиты.

Внезапно появляется звук, словно они соединили наши клетки системой интеркома, и Шазам безудержно рыдает:

— Йи-йи, моя Йи-йи, ты когда-нибудь меня простишь?

— Тут нечего прощать, Шазам. Я бы не изменила ни секунды нашего времени вместе, — пылко говорю я. — Я вижу тебя, Йи-йи.

«Вы не станете обращаться друг к другу, только к суду. Если вы нарушите это правило вновь, мы не позволим тебе слышать, что говорит Й'Рилл».

— Но в этом и проблема, — набрасываюсь я. Я была готова к этому, продумала свои аргументы. — Вы судите Й'Рилл, но вызвали в суд Шазама. Шазам не принимал решений, за которые вы собираетесь его наказать. Это делала Й'Рилл. Следовательно, говорить должна Й'Рилл.

На мгновение воцаряется тишина, затем взрыв мыслей, которые я не могу различить, затем оглушительное молчание, когда они обрывают телепатическое общение со мной.

Яростно пружиня с ноги на ногу, игнорируя мигрень, которая почти началась у меня от голода, и отчаянно осознавая, что у меня осталось очень мало драгоценной энергии, я рычу:

— Вы не можете просто отсечь меня. Судебные процессы не так работают. Я имею право слышать ход мысли, который приводит к вашим решениям. Даже люди допускают такое, а вы предположительно бесконечно превосходите их. Акцент на слове «предположительно».

Двенадцать пар огненных глаз резко смотрят в мою сторону.

«Шазаму больше не разрешается быть Охотником».

— Я знаю, что вы так решили. Я говорю, что это неправильно. Шазам — не Охотник. Он маленькое существо, которое не обладает мудростью и интеллектом Й'Рилл. Он не может выражать свои мысли так же ясно, как она. Не Шазам совершал преступления, в которых он обвиняется. Это была Й'Рилл. Вы подвергаете суду не ту личность. Й'Рилл должна иметь возможность говорить за себя.

Охотники один за другим исчезают — полагаю, чтобы заново собраться в другом месте и обсудить возражение, которое я озвучила. Я воспринимаю их отсрочку как обнадёживающий знак. И я также надеюсь, что когда они вернутся, они принесут мне свои законы и дадут время их изучить.

— Шазам? — произношу я с такой же надеждой. Ответа нет. Они опять отсекли нас друг от друга.

Вздохнув, я перевожу взгляд на него, и моё сердце ухает в пятки. Пушистые лапы с чёрными когтями крепко обхватывают решётки, к которым он привалился и рыдает.

Я невольно вижу саму себя, в своей клетке. Сколько ночей я провела в таком же состоянии, маленькая и одинокая, жаждущая утешения. Я понимаю его боль, одиночество и страхи. Шаз и я, мы идеально подходим друг другу. Я его не потеряю.

Внезапно в моей клетке воцаряется темнота, и я ничего не вижу за её пределами.

Вздохнув, я плюхаюсь на пол, слышу звон и лихорадочно шарю в темноте, пытаясь нащупать, что я только что задела.

Я обнаруживаю это, угодив рукой в нечто холодное и влажное.

— О чёрт возьми, самое время, — бормочу я. Мне даже всё равно, что находится в металлической миске, которую они поместили в клетку, когда выключили свет. Это какие-то злаки, плавающие в жидкости. «Совсем-не-Хэппи-Мил[55], Бэтмен», думаю я раздражённо. Если бы я знала, что они принимают заказы, я бы предложила бургер и картошку фри.

Я жадно ем, пальцами запихивая непонятную кашицу в рот, делая паузы, чтобы отпить через край между глотками, и надеюсь, что Шазама они тоже покормили.

Если это не так, то данная жестокость не останется без внимания, когда они вернутся.

---

54

Строчка из песни Pink Floyd — The Trial.

55

Хэппи Мил, название комплексного заказа еды для детей в Макдональдсе, дословно переводится как «счастливая пища, счастливый приём пищи».

Глава 43

Узрите, я стал Смертью[56]

Кристиан

«Ты — конец всех фейри, — торопливо прошептала Лирика мне на ухо перед тем, как исчезнуть. — Для короля Невидимых ты — аналог Фэр Дороха[57] королевы Видимых, кучера её Повозки Смерти. Ты можешь убить их. Смерть создавался как личное оружие короля. Только король и Круус знали, кем был этот принц, и они никогда ему не говорили, никогда не давали заклинание для достижения его полной силы. Проверь книги Бура-Бура. Там ты найдёшь то, что тебе нужно».

Я сижу перед горой этих самых книг, которые я ещё не открывал, потому что как только я это сделаю, слова и предложения начнут решительный, враждебный марш, сходя со страниц. По какой-то причине предложениям в книгах Бура-Бура не нравится оставаться в рамках страниц; возможно, они считают, что их история — отстой, и ищут возможность написать свою собственную, новую, в которой события будут более монументальными и интересными. Я в своё время прочёл несколько книг, которым определённо не помешало бы немного помощи, а несколько из них нужно было совсем переписать.

Дэни приоткрыла эти книги давным-давно, в Настоящей Библиотеке короля, в день, когда она выпустила Кровавую Ведьму. Я торчал возле верхних полок, по какой-то немыслимой причине ведомый желанием прочитать их от корки до корки, слушая, как она хихикает внизу. Её смешки превратились в ругательства, когда она лихорадочно попыталась запихать предложения обратно в книги, а они жалили её со свирепостью муравьёв, оскорблённые тем, что их грубо хватают и коверкают.

Книги Бура-Бура происходят из мира, который носит такое же название, и там ничто не является тем, чем оно кажется. Совсем как на Земле в последнее время, и я задаюсь вопросом, вдруг Песнь Созидания когда-нибудь сможет пробудить наши истории, оживляя всех персонажей, что когда-либо были написаны. Грёбаный ад, надеюсь, что нет. У нас и без того рыскает предостаточно причудливых персонажей.

Я делаю глубокий вдох и тянусь к первому тому, готовясь и проклиная чувство юмора Лирики. Не сомневаюсь, что она припрятала нужную информацию среди этих страниц, чтобы поиграть со мной. Я слегка улыбаюсь. Она с самого начала знала, кто я. И это ни капли не умерило её непокорную, дерзкую, раздражительную личность.

При условии, что заклинание сработает, я вскоре буду таким же смертоносным, как копьё Мак, таким же смертоносным, как меч Дэни.

И если это сработает, Лирика даст нам третье оружие против фейри, против её собственного отца, и для меня это говорит о многом.

Я смотрю на стопку книг (семь в общей сложности) с раздражением и почти уверенностью, что если я начну поиски с верхней части стопки, то искомое непременно окажется внизу, и наоборот, так что я убираю верхние три книги, откладываю их в сторону и открываю четвёртую.

Я с размаху захлопываю её обратно, но недостаточно быстро. Комок перепутавшихся предложений свисает между обложек, изгибаясь, крутясь, вытягиваясь и шипя на меня.

Христос, вот ведь быстрые и свирепые мелкие мудаки.

Я сердито смотрю на закрытую книгу с взрывом ощетинившихся предложений и пожимаю плечами. Где-то в моей крепости имеется разбитое зеркало, из которого несомненно сбежало нечто ужасное, и я наверняка скоро разобью какую-нибудь другую бутылку. Мой замок уже погрузился в хаос. Сколько ещё вреда могут нанести моей жизни семь книг мародёрствующих предложений, шастающих по полам?

Мне стоило догадаться, что не надо задавать такие мысленные вопросы, не надо приглашать вселенную ответить. Она всегда слушает и хихикает в свою космическую ладошку.

Набравшись решимости, я снова открываю четвёртую книгу, но в этот раз я быстро переворачиваю её страницами вниз и активно трясу, высыпая историю на пол. Слова сыплются ворчанием предложений, которые извиваются на каменных плитах, но быстро умудряются отделиться друг от друга и по-змеиному проворно ускользают в дальние уголки моей часовни, где скрываются в трещинках камня.

И там, на полу, где несколько секунд назад была перемешана целая история, теперь лежит сложенный листок пергамента с моим именем на нём.

Я весело хмыкаю.

И ох, чёрт возьми, я очарован.

Может, я и ожесточённо перевозбуждён и раздражён как священник под обетом целибата. Но всё же я очарован.

Христос, жаль, я не знаю, как она выглядит.

Лирика нарисовала маленькое сердечко вместо точки над i в моём имени.

Я разворачиваю пергамент, ожидая увидеть написанные слова заклинания, но происходит вовсе не это, и я запоздало понимаю, почему заклинание находилось в книгах Бура-Бура.

Как только я разворачиваю пергамент, слова слетают с листа.

Буквально. Слетают.

В одну секунду предложения на бумаге, а в следующую они обвиваются вокруг моего горла, покусывают острыми, заточенными буковками, пронизывают дырочки в моей коже и впиваются в плоть.

Я вскакиваю на ноги, хлопая руками по чёртовым предложениям, но слишком поздно, они внутри меня, и мой разум бешено бурлит, и я чертовски надеюсь, что мои способности детектора лжи не подвели, и Лирика не сказала какую-то…

Оййй!

Хлопая себя по шее, я только что врезал себе по башке чем-то, и теперь я ошарашенно осознаю, что держу в руке предмет, которого там раньше не было.

Он появился из ниоткуда, материализовавшись в моей ладони.

Меня накрывает ощущением целостности, словно чего-то недоставало, словно я всё это время знал, что моя трансформация в принца была неполной, но я понятия не имел, чего не хватает.

То, что я теперь держу в руке — это именно то, чего мне недоставало.

Полагаю, изначальный принц Смерти на протяжении всего своего существования ощущал нечто схожее — смутную незавершённость, ослабленность. Я гадаю, не из-за этого ли у меня были сложности с контролем моей силы.

Мой кулак сжимает древко косы жнеца, сделанное из антикварного чернёного серебра и увенчанное длинным, зловеще изогнутым обсидиановым лезвием. Коса с меня ростом, а в восходящей точке, где древко переходит в лезвие, рукоять украшена восемью смертоносными шипами. Само древко — идеальной толщины для моей руки, на его поверхности выгравированы светящиеся, льдистые сине-чёрные руны. Коса ощущается в моей руке приятно. Она кажется живой, такой же живой частью меня, как и мои крылья.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть в прислонённое к стене зеркало, и в этот момент ощущаю древнюю, разумную силу короля Невидимых.

Она почти окутывает мои плечи сзади огромным чернильным плащом, и я застываю неподвижно, словно каким-то образом могу стать невидимым для неё.

Она струится по моей коже, дымчатая и тёмная. Я задерживаю дыхание, пока она ощупывает меня, словно измеряет, и я безмолвно повелеваю «Нет, нет, нет, не меня. Я не хочу тебя. Я Горец, Келтарский друид и принц Смерти, и мне этого вполне хватает, так что, пожалуйста, просто уйди и выбери кого-нибудь другого. Кого угодно. Только не Крууса, — поспешно и пылко добавляю я. — Пожалуйста. Только не меня».

Сила короля внезапно исчезает.

— О, грёбаный ад, спасибо, — взрываюсь я, победоносно вскинув кулак в воздух.

Мне доведётся прожить ещё один день просто таким, какой я есть, и если будет по-моему, то я никогда не стану королём Невидимых.

Расправив крылья, я поднимаю косу в своеобразном мрачном тосте за будущее, смотрю на своё отражение и улыбаюсь.

Быть концом всех фейри, а в особенности Крууса, вполне достаточно для меня.

---

56

Изначально это цитата из Бхагавадгиты, однако чаще фразу связывают с Робертом Оппенгеймером, которого часто называют «отцом атомной бомбы». Считается, что эти слова пришли ему в голову после испытания первой атомной бомбы в Нью-Мексико в июле 1945 года.

57

То же самое, что в предыдущих книгах Лихорадки называлось Фир Дорча, Фар Дорха.

Глава 44

Три часа утра, детка,

Я просто не могу поступить с тобой правильно[58]

Мак

Я стою на балконе за стеклянными дверями, смотрю на тёмный город внизу и держу в руках книгу, напичканную похождениями принца Видимых В'Лэйна — всего лишь лёгкое чтиво для нарциссического принца Невидимых. Он, наверное, набил весь замок книгами, подтверждающими бесчисленные достижения и величие его альтер-эго.

Я потеряла сознание, когда его паутина сомкнулась вокруг меня, а потом очнулась в спальне замка, стоящего высоко на холме и открывающего вид на город ночи. Дверь заперта, и хотя на моей коже не осталось ни единой ниточки паутины, я всё ещё не могу просеиваться. Я ничего не могу делать, даже породить одну кровавую руну. Не знаю, как он это сделал, но Круус украл мои силы.

Я обшарила каждый дюйм спальни в поисках своего телефона или копья, чего угодно, что можно использовать в качестве оружия, при этом высматривая чары или руны, которые можно попробовать разрушить.

Я не только не нашла ни следа оружия или чар, но я и не в состоянии призвать ни один предмет. Мои королевские силы, похоже, полностью пропали. Согласно королю, это невозможно, но похоже, Круус нашёл способ сделать это, пока я была без сознания.

Видит Бог, если где-то есть лазейка, он её находит и использует.

К моим тревогам добавляется и то, что под обложкой кожаного тома, который я держу в руках, Лирика оставила записку.

«Думаю, мой отец планирует убить меня, похоронив в тюрьме Невидимых. У меня худший приступ дежавю на свете».

Тяжело вздохнув, я стараюсь не восхищаться видом за балконом, но это сложно, потому что в своём полночном королевстве, где бы оно ни находилось, Круус воссоздал Дублин. Я знаю, что мы под землёй. Я ненавижу находиться под землёй и чувствовать тонны почвы, давящие на меня.

Хотя это город ночи, улицы источают мягкое янтарное сияние газовых фонарей, идентичных тем, что освещают Дублин наверху. Окна домов и пабов ярко освещены, музыка льётся из открытых дверей, и цвета неоновых вывесок, отражающиеся в лужах, воплощают самые прекрасные и эфемерные оттенки фейри, что я видела в жизни.

Это дублинский вечер на стероидах, в разы очаровательнее того, что наверху. Со своей выгодной точки обзора я вижу Тринити-колледж и музей пива Гиннесс, театр Гейт, протяженность Темпл-бар дистрикта, Дублинский замок и тюрьму Килмэнхем, Мост Полпенни, парк Сант-Стивенс-Грин.

Звёзды на небе мерцают как бриллианты, рассыпанные на плаще чёрного бархата, и небеса увешаны огненными светильниками планет, тремя лунами и поцелованы калейдоскопичным пятном далёкой туманности.

Я не могу придраться к его художественному вкусу.

Круусу нравятся красивые вещи.

Я мысленно подсчитываю свои проблемы: мой отец умирает, а моя мать уже несомненно в Честере; Дэни удерживают в клетке посреди космоса с Шазамом; двор Видимых неудержимо бушует, я понятия не имею, где Эликсир Жизни и другие вещи, принадлежащие мне, как (бывшей?) королеве; Рэй и Шон где-то в плену у того же монстра, который сейчас удерживает меня; Лирика может в этот самый момент умирать в тюрьме Невидимых (погребённая, потому что я не думаю, что Круус может использовать копьё, поскольку это объект силы Видимых, а он ещё не король — надеюсь — а к дарам могут прикасаться только королева и король), и я смотрю на целое королевство новых Невидимых, которых ши-видящие не могут почувствовать.

И похоже, я потеряла свои силы.

А в нашем мире всюду Невидимые паутины.

Последние несколько дней превратились в сплошное размытое пятно лихорадочных открытий, и каждое новое пугает сильнее предыдущего. Круус и Видимые атаковали меня одним нападением за другим с того момента, как я покинула свою комнату.

Круус бесподобно сеет хаос, манипулирует сознанием и сбивает с толку. Теперь я подозреваю, что он выпустил Лирику преимущественно для того, чтобы отвлечь нас. Я гадаю, не посеял ли он как-то хаос во Дворах Видимых, спровоцировав их сражения. С него станется. С его паутинами он всегда знал, что мы делали. Я гадаю, не направил ли он мою мать в МЭВ. Я также гадаю, не украл ли он вещи королевы, Эликсир Жизни, чтобы Видимые не смогли вновь его выпить, возможно, даже похимичил с Котлом, чтобы они и дальше оставались выведенными из строя из-за воспоминаний. За ним не заржавеет.

Я погружаюсь внутрь, пытаясь оценить свою силу, любую силу.

Я с облегчением обнаруживаю, что величественное золотое хранилище Истинной Магии всё ещё находится во мне. К сожалению, я не могу получить к ней доступ. Он не смог её забрать, но сумел каким-то образом нейтрализовать, плотно запечатать от меня.

Мы были правы. Он уединился в комнате вне времени, где провёл целые столетия, строя свой двор и королевство, воплощая свои планы.

И я осознаю, что когда Круус заставил меня поцеловать его и убедить, что в другое время и в другом месте я могла бы его полюбить, он знал, что отречение от половины Песни ничего не будет ему стоить, потому что он знал о существовании комнат вне времени, в которых он будет в безопасности.

Он всегда планировал отдать мне свою половину Песни. Он просто хотел, чтобы я погладила его эго и потрудилась ради этого.

Но зачем я здесь? Он и меня планирует убить?

Как только эта мысль проносится в мозгу, я знаю, что это не так.

Он зациклен на мне так же, как король зациклен на его возлюбленной, вот только король её искренне любил. А Круус неспособен любить.

И всё же в этом кроется сила.

Он думает, что любит меня.

В этой комнате, лишённой полезных предметов, его заблуждение — моё единственное оружие.

— МакКайла, — затем Круус оказывается позади меня. Сила исходит от него тёмными, курсирующими волнами, и я едва не ахаю, но подавляю это, внезапно уверившись, что сила короля выберет его. Как может быть иначе? Я чувствую, из какого теста он сделан, и это потрясает. Невидимый старого двора, он всё ещё может быть распознан моими силами ши-видящей, и о Боже, как выросла его магия.

Я наполовину ожидаю, что оглянувшись, увижу безумного короля, наблюдающего за мной, но резко развернувшись и запрокинув голову, чтобы посмотреть ему в глаза, я вижу, что он ещё не король.

И всё же его глаза звёздные и странные, и он кажется бескрайним, загадочным и ох, таким чертовски сильным.

Если он получит силу короля, мы обречены.

— Круус, — отвечаю я.

— Что ты думаешь о моём королевстве?

Я поворачиваюсь и смотрю на город.

— Дух захватывает, — признаюсь я. — Невидимые, которых я видела на улицах, несравненны. Ты не создал ни единого существа, которое не было бы очаровательным. Какими силами ты их наделил?

Он смеётся, довольный моим ответом и интересом к его новому двору, а следовательно, и к нему самому.

— Я передал своим детям стихийные силы, схожие со Светлым Двором, связанные не с временами года, а с гранями Природы во всём её величии. Ты недавно повстречалась с моими Даван-аллайх. Умные и потрясающие, не так ли? Видела бы ты, как они передвигаются. Словно шелковистые призраки в ночи, они сплетают самые изумительные узоры там, где выбирают обитать. В отличие от прошлого Двора Теней, мои дети — не разрушители, а творцы.

— Я бы хотела познакомиться с каждой из твоих блистательных каст, — и я это сделаю. Потому что когда я выберусь отсюда живой, а Круус умрёт, эти фейри также будут моими, и я буду править ими как королева.

— Всему своё время. Всё для тебя, МакКайла, в своё время.

Я снова поворачиваюсь, спокойно встречаясь с ним взглядом. У меня иммунитет к Сидхба-джай; и всё же сексуальность Крууса откровенная, плотская и электризующая. Не того же сорта, что у Иерихона Бэрронса, но всё же она колоссальна, и её невозможно не почувствовать. Он принц в расцвете своей силы. Как мне убить его? Мои пальцы чешутся от желания схватиться за копьё. Принадлежа к старому двору, он бы умер, если бы я сумела его заколоть, и существенное увеличение его силы и могущества не имело бы значения. Однако я не уверена, сработает ли это, если он станет королём. Я не думаю, что короля вообще что-либо может убить. Давным-давно, Круус укрыл моё копьё чарами, чтобы я не знала, что оно при мне. Если он и сейчас это делает, то его чары превосходят мою способность проникать сквозь них. Я думаю о Бэрронсе, ходячем убийце фейри. Он — оружие, которое мне сейчас нужно.

— Ты забудешь его, — говорит Круус с такой неоспоримой уверенностью, что я дрожу. Я внезапно вспоминаю ещё один из тех кошмаров наяву, которые случились у меня в той комнате. Думаю, я подавляла его, потому что он был таким адски неправильным.

Я была заперта во сне, который считала реальностью, и в том сне я любила Крууса, была его добровольной любовницей и соправительницей, но уже не королевой. Мы разрушили Землю, заточили Девятку в вечном чистилище, где они постоянно перерождались лишь для того, чтобы умереть в момент воскрешения, постоянно осознавая тот единственный миг жизни до смерти и обратно.

Мы с изобретательной жестокостью истребили Светлый Двор задолго до того, как они вымерли, поскольку он свершил ещё больше мести за свои бесчисленные вечные обиды.

Мы возродили мою сестру и её любовника, Дэррока. Мы вчетвером правили полночным королевством.

Но Бэрронс всё ещё существовал где-то далеко, и ревел на меня, пытаясь пробудить от кошмара. Настаивая, что всё это неправда.

Я прищуриваю глаза, гадая: Я бодрствую?

Или я всё ещё закутана в кокон шелковистой паутины, в глубоком бессознательном состоянии, и вижу тщательно сотканный Круусом сон?

---

58

Строчка из песни The Overtones — Goodnight Sweetheart, Goodnight.

Глава 45

Я на охоте

Я иду за тобой[59]

Кристиан

Когда я просеиваюсь в офис Риодана, щеголяя своей косой смерти, Бэрронс и Риодан вскакивают на ноги, уставившись на меня.

— Что? — раздражённо рычу я. — Не так уж я и изменился внешне. Ну то есть, мои глаза, возможно, ну… снова немножко морозные, но…

— Дело не в том, как ты выглядишь, — рычит Бэрронс в ответ, и его ноздри раздуваются, будто он принюхивается ко мне как зверь, которым он и является. — А в том, что мы чувствуем. Что случилось?

Я сообщаю им, что мне рассказала Лирика о заклинании, что оно со мной сделало, и на что способна моя коса.

Затем, когда огромное тёмное облако силы короля Невидимых начинает просачиваться в стеклянный замок Риодана через потолок ночного клуба, мы все смотрим на него, и Риодан смеётся.

— Оно едва не выбрало тебя, верно? — говорит он. — Что его остановило?

Я хмурюсь.

— Я ясно дал понять, что совершенно не желаю быть королём, бл*дь. Когда бы то ни было. Видимо, это имеет значение. Я гадаю, вдруг ключ к тому, чтобы быть избранным, лежит в том, чтобы желать этого менее неистово, чем другие претенденты.

Бэрронс бросает жёсткий взгляд на Риодана. Они начинают какой-то заумный бессловесный диалог, который я полностью игнорирую, потому что у меня есть более срочные вопросы.

— Как, чёрт возьми, мне попасть в тюрьму Невидимых, если Зеркала за твоим книжным магазином разбиты?

— Зачем тебе понадобилось попасть в тюрьму Невидимых? — требует Бэрронс.

— Я думаю, что Круус забрал туда Лирику, — я рассказываю им, что она поведала мне о наказании, которым он ей пригрозил — что в месте, где он заточил её, есть лишь три цвета (с которыми я слишком хорошо знаком, потому что провёл там маленькую вечность), и в то же мгновение, когда я обрёл полную силу, Круус это почувствовал. Должно быть, и Шон тоже, если мы как-то связаны меж собой.

— Мак пропала, — говорит Бэрронс. — Она исчезла несколько часов назад. Я больше не чувствую её в мире смертных. Она бы не вернулась в Фейри, когда её отец умирает, а её мать на пути сюда. Значит, Круус похитил её.

— И нам ещё предстоит найти чёртова Охотника где-то в этом городе, — говорит Риодан.

— Так что? — требую я от Бэрронса, потому что у этого мудака имеются запасные планы для запасных планов, и так до бесконечности. — Как мне попасть в тюрьму?

— Если ты когда-нибудь попробуешь вернуться туда, куда я тебя сейчас отведу…

— Попробуй. Вот только попробуй, — рычу я.

Уголок губ Бэрронса подёргивается, словно он старается не засмеяться, и это оскорбляет.

— Серьёзно? Ты будешь смеяться надо мной? Я Смерть. Я могу убивать фейри. Я столь же смертоносное оружие, как и копьё, и меч. Думаю, я чертовски внушителен для горца из Инвернесса, — я возмущённо ощетиниваюсь. У этих колючих зверей уже нет оснований подтрунивать надо мной.

Теперь уже Риодан выглядит так, будто он вот-вот расхохочется в голос. Я в ярости рявкаю:

— Да что такого смешного, мать вашу?

Бэрронс протягивает руку, двумя пальцами снимает что-то с моего плеча и приподнимает. Это враждебное предложение, знатно изогнутое и шипящее, отчаянно тянущееся ко мне.

— Книги Бура-Бура, — бормочет Бэрронс. — Ты хоть представляешь, что делают эти предложения, когда оказываются на свободе?

Я качаю головой.

— Я думал, что смахнул их всех с себя.

Он фыркает.

— Сколько их ты выпустил?

Я пожимаю плечами.

— Целую книгу.

Уголок его рта опять подёргивается, и он говорит:

— Что ж. Тогда удачи тебе с этим.

— А что они делают?

— Узнаешь.

— Я спешил, — раздражённо говорю я.

— Оно и видно, — сухо отзывается Риодан, затем тоже протягивает руку и снимает что-то с моего левого крыла. Мне начинает казаться, что я усеян замковым сором. Я просеялся из Дрохетч в Честер в такой спешке, что при уходе взметнул небольшой шторм. Риодан осматривает то, что он взял, и бросает на Бэрронса взгляд тёмного веселья. — Ну разве не мило, — насмехается он. — Лирика влюбилась в Смерть. Мать вашу, она нарисовала сердечко над i в его имени.

Теперь оба уголка губ Бэрронса подёргиваются.

— Отдай мне это! — я выхватываю записку из его руки и аккуратно убираю в карман своих джинсов. — Это не смешно. Это мило, чёрт возьми. И я спрошу ещё раз…

— Пошли, — Бэрронс поворачивается к двери. — Мы все хотим чего-то от Крууса. Мы все отправимся в тюрьму.

Я бросаю взгляд на Риодана.

— А как же Дэни?

Его серебристые глаза сверкают кровавыми искорками, все следы веселья пропадают, и он холодно отвечает:

— Новый план.

---

59

Строчка из песни Duran Duran — Hungry Like The Wolf.

Глава 46

Я пойду прежде, чем они заставят меня бежать[60]

Дэни

Пока я лежу в темноте своей клетки, до меня доходит, что хотя Охотники обратили Шазама в его изначальную форму Адского Кота, и раз я никогда не могла облачиться в ту огромную кожистую шкуру, и Шазам сказал, что Охотники планируют вернуть меня в изначальное состояние, это значит, что они этого ещё не сделали.

Они не считают меня риском. Они думают, что я не могу обратиться.

«Недооценивайте меня, — думаю я с улыбкой, — это будет весело».

Бегство от чего-либо — это не всегда трусливый поступок. Только не тогда, когда это даёт тебе время разобраться, как победить то, что тебе угрожает. Иногда бегство — это просто мудро. Бешеный рывок в безопасное место — это критично важная часть моего плана, причина, по которой я побуждаю их превратить Шазама в Й'Рилл.

Но у меня есть дурное предчувствие, что Охотники не согласятся с моей логикой, хотя она безупречная и железобетонная. Они заставят одинокого, эмоционального, нуждающегося во внимании Адского Кота оправдывать действия Охотника. И это невозможно. Эти два существа не мыслят одинаково.

Поскольку план А, скорее всего, не сработает, пора заняться планом Б.

Если они откажутся разрешить Шазаму обратиться, то мой единственный вариант — обратиться самой.

Если я смогу трансформироваться, то мой увеличившийся размер разорвёт клетку на мелкие кусочки, освободив меня. Затем я схвачу клетку Шазама своими когтями и со всех сил рвану прочь.

Кто знает, возможно, я сумею добавить свой дар стоп-кадра к дару крыльев Охотника. Я никогда не пробовала. Я всё ещё считаюсь маленьким Охотником и подозреваю, что это делает меня более проворной, и мы месяцами оттачивали мои навыки полёта. Возможно, я ещё и не умею парить без проблем, но я настоящий профи в опасных резких манёврах. Я умею так вплотную обходить неожиданные препятствия, что едва не награждаю Й'Рилл сердечным приступом. Быстрая подвижность — мой любимый наркотик, а моя НОРД-петля (последовательность Наблюдать/Ориентироваться/Решить/Действовать) ещё быстрее в теле Охотника, чем в теле человека.

Я не сомневаюсь, что смогу уделать этих древних Охотников. Готова поспорить, они больше никогда не практикуются в технике полета. Готова поспорить, они живут в своих затхлых старых головах, расслабившиеся и полагающиеся на рутину столь же застарелую, как и их законы. И это ещё одна причина, по которой им нужна свежая кровь молодняка. Если общество не извлекает максимум пользы из огненного, бесстрашного поколения, оно погружается в стагнацию.

Чёрт возьми, после бесчисленных неудач в этот раз я не провалюсь.

Растянувшись на спине, я складываю руки за головой, закрываю глаза и обращаюсь внутрь с дерзким «Привет, мозг. Давай поизобретаем, попробуем новые штуки. В этот раз у меня большие идеи».

Я приветствую каждую секцию своего мозга, доля за долей. Я всегда могла почувствовать свой мозг внутри черепа и представить его в ярких деталях. Я не понимаю тех людей, которые этого не могут.

Я могу дрейфовать от одного участка к другому, легонько пробегаться по бугоркам и впадинкам своего мозжечка (который трещит постоянными разрядами молний) или погрузиться глубоко внутрь, нацелившись на любую долю: лобную, теменную, затылочную или височную.

Я могу погрузиться ещё глубже: в мои желудочки, таламус, гипоталамус, гиппокамп, варолиев мост, продолговатый мозг и, наконец, в самую интригующую часть — в мою амигдалу.

В детстве я в качестве своеобразной медитации сосредотачивалась и концентрировала своё сердцебиение в различных частях моего мозга, подумав: почему бы не дать ей больше крови и не посмотреть, вдруг она вырастет? Не то чтобы у меня имелись занятия получше. Всякий раз, когда я натыкалась на некое подобие переключателя, я щёлкала им, посылая к чёрту все последствия. Мой мозг — это всё, с чем я могла играть, и там находилась целая неизведанная страна.

Я погружаюсь глубоко в мою лимбическую систему. Здесь всё тихо, темно, насыщенно и плодородно. Я отдираю ункус и смотрю на свою амигдалу и множество жизненно важных подводящих каналов, питающих её.

Изумительно.

Здесь я всегда чувствовала самые значимые аномалии в моём генетическом составе. Что-то в моей лимбической системе, а точнее в моей амигдале, отличается от большинства людей. Полагаю, это благодаря экспериментам Ровены, а также крови короля Невидимых в моих венах. Я не знаю, как именно отличается моя амигдала; я лишь знаю, что она отличается.

Это самая насыщенно живая часть меня, и некоторое время после побега из клетки я ненасытно изучала человеческий мозг, поглощая медицинские журналы и просматривая интернет. Я даже вломилась в морг и украла труп, устроила собственноручный осмотр, пытаясь решить, почему я не такая, как другие. К сожалению, я не могу визуально осмотреть собственный мозг, не убив себя, так что я до сих пор гадаю. То, что я чувствую, когда погружаюсь внутрь, наверное, сильно отличается от того, как это выглядит на самом деле. Я сильно сомневаюсь, что на поверхности моего мозга действительно сверкает видимая молния.

С другой стороны, может, так оно и есть.

Меня раздражает то, что когда я в конечном счёте умру (если я в конечном счёте умру), мне не удастся провести вскрытие самой себя. Как бы изумительно это было, проклятье.

Здесь, глубоко в центре моей амигдалы, я чувствую другой тип сердцебиения, словно она содержит свою собственную мрачно прекрасную циркуляционную систему, по венам которой гоняется звёздная пыль, дарующая этому крохотному сегменту серого вещества способности, которым нет объяснения.

Когда я впервые начала играть со своей амигдалой, это было маленькое миндалевидное тело. Со временем оно росло и расширялось, раздувшись до размеров грецкого ореха в скорлупе. Оно бесстрашно пульсирует страстью, силой и вечным оптимизмом, убеждённым, что всё возможно, если достаточно сильно захотеть.

Я погружаюсь глубже, отпуская всё в мире, испытывая отсутствие мыслей, существуя только как душа, чем бы она ни была, и продолжая погружаться в свою суть, я с уверенностью знаю, просто знаю — в этот раз я сумею обратиться.

Всё дело в звёздной пыли, из которой сделаны все мы. Мы вмещаем в себя безграничные возможности для созидания и эволюции. Всё находится внутри нас, и если мы выведем на первый план то лучшее, что есть в нас, это нас спасёт. А если мы этого не сделаем, это нас разрушит.

Затем у меня уже нет мыслей.

Я дрейфую.

Я существую.

Не человек. Не Охотник.

Вообще не материальное существо.

Я становлюсь самым могущественным, что есть во вселенной: любовь и надежда, помноженные на сосредоточенную силу воли.

---

60

Строчка из песни Rolling Stones — Before They Make Me Run.

Глава 47

Сладкие сны сделаны из этого

Кто я такая, чтобы не соглашаться[61]

Мак

Я больше не задаюсь вопросом, сплю ли я.

Я знаю, что не сплю.

Меня забалтывают до смерти.

Если это сон, и Круус действительно мог бы контролировать меня, мы бы находились в его постели, и я бы тупо, радостно восклицала про его потрясающее достоинство и мастерство, а не мрачно смотрела с балкона с осторожной улыбкой и одобрительными искорками в глазах, пока он щеголяет бесконечным парадом бесчисленных величественных достижений, цель которых — ошеломить меня.

Я голодна. Мне надо пописать. Он всё ещё говорит. Я его ненавижу.

Он с дезориентирующей скоростью мечется от одной темы к другой, и всё это демонстрирует его достижения или многочисленные печали.

Он изменился. Стал более высокомерным. Возросшая сила умножила его врождённую тиранию.

Последовав примеру Лирики, полагаясь на мёд, а не на уксус, я изображаю внимательность, аплодирую, и шоу продолжается.

— Ты никогда не задавалась вопросом, — говорит Круус, — почему из всех созданных Невидимых лишь принцы и принцессы были прекрасными и не ведомыми безумным, бездонным голодом?

Вопреки своей решимости быть мёдом, я ничего не могу с собой поделать и сухо отвечаю:

— Видимо, я что-то упустила. Ведомый безумным, бездонным голодом — именно так я бы описала тебя.

— Ах, вот и крупица твоего очаровательного огня, — он смеётся. — Рад вновь видеть его. Я начал бояться, что Даван-аллайх повредили тебя. Уверяю тебя, принцесса…

— Королева, — с вызовом бросаю я. Я по-прежнему обладаю Истинной Магией, даже если я не могу её использовать, а он ей не владеет.

Он выгибает бровь и продолжает:

— …мой бездонный голод вполне разумен.

На моём языке вертится ёмкий и резкий ответ, но я сдерживаюсь, обдумывая его слова. Он прав. Все низшие касты (Тени, Носороги, Серая Женщина/Мужчина, Многоротая тварь, Кровавая Ведьма, Ледяной Король) были неистово одержимы желанием кормиться в своей манере, безо всякой сдержанности или мысли о последствиях. И всё же Раф и Киалл, два других принца Невидимых достигли некоторой степени самоконтроля и дисциплины.

— И почему королевская знать Невидимых отличается?

— Король не дал низшим кастам то, что дал нам. Ты также не задумывалась, почему Невидимые бессмертны, если мы никогда не пили Эликсир Жизни?

Я ошеломлённо смотрю на него. Нет. Я не задумывалась. Это ни разу не приходило мне в голову, и всё же теперь, когда он это упомянул, я не могу поверить, что не думала об этом. Светлый Двор выпил Эликсир, чтобы получить бессмертие, и в процессе их эмоции и души были разрушены, но то, что принял Двор Теней, не оказало такого эффекта. Существовал ли второй Эликсир Жизни (вдобавок к несовершенному, данному мне Круусом), который не стирал сущность личности? И если так, могу ли я дать его своему отцу?

— Продолжай, — поощряю я.

— Когда король только начал создавать касты, он склепал рецепт с использованием крови столь ужасного и злобного бессмертного существа, что он держал его запечатанным в яме под его королевством. Это существо также унаследовало безумный прожорливый аппетит и уродство низших каст короля. Со временем король устал от монстров и стал искать нечто, менее изнуряющее взор. Найдя это, он заменил этот ингредиент для нас, подарив бессмертие безо всяких недостатков. Именно этот ингредиент я использовал, чтобы породить всех своих детей, отсюда и берётся их одарённость красотой, страстью и логикой.

— И что это за ингредиент?

— Ах, моя сообразительная МакКайла, — мурлычет он с тёмной улыбкой. — Я не позволю тебе вновь сделать Видимых бессмертными.

Значит, что бы это ни было, оно до сих пор где-то здесь.

— Это тот же эликсир, который ты дал мне?

— Нет. Тот создал я, а не король. Тебя просто сложно убить, но не невозможно. Вероятно, со временем я также дам тебе эликсир короля. Посмотрим.

Ага, то есть, существует эликсир короля.

— Почему он не дал его возлюбленной?

— Бессмертие — не единственное, что он стремился дать Заре, и Белый Особняк позволял ей не стареть. Он хотел, чтобы она полностью превратилась в фейри.

— Тогда почему Кристиан, Шон и Джейн бессмертны? Они не пили эликсир или то, что король использовал для создания тебя.

— Эту загадку я ещё не разгадал. Возможно, вмешался старый ублюдок. Никогда не знаешь, что задумал этот изворотливый придурок.

«Не считая того, что он до сих пор не выбрал передать свою силу тебе?» Но я мудро воздерживаюсь от провокаций.

— Хочешь сказать, он поделился с ними Эликсиром Жизни короля? С чего бы ему так делать?

— Его мотивы извечно ускользают от меня. Возможно, его веселила перспектива того, что смертные станут бессмертной заменой фейри. Возможно, он знал, что в противном случае я их убью. Возможно, он решил, что разнообразие принесёт ему выгоду. Возможно, это лишь мимолётная и бесцельная прихоть. Возможно, он подумал, что это меня разозлит, и для него это показалось достаточно забавным.

— Но они бы знали, если бы король над ними…

— Не более, чем ты. Если бы король захотел сделать людей бессмертными, он мог быть подмешать им что-нибудь в еду без их ведома. Как бы там ни было, мы, Невидимые, бессмертны, — его улыбка состоит из белоснежных зубов и самодовольного удовлетворения, когда он добавляет: — А теперь. Видимые. Не. Бессмертны. И вселенная такова, какой она должна быть. Но пока довольно разговоров. Идём, позволь мне показать тебе больше моего мира.

* * *

Я утомлена, когда Круус наконец-то возвращает меня в мою комнату, где я бросаюсь на кровать и выглядываю сквозь щёлочку в пологе балдахина, сквозь щёлочку в шторах на окне и сквозь теперь уже закрытые стеклянные двери.

Дублин Вечной Ночи, как я его называю, поистине прекрасен. Я встречала касту за кастой, и творения Крууса впечатляли меня вопреки моему желанию. Он создал двор, равный своим светлым сородичам — они живут вместе семьями, как эмоционально связанные пары с детьми, лелеют цели и мечты. Если бы творца судили по его творениям, Круус получил бы наивысшую награду.

Но Круус, который начал порождать этот двор — уже не то существо, которое есть сейчас.

Он изменился в процессе.

Он стал почти идентичным королю, и мне сложно понять, почему сила короля до сих пор не избрала его. Если критерий — это быть как можно более похожим на изначального короля, то Круусу это удалось на ура.

Высокомерный, одержимый своими мотивами, восхваляющий самого себя, он пожертвовал самыми деликатными частями себя ради жажды постоянно растущей силы. Он воспринимает красоту своих детей лишь как отражение самого себя. И вскоре они начнут страдать от сокращающейся свободы, навлекут на себя всё более ощутимые наказания, когда будут делать то, что делают дети — развиваться, жаждать и находить свой путь в мире. Он не сможет такое допустить. Его отражение должно оставаться неизменным.

И Двор Теней вернётся в то же положение, с которого начинал давным-давно: заточённые, контролируемые, подверженные прихотям всё более отстранённого, одержимого, полубезумного короля.

Лирика была права. Именно природа нашей истинной сущности определяет власть, которой мы располагаем.

Пока мы шли по туманным улицам города, проходили мимо ярко-красного экстерьера Темпл-Бар паба, Круус потребовал, чтобы я передала ему Истинную Магию. Я спросила, зачем она вообще ему нужна, учитывая то, какой он уже могущественный. Он ответил, что вся сила хороша, и она по праву принадлежит ему, поскольку он так долго страдал при Светлом Дворе, и я согласилась сделать это, и он сдержал свою часть сделки; следовательно, пора мне выполнить своё обещание.

Когда я заметила, что Соглашение не имеет силы, поскольку такие законы применимы лишь к Соглашениям между королевской знатью Светлого Двора, а он к таковым не принадлежит, его глаза сделались полностью чёрными, кожа приобрела эбонитовый оттенок, и на миг я подумала, что он может мне навредить.

Но он быстро взял себя в руки, мягко рассмеявшись, однако ледяные глаза вовсе не соответствовали его улыбке.

Затем он внезапно прекратил нашу экскурсию, сопроводил меня обратно в мою комнату и запер, даже наложил защитные чары на двери балкона. Он сказал мне, что Истинная Магия нейтрализована, и я никогда в жизни не сумею к ней обратиться, а потому со временем непременно передам её ему. Затем он сказал, что даст мне три ночи сна, чтобы я образумилась и добровольно отдала ему и Истинную Магию, и себя.

«Или что?» — спросила я.

«Не одним способом, так другим», — ответил он с натянутой, холодной улыбкой.

Затем он исчез.

И я гадаю, растянувшись на кровати, зевая, ненавидя мысль о том, чтобы спать в его полночном королевстве, но я так устала, так устала… неужели именно в этот момент всё идёт так опасно не по плану?

Моё видение/кошмар наяву грузно опускается на мой разум.

Если я откажусь подчиниться Круусу в реальной жизни, действительно ли он обладает властью погрузить меня в смятенное, насильственное подчинение вечного полночного сна?

Я изо всех сил борюсь со сном.

Но я не одерживаю победу.

---

61

Часть IV

Когда я была маленькой, папа много читал, и иногда он зачитывал вслух отрывки, которые имели для него большое значение. Одна из его любимых цитат (клянусь, он зачитывал её мне сто раз) была из собрания сочинений Халиля Джебрана.

Ваши дети — это не ваши дети.

Они сыновья и дочери Жизни, заботящейся о самой себе.

Они появляются через вас, но не из вас,

И, хотя они принадлежат вам, вы не хозяева им.

Вы можете подарить им вашу любовь, но не ваши думы,

Вы можете дать дом их телам, но не их душам,

Ведь их души живут в доме Завтра,

Который вам не посетить, даже в ваших мечтах.

Это всегда казалось мне ужасно грустным, и я спешила заверить его: «Но папочка, мы с Алиной появились из тебя (это было до того, как я обнаружила, что биологически это не так), и мы вечно будем твоими, и мы не хотим быть в каком-то другом месте, и ты всегда будешь в каждом нашем завтрашнем дне».

Как и многие другие осторожные семена, которые он посеял, теперь я понимаю. Я и Алина, новый Двор Невидимых, отпрыски Охотников, они обитают в доме Завтра, и любой родитель, любой правитель должен понимать свою позицию как пастуха перехода, не более, не менее, в тот период, когда ученик становится мастером.

Надо знать, когда действовать, а когда отступить.

Из дневников МакКайлы Лейн-О'Коннор,

Верховной Королевы Фейри

СОН ТЕНЕЙ

У тебя было всё, но ты беспечно позволила всему пропасть[62]

Я стою на могиле своего отца, под серым небом и легонько моросящим дождём, и огромные чёрные крылья достают до земли.

В мокром состоянии эти величественные оперённые придатки пахнут шёлком, тонкой кожей и свечами с ароматом персика со сливками, что мне кажется невыразимо странным.

Я похоронила Джека Лейна на кладбище в аббатстве, оставив рядом свободное место для мамы. Я бы с надеждой сказала «для одного дня в далёком будущем», но я не уверена, что для мамы это лучший вариант. Папина смерть погрузила её в ту же чёрную депрессию, от которой она страдала, когда умерла Алина, и она даже не может смотреть на меня. Она не пришла на похоронную службу. Мама отказалась покидать городской дом, который она делила с папой. Она сказала мне, что уже попрощалась с ним, но я знаю правду. Ей невыносимо смотреть на меня.

Если бы папочка был здесь, он сказал бы мне что-то вроде: «Твоя мать любит тебя всем сердцем, Мак, и она знает, что моя смерть — это не твоя вина, и однажды вы вновь будете близки; дай ей время. Оно залечивает все раны, детка».

На что я бы сказала: «Нет, не залечивает. Время — в лучшем случае великий уравнитель, смахивающий нас всех в гробы, за исключением меня, только не меня, никогда не меня. На этом кладбище не будет могилы с моим именем, потому что я не могу умереть. Но все мои близкие умрут, и лучшее, на что мы можем надеяться — это найти способы отвлечь себя от боли. Время — это ни скальпель, ни повязка на рану. Шрамы — это всего лишь другое лицо раны».

На что он бы сказал: «Мак, стены всё равно однажды пали бы, вне зависимости от того, приехали бы вы с сестрой в Ирландию или нет. Всё это произошло бы, хоть с вами, хоть без вас. Кто сказал, что если бы вы с сестрой не отправились в Дублин, мы бы вчетвером не умерли от Теней через несколько лет? Кто сказал, что мы не очутились бы в числе миллиардов погибших? Ты не можешь подвергать сомнению каждое действие. Ты можешь лишь встречать каждый день с любящим, верным сердцем — и детка, ты именно так и делаешь».

Забавно, как ясно я до сих пор слышу его голос.

На что я бы горько ответила: «Нет, это не так. В решающий момент моё сердце сделалось тёмным. Вот как я очутилась здесь».

И он бы сказал что-нибудь, что угодно, что сделало бы моё горе более терпимым, например, «Но если выждать ещё секунду, тёмный момент миновал бы. Это была полная катастрофа, детка. У всех у нас есть тёмные моменты. Мы проживаем их». И он бы напомнил мне, что иметь возможность любить в принципе, пусть даже на протяжении кратчайших часов — это величайший дар жизни, и задним умом все крепки (но не в тот ужасный человеческий год, который пережили многие из нас). Он сказал бы мне, что Бэрронс и Девятка это знают, и мне тоже надо об этом помнить. Учиться на их примере. Учиться жить с горем.

И я со временем научилась бы.

Но мне не дали этого времени.

И папочки здесь нет. В этом и проблема.

Это также благословение. Я не хочу, чтобы он видел меня такой.

Я не сомневаюсь, что Джек Лейн в раю. Но я не хочу, чтобы он смотрел на Землю. Я не хочу, чтобы он видел, что я сделала. Кем я стала.

Его медленная, мучительная смерть разрушила и меня тоже, но я не погружаюсь в депрессию, когда теряю людей, которых люблю всем сердцем.

Я погружаюсь в злость.

Ярость.

Месть.

Это случилось, когда погибла Алина, это случилось, когда я думала, что Бэрронс мёртв, и это случилось опять, когда мой отец наконец-то, с достоинством и приличием запросил двойное милосердие ативана и морфия, лёжа с синими ногами и потемневшими пальцами, силясь дышать вопреки сердцу, которое уже не могло нормально гонять кровь.

В свою защиту скажу, что я пыталась. Он умер всего три дня назад. Я пыталась убедить себя, что его смерть — не моя вина, и даже если так, то я ничего не добьюсь, обрушив убийственную ярость на мир, но горе странно влияет на твой мозг. Типа, он просто отключается, оставляя один большой тупой синяк раскалённой боли и смятения, который не способен принять даже простейшее решение.

Ты бредёшь изо дня в день в сером тумане, а в те исключительные дни, когда ты действительно умудряешься принять душ и покормить себя перед тем, как отправиться прямиком в кровать, ты считаешь это крупным достижением.

Я уничтожила Видимых.

Всех их, даже спирсидхов.

Я не намеревалась это делать. Я вообще не находилась в Фейри, когда это случилось. Я была в книжном магазине, свернулась клубочком в моей кровати, и грибовидное облако боли и ярости становилось слишком крупным, чтобы умещаться в моём теле.

Пока я бушевала и плакала, огромное, тёмное пятно силы короля Невидимых просочилось в мою комнату, повиснув над кроватью и изучая меня.

Я перекатилась на спину с лицом, мокрым от слёз, обнажила зубы и прорычала: «Я хочу твою силу, я хочу всю твою силу, каждую её частицу, потому что я не желаю, чтобы хоть одна её унция оказалась у какого-то фейри, и Круус всё ещё где-то там, играет с нашими жизнями, планирует какое-то другое ужасное разрушение, которое убьёт кого-то ещё из моих близких, и Богом клянусь, он не получит твою силу, а если она будет у меня, я смогу уничтожить его навсегда, уничтожить всех фейри, и наш мир будет таким, каким должен быть — лишь человеческая жизнь на этой планете. Я убью и старых богов тоже. Это наш мир. Дай мне твою силу!»

В ту крупицу времени и боли, вместившую в себя все мои глубочайшие недостатки (момент, который прошёл бы со временем, нужно помнить, такие моменты проходят), я переступила черту к «Упс, чёрт, слишком поздно».

Одно мгновение. Вот что обрекло меня. Мгновение, в которое я всем сердцем жаждала силы, в сочетании с мимолётным желанием сокрушить всех моих врагов.

Я не идеальна. Никто из нас не идеален. Как я и сказала, к счастью, не все мы могущественны, и такие моменты проходят. За эту мысль нужно держаться.

Но моя жизнь устроена немного иначе.

Надо быть осторожнее с каждым желанием, с тем, куда и как ты направляешь свою силу воли. Я обладаю великой мощью; потому и моя ответственность велика.

Моё желание, все мои желания были исполнены в ту единственную секунду.

Тьма короля хлынула в меня и, набив мою крохотную сущность большим содержимым, чем я могла вместить, сила взрывом вырвалась обратно и, потому что в моём мозгу были мысли, а в сердце — желания, я уничтожила всех Невидимых и старых богов.

Я очистила планету от всего, кроме человеческой жизни. Сделала так, чтобы мир был в безопасности от фейри.

Я помню выражение на лице Бэрронса, когда я в ужасе спустилась по лестнице, пошатываясь, и огромные чёрные крылья волочились по ступеням, и должно быть, он почувствовал, что случилось, потому что бежал вверх, чтобы найти меня.

Мы встретились на лестничной площадке.

Я немедленно просеялась, оставив его реветь в пустое пространство, и пришла сюда, на кладбище, где я не смею оставаться надолго, потому что он найдёт меня. Он пойдёт во все места, в которые я пойду, потому что он знает. Он без устали будет преследовать меня, пока не найдёт. Он попытается «успокоить» меня словами. Но от этого нельзя вернуться или пойти вспять. Я никогда не прощу себя за содеянное, а когда ты не можешь простить себя, ты не в силах ни любить, ни быть любимой. Ты продолжаешь раз за разом совершать одни и те же ошибки. Совсем как король.

— Прощай, папочка, — шепчу я, стирая слёзы со щёк. — Я люблю тебя. До луны и обратно.

Затем я запрокидываю голову и смотрю в небо, созерцая мой новый дом.

Там, среди звёзд. Избегая Дэни, потому что ей я тоже не могу посмотреть в глаза.

Я гадаю, не поэтому ли король делал так: создавал, постоянно создавал. Акт искупления вины не только перед его возлюбленной, но и вины за само его существование.

Потому что однажды (совсем как я) он разрушил прекрасных существ, доверенных ему на попечение.

---

62

Строчка из песни Linkin Park — Powerless.

Глава 48

И она побежала к нему, и они полетели[63]

Кристиан

Мы разделились в тюрьме Невидимых, Бэрронс, Риодан и я.

Я припоминаю клятву крови, которую мы принесли под Честером, когда они показали мне, кто они такие, и что они сделали с моим дядей Дэйгисом. Теперь я храню ещё один секрет.

Глубоко под гаражом за «Книгами и Сувенирами Бэрронса» у Бэрронса имеется тщательно охраняемая комната Зеркал, которая содержит больше сотни зеркал всех форм, цветов и размеров, и одно из их привело нас прямиком в тюрьму Невидимых. Я не смог различить, куда вели остальные; он протащил меня мимо них со скоростью, совсем немного уступающей скорости света. Но я видел одно с постоянно меняющимися сценами, и некоторые я узнал по историческим книгам.

Он затолкал меня в зеркало, и мы вышли из возвышающейся стены чёрно-синего льда.

Я знаю это место. Я презираю это место. Как Круус посмел привести Лирику сюда? Эта тюрьма — полная её противоположность.

Но я знаю, что он сделал это. Круус никогда не озвучивает пустых угроз. Угрозы от него — это то, что он уже решил и просто выжидает подходящий момент (обычно это означает тот момент, который нанесёт самый сильный урон остальным и наиболее развеселит его самого).

Я понимаю, что она боялась его. Я также знаю, что если он привёл её сюда, то это из-за того, что он сделал с ней. Что за монстр мог продержать Лирику в бутылке на протяжении трёх четвертей миллиона лет? И если он ещё не покончил с ней до того, как она сказала мне, что я Смерть, и превратила меня в оружие, способное убить его, то он определённо покончил с ней сейчас.

Давным-давно я бы оледенел в тот самый момент, когда мы прибыли в ад Невидимых, и хотя с Бэрронсом и Риоданом это происходит, они ломают и сбрасывают лёд, принимаясь бежать на месте.

Движение — это ключ к тому, чтобы выжить в худших мирах фейри: продолжай двигаться, всегда двигайся. И если ты думаешь, что в следующем месте будет лучше, подумай ещё раз. Зал Всех Зеркал — яркий тому пример.

Затем Бэрронс и Риодан склоняют головы, разворачиваются и бок о бок стремительно бегут прочь.

— Эй, погодите, — кричу я им вслед.

— Что? — рычит Бэрронс, поворачиваясь, и по-прежнему бежит на месте.

— Разве мы не будем держаться вместе?

— У нас разные цели, которых необходимо достигнуть в разных местах. Время не ждёт, горец, — бросает Риодан через плечо.

Я моргаю. Они только что объяснили мне что-либо вместо того, чтобы уйти с одинаковыми хмурыми гримасами. Я знаю, что это значит.

Бэрронс бросает на меня сухой взгляд.

— Это означает, что мы верим, что ты можешь сам о себе позаботиться.

— Неа, неправда, — говорю я с лёгкой улыбкой, подражая примеру Лирики. — Это не было выражение веры, это было объяснение, чёрт возьми, и это значит, что я вам нравлюсь.

И-и-и-ха! Теперь Девятка — мой клан. И я останусь с ними.

С весёлым смешком я разворачиваюсь и шагаю туда, где когда-то был хребет, и где (кажется, целую вечность назад) Круус похоронил королеву Видимых.

* * *

Лирики тут нет.

Я приседаю на корточки у склепа бывшей королевы, хмурясь и пытаясь решить, как, чёрт возьми, я должен найти Лирику в бескрайней тюрьме Невидимых, которая простирается невероятно широко и далеко и когда-то вмещала миллион Невидимых или даже больше. Она всегда без проблем находила меня. Она сказала, что каким-то образом запечатлелась на мне.

Я покачиваюсь на пятках, зная, что здесь невозможно просеиваться, так что я не могу воспользоваться примером Мак и просеяться непосредственно к кому-либо, чего мне никогда не удавалось сделать без предмета… ох, погодите!

Я запускаю руку в карман джинсов и достаю записку Лирики, на которой она аккуратно вывела моё имя и добавила очаровательное сердечко на i.

Закрыв глаза, я сосредотачиваюсь на мириадах аспектов Лирики. Разъяряющая, забавная, чертовски многоликая, безумно перевозбуждённая (спасибо за это большое — я в тысячный раз гадаю, как она выглядит), ходячее хранилище бесчисленных секретов фейри, умная и очень начитанная, но невинная и доверчивая, и кажущаяся такой юной несмотря на её внушительный возраст.

Я издаю фыркающий смешок. Раздражительная. Такая вспыльчивая, проклятье, но всё это лишь распаляет мою кровь и привлекает. Я обожаю, когда она морщит носик и вот-вот рявкнет на меня. Без фильтров. То, что она думает, срывается с её языка и пылает…

Нашёл.

Я открываю глаза. Чтоб мне провалиться на этом месте. Думаю, она зовёт меня. Осоловелая, борющаяся со сном, но всё равно соскальзывающая обратно.

Направление здесь не играет роли. Нет севера, юга, запада или востока. Я знаю лишь то, что она «в той стороне» и поворачиваюсь к ней.

Я также знаю, что найду её на вершине высокого хребта, в сотнях миль от места, где я стою — на кладбище, скрытом иллюзией.

Засунув её записку обратно в карман, я крепко прижимаю косу к боку, расправляю крылья и стремительно взмываю в воздух.

* * *

На то, чтобы выяснить, какая часть ландшафта является иллюзией Крууса, уходит примерно час. Я рассекаю своей косой один ледяной утёс за другим, пока не нахожу то самое место, и когда это случается, руны на моей косе извергают сноп искр, заставляя меня задумчиво посмотреть на косу и заподозрить, что это оружие умеет не только убивать фейри.

Время тянется, потому что я чувствую, как она периодически ускользает. Не умирает, вовсе нет, её свет слишком силён, чтобы так быстро угаснуть даже в этом месте, но Круус, должно быть, опоил её чем-то, потому что она то и дело слабеет, затем я чувствую ожесточённую борьбу, после чего она опять слабеет.

Затем я пробираюсь сквозь иллюзию и разеваю рот, потрясённый и разъярённый, и думаю: «Сколько, бл*дь, фейри убил Круус?» Я думал, он пытался убить только Эобил и теперь вот Лирику, но видимо, он сотни раз преуспел в своих попытках.

Я парю над кладбищем, настраиваясь на сущность Лирики, и внезапно её гробница оказывается подо мной, и я легонько приземляюсь на приподнятую платформу льда и смахиваю снег, чтобы заглянуть сквозь сине-чёрную морозную крышку её гроба.

Теперь она крепко спит и… грёбаный ад.

Она уже не выглядит как Мак или Дэни.

Это, ах, да, это Лирика. Что естественно, в принципе.

Христос, она прекрасна.

Но двойственность всегда была моим наркотиком.

Чтобы сломать чары Крууса, приходится пустить в ход кровь Смерти, и как только я это делаю, чары взрываются и исчезают, и я инстинктивно знаю, что они устремились прямиком к Круусу, чтобы предупредить его, что его чары сняты.

Я улыбаюсь холодно, как Смерть.

Потому что. Я. И. Есть. Смерть.

Пусть Круус приходит.

Пусть этот ублюдок приходит, проклятье!

Я подхватываю Лирику со льда, нежно баюкая её на руках, и снова взлетаю, направляясь обратно к Зеркалу, чтобы вернуть её в тот мир, к которому она принадлежит.

Наш мир.

---

63

Строчка из песни Blue Oyster Cult — Don't Fear The Reaper.

Глава 49

Подражатель пытается перенять мои манеры

Лучше следи за собой, когда не можешь следить за мной[64]

Мак

Я просыпаюсь от одурманенного сна, медленно, мучительно всплывая на поверхность из тёмного, бездонного озера кошмаров.

В каждом из них я была любовницей Крууса. В каждом из них я ненавидела то, кем была. Я безмолвно негодовала внутри, кипела отрицанием и яростью, пока мой рот произносил слова, которые я бы никогда не подумала, никогда не сказала бы ему. Даже через миллион лет.

Такое ощущение, будто кто-то контролировал мои сны, пытался исподтишка перепрограммировать меня, убедить, что я никогда не любила Бэрронса, что для меня всегда был Круус и только Круус.

Я барахтаюсь в запутавшемся одеяле, которое я чуть ли не обмотала вокруг головы — наверное, пока ожесточённо билась против ужасных событий, происходивших в моих снах.

— Ах, вот и ты, — мурлычет Круус. — Я начинал думать, что мне придётся присоединиться к тебе в этой куче и помочь выпутаться, — его глаза прищуриваются, сосредоточившись на моём лице, затем опускаются ниже, темнея и сужаясь от похоти.

Я знаю, как я просыпаюсь. Мои губы опухают, пока я сплю. Мама всегда называла это «коллагеновым поцелуем молодости». Мои волосы спутались и торчат, но мужчинам обычно нравится такой взъерошенный после постели вид и… ох, грёбаный ад, вот на что он уставился.

Во сне мне бывает жарко, и я раздеваюсь, не просыпаясь. Мои груди выставлены на всеобщее обозрение.

Я немедленно призываю гламур одежды.

Это не работает.

Ну естественно.

Круус нейтрализовал мои силы.

С рычанием подтянув одеяло и прикрыв грудь, я лихорадочно шарю ладонью вокруг, ища свою футболку.

Круус приподнимает её, улыбаясь, но улыбка не достигает его глаз. Затем он бросает её через плечо на пол. Его взгляд жёсткий, наполненный похотью и голодом, и я гадаю, а отражалась ли улыбка когда-либо в его глазах. Он всегда скрывал их гламуром? Или они постепенно изменились за те столетия, что он провёл здесь, работая над приумножением своего королевства и силы?

— Сдавайся, МакКайла. Ты не можешь победить. Только не против меня. Однажды ты уже оказалась подо мной и испытала лишь наслаждение. Как тебе твои сны прошлой ночью? Сегодня ты получишь повторение. И в каждую последующую ночь. До тех пор, пока не подчинишься. Маздан говорит мне, что перепрограммирование реальности травмирует спящего. Возможно, этой ночью я присоединюсь к нему в твоих снах. Понаблюдаю, как ты борешься. Ты неизбежно потерпишь неудачу. Ранее он уже перепрограммировал других. Сдавайся, МакКайла. Прими поражение и довольствуйся тем, что есть. Не будь плебейкой. Это ниже твоего достоинства. Ниже существ вроде нас.

Я в ужасе смотрю на него, прижимая одеяло к груди.

— Ты создал принца, который может ходить по Стране Снов, так? Он химичил с моими снами!

Какая страшная сила! Неужели Круус настолько дурак? Как и король до него, создавший амулеты, способные соткать иллюзию, сквозь которую не мог проникнуть даже он сам, неужели Круус создал оружие, которое однажды может стать его погибелью? Неужели они никогда не учатся на чужих ошибках? Как легко такой принц может проскользнуть в сны Крууса и со временем убедить его, что он, принц Снов, является королём, а не Круус. Каким опасным может быть такой принц! Игра с огнём, воистину.

Не осознавая собственного идиотизма, Круус склоняет голову набок, и его звёздные глаза мерцают.

— Да. И он подчиняется моим приказам. Маздан, — бормочет он.

Следующие события столь странные и неожиданные, что они как будто разворачиваются в замедленной съёмке.

Дверь в комнату открывается.

Входит Иерихон Бэрронс.

Круус поворачивается и улыбается ему.

Я моргаю. Круус улыбается Бэрронсу. Словно он рад его видеть. Он не просеивается в то же мгновение, чтобы создать между ними безопасное расстояние. Он просто улыбается и расслабленно сидит в каких-то трёх метрах от него.

— Ты призвал меня, мой господин, — бормочет Бэрронс.

— Да, Маздан.

Мои глаза раскрываются ещё шире, сердце ухает в пятки как камень, и я рычу:

— Ты. Не. Создал. Принца снов, который выглядит в точности как Иерихон Бэрронс.

И одевается как он, в элегантный итальянский костюм, накрахмаленную белую рубашку и кроваво-красный галстук.

Круус улыбается.

— Ах, моя очаровательная МакКайла, именно это я и сделал. И однажды ты посмотришь на его лицо и посчитаешь его своим величайшим врагом. А когда такой день наступит, ты больше никогда его не увидишь. Маздан ходил в твоём мире, маскируясь под Бэрронса. Он одурачил даже Риодана. Он одурачил даже тебя. Дважды он посещал тебя на диване в Честере. Дважды он прикасался к тебе, говорил с тобой. А ты. Даже. Не. Догадывалась.

Если мои глаза раскроются ещё шире, то точно выскочат из черепа.

— Это был Маздан? Это он сказал мне прогуляться, из-за чего я оказалась в твоей паутине? — восклицаю я, остолбенев. Я отказываюсь в это верить. Я не могу. Это был Бэрронс. Я знаю Бэрронса. Никто не может имитировать Иерихона Бэрронса достаточно хорошо, чтобы одурачить меня.

Круус склоняет голову набок.

— Также именно Маздан прочёл твои заметки, пока ты задремала, и доложил мне о содержимом. Маздан направлял те сны в тот день, помог тебе вспомнить каждый раз, когда мы были вместе, и поощрял тебя оттаять в отношении меня.

Я помню те сны. Я думала, что в них за мной наблюдал Бэрронс. Но это был принц, выглядевший как Бэрронс и заставивший меня вновь пережить свои встречи с Круусом. Это Маздан, а не Бэрронс особенно задержался на поцелуе, который мы разделили, чтобы скрепить Соглашение.

Это Маздан прикоснулся к моим плечам, напомнил мне, что моё сердце — это моя величайшая сила. И это Маздан во второй раз подошёл к моему дивану вчера, сказав мне, что он вернулся лишь за инструментами для татуировок, чтобы связать найденного Охотника, а мне надо прогуляться, выйти на улицу.

Я пребываю в таком ужасе, что лишаюсь дара речи.

Круус создал принца Невидимых, который выглядит в точности как Бэрронс, обладает способностью заставить меня видеть любые сны, какие он пожелает с целью перепрограммировать всё, во что я верю относительно себя и мира. И это может сработать.

— Даже если это займёт сто лет, — мягко говорит Круус с триумфальным блеском в глазах. — Но предупреждаю тебя, не тяни слишком долго. Мне уже не терпится, чтобы ты добровольно присоединилась и встала бок о бок со мной.

Задрожав, я перевожу взгляд то на принца, который так убедительно носит лицо и тело Бэрронса, то на Крууса и обратно. Я могла бы заняться сексом с Мазданом и ни о чём не догадаться. Он безупречная копия.

— Даван-аллайх значительно помогли, — говорит мне Круус.

И вот снова, хвастовство о том, как он умён, но я готова слушать, потому что моё будущее уныло: я буду с готовностью потакать ему, пока он хочет говорить. Это значит, что он ещё больше времени потратит впустую, не мороча мне голову (буквально) во снах.

— Они ломают чары, но ты об этом так и не догадалась.

Так вот почему каждый чёртов фейри мог просеяться в Честер и замок Кристиана.

— Как только Бэрронс, Риодан или Кристиан накладывали новые чары, даван-аллайх их нейтрализовывали. Большинство из них просто сломать. Чары легко ломаются, когда их разрушитель обладает достаточно мощным ингредиентом, и я заложил таковой в основании их касты.

— Они разумны? Или они подобны Теням? — спрашиваю я, отчаянно желая, чтобы он продолжал говорить, и я как можно больше знала о кастах, от которых я однажды сбегу. Мой взгляд снова и снова возвращается к Бэрронсу. Я ничего не могу поделать. Он Иерихон, но в то же время не он. Он чужой незнакомец. Он бесстрастно отвечает на мой взгляд, ничего не говоря — слуга, ожидающий следующей команды Крууса, какой бы она ни была.

Это существо сотрёт любовь всей моей жизни из моего разума и сердца. Сделает лицо Бэрронса лицом моего врага. Я беспомощна, обнажена, и при мне нет телефона. Я заточена в комнате с Круусом и принцем Невидимых, и отсюда, похоже, не сбежать.

— Чрезвычайно разумны и весьма очаровательны, тебе так не кажется? Видела бы ты, какие формы они могут принимать. Они изумительные и изобретательные творцы.

— Если я буду сотрудничать, ты спасёшь моего отца? — это единственное, что приходит мне в голову в данный момент. Внешность Бэрронса-принца и тот факт, что он одурачил даже меня, совершенно выбили меня из колеи. Я действительно говорила с Мазданом и посчитала принца Бэрронсом. Он прикасался ко мне, и я не знала, что это самозванец. Сложность и хитрость планов Крууса поражают меня.

Он с упрёком цокает языком.

— Забудь о таких вещах, как твоя старая семья. У тебя есть новая, и вскоре Земля перестанет существовать, МакКайла. Мне она ни к чему. Я больше не нуждаюсь в силе, которая таится в её ядре. У меня есть другие источники и другие планы. Я начал презирать этот мир. Пришло время ему разрушиться. Отпусти его. Это не имеет значения.

Моё лицо, должно быть, выражает отвращение и неприятие, потому что он со вздохом добавляет:

— Если это сделает тебя счастливой, я дарую Джеку Лейну более быструю и безболезненную смерть, — Маздану он говорит: — Где Бэрронс сейчас?

— Добывает Охотника. Он и Риодан намереваются использовать его для поисков Дэни.

— Я не думал, что Охотники до сих пор водятся здесь, — говорит Круус.

— Недавно вернулись, привлечённые разворачивающимися колоссальными событиями. Они сотрудничают с Бэрронсом даже без силы связующих заклинаний, — отвечает Маздан, бросив взгляд в мою сторону. — Похоже, он им нравится.

Погодите, что? Путаница мыслей тут же взрывается в моей голове.

Я медленно распутываю их и выстраиваю по порядку: Круус сказал, что именно Маздан в последний раз посещал меня на диване в Честере, что это он послал меня на улицы и в итоге в паутину Крууса. Значит, именно Маздан сказал, что ему нужны инструменты для татуировок, чтобы связать Охотника. Но теперь Маздан говорит, что эти самые инструменты не понадобились, и он это знает. И если бы я не беспокоилась так о папе, сидя на диване, когда он сказал это, я бы сама догадалась, ведь мы с Бэрронсом вместе выяснили, что татуировки лишь раздражали огромных, похожих на драконов зверей, и не оказывали на них никакого влияния. Они называли их безделушками. Так почему Маздан сейчас говорит, что в них нет необходимости?

— О вкусах не спорят, — сухо говорит Круус. — Охотники вскоре вновь уйдут, — он выбрасывает их из головы и поворачивается обратно ко мне. — Я устал ждать. Я трахну тебя, МакКайла, пока Маздан будет смотреть. И ты позволишь мне, и ты отреагируешь благосклонно, потому что в противном случае я отпущу своего принца, которого невозможно отличить от оригинального Бэрронса, в мир, где он убьёт твоего отца, твою мать и всех, кого ты любишь. Ты поняла?

Я смотрю на него. Это сработало бы. Моя семья и друзья доверяют Бэрронсу. Они подпустят его близко к себе. И учитывая, что Маздан может одурачить даже меня и двигается в точности как Бэрронс, он может за кратчайшее время выкосить всех, кто мне дорог.

— Кивка будет достаточно для передачи согласия, МакКайла, — холодно подталкивает Круус.

Проглотив желчь и так крепко сжав одеяло в кулаках, что я удивляюсь, как мои пальцы не переломались, я говорю себе лучшим голосом Джона Уэйна: «Мужайся, ковбой, выживи, чтобы бороться ещё один день». Он уже изнасиловал меня один раз. Я выживу. Я буду бороться другими способами, пока он не смотрит. Я выясню, что он сделал с моими силами, и найду способ убить его. У меня свирепое, храброе сердце, титановая сила воли, и я. Никогда. Не. Сдамся. Пока не одержу победу.

Это моя мантра, слова, которые я буду повторять раз за разом, пока он прикасается ко мне, пока я отсоединяюсь от своего тела и отступаю в свой разум, и я вынесу всё, что он сделает со мной, и сыграю любую роль, которую потребуется сыграть, чтобы навсегда изъять Крууса из нашего мира и спасти планету.

Он собирается разрушить Землю. Я никогда такого не допущу. Так или иначе. Любой ценой, чёрт возьми.

Я дёргано и натянуто киваю.

Круус улыбается.

— Я знал, что ты образумишься. Ты умеешь выживать, как и я. Это одна из многих причин, по которым мы идеально подходим друг другу. Маздан, — он похлопывает по кровати рядом с собой. — Идём. Присоединяйся к нам.

— С радостью, мой господин, — урчит Маздан, пересекая комнату с той же плавной, хищной грацией, что и Бэрронс.

Я одеревенело думаю — неудивительно, что он меня одурачил. Он безупречная копия вплоть до мельчайших деталей.

Затем Маздан устраивается на кровати возле нас, чтобы наблюдать, как Круус насилует меня (наблюдать, как я страдаю от омерзительного ужаса, глазами Бэрронса, смотрящими с лица Бэрронса) и когда он располагается рядом, он смотрит на меня в упор, и я едва не ахаю, но спешно подавляю этот порыв, потому что во взгляде Маздана только что сверкнули кровавые искорки, и в сочетании с комментарием про Охотника это порождает взрыв подозрений в моём сознании, которые слишком божественны, чтобы быть правдой, но если так, я не осмеливаюсь это телеграфировать.

Как только Круус тянется ко мне, выдёргивая одеяло из моих кулаков, Маздан наносит удар с проворством Бэрронса.

И я думаю — вот почему Круус никогда не подпускал его близко. Он знал, как быстро может двигаться Бэрронс. Он рискнул лишь однажды. В тот день они вцепились друг другу в горла под дождём, и это я отозвала Бэрронса. Круус рассчитывал на это; он знал, что я не позволю Бэрронсу убить его, потому что мне всё ещё была нужна его половина Песни.

Хитрый, хитрый ублюдок — он планировал это именно тогда.

Затем Маздан держит Крууса, сжимая в пригоршнях его крылья и он…. о Боже, вот как Девятка убивает фейри?

Бэрронс никогда не позволял мне увидеть, всегда скрывал себя из моего поля зрения, когда убивал одного из них. Конечно, у меня имелись догадки, но это не то же самое, что видеть это своими глазами.

Маздан сминает своим ртом рот Крууса, сплавляет их губы воедино. Круус бешено бьётся под ним, колотит кулаками, а Маздан глубоко вдыхает, и его грудь расширяется до невероятных размеров. Я видела нечто схожее в день, когда я выпустила Песнь Созидания, когда Синсар Дабх вселилась в тело принцессы Невидимых, чтобы сразиться с нами, сбежав из ловушки в Белом Особняке, и чтобы выиграть мне время, Бэрронс высосал Синсар Дабх из её тела, сомкнув рты с ней в свирепом поцелуе. Маздан убивает Крууса таким же образом, высасывая жизнь как экстрасенсорный вампир. И по какой-то причине он делает это медленнее обычного, позволяя мне смотреть.

Внезапно дверь спальни вновь распахивается, и я бросаю взгляд к входу.

Только что вошёл Бэрронс.

Я разеваю рот.

Или это Маздан?

Я прищуриваюсь. Какого хера тут происходит?

Круус бешено бьётся в хватке Маздана, захваченный глубоким поцелуем, который отнимает его жизнь. Его руки и ноги лихорадочно колотят по кровати, тело дёргается в могучих попытках сопротивления.

Затем он замирает.

Когда Маздан грубо отталкивает его и вытирает рот тыльной стороной ладони, морщась от отвращения, Круус падает на пол, побледнев, его глаза широко раскрыты и лишены цвета. Он утратил половину своего веса, скукожился, превратившись в рассыпающуюся шелуху фейри, его кожа сморщивается у меня на глазах, стремительно старея.

Умирая.

Затем я осознаю, что Бэрронс/Маздан/кто-он-там-чёрт-возьми может контролировать, как именно он убивает. В прошлом, когда Бэрронс убивал фейри, я видела тела впоследствии, хотя он никогда не позволял мне наблюдать за процессом. Они оставались невредимыми, такими же как при жизни, просто мёртвыми. Обычно Бэрронс убивает быстро и милосердно, не нанося урона.

В этот раз он нанёс урон.

Забыв про свою наготу, забыв всё, кроме этого момента, я выбираюсь из-под одеял и подползаю к краю кровати, глядя вниз и не собираясь упускать удовлетворение от наблюдения за смертью Крууса.

— Я отнял твою жизнь медленно, рассчитывая твою смерть, Круус, — холодно говорит Маздан. — Чтобы ты сумел увидеть одну последнюю деталь, — Бэрронс-на-кровати бросает взгляд на Бэрронса-у-двери, и они улыбаются друг другу.

Затем Бэрронс-у-двери встаёт возле Бэрронса-на-кровати и смотрит на Крууса, который в шоке и неверии переводит взгляд между ними.

— Мой принц, — шепчет он. — Как ты мог?

— Никогда не твой принц. Свободный. В тот момент, когда ты создал меня, я уже не был твоим. Проклятый идиот, ты использовал частицу сущности Иерихона Бэрронса, чтобы создать меня. На что ты рассчитывал?

И тут Бэрронс-на-кровати холодно добавляет (и теперь я знаю, что он настоящий Бэрронс и был им всё это время):

— Ты правда думал, что в какой-то реальности, в какой-то вселенной сможешь создать версию меня, которая не будет — первоочерёдно, первостепенно и навеки — верна МакКайле Лейн?

---

64

Строчка из песни Billie Eilish — Copycat.

Глава 50

Потерянные мальчики и золотые девочки[65]

Кристиан

Лирика разговаривает во сне.

Я сижу возле неё на кровати, глядя на неё, и не могу оторвать глаз.

Она изумительна.

Бесспорно дочь принца Двора Теней и принцессы Двора Света, а именно, если я не ошибаюсь в своей догадке, Лета.

Дочь Войны и Лета разделена посередине чёткой и прямой вертикальной линией. И учитывая её возраст, она была рождена в то время, когда Двор Света ещё не узнал о существовании Двора Теней, и потому самой двойственностью своей внешности она выдавала природу и существование Крууса. Чисто из-за её наружности ублюдок запер её, чтобы использовать там, где её никто не увидит, и где она никогда его не предаст. А когда он закончил использовать её и построил свой новый мир, он похоронил её заживо и обрёк на верную смерть.

Половина её лица и тела — Видимая, а другая половина — Невидимая.

Она обладает грациозностью и находчивым весельем Лета в широко посаженных глазах, курносом носике, забавных губах, на которых мне не терпится увидеть улыбку, но в то же время непоколебимая сила солдат войны марширует по её лбу и придаёт форму широкому, сильному подбородку.

Левая сторона Лирики — это тёплая золотистая кожа с элегантным молочно-белым крылом, которое мерцает в тусклом освещении моей спальни. Правая её часть — смуглая и эбонитовая, совсем как я сам, а плечо переходит в чёрное бархатное крыло, которое тлеет лазурным пламенем. Волосы с левой стороны её лица светлые, а с правой стороны они похожи на шёлк цвета вороного крыла.

От неё у меня перехватывает дыхание.

Две половины — при взгляде на неё любой сразу бы догадался, что она принадлежит и к Двору Света, и к Двору Теней. Она уникальная и выдающаяся, и мне не терпится узнать, какого цвета её глаза.

Внезапно они открываются, и она смотрит на меня.

Левый глаз — тигрово-золотистый, как у меня, с медными пятнышками и лёгким мшисто-зелёным оттенком; её правый глаз — такого глубокого, насыщенного кобальтового цвета, что он кажется почти чёрным.

— Привет, — шепчет она.

— Привет, — глупо шепчу я в ответ.

Она на мгновение всматривается в мои глаза.

— О нет, — несчастно стонет она.

— Ты в безопасности, — заверяю я её. — Ты в Дрохечт, и Круус больше никогда не приблизится к тебе. Обещаю, — я не говорю «Потому что он будет мёртв». Она недавно пережила ещё одну травму вдобавок к сотням тысяч лет травмы, и я не собираюсь добавлять ни унции эмоционального багажа. Крус — её отец, и наши чувства к родителям сложны, даже когда они ведут себя как монстры.

— Дело не в этом, — говорит Лирика, медленно моргая отяжелевшими веками, и она выглядит абсолютно трахабельно, но главным образом так, словно ей сложно держать глаза открытыми.

— Отдыхай. У нас есть всё время в мире, Лирика.

Её глаза закрываются, и она грустно бормочет:

— Да, но ты хочешь дать мне секс прямо сейчас. Я это понимаю. И я не могу оставаться…

Я тихо смеюсь. Она снова отключилась.

— В сознании, — заканчиваю я за неё. И она права. Я очень хочу дать ей секс. И надеюсь, когда она проснётся вновь, она мне позволит. У меня имеются многолетние запасы буйной похоти. И всё же я не такой ожесточённо перевозбуждённый, как тогда, когда впервые осознал, что вновь могу заниматься сексом. Я пылаю желанием, жажду сделать первый раз Лирики всем тем, о чём она когда-либо мечтала. После нежных и медленных занятий любовью мы перейдём к жаркому и грязному траху, пока я буду преданно трудиться над воплощением в жизнь всех её фантазий.

Грёбаный ад, она очаровывает меня. Мне не терпится её узнать, наблюдать, как она будет свободно жить в нашем мире, любимая, принимаемая и получающая те доброту и уважение, которых она всегда заслуживала.

Подоткнув ей одеяло, я легонько провожу рукой по каждому её крылу. Её белое крыло — тёплое, мягкое и приятно шелковистое. Чёрное — холодное, сильное, перья чуточку острые и колючие. Она ходячая двойственность.

Ох, я влюбляюсь. По самые уши.

Но в данный момент кое-какой ублюдочный принц давно заждался встречи лицом к лицу со своим младшим братиком. Смертью.

Когда я поднимаюсь и направляюсь к двери, на мой телефон приходит сообщение, и я вытаскиваю его из джинсов.

«Круус мёртв».

Бл*дь, ну вот! Я сдуваюсь. У меня знатный стояк на убийство этого придурка. Сообщение пришло от Бэрронса. «Воскреси его, — быстро печатаю я, — чтобы я смог ещё раз убить его».

«Заманчиво. Но нет. Возвращаюсь в Честер с Мак».

«Дэни?»

«Риодан пошёл за ней».

«Как?»

«Увидишь. И я не твой бл*дский клан, горец».

«Ещё как мой».

«Нет».

Смеясь, я убираю телефон в карман. Я поворачиваюсь и бросаю взгляд на Лирику, которая опять тихонько бормочет во сне. Я жалею, что не я убил Крууса, но это неважно. Теперь она в безопасности.

Я её защитник, принёсший клятву.

Ей принадлежит моя жизнь, моё горячее сердце горца и ледяная неминуемость моей косы, и всё это встанет щитом между ней и любой опасностью, в любое время.

С Лирикой больше никогда не будут плохо обращаться.

Только не под моим надзором. А мой надзор так же вечен, как и моя клятва.

— Спи сладко, девушка, — бормочу я, направляясь к двери.

---

65

Строчка из песни Meat Loaf — Lost Boys and Golden Girls.

Глава 51

Может, я и не спаситель, и никогда не буду королём[66]

Дэни

Шазам выступает в защиту Й'Рилл, и всё проходит так же ужасно, как я и подозревала.

Когда Охотники вернулись после тет-а-тета, они ни капли не отступились от своей изначальной позиции. Шазам будет говорить от лица Й'Рилл, сообщил нам З'кор, Охотник с шафрановыми глазами, после чего они уберут силовое поле с его клетки, подвергнув моего храброго, плачущего, любящего Адского Кота смертоносной жестокости космоса.

Я знаю, что случается с незащищённым человеком в космосе, и, учитывая биологию Шазама, подозреваю, что он умрёт практически тем же образом, только это может занять больше времени.

Газ в твоих лёгких и пищеварительном тракте стремительно расширяется, что провоцирует разбухание. Если ты как идиот инстинктивно задержишь дыхание, то потеря вечного давления заставит газ в этом задержанном дыхании разорвать твои лёгкие. Если ты умён, то выдохнешь в тот же момент, когда окажешься в открытом космосе.

Температура здесь примерно равняется бодрящим -273° по Цельсию, но ты не замёрзнешь до смерти, потому что тепло твоего тела испаряется недостаточно быстро, чтобы убить тебя наперёд всего остального.

Примерно через десять секунд ты лишишься зрения. Плюс-минус в то же время твоя кожа и плоть разбухают по мере того, как вода в твоём теле превращается в пар из-за отсутствия атмосферного давления. Ты не взорвёшься (фильмы приукрашивают для драматичной картинки), а остановишься, увеличившись в размере примерно вдвое. Кожа довольно эластична. Если тебе повезло, и ты вовремя убрался в укрытие, то разбухание пройдёт. Ты не останешься надутым шариком.

Влага в твоём языке может начать кипеть. Ты можешь получить солнечный ожог от космической радиации и страдать от кессонной болезни[67]. Через несколько секунд ты милосердно потеряешь сознание из-за понизившегося уровня кислорода в крови. Ты посинеешь, кровообращение прекратится, а ещё через минуту ты погибнешь от асфиксии.

Твоё тело не разлагается в космосе, как только из него вышел весь кислород, и теоретически твой труп может дрейфовать несколько миллионов лет.

Адские Коты — это вид с невероятно долгой продолжительностью жизни. Шазам может умирать дольше среднестатистических 90-120 секунд.

А эти Охотники, наши судьи и присяжные, верят, что заставить меня смотреть, как он терпит такую ужасную смерть — это приемлемый поступок. Я их презираю. Они ошибаются, так сильно ошибаются.

— Я думала, вы должны быть такими в высшей степени эволюционировавшими, — горько вмешиваюсь я. Не сказать, чтобы я много чего перебиваю. Мой любимый Адский Кот плачет слишком сильно, чтобы как-то связно выступить в свою защиту, и я знаю — он беспокоится не столько о смерти, сколько обо мне.

Мы бы умерли друг за друга. Мы разделяем такую любовь. Если бы не Риодан, я бы добровольно ушла с ним. Рискнула бы и поставила на ту возможность, что Шазам, Танцор и я воссоединимся в Потоке, в том загадочном переменчивом месте, в которое мы уходим, когда умираем.

Но Риодан. Я разрываюсь на части. Я люблю их обоих.

На поверхности своего мозга я всё осознаю, но глубоко в центре амигдалы часть меня остаётся в медитативном состоянии, которого я достигла, пока дожидалась возвращения Охотников.

«Мы и есть в высшей степени эволюционировавшие», — говорит З'кор.

— И всё же вы убьёте одну из своего вида, потому что она нарушила несколько правил из-за любви?

«Мотив не имеет значения».

— Хрень собачья! — восклицаю я. — Мотив играет критично важную роль. Неважно, как бы сильно мы ни старались, все мы время от времени лажаем, и чёрт возьми, я гарантирую, что задолго до того, как все вы стали Охотниками, вы тоже лажали. Вы просто не помните такое давнее прошлое. Намерение — это то истинное, первопричинное желание, которое питает наши действия, и если мы напортачили, но наши намерения хорошие, мы учимся на своих ошибках, оттачиваем свои действия и в следующий раз делаем лучше. Если намерения плохие, то урок не выучен, плохой человек остаётся плохим. Намерения Й'Рилл не были плохими. Они были чистыми. Она защищала меня и совершала свои поступки исключительно из безусловной любви. А вы, грандиозные холодные ублюдки, видимо, даже не знакомы с такой концепцией, — я делаю секундную паузу, затем мой рот говорит безо всякой сознательной мысли, безо всякого контроля разума: — Ладно. Если Шазам умрёт, я тоже умру. Если вы — такой вид, который убьёт существо вроде Шазама/Й'Рилл за то, что он/она сделали, я не желаю иметь ничего общего с вами. Если вы уберёте силовое поле с его клетки, лучше бы вам убрать и моё тоже, бл*дь, потому что я не стану жить без него.

К тому времени, когда я заканчиваю, меня трясёт от эмоций. Я не хочу бросать Риодана, но это чистой воды хрень. И если они убьют нас…

Грёбаный ад, изумлённо ахаю я, это происходит.

Я это чувствую.

Я превращаюсь.

Во мне нарастает колоссальное огненное дыхание, и теперь я наконец-то понимаю, что имела в виду Й'Рилл, когда вечно твердила мне, что надо найти моё «дыхание огня» и «сердце чешуи». Я никак не могла уложить это в голове.

Теперь я понимаю.

Дыхание огня — это новая часть меня, к которой я не могла получить доступ, потому что продолжала искать её в моём мозге, а эта великая, логичная масса продолжала настаивать, что я пытаюсь сделать невозможное. Но огненное дыхание находится не в моём мозгу, оно в моём нутре, и оно расширяется, расходится, стремительно проникает в мою кровь, распаляя её до обжигающего состояния, пока кожистые чешуйки формируются вокруг моего сердца, словно защищая мою циркуляционную систему от взрыва, пока жар распространяется в мой мозг, в органы и дальше, трансформируя кости, мышцы и кожу.

Твою ж мать, мой позвоночник изменяется, и там образуется хвост. Это лучшее чувство в мире, словно сам космос хлынул в меня, и теперь я понимаю, почему Охотники настаивают, чтобы мать никогда не помогала ребёнку обращаться.

Это вообще не похоже на то, когда меня изменяла Й'Рилл. Более того, тогда я вообще почти ничего не чувствовала. В один момент я была Дэни, в следующий — Дэни в теле Охотника.

Но в этот раз мой мозг поднимается на новые высоты, и я наблюдаю за бесчисленными тёмными клетками коры головного мозга, которые я никогда не могла заставить вспыхнуть светом, но теперь образуются новые соединения. Это опьяняет, ошеломляет, смиряет, и это такой кайф, чёрт возьми.

Я получаю больше мозговой мощности. Я также получаю больше… вау. Я несколько секунд дрейфую, осознавая, что смотрю на вещи иначе. Я чуточку меньше ощетиниваюсь жизнью и жаждой действия, я более сопереживающая, чуточку более… фу! Смиренная? Бе. Не уверена, что мне это нравится. Такое ощущение, будто моё сознание воспарило, обыденные мирские заботы растворились, даруя мне вид на мир с высоты птичьего полёта, тогда как Дэни вся сводится к деталям.

Вот почему Й'Рилл так отличается от Шазама. Она нашла свой путь через превращение. Но я никогда этого не испытывала. Когда Й'Рилл изменяла мой облик за меня, внутри я оставалась той же Дэни, и менялась лишь моя наружность.

Я расту и расширяюсь, и моя клетка слишком маленькая, и она взрывается, и я вырываюсь из неё. Взревев пламенем, я взмываю в космос и ныряю прямиком к клетке Шазама, будучи на грани того, чтобы опробовать режим стоп-кадра в космосе, и я уже собираюсь сомкнуть когти на решётке, когда…

Внезапно я застываю на месте, застываю в своей шкуре, вообще не могу пошевелить ничем ниже шеи, совсем как в тот момент, когда В'Лэйн заморозил Ровену, но оставил её голову нетронутой, чтобы она могла говорить.

Я поворачиваю голову, чтобы метнуть гневные взгляды-кинжалы на чёртовых вмешивающихся Охотников, но все двенадцать смотрят мимо меня, и выражение на их лицах заставляет и меня повернуться.

К'Врак.

Самый древний из Охотников парит на расстоянии нескольких миль, его величественные кожистые паруса вздымают тёмный лёд. На своей спине он несёт огромное, тёмное, нематериальное облако короля Невидимых. На самом деле, он не полностью нематериален. Хотя король размыт и неразличим, его крылья отчётливо видны.

Король и К'Врак настолько колоссальны, что напоминают небольшую тёмную луну на небе.

«Я пришёл забрать причитающийся мне дар», — говорит король Невидимых.

Охотники некоторое время ничего не говорят, затем З'кор отвечает: «Ты уверен, что это тот дар, который ты желаешь забрать? Есть множество других, более весомых вещей, о которых ты можешь нас попросить, и мы их даруем».

«То, что я сделал для вас, не было весомым».

«Было, — не соглашается З'кор. — Ни одно существо не может решать за другого, насколько весом для него тот или иной вопрос».

«Это весомо для меня. Вы освободите их, разрешив им обоим оставаться в их двойственных формах. Вы лишите их способности манипулировать временем. Два века они будут изгнанниками, лишёнными утешения компании других Охотников. Через двести лет они будут приняты в ваши ряды с распростёртыми объятиями. В эти двести лет вы никак не будете вмешиваться в их жизни, а когда они вернутся, всё будет прощено».

З'кор говорит: «Тебе не нужно требовать свой дар. Мы всё равно планировали их отпустить».

Погодите, что? Планировали? Но почему? Я пытаюсь выпалить слова, но мой рот больше не в состоянии их сформировать, так что я посылаю телепатически: «Я не понимаю! То есть, не поймите неправильно, я офигительно благодарна! Но почему?»

З'кор поворачивает голову ко мне и говорит: «Проступок, который беспокоил нас, принадлежал не Й'рилл. Ты заслужила своё имя. Добро пожаловать в наш клан, Й'тейн. Сегодня ты родилась. Момент, в который ты смогла контролировать трансформацию из своего изначального облика в Охотника — это истинный обряд инициации. Ты почувствовала, что это сделало с тобой внутри. Это и есть быть Охотником».

Хмурясь, я говорю: «Вы хотите сказать, что вы бы убили Шазама/Й'Рилл, если бы я не смогла обратиться? Вот в чём всё дело? Вы посадили нас в клетки, чтобы заставить меня превратиться?»

«Не для этого мы посадили вас в клетки. И всё же, если бы ты не обратилась, мы бы позволили тебе верить, что мы уничтожили Шазама/Й'Рилл, затем вернули бы тебя на Землю, и вы бы никогда больше не видели друг друга».

«Вы никогда и не планировали убивать Й'Рилл?» — несмотря на моё расширившееся восприятие, мне сложно переварить эту внезапную перемену концепции: Й'Рилл никогда не подвергалась суду.

Ему подвергалась я.

«Это было твоё наказание, — говорит З'кор, — и только твоё. Ты эксплуатировала любовь Й'Рилл к тебе, чтобы достичь корыстных целей. Суд никогда не сводился к Й'Рилл. Намерения имеют значение. И твои намерения не были чистыми».

Я потрясена и пристыжена до глубины души. Я понимаю, что они говорят, и они правы.

«Однако именно любовь к ближнему побудила тебя требовать, чтобы Й'Рилл постоянно превращала тебя. Мы верим, что сегодняшний день преподаст тебе урок. Теперь ты превратилась сама и ощутила, что мы такое. Мы верим, что ты достойна быть Охотником».

«Я так сильно сожалею, — говорю я совершенно искренне. Я действительно эксплуатировала любовь Й'Рилл ко мне, заставляя её нарушать больше и больше правил, не думая ни о чём, кроме моего голода иметь всё, быть человеком с Риоданом. Она твердила мне, что Охотники затребуют цену. Я не слышала. И до тех пор, пока мне удавалось её уговорить, я продолжала настаивать с безбашенным настроем, который презирает все правила. И поскольку Й'Рилл продолжала добровольно превращать меня, я никогда не ощущала глубин истинной трансформации. Со временем я бы перестала усердно пытаться, чтобы достичь этого, и, возможно, никогда бы не эволюционировала. Я откровенно жульничала. — Я была неправа. Теперь я это вижу».

«Впредь постарайся лучше».

«Обязательно», — пылко клянусь я.

«Дэни Мега О'Мэлли, — серьёзно говорит З'кор, — мы видим тебя. Мы в курсе тягот, которые ты вынесла, и триумфов, которые ты одержала. Как и Й'рилл, мы ощутили и вкус твоих страданий, и колоссальность твоего потенциала. Ты выдающееся создание. Время от времени мы все допускаем исключения. Но не испытывай наше терпение. Мудрый Охотник выждал бы долгое время, прежде чем делать это вновь».

Я киваю так же серьёзно. «Шазам может вновь быть Й'Рилл?»

«Уже, рыжуля. Я горжусь тобой, моя юная Й'тейн».

Моё сердце сияет с яркостью сверхновой звезды, и резко повернув голову, я вижу, что Й'рилл без труда парит позади меня, и в её глазах потрескивают фиолетовые молнии и любовь.

«Идёмте, — провозглашает король Невидимых. — Я верну вас на Землю».

«Мы можем полететь сами», — говорю я ему, осознавая, что я снова могу двигаться. Я вибрирую на месте, затем восторженно ощетиниваюсь и подлетаю к Й'рилл, образуя строй.

«Поработай с ней над парением, Й'рилл, — укоряет З'кор. — Ей это удаётся ужасно, — мне же З'кор говорит: — Отсюда вы не можете улететь. Место, где мы собираемся, вне твоей досягаемости, и так будет какое-то время. К'Врак и король вернут вас на Землю».

«Благодарю», — говорю я З'кору и Охотникам.

Они склоняют свои огромные тёмные головы, затем исчезают.

Я хлопаю по Й'Рилл хвостом, улыбаясь от уха до уха. «Ты готов, Шаз-ма-таз? — я так счастлива, что взрываюсь песенкой: — Шаз могучий пушистый зверёк, в воздухе живёт, наблюдает за всем Олеаном, ворчливый как медведь, Дэни Мега О'Мэлли любила Шаза-плута…»

«Ты сказала, что умрёшь со мной, — упрекает Й'рилл. — Больше никогда так не говори. Я бы предпочла смотреть, как ты живёшь, всегда живёшь».

«Я вижу тебя, Й'рилл, и мне так жаль, так жаль».

«Давай отправляться домой, рыжуля».

Затем К'Врак и король Невидимых делают что-то, что мой мозг не в силах переварить. Их крылья расширяются и расширяются; затем мы с Й'рилл окружены ими, перекатываемся, несёмся сквозь пространство и время. Меж перьев и кожистых чешуек я смотрю, как мимо проносятся планеты и звёзды. Мы несёмся всё быстрее и быстрее, а потом мы внезапно вообще не двигаемся, а парим, раскачиваясь почти так, как, по моим представлениям, это должно ощущаться в утробе, потом мы вновь несёмся…

Мы на вершине Честера. Вернулись домой в Дублин.

К'Врак исчез.

Король Невидимых сокращается до примерно человеческого размера, хотя остаётся неразличимым, если не считать ясности его крыльев.

Мы с Й'Рилл синхронно обращаемся в свои истинные формы, и я ослепительно улыбаюсь Шазаму.

— Моё превращение прошло без проблем, — восклицаю я. — Мне не терпится сделать это снова, — я падаю на колени, широко развожу руки, и Шазам несётся навстречу, обнимая меня и рыдая от радости. На несколько долгих секунд я зарываюсь лицом в его шерсть, высушивая последние слёзы, которых даже не ощущала на своих щеках. Я думала, что потеряю его. Затем я думала, что мы оба умрём. Но он в моих объятиях, и я больше никогда не подвергну опасности его драгоценную жизнь в каком бы то ни было обличье.

Я запрокидываю голову и смотрю на короля, который по-прежнему стоит и наблюдает за нами, и говорю:

— Спасибо, что доставили нас домой.

Он смеётся, и его крылья начинают мерцать кобальтовым пламенем, когда он на моих глазах обретает материальную форму.

Меня подмывает поднять руку и заслонить себе обзор, потому что я беспокоюсь, что вдруг в упор смотреть на истинный облик короля Невидимых небезопасно, и это может привести к безумию или слепоте.

Но я не делаю этого, потому что теперь он материален, и у меня отвисла челюсть.

И я огорошена.

Ошеломлена.

Опешила.

Остолбенела.

Даже онемела.

Видимо, я сплошная буква О.

И король Невидимых бросает в меня ещё одну О.

— Отныне и всегда, Звёздная пылинка, — говорит Риодан с улыбкой.

---

66

Строчка из песни Bon Jovi — I'd Die For You.

67

Кессонная болезнь — это заболевание, вызванное резким снижением давления вдыхаемых человеком газов — азота, кислорода, водорода. При этом растворённые в человеческой крови, эти газы начинают выделяться в виде пузырьков, которые блокируют нормальное кровоснабжение, разрушают стенки сосудов и клетки. В тяжелой стадии это заболевание способно привести к параличу либо даже летальному исходу.

Глава 52

Моя любовь, моя жизнь[68]

Мак

Я сижу на стуле возле кровати папы, держа его за руку и наблюдая, как его грудь с трудом приподнимается и опадает от дыхания с присвистом.

Он продолжает то засыпать, то пробуждаться.

Я уже не сомневаюсь, что Песнь Созидания корректирует время, подстраивая его течение так, чтобы во всех мирах оно шло одинаково. Мои полтора дня в замке Крууса стоили мне почти такого же времени в Дублине.

Мой разум одновременно и бушует, и немеет.

Как только мы покинули подземное королевство Круса, я бросила последний взгляд на Бэрронса, стоящего рядом с Мазданом, затем понеслась в комнату своего отца.

Бэрронс понимает. Я не в состоянии переварить что-либо ещё. Я вся состою из эмоций; измождение и ошеломление, злость и облегчение, я наполнена благодарностью, пронизана горем.

У меня миллион вопросов, но им придётся подождать.

Вскоре после нашего возвращения Бэрронс убрал чары, поддерживающие моего отца в замершем состоянии. Мама сидит по другую сторону кровати, держит папу за свободную руку.

Бэрронс сказал, что по его мнению, моему отцу осталось от силы две недели.

В глубине души я рыдаю, но не позволяю слезам пролиться. Я не стану добавлять в эту комнату ни единой унции печали.

Мама сказала мне всё то же самое, что говорил папа в одном из тех моих ужасных кошмаров наяву:

— Милая, стены всё равно бы пали, вне зависимости от того, приехала бы ты в Ирландию или нет. Это случилось бы с тобой или без тебя, просто в каком-то другом воплощении. Это не твоя вина. Кто сказал, что мы не умерли бы годы назад? Не смей винить себя! Твой папа и я знали риски. Мы с тобой переживём это. Это не будет просто. Это выпотрошит нас обеих, но мы будем держаться друг за друга в скорби и вместе найдём свой путь. Я люблю тебя, Мак.

На что папа добавил, тяжело дыша:

— Детка, у меня была хорошая жизнь. И именно такие слова хочется сказать, когда смерть приходит к тебе, хоть в двадцать восемь, хоть в пятьдесят восемь. Если будешь винить себя за это, я буду преследовать тебя призраком, петуния. Ты моя прекрасная, идеальная маленькая девочка.

Теперь он спит. Их прощение и понимание сражает меня наповал. Я так сильно люблю их обоих.

— Почему тут два Бэрронса? — спрашивает Рейни Лейн.

Я смотрю на неё. Два Бэрронса. О Боже. И я не могу отличить их друг от друга. Это тревожит меня на слишком глубинных уровнях. Я говорю:

— Долгая история, и прежде чем рассказывать её, мне нужно получить больше ответов, — сидя здесь, я думала о том, как одурачить смерть, и я пока не знаю, где это, но клянусь Богом, я найду его. Я говорю тихим, торопливым голосом: — Мам, существует эликсир Невидимых…

— Твой отец его не выпьет.

— Но он не отнимает душу и эмоции, — пылко протестую я. — Он лишь…

— Сделает его бессмертным.

— Да, — решительно говорю я. — Ты тоже можешь его выпить!

Рейни встречается со мной взглядом, и её глаза блестят от непролитых слёз. Как и я, она отказывается добавлять их к скорби нашего бдения.

Мы с ней похожи. Мы обе улыбаемся до самого конца. Мы будем заверять Джека Лейна, что с нами всё будет в полном порядке. Потому что вот такая у меня мама, и я горячо горжусь ею. Она закалённая, собранная, элегантная. И именно такой они воспитывали меня. Лейны — солдаты, мы маршируем в разгар битвы и живём, пока другие гибнут, но мы не позволяем себе затеряться в горе, потому что если ты проживёшь долгую жизнь, смерть придёт, горе снова и снова будет проливаться на тебя, и единственный способ пережить его, оставаться живым, страстным созданием — это каждый раз платить цену боли. Больно будет всегда. Но пока ты способен страдать, ты ещё способен радоваться.

— Мы не хотим жить вечно, дорогая. Наша вера сильна. Он не рискнёт лишиться Рая, и я тоже.

Я беспокойно вскакиваю на ноги и осматриваюсь в поисках сама не знаю чего… сильного транквилизатора? Кто-то убрал паутины из комнаты. Слава небесам.

— Ты будешь давать эликсир Невидимых Видимым? — спрашивает отец, и я резко разворачиваюсь, хмурясь.

Я сжимаю руки в кулаки.

— Они сделали это с тобой!

— Мой вопрос по-прежнему в силе, — с усталой улыбкой говорит мой отец, адвокат до мозга костей.

Я пристально смотрю на него в возмущённом молчании. Если я скажу «нет», он отругает меня, и я не хочу, чтобы он впустую тратил драгоценное дыхание. Если я скажу «да», то возненавижу себя. Если я скажу «нет», то, наверное, тоже возненавижу себя. Груз тех кошмаров наяву, когда я практически в каждом сценарии К'Вракнула мир, и различие было лишь в деталях — это удушающий гнёт на моей шее. Я знаю, чего я не смею сделать. Я также знаю, какой поступок будет для меня ненавистным.

— Я хочу услышать это, детка. Ты знаешь, как будет правильно.

Стискивая зубы, я скрежещу:

— Я ничего не стану с ними делать. Я просто оставлю их в покое.

— Неверный ответ.

— Они сделали это с тобой. Я их не убиваю. Я просто позволяю Природе взять своё.

— Снова неверный ответ. Скажи мне то, что знает твоё сердце.

Я закатываю глаза и вздыхаю.

— Что я не могу осудить и приговорить целый вид, основываясь на действиях двух его представителей.

— Продолжай.

Я чувствую себя так, будто предстала перед судом моего отца. Мы оба предстали перед его судом. Потому что он судит себя, как родителя, по действиям, которые я теперь предпринимаю.

— Если я смогу найти способ помочь им, который предлагает им возможность хорошей жизни…

— …бессмертной, как была у них когда-то, — вклинивается он.

— …Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь им добиться этого, — натянуто говорю я, и знаю, что это правда. Поступить так будет правильно. Проблема в том, что Котёл не работает, и я не могу просто дать Видимым Эликсир Невидимых, при условии, что я его найду. Все Видимые (если не считать три исключения, три ненавистных исключения, которые поступили так с моим отцом), погрузились в буйное безумие, ошеломлённые грузом слишком большого количества воспоминаний. Сделать их бессмертными в таком состоянии — это ни разу не милосердие.

— Это всё, о чём я прошу, детка. Я знаю, что ты заставишь меня гордиться.

Он снова засыпает, и слёзы вот-вот хлынут из моих глаз. Маме я бормочу «Мне надо пописать» и вылетаю из комнаты.

Я успеваю закрыть за собой дверь прежде, чем разразиться слезами.

К моему ужасу, там стоит Бэрронс, то ли собиравшийся войти, то ли дожидавшийся, когда я выйду. Спешно смахнув слёзы и перекрыв слёзные каналы, я отодвигаюсь в сторону, прижимаясь к двери. Это Бэрронс? Или меня снова дурачат?

— И именно поэтому я здесь, — мрачно говорит он, явно не упустив из вида моё нежелание приближаться к нему. — Мы разберёмся с этим. Сейчас же.

— Мне надо поспать, — я не готова к этому. Я не могу столкнуться лицом к лицу с чем-либо ещё.

В его полночном взгляде сверкают кровавые искры.

— Я слушал, как Круус говорил, что трахнет тебя на глазах у своего принца.

Я резко втягиваю воздух, осознавая, что мы оба до глубины души травмированы этими событиями. Пока Круус говорил мне, какие ужасные вещи он сделает со мной, Бэрронс бесстрастно стоял рядом, выжидая идеальный момент, чтобы нанести удар. Пока Круус говорил о своих планах стереть Бэрронса из моего разума и сердца, изнасиловать меня, стереть меня саму. И он прав, я не верю в свою способность различить их, а мне это нужно.

— Ладно. И что теперь?

— Мы поговорим с Мазданом. И успокоим твои страхи.

— А потом мы успокоим и твои тоже, — тихо говорю я. Я знаю, что нужно Бэрронсу. И несмотря на своё глубинное измождение, я знаю, что нужно мне. Мне нужно вытянуться рядом с ним, кожа к коже. Крепко обнимать его и позволить ему обнимать меня, зная, что он — мой Бэрронс. И если я смогу бодрствовать достаточно долго, то медленно, жарко и отчаянно нежно заниматься любовью на последних крохах моей энергии, пока я не вырублюсь в его объятиях.

Зная, что это он. А не принц Невидимых.

— Я ничего не боюсь, — оскорблённо рычит он. Затем его губы кривятся в сухой улыбке, и он добавляет: — Кроме того, что ты можешь бояться меня. Этого я не могу вынести. Идём.

* * *

Маздан ждёт в офисе Риодана. Когда дверь открывается, и я заглядываю внутрь, я вновь поражена тем, насколько они идентичны. Бэрронс стоит рядом со мной, и в то же время Бэрронс стоит возле стола Риодана, глядя на клуб внизу. Оба могущественны, обладают тёмной красотой, носят одно и то же лицо и форму.

Когда он поворачивается, я вздрагиваю.

Их лица идентичны, бл*дь. Как я вообще могу знать наверняка, Бэрронс ли рядом со мной, Бэрронс ли в нашей кровати, или же это Маздан?

— Приветствую, моя королева, — говорит Маздан с учтивым поклоном. — Приношу свои извинения за обман, но мы с Бэрронсом посчитали, что это необходимо для твоей защиты.

— Со сколькими моими снами ты поколдовал?

— С двумя.

— Какими именно? — требую я.

— В тот день, когда ты задремала на диване, а я направил тебя показать мне твои встречи с Круусом, был первый раз. Второй — прошлой ночью, когда ты задремала в комнате Крууса. Хотя он не входил со мной в Страну Снов, он сидел в комнате и наблюдал, и чтобы не выдать наши планы, мне пришлось подчиниться его пожеланиям. То, что я увидел в первый раз, укрепило мою решимость. Ты никогда не любила Крууса. Тебе было ненавистно его целовать. Ты разделила своё сознание и отрешилась, чтобы сделать это.

— Когда вы с Бэрронсом сговорились? Как Бэрронс вообще узнал о тебе?

Бэрронс говорит:

— Он появился в Честере до того, как ты покинула комнату вне времени.

Маздан говорит:

— Я сказал Круусу, что Бэрронс уже ушёл. Круус хотел, чтобы я протестировал, сумею ли я одурачить Риодана. Я же не хотел одурачить Риодана. Я хотел, чтобы он насторожился.

— И он преуспел, — добавляет Бэрронс. — Риодан знал, что это не я. Но лишь потому, что он знал, что я ещё не покинул комнату и никогда не сделал бы этого без тебя.

Маздан говорит:

— Позднее, в день, когда я смотрел твои сны о Круусе, я открыл себя Бэрронсу.

— Ты так беспокоилась о своём отце, что я не хотел упоминать, что Круус жив, а без этого никак нельзя было сказать тебе о Маздане, — объясняет Бээрронс. — Затем Лирика сообщила об его существовании, но с того времени…

— Мы гонялись то за одной проблемой, то за другой, и никогда не подворачивалось удобного момента, — устало произношу я.

Взгляд Бэрронса тёмный и наполненный тенями, и теперь я вижу, как сильно он беспокоился обо мне:

— Ты была измождена и скорбела по своему отцу, так что я не хотел добавлять тебе проблем. Маздан считал, что Круус ещё какое-то время не станет тебя забирать. Мы надеялись устранить его до того, как он это сделает. Но из-за постоянных махинаций Светлого Двора, пропажи Дэни, пропажи твоего отца, похищения Шона и Рэй…

— …мы были слишком заняты попытками погасить тот пожар, который разгорался прямо перед нами, — горько заканчиваю я. И Двор Света, и Двор Теней заставляли нас скакать через обручи, отвлекали то на один кризис, то на другой с того самого момента, как я покинула комнату.

Он склоняет голову в знак согласия.

Маздан говорит:

— Я не направлял тебя в паутину. Если бы я знал, что Круус планирует похитить тебя, я бы не подтолкнул тебя покинуть Честер. Я считал, что тебе пойдёт на пользу прогулка по улицам города, который ты любишь.

— Комната, в которой Круус держал тебя, приглушает силу, — говорит Бэрронс. — Я не мог общаться с тобой через нашу связь. Маздан передал мне, что он сказал тебе об инструментах для татуировки Охотников, что основывалось на старой информации. Круус не знал, что мы обнаружили бесполезность этих символов. Я сказал те слова при входе в комнату, надеясь намекнуть тебе, что это я.

Это сработало, вроде как. Затем он сверкнул кровавым огнём в своём тёмном взгляде, и я боялась надеяться. И всё же я невольно надеялась, что мои подозрения окажутся правдой.

— Посмотри вглубь меня, моя королева, — говорит Маздан. — Я принц Невидимых. Между мной и Бэрронсом существуют значительные различия.

— Ши-видящие не могут видеть сквозь гламур новых Невидимых, созданных Круусом, — отвечаю я.

Маздан говорит:

— Хоть Круус и создал нас нераспознаваемыми для вашего Ордена, ты обладаешь более глубинной, более мощной магией. Смотри на меня своими глазами королевы, используя Истинную Магию.

— Круус каким-то образом нейтрализовал мою Истинную Магию, — сообщаю ему я.

Маздан отвечает:

— Комната делала это с тобой, и лишь до тех пор, пока ты находилась в её пределах.

Опять хитрость со стороны Крууса. Он рассчитывал, что я попытаюсь получить доступ к своей магии в спальне и больше не буду пробовать во время экскурсии по его королевству.

— Сделай, как говорит Маздан, — произносит Бэрронс. — Если бы ты в какой-то момент попыталась проникнуть сквозь гламур Маздана, это бы сработало. Но ты считала, что он — это я, так что у тебя не было причин пытаться.

Если это правда, что королева может видеть сквозь гламур нового Двора Теней, то слава Богу. Я смотрю на Маздана, дрейфуя внутрь, ища мягко тлеющую силу Истинной Магии, и с удовольствием обнаруживаю, что она вновь доступна. «Покажи мне истину», — приказываю я.

Я слегка улыбаюсь.

Так вот как выглядит Маздан.

Принц снов идентичен Бэрронсу, с таким же смуглым точёным лицом, тот же рост и мощная мускулатура, полночные глаза и тлеющая чувственность. Но плечи Маздана украшены величественными чёрными крыльями, спускающимися вдоль его боков, а под его кожей струятся татуировки, подобные бриллиантовым облакам. Он темнее Бэрронса, его шею украшает эбонитовый торквес. Он явно фейри. Явно принц Невидимых.

Маздан говорит:

— Ты всегда можешь нас различить; ты можешь увидеть истинный облик всех фейри Двора Теней. Я не сомневаюсь, что некоторое время ты при каждой встрече будешь присматриваться к Бэрронсу силой королевы, и за это я приношу свои извинения. Я больше никогда не стану притворяться им. И со временем между нами появится больше различий. В данный момент Иерихон Бэрронс и я наиболее похожи друг на друга. Я ношу в себе его сущность, но не зверя. Я не страдал от проклятия. Я не прожил его жизнь. Мы различаемся сильнее, чем ты думаешь. Я прожил всего четыре года, и моё будущее направит меня другими путями. Мой опыт сделает меня тем, кем я стану. Мы с Бэрронсом больше никогда не будем такими похожими, как сейчас.

Я слышу правду в его словах. Маздан — это только что рождённая версия Бэрронса, без его прошлого. Он выглядит как Бэрронс и делит с ним его суть, но в дальнейшем их пути значительно разойдутся.

— Ты обладаешь опасной силой, — он может нанести огромный урон огромному количеству людей.

— У меня нет ни желания, ни намерений сплетать чужие сны. У меня своего достаточно. Страна Снов очаровывает меня. Там существуют все вероятности. Я присягнул на верность тебе, и как королеве, и как МакКайле Лейн. Это запрограммировано в моей сущности. Я никогда не смог бы предать тебя. Это невозможно. В этом мы с Бэрронсом всегда будем едины. И если я когда-либо понадоблюсь тебе, я буду рядом.

— Почему ты предал Крууса?

— Такого как он предать невозможно, — отвечает Маздан. — Можно лишь усыпить бешеного пса. Он стал повторением прежнего короля, только хуже. С каждым днём он становился более безумным и жадным. В свои визиты в Страну Снов я видел то, что грядёт — множество вариантов будущего, которое не было хорошим ни для кого, кроме Крууса, и я поклялся это остановить. Я видел, что он сделает с этим миром и бесчисленным множеством других миров. Я не мог убить его, ибо не обладаю силой Бэрронса. Я не зверь и никогда не сумею им стать. Это ещё один способ, которым ты можешь различить нас. Я могу лишь попытаться замаскировать себя гламуром под его зверя, создать иллюзию его кровавых глаз, и ты увидишь сквозь мои чары. Я знал, что нам придётся поменяться местами, чтобы уничтожить Крууса.

Я хмуро смотрю на Бэрронса.

— Я думала, что тебе будет ненавистно иметь клон, за неимением лучшего слова.

Маздан смеётся:

— Он едва не убил меня, когда увидел в первый раз.

Бэрронс бормочет:

— А потом я осознал, какую глупость допустил Круус, как легко Маздана можно использовать против него, и что Маздан пришёл ко мне по этой самой причине.

Маздан фыркает:

— Ты видел во мне слишком много от самого себя, чтобы ненавидеть меня.

Мне он говорит:

— Я буду держаться на расстоянии, моя королева, если так тебе будет комфортнее.

Я слегка улыбаюсь. Закончив укладывать в голове всё это, я не могу сказать, что возражаю против периодического присутствия двух Бэрронсов с разными сильными сторонами. Мне кажется, что Маздан обладает своим уникальным даром предвидения, видит разные вероятности в Стране Снов, и это ещё один инструмент, который может пригодиться нам для спасения нашего мира.

— Действительно ли есть эликсир Невидимых, дарующий бессмертие, но не отнимающий эмоции и душу?

Маздан склоняет голову и приподнимает крылья, изменяя их положение и шелестя перьями.

— Есть. Я принесу его тебе и верну другие предметы, которые Круус поручил мне украсть из Фейри. Но я попрошу тебя кое о чём и надеюсь, что ты меня выслушаешь. Я обдумывал будущее фейри, и у меня есть идеи, которыми я хотел бы поделиться.

Вздохнув, я пинком отодвигаю стул от стола и плюхаюсь на него.

Однажды я посплю. Но в данный момент у меня есть работа.

Я МакКайла Лейн, Верховная Королева Фейри.

И я открыта для дискуссий, советов, разных точек зрения. У нас есть мир, полный уникальных существ, я всё ещё понятия не имею, как пропеть Песнь, чтобы поднять стены, и я начинаю задаваться вопросом, а стоит ли это делать.

Возможно, раскол дворов, разделение между мирами Смертных и Фейри, множество стен, материальных или созданных из страха… возможно, всё это было частью проблемы.

Маздану я говорю:

— Я слушаю.

---

68

Строчка из песни ABBA — My Love, My Life.

Глава 53

Я остановлю мир и растаю с тобой[69]

Мак

Спустя три дня я сижу с Бэрронсом в клубе Джимми Дуранте, поглощая свою вторую тарелку жареной в пиве рыбы с картошкой, и певица вполголоса мурлычет о мире, который всегда будет приветствовать любовников, пока я готовлю себя к смерти своего отца и к моей работе со Двором Света, к которой я приступлю, когда он скончается.

Я не хочу сейчас отправляться в Фейри. Я намереваюсь держать папочку за руку, когда он закроет глаза в последний раз.

Когда его уже не будет с нами (я не могу сказать слово «умрёт», просто не могу), я просеюсь в Фейри с сотнями ши-видящих. Встретившись с Иксай, Азаром и Севериной и сообщив им, что я намереваюсь сделать, я буду размораживать подданных Зимнего Двора одного за другим. Ши-видящие будут давать им выпить из настоящего Котла Забвения, который Круус украл и заменил бесполезной копией, а также по капле Невидимого Эликсира Жизни; затем они помогут заново перерождённым фейри адаптироваться к реальности, в которой они будут молодыми, бессмертными, без багажа за плечами, обладая эмоциями и душой, при условии, что у них таковая осталась. Затем, освободив пленников лабиринта Иксай, восстановив бессмертных и вернув людей на Землю, я переключусь на дворы Весны, Осени и Лета и проделаю то же самое.

Фейри будут новым видом: Туата Де Дананн, каким, я подозреваю, они и были когда-то, хотя тогда они просто жили чрезвычайно долго, но не являлись бессмертными.

Я никогда не скажу новорождённым Туата Де Дананн о существовании Котла и уничтожу его. Впредь прошлое больше не будет стираться. Каждое воспоминание фейри придётся нести с собой. Воспоминания о наших провалах, наших худших моментах и темнейших часах обременяют нас и заставляют стараться сильнее, делать лучше.

Подозреваю, что Иксай, Азар и Северина воспротивятся. Они захотят оставить свои воспоминания, потому что они травмированы и жаждут власти, и они увидят в этом способ быть хитрее и могущественнее своих придворных, ведь они обладают знаниями, которых недостаёт другим.

Они выпьют из Котла Забвения, даже если мне придётся приковать их к балке и силой вливать жидкость им в горло. Все начнут с чистого листа, безо всяких исключений.

Как только Двор Света будет восстановлен и перерождён, Маздан приведёт Двор Теней в Фейри. Он говорит, что Невидимым не терпится встретиться со своей светлой братией. Им всего четыре года, они сами вполне молоды. Они познакомятся, перемешаются и со временем, будем надеяться, станут одним народом.

Несмотря на моё горе и ту скорбь, которая ещё ждёт впереди, когда моего отца… уже не станет… мне не терпится помочь фейри обрести их путь.

Скоро в Фейри будет восемь королевств, в которых станут обитать оба двора. Дублин Вечной Ночи будет использоваться как своеобразное место отдыха (он слишком прекрасен, чтобы разрушать его), но никто и никогда больше не будет жить там постоянно. Я хочу, чтобы тюрьма Невидимых была разрушена, как только мы убедимся, что внутри не сохранилось никаких живых останков.

Кристиан просеивается и выдёргивает меня из грёз.

— Я слышал, ты восстанавливаешь фейри. Как ты планируешь ими править?

Я моргаю при виде стоящей рядом с ним женщины и использую Истинную Магию, чтобы определить, не является ли увиденное гламуром.

Не является.

— Лирика, это ты? — восклицаю я.

Она кивает, улыбаясь.

Состоящая из двух половин — так вот почему Круус её прятал. Она невероятно очаровательна, воплощает лучшее от двух дворов.

— Надеюсь, ты планируешь остаться, — говорю я ей, когда раскрываю объятия и прижимаю её к себе.

Она сияет, когда делает шаг назад.

— На некоторое время, возможно, — допускает она. Затем делает лёгкий реверанс и добавляет: — Моя королева, — все эти реверансы и поклоны, обращения «моя королева» для меня дискомфортны, но подозреваю, что формальности необходимы, не для меня, а для моих подданных. Изменения я буду вводить постепенно.

— На долгое время, возможно, — рычит Кристиан.

Его рука обвивает её талию, и очевидно, что они любовники. Между ними так и трещит химия. Смерть и библиотекарь, думаю я про себя, забавляясь. Но правда, она для него идеальна — свет для его тьмы, тепло и кипучее веселье для его сдержанности и серьёзности.

Он изменился. Сильный, уравновешенный, уверенный в себе, он могущественный принц в расцвете своей мощи. Глянув на Бэрронса, он склоняет голову в знак приветствия, как это делает Бэрронс. Бэрронс бросает на него раздражённый взгляд, но тоже склоняет голову в ответ.

— Не мой клан, горец, — рычит он.

Кристиан смеётся, а затем его глаза прищуриваются, когда он смотрит мимо меня и мрачнеет.

— Ох, ну только не этот мудак. Христос, он же теперь будет ещё невыносимее.

Я поворачиваюсь посмотреть, о ком говорит Кристиан, и мгновенно вспыхиваю радостью.

— Дэни!

— Мак!

Дэни срывается в режим стоп-кадра и оказывается рядом со мной. И мы обнимаемся, и я так рада видеть её, что почти не могу этого вынести.

— Боже, нам столько всего надо обсудить, — говорю я ей, улыбаясь и сжимая её руку.

— Я так сочувствую по поводу твоего отца, — тихо говорит Дэни. — Я знаю, как много он для тебя значит.

И её взгляд обещает мне, что когда я потеряю его, она будет рядом, сидеть у моей кровати, пока я буду его оплакивать, и вытаскивать меня обратно в мир, когда придёт время. То же самое, что по очереди делали мы, когда она потеряла Танцора.

Затем Риодан встаёт рядом с Дэни, и я настолько ошеломлена тем, что чувствую, что я лишаюсь дара речи. Вот что Кристиан имел в виду. Невыносим, воистину. Но это же Риодан, король в каждом столетии.

Потрясённая, я говорю Бэрронсу:

— Сила короля приняла решение. И она выбрала не тебя. Но фреска…

— …была лишь вариантом, — напоминает Бэрронс. — И я сделал другой выбор. Это Кристиан подал нам идею. Когда он полностью трансформировался в Смерть, сила короля пришла к нему, но он её отверг. Он подозревал, что силу получит тот, кто хотел её сильнее всего. Я хотел её. Если ты будешь королевой, я был бы королём. Но сила короля всегда наблюдала не за тремя, а за четырьмя претендентами. Она долгое время маячила и возле Риодана.

— У меня имелась мощная мотивация быть избранным, — говорит Риодан. — Как король, я могу путешествовать среди звёзд с Дэни. Мы никогда не будем разлучены ограничениями наших форм. Когда мы с Бэрронсом пошли в тюрьму Невидимых, мы провели ночь в замке старого короля, творя все известные нам тёмные заклинания и поднимая целый шторм силы, чтобы привлечь короля к нам.

— Когда король появился, я вышел из игры, — говорит Бэрронс. — Оставив лишь двух претендентов: Риодан или Круус.

— На следующий день, когда Бэрронс ушёл на поиски тебя, сила короля выбрала меня, — добавляет Риодан.

Дэни говорит:

— Риодан пришёл на арену, где Охотники удерживали нас, чтобы забрать причитавшийся королю Дар и освободить нас.

— Но они не согласились, потому что Дэни уже спасла себя, — с гордостью говорит Риодан.

— Ладно, ребята, я знаю, что многое пропустил. Введи меня в курс дела, детка. Что происходит?

Я застываю.

Это не может быть голосом моего отца, стоящего позади меня. Это невозможно. Он находится на два уровня выше и умирает.

Я бросаю взгляд на Бэрронса, потому что не могу повернуться. Я не могу принять тот факт, что вижу и слышу галлюцинации.

Бэрронс бормочет через нашу связь: «Я понятия не имею, как, но твой отец стоит позади тебя с твоей матерью, выглядит здоровым и сильным, хотя его левая рука на перевязи, а ладони не до конца зажили. Кэт, Шон и Рэй с ними. Дыши, Мак. Возможно, это ребёнок. Я чувствую в ней что-то необычное».

Я поворачиваюсь.

— Папочка, — выдыхаю я едва слышно, чувствуя, что могу грохнуться на пол от шока и облегчения. — Но как? — я бросаю взгляд на Рэй, которая стоит между Кэт и Шоном, держа их за руки. Бэрронс редко ошибается. — Это сделала ты?

Она кивает, просияв.

— Я принесла приветы от спирсидхов, великая королева. Они сказали мне, что твой отец отравлен магическим зельем, а я заставляю плохие вещи уходить.

— Дар Рэй — нейтрализовывать тёмную магию, — тихо говорит Кэт.

— Она исцелила и меня тоже, — произносит Шон. — Понятия не имею, как, но Круус связал мою силу, не дав мне полностью завершить трансформацию в принца Невидимых. Как только мы встретились, Рэй почувствовала тёмную магию, которую он сотворил, и нейтрализовала его чары. Она настояла, чтобы мы привели её сегодня сюда, чтобы она сумела убрать токсин из сердца твоего отца.

Рэй хмуро смотрит на меня.

— Прости, что я не смогла излечить его до конца, великая королева, — она морщит носик. — Но он очень сильно сломан.

— Что ты имеешь в виду? — обеспокоенно спрашиваю я.

Мама мягко смеётся.

— Ерунда. Рэй чувствует артрит Джека и боль, оставшуюся в его руках и ладонях.

— Ему до сих пор больно, — волнуется Рэй.

Папа говорит ей:

— Малышка, благодаря тебе, у меня уже ничего не болит.

Он тянется ко мне, предлагая обнять одной рукой, и мне наконец-то удаётся сдвинуться с места. Я несусь к нему и оказываюсь в медвежьем объятии, которое уже и не надеялась ощутить вновь. Я целую его в щёку, затем высвобождаю руку и притягиваю свою маму в наше общее объятие.

Когда я наконец отпускаю их, я встаю на колени и обнимаю Рэй.

— Я не знаю, как мне тебя отблагодарить.

— О, это просто, — тут же отвечает она. — Восстанови привилегии спирсидхов как двора. Им так грустно в изгнании. Они отправились в укрытие, потому что другие фейри злились. Они думают, что ты сможешь всё исправить и сделать так, чтобы все были счастливы.

Я клянусь:

— С этого дня спирсидхи больше не изгнаны и обладают полными правами в Фейри. И я сделаю так, чтобы все были счастливы. Обещаю.

— Что возвращает меня к моему вопросу, — говорит Кристиан. — Как ты планируешь править ими?

Я поднимаюсь и обвожу взглядом нашу маленькую, но могущественную группу.

— Нам всем предстоит сыграть свои роли. Тебе, Риодану, Бэрронсу и Девятке, ши-видящим, Шону, Инспектору Джейну… погодите-ка, кто-нибудь видел инспектора Джейна?

— Он залёг на дно, чтобы защитить свою семью, — говорит мне Риодан.

— Кто-нибудь выследит его и скажет ему вернуться? — прошу я.

— Я об этом позабочусь, — вызывается Кристиан.

— Кристиан, я всё забываю сказать. Как думаешь, Хлоя подумает о том, чтобы принять Невидимый Эликсир Жизни, учитывая… ну, ты понимаешь, Дэйгиса? — спрашиваю я.

Тигрово-жёлтые глаза ярко полыхают, и он рычит:

— Думаю, ответ будет оглушительным «да».

Через десять минут мы сдвинули столы, и я обедаю с Бэрронсом, моими родителями, Дэни и Риоданом, Кристианом и Лирикой, Шоном, Кэт и маленьким чудом по имени Рэй, которое вернуло мне моего отца, а также с Адским Котом (который постоянно таскает еду с чужих тарелок), поднимая идеально наполненные Гиннессом бокалы в тосте за будущее, которое несомненно будет далеко не идеальным.

Я обвожу взглядом собравшихся за столом, задерживаясь на каждом лице в отдельности, пока я впитываю смех и смакую уникальный привкус раздражительных перепалок, которыми обильно обмениваются те, кто сложат головы друг за друга.

Этот момент идеален.

И это всё, что у нас когда-либо есть. Этот момент, прямо сейчас.

И мы дураки, если не сможем впихнуть всю жизнь и любовь в каждый из таких моментов.

---

69

Строчка из песни Modern English — I Melt With You.

Первый эпилог

Спустя некоторое время…

Азар

Азар, принц Осени, стоял в зимнем королевстве и смотрел на многие мили заснеженной земли, будучи не в силах осознать, почему его потянуло прийти сюда сегодня.

Но в последнее время он многие вещи не мог осознать. Всё было для него новым.

Королева сказала им, что Туата Де Дананн перенесли огромные беды и потери. Она смогла обеспечить их выживание лишь за счёт восстановления их в самой ранней форме, без воспоминаний о событиях, случившихся прежде.

Теперь каждый из них был новорождённым. Они начинали жизнь с нуля, без багажа, и их ждало лишь то, чему они сами подвергнут себя своими действиями.

У него не осталось воспоминаний о жизни до того, как королева их восстановила, и всё же определённые вещи пробуждали в нём сильные эмоции. Все фейри испытывали подобное; королева называла это дежавю — ощущение, что ты это уже видел или бывал здесь.

Она сказала им, что несмотря на потерю памяти, невозможно стереть чью-либо сущность, так что до тех пор, пока они испытывают эмоции, след любви останется. Эти следы так глубоко отпечатались в их сердцах, что однажды их вновь притянет друг к другу.

Азар зашагал вперёд, гадая, что привлекло его в эту ледяную землю, так сильно отличающуюся от его дома. Он обитал в шумном, праздничном королевстве вечного сбора урожая, которое широко простиралось под масляными рассветами и кроваво-шафрановыми закатами, где сады изобиловали сочными оранжевыми тыквами и пряными ароматными яблоками. В королевстве Осени всё было ярким, постоянно гудело от голосов и празднеств.

Здесь же была приглушённая земля с малым количеством цвета, лишённая садов, укрытая снегом, простиравшаяся под таким голубым небом, что оно ошеломляло взор, а возвышающиеся обледеневшие деревья искрили как крошка бриллиантов под ослепительным солнцем.

Он осознал, что воздух здесь (в отличие от умеренного плодородного климата Осени, постоянно пропитанного дымом костров Самайна) морозный, дерзкий и бодрящий. Здесь под ботинками не хрустели листья, лишь тихонько поскрипывал снег.

Время от времени он останавливался, изумлённо рассматривал замысловатые узоры льда на стволах деревьев, поражался мастерству художника, который нарисовал их с такой заботой. А иногда он делал паузу и столбенел от неожиданного травянистого холмика, изобиловавшего яркими цветами среди снега.

Он шёл неизмеримо долго, упиваясь жизнью.

«Вы tabula rasa[70], — сказала им королева. — Каждый из вас — теперь книга с чистыми страницами. Вы сами выбираете, что вы на них напишете. Выбирайте с умом. Я вмешаюсь лишь в том случае, если создастся впечатление, что мы как вид вот-вот вновь совершим те же самые ошибки».

Ему нравилось быть чистой книгой, но всё же содержать в себе отголоски тех существ, которых он любил когда-то. Он подозревал, что старт с нуля — это дар, истинную ценность и прелесть которого он может никогда не понять. Он верил, что вновь найдёт путь к дорогим его сердцу вещам.

Поднявшись на вершину заснеженного гребня в лесу, он резко остановился и зачарованно уставился на ледник внизу. Его кровь заструилась по венам быстрее — так случалось всегда, когда он сталкивался с персоной или вещью, которая была для него важна в забытом времени.

Там стояли две принцессы, склонившие головы друг к друг и восторженно обсуждавшие планы о том, как они продолжат трудиться над землёй.

Одна была золотистой и яркой, другая воплощала бледную ослепительность. Именно от бледной принцессы, стоявшей на густом ковре снежных цветков, у него перехватило дыхание.

Он зашагал вперёд, чтобы поприветствовать их, и они повернулись как одна, улыбаясь.

Он совершил формальный поклон.

— Я Азар, принц Осени. Я желаю вам доброго дня и передаю лучшие пожелания от моего двора.

— Я Северина, — сказала золотистая принцесса. — Хотя мы сейчас не в моём королевстве, я радушно принимаю тебя в Лете, — она глянула на бледную принцессу, потом на Азара, потом ещё и ещё, ещё и ещё, и её глаза шире распахнулись от восторга.

Зимняя принцесса уставилась на Азара с той же смесью изумления, восторга и радости, которую он испытал при виде неё, и на её щеках расцвёл поцелуй румянца.

С озорством, пляшущим в глазах, Лето быстро обняла Зиму, поцеловала в щёку и придыханием прошептала:

— Я вернусь попозже. Возможно, намного позже. Тогда до завтра, да?

— Завтра, — согласилась зимняя принцесса с тёплой улыбкой. — Мы раскрасим лабиринт. Мне это место не очень дорого. Может, мы заменим его чем-то новым?

— Цветы и фонтаны, плюс маленький садовый домик, — восторженно сказала Лето.

— Звучит божественно.

Когда Лето испарилась, Зима повернулась к Азару и присела в низком реверансе.

— Приветствую, принц Азар. Рада принять тебя в своё сердце и дом, — она нахмурилась, словно растерявшись. — Я хотела сказать, «в сердце моего дома», — поправилась она, покраснев. — Я Иксай. И я очень рада встрече с тобой.

— Иксай, — Азар эхом повторил её имя, смакуя то, как оно ощущалось на языке, но было ещё что-то… какое-то иное имя, которым он мог бы назвать её, и которое ощущалось идеально. — Думаю, я буду звать тебя Икс.

---

70

Tabula rasa — латинское крылатое выражение, которое используется для обозначения тезиса о том, что отдельный человеческий индивид рождается без врождённого или встроенного умственного содержания, то есть чистым, его ресурс знаний полностью строится из опыта и чувственного восприятия внешнего мира.

Второй эпилог

Спустя некоторое время…

Кристиан

Я стою в коридоре, глядя на Лирику, желая сказать миллион вещей, но не произнося ни одну из них.

Мне потребовалось долгое время, чтобы подойти к этому моменту, но в итоге я отложил в сторону свои эгоистичные желания и направился сюда.

Когда Лирика впервые упомянула свою мечту, я утешал себя мыслью о том, что Зеркала в Белой Комнате за «Книгами и Сувенирами Бэрронса» были разбиты, и потому это желание никак не воплотить.

Но со временем я стал понимать, как это важно для неё, и я начал выпытывать. Сначала у Бэрронса, который отказался сказать мне что-либо о своей сотне с лишним Зеркал, если не считать того, что он сожалеет, что вообще показал мне их.

Именно Кэт сказала мне, где найти искомое. Здесь, в аббатстве, под их ногами, где это находилось всё время.

Сегодня она сопроводила нас сюда, и одна из Шедона сломала могущественные чары, запечатывавшие дверь.

Теперь мы с Лирикой стоим возле золотистого коридора, и я гадаю, зачем, чёрт возьми, я взял на себя ответственность найти способ и дать Лирике желаемое, зная, что это лишь уведёт её прочь от меня.

Я слабо улыбаюсь. Я знаю, почему сделал это. Мне надо лишь посмотреть на неё, увидеть восторг, изумление и радость в её чарующих глазах, чтобы знать — я бы сделал это снова и снова.

Проведя взаперти три четверти миллиона лет, Лирика жаждет увидеть мир, прожить свои истории, смелая и свободная. И она не хочет компании. Я не могу её винить. Мы все должны проложить свой путь прежде, чем сможем идти по какому-либо пути вместе.

И всё же. Проклятье. Она забралась мне под кожу. Моё желание к ней никогда не ослабевает. Сколько бы раз она ни побывала в моей постели, я буду скучать по её телу рядом. Я буду входить в нашу спальню утром, видеть пустую кровать и жаждать услышать её раздражённое утреннее ворчание, а потом наши бесконечные разговоры обо всём и ни о чём. Мой замок будет ощущаться таким чертовски пустым без неё.

Я буду скучать по полётам в небе рядом с ней, над Шотландией, слушая, как она восклицает от восторга при виде самых незначительных мелочей.

Я буду скучать по её причудливому взгляду на жизнь, словно всё это — одна великолепная и грандиозная история. Я буду скучать по её дикции, по замысловатому выбору слов.

Я больше никогда не смогу смотреть на бутылку Гиннесса. В итоге я обязательно буду трясти каждую такую бутылку, надеясь, что она внутри.

— Ох, — восклицает она, глядя на меня и улавливая глубину моих эмоций, — я тебе так нравлюсь, Кристиан.

— Да.

— Нет, я имею в виду, что я очень, очень нравлюсь тебе.

— Что я могу сказать? Двойственность — это моя слабость, — это прощание убивает меня. Мне это ненавистно. Я не испорчу этот момент для неё. «Я люблю тебя, — не говорю я. Она к этому не готова. — Но ох, Лирика, как я тебя люблю».

Она сияет.

— А двойственности во мне с лихвой.

— Так и есть. Останься. Хотя бы ненадолго. Ещё на несколько дней, — чёрт возьми, я не собирался этого говорить. Возможно, будет безопаснее больше не открывать рот.

Она серьёзнеет.

— Легче никогда не станет, Кристиан. Более того, чем дольше я остаюсь, тем сложнее будет попрощаться.

Именно то, на что я рассчитывал. Но я не скажу этого вновь и не буду настаивать.

— Я ждала этого момента всю свою жизнь, Кристиан. Мечтала о нём. Возможности выбора, свобода. Ты только посмотри на все эти зеркала. Я могу выбрать любое из них. Я наконец-то поистине свободна. Благодаря тебе, Кристиан. Ты сломал мою бутылку, разбил мой лёд и освободил меня.

Я шумно выдыхаю и торопливо говорю в сотый раз.

— Зеркала опасны. Помни, что я говорил тебе про Зал. Выбирай быстро, Лирика. Не медли. Помни, изображение на каждом показывает не то место, куда оно ведёт.

— О, во имя всего святого, я знаю. Ты сказал мне как минимум сотню раз.

— Максимум раз шесть.

— Ты беспокоишься обо мне.

— А ты от этого в восторге.

— Так и есть.

— Ты наивна.

— Так и есть, — соглашается она. — И уязвимая, и открытая, и добрая, а вселенная жестока к людям вроде меня.

— Ты — не люди.

— Я использовала это…

— …знаю, в самом широком контекстном смысле.

Мы улыбаемся друг другу, затем я рычу:

— Проклятье, Лирика, я буду по тебе скучать.

— Знаю, — восклицает она, лучезарно сияя. — Я буду там, в мире, а где-то в другом месте кто-то будет по мне скучать. Но они не призовут меня, не потребуют моего присутствия и не попытаются меня удержать, потому что я им не безразлична, и они хотят, чтобы я была свободна.

— Абсолютно, безумно свободна. Я хочу, чтобы ты опьянела от возможностей выбора, окосела от жизни. Я желаю тебе самых изумительных, самых героических приключений с самыми грандиозными спутниками. Но однажды, если ты решишь вернуться…

— Однажды, — поправляет она, — когда я решу вернуться…

— Ты можешь прийти ко мне.

— Я приду к тебе.

— И я буду ждать.

— И ты дашь мне весь секс, которого я потребую, потому что ты будешь так счастлив видеть меня, — заверяет она меня с абсолютной уверенностью.

Я улыбаюсь ей и выгибаю бровь.

— Посмотрим.

Она выгибает бровь в ответ.

— О, ещё как посмотрим.

Когда она тянется, чтобы поцеловать меня, я закрываю глаза и смакую каждый нюанс, выжигаю это в своей памяти вплоть до изысканных деталей, чтобы воспоминание составило мне компанию на протяжении того времени, что мне придётся ждать эту женщину.

Лирика стоит того, чтобы её ждать.

Третий эпилог

И спустя ещё некоторое время…

Мак

Я стою на тротуаре перед «Книгами и Сувенирами Бэрронса» и запрокидываю голову, пристально рассматривая элегантный фасад книжного магазина в стиле Старого Света и удовлетворенно кивая.

Я люблю это место. Но кое-чего не хватало.

Я только что закончила добавлять кафе, которое я окрестила «Уголок Корри» в честь одной из своих лучших подружек со школы, любящей читать не меньше меня. Давным-давно мы мечтали о том, чтобы вместе открыть книжный магазин с кафе. Мне не терпится рассказать ей, и я надеюсь, что она приедет и посетит это место. Мы недавно вновь начали общаться, и похоже, она готова к переменам.

Мне кажется, ей понравится Дублин и то, что я сделала с кафе, названным в её честь. «Уголок Корри» — это место, где люди могут выпить чашечку сногсшибательно хорошего кофе и почитать книгу, устроившись на подоконнике или в одном из дюжины мягких кресел. Тут можно собраться перед камином, обсудить историю, нынешние события, вообще что угодно, разобраться с проблемами нашего мира и найти решение. Если повезёт, я привлеку самые яркие сердца и умы в Дублине и буду бессовестно подслушивать. Я не настолько занята с Туата Де Дананн, как мне думалось. Фейри чрезвычайно хорошо справляются со своими королевствами. А теперь у меня есть место в мире смертных, которое свяжет меня с разнообразием людей, делящих со мной одну планету.

Единственная причина, по которой я так долго не создавала «Уголок Корри» — это потому, что мне нравится внешний вид книжного магазина, и я не могла придумать, куда поместить кафе, чтобы оно не испортило облик здания и не выглядело странно. Хоть я и Верховная Королева Фейри, не все об этом знают, и я не хочу рекламировать этот факт за счёт создания приметного кармашка реальности, в который могут войти люди. Кроме того, пространственная дезориентация «Книг и Сувениров Бэрронса» и так зашкаливает.

Поэтому я стала строить вверх.

— Серьёзно, мисс Лейн? — сухо говорит Бэрронс позади меня.

Мисс Лейн. Ага. Ему не нравится.

— Кому принадлежит заведение? — я бросаю дразнящую улыбку через плечо.

Он выгибает бровь.

— Кому принадлежит женщина, которой принадлежит заведение?

— Как будто ты когда-либо отрёкся бы от меня просто потому, что я добавила кафе на крышу книжного магазина, — говорю я, смеясь. — Оно там идеально смотрится. Признай.

— Книжный магазин — твой. Ковры — мои. Люди будут толпами тащиться через дом, по моим коврам, чтобы попасть в твоё чёртово кафе. Почему бы не поставить несколько столиков перед зданием? Как ты объяснишь своим посетителям бесчисленных лемуров, мародёрствующих в магазине?

Я издаю фыркающий смешок.

— Лемуры не мародёрствуют, и ты это знаешь. Они сбегали всего дважды. И они больше не пытались сбежать с тех пор, как я добавила лес и расширила их этаж. Рэй любит играть с ними, когда приходит в гости. Кроме того, тут есть ты, я, лемуры, и постоянно заглядывают наши друзья, но ты думаешь, что именно лемуры покажутся нашим посетителям странными?

— Среди всего прочего.

— Мне нужно было больше пространства, и крыша — действительно идеальное место, — говорю я, когда мы направляемся к двери. — Я втиснула элемент расширения. Пойдём, я тебе покажу. Я хочу, чтобы ты сказал, не слишком ли это очевидно. Я планирую предлагать футболки, кружки, календарики с эмблемой «Книг и Сувениров Бэрронса», и прочие штуки, и ещё я видела супер-милые розовые листочки для заметок в форме сердечка, которые… о! К слову о розовом, я собираюсь добавить к кафе пекарню, которая каждый день будет печь свежие торты. Вдобавок я планирую продавать кожаные блокноты ручной работы, созданные здешними мастерами, а также фотографии местных пейзажей в рамках. У меня столько идей, — я продолжаю трещать, пока мы идём по книжному магазину, затем резко останавливаюсь, осознав, что Бэрронс не уделяет мне внимания — он пишет кому-то смс, совершенно не слушая. Возмутившись, я громко говорю: — Не то чтобы я планирую водить посетителей на экскурсию в секс-темницу, и серьёзно, Бэрронс, учитывая, что я получила кафе, а ты получил секс-темницу, думаю, мои изменения выгодны для всех.

Он резко вскидывает голову, телефон оказывается запиханным в карман, а его тёмные глаза блестят.

— Так и думала, что это привлечёт твоё внимание.

— И где, говоришь, эта секс-темница?

— Если бы ты слушал, ты бы знал. Но нет, ты перестал обращать внимание после упоминания розовых листочков для заметок в форме сердечка.

Его ладони ложатся на мою талию, и он привлекает меня ближе, и я дрожу. Я всегда хочу этого мужчину. Никогда не достаточно. И да, я действительно добавила секс-темницу. Ещё до того, как построила кафе.

— Она в подвале, — бормочу я.

— У нас нет подвала.

— Теперь есть. Хочешь посмотреть?

— Уже не терпится туда попасть.

* * *

Позднее, запутавшись в кроваво-красных простынях перед потрескивающим огнём, я наконец-то поднимаю тему, которая беспокоила меня месяцами.

Бэрронс говорит, что задавая вопрос, ты должен быть готов к любому возможному ответу. И я боялась возможных ответов на этот вопрос.

Я перекатываюсь на бок, подпираю голову кулаком и смотрю на него — мой тёмный, прекрасный зверь-мужчина, растянувшийся голышом на спине, закинувший руки за голову и закрывший глаза. Я вожу пальцами по изгибу его бицепсов, вниз по руке, потом по подбородку. Его торс по-прежнему татуирован чёрными и кровавыми рунами от тёмной магии, которую они с Риоданом творили в ту ночь в замке Короля Невидимых, чтобы привлечь силу. С тех пор он не умирал. Я провожу рукой по символам, по рельефу его живота, затем убираю руку, так и не опустившись ниже. Это сложно, когда передо мной растянулся обнажённый Бэрронс, но мне надо сосредоточиться на мыслях.

— Бэрронс, помнишь то видение, о котором я тебе рассказывала?

— То, где фейри подлили тебе Эликсир Жизни, — бормочет он.

— Да, то самое.

— Почему ты до сих пор думаешь об этом?

— Серьёзно? Я сделала ужасные вещи.

— Мне кажется, — говорит он, медленно открывая глаза, — единственное, что ты сделала не так в той версии событий, ни в коем разе не было отражением тебя, что демонстрирует твою надежду, оптимизм и желание добиться мира для обеих рас.

— Я уничтожила людей и заточила Девятку в чистилище.

— В той версии тебе без твоего ведома подлили Эликсир, который лишает эмоций и души. Король был не совсем прав. С помощью химических веществ и сторонних снадобий можно стереть чью-либо сущность. Твою сущность отняли против твоей воли — в той версии событий, что была в видении, — натянуто поясняет он.

— Ты защищаешь меня в видении, где я превратилась в сучку из ада?

— Я буду защищать тебя где угодно.

— Ладно, забудь про это. Я это к тому, что пока я была в комнате вне времени, у меня было четыре необычных помутнения сознания.

— А три других?

— Они были такими же ужасными. В одном из них я не прошла через Тёмную Зону в тот туманный день, когда потерялась. В'Лэйн перехватил меня недалеко от книжного магазина и уговорил довериться ему. Я видела тебя, но мы так и не познакомились. Я выбрала его. Я ушла с ним.

Он рычит:

— Этот мудак мёртв. Я сжёг то, что от него осталось, потыкал в прах и подождал, не восстанет ли чего-нибудь. Не восстало. И я съел прах.

Я взрываюсь хохотом.

— Ты же не стал бы есть прах Крууса.

— Хера с два, ещё как съел. А два других твоих… видения?

— Я была любовницей Крууса, но он держал меня в ловушке реальности снов, из которой я не могла сбежать. Я слышала, как ты ревёшь, пытаешься сказать мне правду об его лжи, требуешь, чтобы я проснулась, напеваешь заклинания, чтобы выиграть мне время для побега.

— А последнее?

— Папа умер, я убила всех фейри и старых земных богов…

— …кстати говоря, они должны стать твоим следующим проектом.

Я вздыхаю.

— Знаю. Обратно к помутнениям, — я отказываюсь отвлекаться теперь, когда я готова с этим разобраться. — В моём последнем видении моя ярость была столь велика, а моя жажда мести была столь всепоглощающей, что король Невидимых выбрал меня как преемницу, и как только его сила передалась мне, она тут же вырвалась наружу и убила всех существ, кроме людей.

— А я там был?

— Да, но я просеялась от тебя. Я сходила на могилу к папе, а потом отправилась жить среди звёзд.

— Что ж вы так боязливы, маловерные. С чего бы тебе убегать? Ты до сих пор веришь, что есть какая-то версия тебя, которую я не захочу? За которой я не пойду, решительно готовый разделить с ней жизнь до конца вселенной и самого времени?

На самом деле, это большая часть того, о чём я гадала.

— Я боялась, что ты будешь презирать меня за то, что я сделала. За то, что не сумела контролировать силу.

— Никогда. Кем бы ты ни стала. Что бы ты ни сделала. Я здесь. С тобой. Где бы мы ни оказались, мы вместе, — он перекатывается на бок, дёргает меня к себе и накрывает мой рот жарким и голодным поцелуем. Когда мы наконец отрываемся друг от друга, я вся свечусь и отвлекаюсь, но я женщина на миссии. Мне надо знать.

— Так вот, — продолжаю я. — Я думала об этих видениях и нашла четыре возможных объяснения.

— Мы всё ещё говорим об этом? — рычит он.

— Да. Первое: это просто сны, мои подсознательные страхи.

— Несомненно, верный ответ.

— Ты не выслушал три остальных варианта. Тс-с-с.

— Ты только что шикнула на меня?

— Второе: это настолько деликатный дар предвидения королевы.

— Я куплюсь на это. Почему ты до сих пор используешь свой талантливый ротик для разговоров, когда ты можешь делать им массу других вещей?

— Третье: Маздан не признал, что сплетал мои сны, как и ты не признаёшь большую часть того, что ты делаешь.

— Теперь в этом разговоре осуждают и меня. Как мы до этого докатились? — он смеётся и тянется ко мне.

Я спешно отползаю в сторону.

— Бэрронс, что если это были не видения и не сны? Что, если это дежавю? Как мне понять разницу между дурным предчувствием о будущем и ощущением, будто я уже бывала здесь прежде?

— Какая разница? Реальности, которые ты увидела мельком — это не та реальность, в которой ты живёшь.

Я открываю рот, затем закрываю обратно. Потом, собравшись с духом, я выпаливаю:

— Четвёртое: каждый из этих вариантов событий действительно случился, и каждый раз ты каким-то образом возвращал меня назад, помогал начать с чистого листа и делал так до тех пор, пока я не сделала всё правильно.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, затем говорит:

— Ты явно считаешь, что я обладаю колоссальной силой.

От меня не ускользает тот факт, что он этого не отрицает.

— Во-первых, — быстро продолжает он. — Ты подразумеваешь, что в тех других реальностях ты сделала что-то неправильно. Это не так. В каждом варианте ты была жертвой. И ни в одном из них ты не была плохим человеком. Ты была хорошим человеком, которого варварством подтолкнули к плохим поступкам. Во-вторых, Мак, почему мы до сих пор обсуждаем это? Мы же в нужной реальности.

— Ты каким-то образом возвращал меня в прошлое, чтобы отменить неправильные реальности, пока мы не пришли к этому?

Он слегка улыбается.

— Откуда мне знать? Я бы тоже вернулся в прошлое, и ни у одного из нас не осталось бы воспоминаний. Так что, как видишь, — говорит он, притягивая меня обратно в свои объятия, — это неважно. Единственное, что имеет значение — мы здесь, сейчас, в секс-темнице, которая, мне хочется добавить, поразительно изобретательна. Наш мир — отличное место для жизни. В этой реальности, в единственной, которую я сужу, ты справилась хорошо. В этот раз я оставался в стороне, позволял тебе принимать решения.

Я встречаюсь с его непостижимым тёмным взглядом и осознаю, что это весь ответ, который я получу. В этой реальности, в единственной, которую я могу судить, я справилась хорошо.

— Если так подумать, ты был другим, Бэрронс. Ты позволял мне говорить, принимать все решения, только изредка рычал, что я не буду одна делать то, что я собралась делать. Я всё ждала, когда ты вмешаешься или сделаешь что-нибудь.

— Понятно. Я ничего не сделал, чтобы провести нас через эту последнюю эскападу. Вот что ты думаешь, — сухо говорит он. — Полагаю, всё сделал Маздан.

Я подмигиваю ему.

— Завидуешь?

— Попробовала бы ты жить с двойником в твоём мире.

— Жила же.

— Совсем недолго. Я хотел презирать Маздана. В итоге я осознал, что он гениальный, невероятно привлекательный, сообразительный, изобретательный, талантливый, смертоносный в сражении — почти такой же полный комплект, как и оригинал.

Я смеюсь.

— И всё же ты должен признать, ты поразительно тихо стоял в стороне на протяжении всех тех событий, которые случились после моего выхода из комнаты.

— А чего ты ожидала?

— Что ты будешь делать то же, что и всегда. Выслеживать, реветь, захватывать контроль. Угрожать. Разбираться. Завоёвывать. Возможно, даже диктовать и ожидать, что все тут же спешно и слепо подчинятся.

— Ах, старые-добрые деньки, — говорит он со вздохом. — Я смотрел, как ты эволюционируешь, Мак. Со дня, когда ты ворвалась в мой магазин, до дня, когда ты покинула комнату. Это было не моё испытание. А твоё. Хотя если честно, это было и моё испытание тоже. Мне нравится угрожать, разбираться, завоёвывать и преуспевать в этом. Мне было бы слишком просто продолжать делать это и никогда не уступать тебе дорогу. Я хочу равную себе. И ты — равная мне. И ты великолепно со всем справилась.

— Спасибо. Иерихон.

— Всегда. Мак.

Как Дэни и Шазам, мы с Бэрронсом говорим на своём кодовом языке. Когда Дэни говорит «Я вижу тебя, Йи-йи», Шазам знает, что она признаётся ему в любви.

Каждый раз, когда я произношу «Спасибо», я говорю ему, что он моё солнце, луна и звёзды.

И каждый раз, когда Бэрронс отвечает «Всегда. Мак», я знаю, что это значит.

Его «всегда» — это присяга любви, вечное обещание и гарантия, что хотя мы, возможно, никогда не будем жить счастливо на протяжении долгого времени, мы будем жить. Вместе. Ярко и страстно.

Огонь для его льда.

Лёд для моей лихорадки.

КОНЕЦ

БОНУС

От автора

Закончив последнюю главу «Королевства Тени и Света», я не ощутила чувства завершённости, и меня донимала сцена, из-за которой (если бы я не написала её) я бы не спала по ночам, крутилась и ворочалась, терпя разглагольствования персонажа, требующего, чтобы я дала ему его последний час на странице.

Я предпочитаю, чтобы меня не преследовал по ночам именно этот персонаж, потому что за этим непременно последует хаос, хотя я с готовностью приму тенистые встречи с Мазданом в Стране Снов.

Король Невидимых оставил пост после миллионов лет у власти. Он передал свою неизмеримую, внушительную силу преемнику. И всё же к концу Королевства Тени и Света он так и не появился на страницах, если не считать периодического парения в аморфном облике.

Что оставило меня с бесчисленными вопросами без ответа.

Какое существование ждало его теперь? Каким существом он был, из какого теста он слеплен, к какому виду он принадлежал… остался ли он бессмертным? Есть ли у него дом, к которому он мог вернуться? Сохранил ли он остаточные силы? К чему всё это было — его грандиозная история любви, создание и разрушение бесчисленного множества существ и миров — если всё это закончится так, вообще без нормального финала?

А как насчет холодного, лишённого угольков будуара в Белом Особняке, где половина комнаты возлюбленной отделена от половины короля Невидимых без соединяющего их зеркала? Великолепное имение похолодело в день, когда я написала сцену, в которой любовь между королём Невидимых и Зарой умирает. Особняк поблёк, и в некоторых уголках роскошные спальни сменились мавзолеями, а в садах появились усыпальницы. Смерть их колоссальной любви выгравировала на этом безграничном Доме эмблемы разрушения, чего никогда прежде не существовало в этих стенах. Ослепительная гамма мраморных коридоров померкла, солнечный свет потускнел, огонь в очагах погас, лампы потухли. Искрящие светлячки падали на пол и превращались в пепел. В комнате Неба, где Мак когда-то подумывала принять солнечные ванны, пушистые облака сделались тёмными и грозовыми, и из потолка хлынул поток слёз, ибо сам Особняк плакал и скорбел.

История любви Мак и Бэрронса расцвела в тени древнего, страстного, легендарного романа.

Когда Парень с Мечтательными Глазами (описывающий себя как один из обликов короля, который отказался возвращаться, потребовал власти над своей судьбой, и является лишь одной капелькой дождя от того шторма, который представляет собой король Невидимых) пришёл к Мак в «Песне Лихорадки», он потребовал три дара.

Он получил лишь два. Мак восстановила смертность возлюбленной и вернула ту в её родной мир. ПМГ сказал Мак, что однажды он или король придут за третьим даром. К концу «Королевства Тени и Света» этого не случилось.

Я также знала, в чём заключался третий дар. Но мне надо было увидеть сцену.

И Мак тоже нужно было увидеть это, потому что она верит, что любовь — это то, что заставляет людей выпрыгивать из кровати по утрам, несмотря на ноющие суставы и усталые кости, а также ложиться в эту постель рано вечером. Любовь питает сны, славится излечением порушенных тел и сломанных костей, и Мак верит, что когда люди занимаются любовью (либо физически с партнёром, либо через расцветание любви между родственными душами), они едва ощутимо сдвигают баланс вселенной к лучшему состоянию, подталкивают её и всех причастных на один шажок ближе к Божественному.

И Зара, и король Невидимых неидеальны и допустили бесчисленное множество ошибок — какие-то принадлежали им самим, в других случаях они были пешками на чужих шахматных досках. (Да, даже король).

Это не делает их (или кого-то из нас) менее достойными ещё одного шанса на то, чтобы всё исправить.

Четвёртый эпилог

Дай мне жизнь, дай мне боль, дай мне меня саму[71]

Зара была могущественной ведьмой лесов, звёзд и морей.

Для тех, кто жил в её деревне, она больше не была незнакомкой, прибывшей пять лет назад; одинокой женщиной, ледяной и отстранённой, пришедшей из чужой и далёкой страны, несущей странные обычаи… возможно, из-за головокружительных заснеженных гор или дикого, опасного, продуваемого ветрами моря.

После многих лет, проведённых среди них, Зара стала их сострадательной и любимой целительницей, ради защиты которой они пойдут на войну. Они построили на поляне на краю леса прекрасную хижину для неё и её спутницы Т'мурры, которая сидела на её плече, когда Зара совершала обход. Они прорыли туннель, чтобы выпустить ручей из кристаллов льда, окружили его гладкими бледными камнями и создали для неё отражающий бассейн, в котором она могла бы творить свои магические заклинания или купаться под серебристой луной. Они подарили ей козу и корову, навоз для её садов, и её кладовая всегда была полна.

У неё имелся клан.

Она была не чужой.

Зара наконец-то очутилась дома.

Хотя жители деревни были встревожены тем, что после стольких лет среди них она по-прежнему не желала говорить о своём прошлом (и не проявляла никакого желания обзавестись парой!), как это обычно бывает с людьми, обделёнными историей, они населили её таинственное молчание своими собственными конструкциями. Они говорили друг другу, что она перенесла ужасные страдания и, несмотря ни на что, победила. Они плели нити мифических зверей, всепоглощающей любви и сокрушительного предательства, рассказы о могущественных и непредсказуемых королях, войнах и невыразимой боли. Они держали пари, что у неё имелись шрамы, такие глубокие и жестокие, что они могли бы снова излить кровь сердца, и были словами, придающими форму и содержание отвратительным деяниям, стоящим за ними.

Они были правы во всех отношениях.

— Оук! Молчание — золото! — пискнула примостившаяся на шкафчике неподалёку Т'Мурра, угадав её мысли. Они стали неразделимыми, она и её подружка с ярким оперением. Лишь своей крылатой спутнице она доверяла тайны своего сердца.

— Возможно, не золото, но оно бесспорно безопаснее, — пробормотала Зара.

— Оук! Безопаснее! — согласилась Т'Мурра.

Прошлое было зелёным семенем, которое, если его удобрить слишком большим количеством разговоров и полить слишком большим количеством слёз, вырастало в густую чащу, что не давала семенам надежды из настоящего добраться до почвы и дать плоды.

Зара молчала так много веков, спрятанная в Белом Особняке, что и забыла, как говорить. Измученная одиночеством до предела, чувствуя себя прозрачной, как тень, она призраком бродила по тихим, пустым коридорам. Ожидая. Всегда ожидая.

Короля, который так и не пришёл.

В таком состоянии её нашёл Круус, принёсший фляжку, которую король не потрудился доставить лично.

Круус, её враг, великий обманщик, в то время стал долгожданным и желанным другом.

Затем, на протяжении новых бесчисленных тысячелетий было слишком много разговоров в пресыщенном, сложном, изменническом Дворе Фейри, которым она в итоге правила одну маленькую адскую вечность.

Её жизнь была долгой.

Но теперь уже нет.

Сидя со скрещенными ногами на тюфяке перед очагом, Зара изучала тыльную сторону своей руки в свете пламени и улыбалась.

Её кожа начала сморщиваться. Морщинки пролегли в уголках её глаз и рта, едва заметные линии избороздили лоб.

Желанные признаки смертности.

Но гораздо более волнующим было нежное сияние, исходившее от её смуглой кожи, окружавшее ореолом её тёмные волосы, деликатный блеск, который, как она когда-то верила, никогда больше не увидит — истинный оттенок её существа.

Как и Адам Блэк, фейри-принц Д'жай, который так очаровал её — тот, кто решил пожертвовать всем, даже своим бессмертием ради любви — Зара мерцала светом бессмертной души.

Это случилось почти два года назад, в ту ночь, когда она чуть не умерла, пытаясь исцелить отравленного ребёнка. Она использовала все имеющиеся в её распоряжении средства, все настойки, припарки и зелья, отчаянно пытаясь спасти маленькую девочку и дать ей шанс на короткую, но бесконечно яркую жизнь, на которую имеют право смертные. С больным сердцем, измученная, когда всё потерпело неудачу, Зара сделала единственное, что оставалось: она втянула яд в своё тело и легла, чтобы умереть вместо ребёнка.

Она была отчаянно больна на протяжении нескольких недель, слишком ослабевшая и лихорадившая, чтобы прокормить себя, полагалась на заботу жителей деревни, и, когда она, наконец, смогла снова встать над своим отражающим бассейном, сияние её души ни с чем невозможно было спутать.

Теперь каждое утро, просыпаясь, она чувствовала, как в её сердце разгорается глубинная, яростная радость.

Теперь, когда она гуляла по росистому лесу на рассвете, собирая травы и ароматные травы, она смеялась и плакала, танцевала и пела, и часто вставала на колени, чтобы воздать хвалу богам за то, что они вернули ей бесценную способность чувствовать.

Жизнь была невыносимо долгой лишь тогда, когда проживаешь её без сердца.

Одиночество больше не беспокоило Зару, потому что она была богата, полна и опьянена давно потерянными, вновь обретёнными эмоциями и страстями, которые определяли её существо.

Миллион лет спустя, пройдя по извилистому и запутанному пути, она, наконец, снова стала самой собой.

Она помнила — и чувствовала — каждое мгновение любви, которую питала к своему королю.

Она с гордостью несла в себе блаженство и горе, голод и потерю, ярость, надежду и отчаяние. Каждая драгоценная эмоция, благоговейно спрятанная внутри неё, шрамы любви, такой глубокой и бескрайней, что это чувство убивало и возрождало её снова и снова.

И если сейчас отсутствие пары с кем-либо иногда ощущалось одиноко, в те ночи, когда её страсти были сильны, и она не могла уснуть, и стояла, вглядываясь сквозь занавески в окна, когда её люди устраивались поудобнее и занимались любовью, и детьми, и будущим, и наступал брачный сезон для животных, которых она защищала, связь со Всем и способность чувствовать каждый нюанс каждой эмоции, которую она пережила, делали одиночество стоящей ценой.

Ну, или она так думала.

Пока он не пришёл.

Снова.

Её имя — Зара.

Его имя — символ, слишком сложный для восприятия её разума.

Она была возлюбленной целительницей расы, готовой умереть, чтобы другие могли жить.

Он был полубезумным богом-королём, который слишком часто пренебрегал теми, кто находился на его попечении.

Но в этот раз он пришёл другим.

В этот раз король Невидимых пришёл к ней как смертный мужчина.

* * *

— Меня это не устраивает, — рявкнула я, расхаживая туда-сюда перед газовым камином в гостиной «Книг и Сувениров Бэрронса». — Ты не можешь просто отрезать меня на этом моменте. Мне надо знать, как всё закончилось.

— Концы, начала, — сидевший на честерфильде Парень с Мечтательными Глазами пожал плечами, — одно и то же. Я предпочитаю середины. Второй акт неизбежно гарантирует, что вселенная оказывается божественно похерена.

Я раздражённо ткнула пальцем в его сторону.

— И это ещё одна из тех загадочных и бесполезных фраз, которыми ты бросался в меня с самого дня нашей встречи. Концы и начала — это не одно и то же.

«Хотя, — молча признаю я, — середины историй действительно печально славятся своими хреновыми ситуациями».

— Для тех, кто видит на большое расстояние, они одинаковы. Созидание разрушает. Разрушение созидает.

— Я не вижу на большое расстояние, — процедила я, расхаживая по одному из любимых ковров Бэрронса с таким рвением, что удивительно, как это я не выдрала из него клочки. — Я хочу знать чёртов конец. Каждую деталь. Что сделал король после того, как ты взял у меня третий дар? После того, как я сделала его смертным, и ты забрал его к Заре без меня? Что он сказал? Как отреагировала Зара? Что случилось? Они поцеловались?

— Ты такая же дьявольски раздражающая, как та писательница, мисс Монинг. Ты вечно хочешь знать больше.

— Я понятия не имею, кто такая мисс Монинг, и мне всё равно. Просто перескажи мне конец. А ещё лучше, возьми меня туда. Я хочу всё сама увидеть, — я не могла просеяться в мир Зары. Как только ПМГ оставил меня одну в книжном магазине, я сразу же попробовала и потерпела неудачу. В моей памяти навеки выгравировался последний образ короля Невидимых как смертного мужчины. Высокий, элегантный, глаза мерцают колоссальным интеллектом, бескрайней осознанностью и вечностью печали; он источал ту же чарующую и аддиктивную хищность, что и Иерихон Бэрронс.

— Родной мир Зары отныне и навеки вне досягаемости путешественников. Навсегда под запретом, по велению моего господина, особенно для всех королев фейри. Он изгнал меня перед тем, как захлопнулась дверь.

— Хочешь сказать, что даже ты не знаешь конец? — в ужасе воскликнула я.

— Конечно, знаю.

— Ну, ты не можешь оставить меня в неопределенности. Я заинтригована. Ты сказал, что дверь закрылась. Какая дверь? Это был дом Зары? Король остался внутри?

Он сверкнул лёгкой улыбкой.

— Я не обязан тебе никаким долгом, красавица.

Я нахмурилась в ответ.

— Ты обязан мне огромным долгом. Единственная причина, по которой ты свободен — это потому что я сделала короля Невидимых смертным. Он никогда не сможет призвать тебя и снова сделать частью себя. Благодаря мне, ты имеешь автономную жизнь и свою судьбу. Всё, что я хочу взамен всей твоей жизни как свободного человека — это всего лишь небольшое завершение чёртовой истории.

Сложив пальцы домиком, ПМГ изучал меня звёздными глазами, которые слишком тревожно напоминали мне отрешённый и наполненный галактиками взгляд короля.

— Ах, твоя способность видеть на большое расстояние не совсем сбита, — пробормотал он.

— Однажды ты станешь претендентом на силу короля, если её когда-либо будут передавать.

— Тема и мотив. Не люди назначают это миру своими историями, а сама материя вселенной. Время от времени один из вас мельком видит закономерность. Ваш Танцор был из таких. Вы называете таких людей гениями.

— Мне надо знать финал.

— Нужда — это опасная вещь.

— Жизнь вообще штука опасная.

— Ах, красавица, — сказал он. — Это ты опасная штука.

Я прищурилась и сказала очень тихо.

— Так и есть. Особенно когда мне не дают узнать финал. Я твоя королева. Я требую знать, что случилось с Зарой и её королём.

— Циклы. Вечно повторяются. Чем больше вещи меняются, тем больше они остаются прежними. Тебе лишь нужно посмотреть на вас с Бэрронсом, чтобы догадаться, как всё заканчивается. Если, конечно, что-либо когда-либо по-настоящему заканчивается, что в высшей степени спорно, — Парень с Мечтательными Глазами изобразил лёгкий насмешливый поклон и исчез.

Внезапно я тоже исчезла.

* * *

Вновь появившись, я тут же поняла, что я в Белом Особняке. Я уже была в данной комнате прежде — своеобразный огромный театр, но теперь эта комната стала бледной версией самой себя. Возвышенная платформа, на которой актеры исполняли свои драмы, была уже не золочёной и богато украшенной сценой, а сделанной из простого дерева. Алые шторы и ковры поблёкли и износились. Мерцающие люстры превратились в тусклые деревянные канделябры, некогда бархатные сиденья теперь сделались деревянными стульями из реек.

Белый Особняк был домом души Зары и короля, их любовь придавала ему форму. Без этой любви он стал всего лишь домом. С выключенным светом и холодным воздухом, лишённый страсти, лишённый их вечного присутствия.

Я двинулась вперёд и присела на один из шатких стульев в первом ряду. ПМГ никогда и ничего не делал просто так.

Мгновение спустя с потолка опустился старомодный экран проектора, развернувшийся и заполнивший собой сцену. Позади себя я услышала треск ожившего старого проектора, а воздух заполнился ароматом масляного попкорна. Я посмотрела вниз и обнаружила в своей руке упаковку мятных конфеток.

ПМГ — это реально нечто.

Фильм начал воспроизводиться, сначала белый экран с чёрной рамкой, затем появилась милая хижина на очаровательной поляне. В мире Зары была ночь, и за окнами её хижины плясали отсветы пламени.

— Полагаю, есть какая-то причина, по которой я здесь? — сухо произнёс Бэрронс позади меня.

Я запрокинула голову, улыбнулась ему и похлопала по сиденью рядом со мной.

— ПМГ перенёс тебя?

Он склонил голову набок.

— Это что, кино-вечеринка в Белом Особняке?

То, что он будет участвовать, если я попрошу — это свидетельство его любви. Он будет красить мне ногти, подстригать мои слишком длинные волосы, накладывать шины на мои поломанные кости и последует за мной на край вселенной. И я сделаю то же самое для него.

— Тише, кино начинается. Я сделала короля смертным. Он отправился к Заре. Я хочу знать, чем всё закончится.

— Полагаю, есть какая-то причина, по которой я здесь? — повторил Бэрронс ещё более сухо.

— Разве ты не хочешь знать, что случится?

— Этот высокомерный мудак достаточно долго усложнял наши жизни. Он выбыл из игры, и я не желаю видеть его вновь.

Тем не менее, он опустился на шаткий стул, который опасно застонал под его весом.

И мгновение спустя, когда в моей правой руке появилось ведёрко горячего масляного попкорна, я взяла руку Бэрронса в свою левую ладонь и откинулась на спинку неудобного стула, уставившись на экран с широко раскрытыми глазами и громко стучащим от предвкушения сердцем.

* * *

Зара стояла, глядя на мужчину на её пороге, и не могла поверить своим глазам.

Он пришёл.

Снова.

Как он смеет?

— Оук! Смеет! — сердито пискнула Т'Мурра.

Тысячи упрёков полыхали в глазах Зары.

Тысячи угрызений совести горели в глазах короля.

Затем он повесил свою тёмноволосую голову и самую чуточку пошатнулся вперёд, и она, не сумев сдержаться, тоже самую чуточку подалась навстречу.

Мотылёк для его пламени.

Снова.

Всегда.

Но нет! Она не сгорит! Не истлеет до шелухи прежней женщины, не останется опустошённой, потерянной и сбитой с толку!

Король медленно двинулся вглубь хижины, словно приближаясь к дикому животному, которое он не хотел спугнуть.

«Мудро, — подумала она, прищурив глаза, — ибо у этого животного есть зубы. И оно готово пустить их в дело».

И всё же…

Её чёртово сердце помнило, и её сердце озарилось радостью от чуда вновь увидеть его.

Смертного.

Наконец-то высокомерное, властное, бессмертное существо дало ей то, чего она всегда хотела.

Нормальную обычную повседневность, маленькие радости жизни с ним.

Король остановился в полуметре перед ней.

Они долгое время молча смотрели друг на друга, и она знала, что его сердце услышало каждое из её бесчисленных обвинений. Это было очевидно в том, как он вздрагивал, хмурился, закрывал глаза и снова открывал их с тенью бескрайней печали.

И пока он слушал её обвинения, её сердце слушало колоссальность его самобичевания. Как это всегда бывало между ними, грани их сущностей сливались между собой, словно вернувшись домой.

— Извинения ничего бы не дали, Зара, — наконец сказал король, и она задрожала от хриплого тона его голоса, смягчённого любовью. — И всё же я предложил бы тебе тысячу извинений, а потом ещё тысячу. Любой акт раскаяния был бы пустым, ибо это заняло бы остаток моей смертной жизни плюс ещё целую вечность, чтобы загладить мои проступки перед тобой. И всё же…

Он замолчал так надолго, что она нетерпеливо рявкнула.

— И всё же что? Что, по-твоему, сейчас сыграет роль? Что ты наконец-то готов постареть и умереть со мной?

— Да, — просто ответил он. — Я умру за то, чтобы умереть с тобой. Я сгорю ради того, чтобы сгореть с тобой. Я сделаю что угодно, в любом месте, в любом времени, чтобы провести оставшиеся часы с тобой. Сейчас я говорю тебе то, что должен был сказать тогда. Покажи мне свой мир, Зара. Научи меня своим обычаям. Поделись со мной бесчисленными маленькими радостями, которые ты видишь. Смири, ошеломи и зачаруй меня красотой своего сердца, как ты сделала это в момент нашей первой встречи. Я дефектен. Но это дефектное существо не может и не желает существовать без тебя больше ни единого часа. Если мне придётся стать твоим рабочим на улице, позволь мне трудиться ради твоего блага. Если ты можешь принять лишь мою заботу о твоей повседневной жизни, но без интимной близости, так тому и быть. Но позволь мне жить рядом с тобой. Говори со мной. Позволь мне наблюдать, как ты танцуешь, совсем как когда-то под полночной луной, дикая и свободная. Разреши мне любить тебя, хотя бы из соседней хижины. И если ты в какой-то момент почувствуешь, что я причиняю тебе горе, боль или другую дурную эмоцию, тебе нужно лишь пробормотать несколько слов, чтобы сослать меня в самые дальние уголки вселенной, потому что я предпочту умереть в одиночестве, лишь бы не причинить тебе больше ни единой унции печали.

Зара уставилась на него, наконец-то слыша те слова, которых она ждала вечность.

— Оук! Слишком поздно, слишком поздно! — пропищала Т'Мурра.

Зара была склонна согласиться.

И всё же…

Она облизнула губы и поколебалась. Они оба гордые. Всегда были гордыми. Расправив плечи, она сказала:

— У меня тоже недостатков хватает. Я перестала пытаться. Я подпитывала свою злость и отдалилась. Я могла бы уйти в любое время. И если бы я ушла…

— Я бы пошёл следом. Ты бы привлекла мое внимание. Я бы последовал. Мы бы поссорились.

— Но я оставалась и с каждым минувшим столетием изобретала новые причины презирать тебя, вместо того чтобы прийти и найти тебя, что я могла сделать в любое время. Я могла входить во все двери в твоей обители. Я знала, где находилась твоя лаборатория.

— Почему ты не пришла? Я был бы рад отвлечению.

— Я хотела, чтобы ты сам выбрал прийти ко мне.

— Гордость.

— И страх. Мы всегда пылали слишком жарко. Всегда.

— Нет такой вещи, как «слишком жарко», если мы остаёмся вместе. Это холод разлуки является проблемой. Ни один из нас не боролся за то, чтобы остаться вместе, — он умолк на мгновение, затем сказал: — Я, тот, кто ничего не боялся, страшился смертности.

— А я, та, кто ничего не боялась, страшилась потерять свою душу. Не только из-за превращения в бессмертную, но и потому, что моя любовь к тебе временами ощущалась более великой, чем моя любовь к себе.

— Да. Именно так, — прошептал он. — Я люблю тебя до безумия.

— Огонь для моего льда… льда одинокой жизни целительницы.

— Лёд для моей бесконечной лихорадки… жара одиночества творца. Зара, — мягко произнёс он, и его голос надломился на этом слове. — Прошу. Позволь нам попытаться ещё раз.

Глаза Зары переполнились слезами.

— Попытаться ещё раз! — чирикнула Т'Мурра, взъерошив пёрышки перед тем, как вновь угомониться.

Нежно, медленно, король протянул руку, чтобы смахнуть слезу с её щеки. Она была потрясена, увидев, что его глаза тоже блестели.

— Скажи мне, что ещё не поздно, Зара.

Да помогут ей боги, ещё не поздно. Она не была уверена, что с этим мужчиной когда-нибудь будет слишком поздно. Невозможно уйти от него, этого смертного, который отринул всю определённость, всю власть, чтобы испытать короткое мгновение жизни с ней.

Подвинувшись ближе, она всмотрелась в его привлекательное, любимое лицо, и всё её тело ускорилось от желания. Теперь они были всего лишь людьми, их жизни коротки. Они не правили дворами, не несли ответственности ни за какие миры, кроме их собственного — этого маленького средневекового мира, где она была целительницей, а он может стать ремесленником. Они будут бродить по лесам на рассвете, заниматься любовью днём, а под полночными лунами она будет танцевать для него.

— Поцелуй меня, любовь моя.

Затем она очутилась в его руках, и он, подхватив, понёс её к кровати, и когда она упала на покрывало, он сбросил свою рубашку.

Он уже не был тем огромным существом, которому приходилось менять облик, чтобы быть с ней. Он был, пожалуй, на сорок сантиметров выше неё, всё так же мощно и прекрасно сложен.

Боги, она жаждала его!

— Если ты уйдёшь, в этот раз я приду за тобой, — пригрозила она, сверкнув глазами.

— Я ожидаю от тебя этого. Хотя не дам тебе повода, — сказал он, сбрасывая ботинки.

— Если ты планируешь помешаться на чём-то помимо меня, — выплюнула Зара, — я наложу на тебя ужасные заклинания. И теперь ты не сможешь с ними справиться.

— Я не заслуживаю меньшего, — согласился он, и его веки отяжелели от желания, пока он бродил своим тёмным взглядом по её телу.

Она ткнула в него пальцем.

— Если ты не будешь прибирать за собой и рассчитываешь оставлять свой обычный бардак, я буду отчитывать тебя до такой степени, что ты будешь мечтать о глухоте.

— Тогда я буду убирать за нами обоими на протяжении первых нескольких столе… десятилетий.

— Это может здорово помочь задобрить меня, — признала Зара, когда он присоединился к ней на кровати.

Он до сих пор ещё не целовал её. Он смотрел на неё так, словно не мог поверить, что он здесь, вот-вот обнимет её, прижмёт к себе и возьмёт её любыми способами.

— С чего бы тебе прощать меня?

Зара слегка улыбнулась.

— Потому что прощение создаётся из любви. А я никогда не перестану любить тебя.

Король смял её губы своими.

* * *

Я откидываюсь на спинку красного бархатного кресла с восхищённым вздохом, мой зачарованный взгляд прикован к экрану проектора, обрамлённого узорной позолоченной сценой.

Они вот-вот займутся любовью, и я полностью увлечена моментом, забыв про попкорн на соседнем кресле и до боли возбудившись. Я бросаю взгляд на Бэрронса и обнаруживаю, что он смотрит на меня, и его полночные глаза превратились в бассейны кровавой похоти. Моё дыхание сделалось прерывистым, и его тоже.

Я снова смотрю на экран, невыносимо разрываясь. Я не считаю себя вуайеристкой, но упустить возможность посмотреть, как эти прекрасные и несчастливые любовники, бесчисленное количество раз прошедшие сквозь сам ад, занимаются любовью со всей страстью их сердец?

Никогда.

Я чувствую, что внимание Бэрронса тоже вернулось к экрану, когда король накрыл Зару своим смуглым, мощным телом.

Внезапно король поворачивается и резко бросает взгляд через плечо.

То есть, прямо на нас!

Затем он протягивает руку, которая вырастает до невероятных размеров, тянется к нам дальше и дальше, словно он может дотянуться сюда и прикоснуться к нам. Или шлёпнуть за подглядывание.

Затем с хлопком, который заставляет меня подскочить на сиденье от испуга, экран проектора скручивается, и аппарат скрывается в потолке.

Оставляя пустую сцену.

— Ох! Как он смеет? — негодую я. — И вообще, как он это сделал? — требую я. — Он же больше не король. Как он дотянулся до Белого Особняка и повлиял на материю здесь, когда он находится за много миров отсюда и…

— Да похер, какая разница? — рычит Бэрронс, явно не меньше меня раздражаясь, что наше шоу прервали на горяченьком. — Я знаю, где мы можем посмотреть конец.

Его тёмный взгляд блестит той же похотью, что пылает в моих венах. Он дёргает меня за руку и срывается с места, почти таща меня за собой, пока я не справляюсь со своими ногами и не начинаю бежать бок о бок с ним.

Мы проносимся через Белый Особняк, по коридорам, которые вновь начали светиться золотистым, затем по по розовому мрамору, по яркой лазури, наконец, по кроваво-красному и в итоге по чёрному мрамору, и с каждым шагом страсть во мне полыхает всё ярче и жарче, когда я слышу их шёпот, чувствую их ласки, отголоски любви, которая продлилась миллион лет и наконец-то полностью скрепилась, когда Зара и её король готовы пожертвовать всем, просто чтобы быть вместе как мужчина и женщина перед лицом неопределённого будущего и гарантированной смерти в итоге, и всё это ради одного большого глотка горечи и страсти прямо сейчас.

К тому времени, когда мы достигаем двери комнаты возлюбленной, я наполовину раздета, а Бэрронс сдёргивает с себя ремень и расстёгивает брюки. Мы вместе вваливаемся в комнату, падаем на огромную белую кровать и утопаем в мягких горностаевых шкурах. Над нами тысячи искрящих бриллиантов лениво кружат в воздухе, а в них пробуждаются к жизни крошечные огоньки. В очаге белые берёзовые поленья вспыхивают пламенем.

А зеркало! Огромное зеркало в золочёной раме, соединяющее белую часть комнаты с тёмной, мигает рябью ртути, после чего делается прозрачно-чёрным, и на другой стороне Зара и её король занимаются любовью так, словно завтра никогда не наступит. Так, как мы всегда должны заниматься любовью.

Но сейчас, мой верный читатель, я, как и король Невидимых, убираю свой экран, чтобы оставить тебя с этим.

Любовь. И только любовь.

Это величайшая и самая могущественная магия в мире.

Никогда не переставай в это верить.

Жизнь невыносимо долга лишь тогда, когда проживаешь её без сердца.

---

71

Строчка из песни Tori Amos — Little Earthquakes.

ГЛОССАРИЙ

ЛЮДИ

ШИ-ВИДЯЩИЕ

ШИ-ВИДЯЩАЯ (ВИДЯЩАЯ СИДХОВ): человек, на котором не работает магия Фейри, способный видеть сквозь иллюзии или «чары» Фейри их истинную природу. Некоторые также способны видеть Табх'ры — потайные порталы между мирами. Другие могут чувствовать объекты силы Видимых и Невидимых. Каждая ши-видящая уникальна и обладает различной степенью сопротивляемости к Фейри. Некоторые ограничены, некоторые развиты и наделены многочисленными «особыми силами». Тысячелетия ши-видящие защищали людей от Фейри, проскальзывающих в дни языческих праздников, когда барьеры становились тоньше, чтобы устроить Дикую Охоту и похищать людей.

АВГУСТА О'КЛЭР: Бабушка Телли Салливан. Бэрронс отвёз Айлу О'Коннор в её дом в ту ночь, когда Синсар Дабх сбежала из своей тюрьмы под аббатством Арлингтон двадцать с лишним лет назад.

АЙЛА О'КОННОР: биологическая мать Мак. Двадцать с лишним лет назад Айла была лидером Хэйвена, одним из семи доверенных советников Грандмистрисс в священном удалённом круге ши-видящих в аббатстве Арлингтон. Ровена (Грандмистрисс) хотела, чтобы лидером Хэйвена была её дочь, Кайли О'Рейлли, и пришла в ярость, когда женщины избрали Айлу. Айла была единственным членом Хэйвена, пережившим ночь, когда Синсар Дабх сбежала из тюрьмы под аббатством. Она недолго была одержима Темной Книгой, но не превратилась в смертоносную садистскую машину для убийств. В хаосе, творившемся в аббатстве, Айла была ранена и сильно пострадала. Бэрронс говорил Мак, что посещал могилу Айлы пять дней спустя после её ухода из аббатства, и что она была кремирована. Бэрронс говорит, что насколько ему известно, у Айлы была лишь одна дочь. Позднее он говорит Мак, что вполне возможно, что Айла была беременна той ночью, когда он её видел, и ребёнок мог выжить при должном медицинском уходе. Он также говорит, что возможно Айла не умерла и выносила другого ребёнка (Мак) и отдала его. Бэрронс предполагает, что Айла выжила, потому что разумное зло в лице Синсар Дабх копировало себя в её беззащитного эмбриона, создала абсолютную копию себя внутри неродившейся Мак и умышленно пощадила её. Считается, что Айла умерла, родив Мак, но договорилась, что её подруга Телли тайно вывезет обеих её дочерей из Ирландии в приёмную семью в Штатах, запретив когда-либо возвращаться в Ирландию.

АЛИНА ЛЕЙН (О'КОННОР): Женщина, погибшая, старшая сестра МакКайлы Лейн. В возрасте двадцати четырёх лет отправилась в Дублин для обучения в Тринити-колледже и обнаружила, что является ши-видящей. Стала любовницей Гроссмейстера, также известного как Дэррок, бывшего Фейри, которого королева Эобил лишила бессмертия за попытку низвергнуть её власть. Алина была убита Ровеной, которая магией заставила Дэни О'Мэлли заманить её в аллею с парой смертоносных Невидимых. В «Рожденных Лихорадкой» Синсар Дабх воскресила Алину, но в «Песни Лихорадки» Алина умерла, когда Мак пропела Песнь Созидания, так как древняя мелодия сочла её существование анафемой для естественного порядка вселенной.

ДАНИЭЛЬ «МЕГА» О'МЭЛЛИ: Главная героиня. Невероятно одарённая ши-видящая с генетической мутацией, крайне высоким IQ, суперсилой, скоростью и дерзостью. С ранних лет Ровена использовала её, манипулировала ею, Дэни превратилась в личного ассасина старухи и была вынуждена убить сестру Мак, Алину. Несмотря на тьму и травму детства, Дэни бесконечно оптимистичная, решительно намерена выжить и получить свою долю жизни плюс многое другое. В «Лихорадке теней» Мак узнает, что Дэни убила её сестру, и теперь эти двое, некогда близкие как сестры, мучительно отдаляются друг от друга. В «Скованных льдом» Дэни убегает от Мак и ныряет в Зеркало, не зная, что оно ведёт прямиком в опасный Зал всех Дорог. В книге «В огне» мы узнаем, что хотя на Земле прошли считанные недели, Дэни потребовалось пять с половиной лет, чтобы найти дорогу домой, и когда она возвращается, она называет себя Джадой. В «Высоком Напряжении» Дэни становится оборотнем, способным превращаться в Охотника.

ДЖО БРЕННАН: Около 25 лет, маленького роста, с изящными чертами и короткими непокорными темными волосами. Она происходит от одного из шести знаменитых ирландских родов, способных видеть Фейри (О'Коннор, О'Рейлли, Бреннан, МакЛафлин или МакЛофлин, О'Мэлли и Кеннеди). Её особый талант — эйдетическая или исключительная память на факты, но, к сожалению, к своим двадцати с лишним годам в её голове столько много фактов, что она едва может найти нужные. Она никогда не могла создать нормальную систему хранения. Когда Кэт негласно отправляет её работать в Честер, чтобы они могли шпионить за Девяткой, Джо вынужденно устраивается на работу официанткой в клуб бессмертного Риодана, и когда он удостаивает её своего знаменитого кивка, приглашая её в свою постель, она не может устоять, хотя знает, что это обречено на великий провал. В книге «В огне» Джо переключается на Лора (который в то время по слухам является при-йей и не вспомнит ничего), после разрыва с Риоданом, чтобы «выскрести его вкус из её рта». Слишком поздно она узнает, что Лор никогда не был при-йей и не собирается забывать ничего из тех сексуальных образов, происходивших между ними. Хотя, честно говоря, он бы с удовольствием забыл. В «Песни Лихорадки» Джо была убита МакКайлой Лейн, пока Мак была одержима Синсар Дабх.

КАЙЛИ О'РЕЙЛЛИ: Дочь Ровены, внучка Наны, лучшая подруга Айлы О'Коннор. Была убита двадцать с лишним лет назад, в ночь, когда Синсар Дабх сбежала из аббатства.

КАТАРИНА (КЭТ) МАКЛАФЛИН (МАКЛОФЛИН): дочь печально известной в Дублине криминальной семьи, обладает даром сильной эмпатии. Она чувствует боль мира, все эмоции, которые люди так старательно пытаются скрыть. Её семья сочла её бесполезной и абсолютной неудачницей, и потому в юном возрасте отправила её в аббатстве, где Ровена манипулировала и унижала её, пока Кэт не начала бояться своих сил и блокировала их страхом. Уравновешенная, крайне сопереживающая, со спокойными серыми глазами, скрывающими её постоянное внутреннее смятение, она отчаянно хочет научиться быть хорошим лидером и помогать остальным ши-видящим. Она отвернулась от семейного бизнеса мафии в поисках более честной жизни. Когда Ровену убили, Кэт вынудили стать следующей Грандмистрисс — должность, для которой она считала себя неподходящей. Даже будучи заточенным под аббатством, Круус все ещё может наводить чары, и во снах он каждую ночь соблазняет Кэт, вызывая у неё стыд и ощущение, будто она недостойна управлять или быть любимой её давним приятелем Шоном О'Баннионом. У Кэт искреннее чистое сердце и чистые мотивы, но для того, чтобы руководить, ей недостаёт силы, дисциплины и веры в себя. В книге «В огне» она приходит к Риодану и просит его помочь ей стать более сильным и хорошим лидером. После предупреждения быть осторожнее со своими просьбами, он запирает её внизу Честера в комнатах с молчаливым Кастео. В «Песне Лихорадки» Кэт родила дочь, Рэй, которая обладает уникальными способностями. Кэт так и не разглашает личность отца Рэй.

МАККАЙЛА ЛЕЙН (О'КОННОР): главная героиня, женщина двадцати трёх лет, приёмная дочь Джека и Рейни Лейн, биологическая дочь Айлы О'Коннор. Светлые волосы, зелёные глаза, провела идеальное безопасное детство в южных штатах. Когда её биологическая сестра Алина была убита, а Гарда быстро закрыла дело, не имея зацепок, Мак бросила свою работу бармена и направилась в Дублин, чтобы самостоятельно найти убийцу Алины. Вскоре после своего прибытия она встречает Иерихона Бэрронса и неохотно начинает работать с ним над общими целями. Среди своих многочисленных навыков и талантов Мак может отслеживать объекты силы, созданные Фейри, включая древнюю, разумную и психопатичную Книгу магии, известную как Синсар Дабх. В конце «Лихорадки теней» мы узнаем, что двадцать лет назад, когда Синсар Дабх сбежала из своей тюрьмы под аббатством, она ненадолго завладела матерью Мак и вложила полную копию себя в беззащитного эмбриона. Хоть Мак удаётся вновь захоронить опасную Книгу, одновременно со своей победой она узнает, что существует две копии; одна из них — она сама, и она никогда не освободится от искушения воспользоваться её безграничной смертоносной силой. В «Песни Лихорадки» Мак побеждает свою внутреннюю Синсар Дабх и наконец-то обретает свободу. Когда Эобил передает ей Истинную Магию Фейри, Мак становится Верховной Королевой Фейри.

НАНА О'РЕЙЛЛИ: Мать Ровены, бабушка Кайли. Пожилая женщина, живущая в одиночестве у моря, склонная засыпать на середине предложения. Она презирала Ровену, видела её насквозь и была в аббатстве в ночь, когда Синсар Дабх сбежала более двадцати лет назад. Хоть многие её допрашивали, никто никогда не слышал полной истории, что произошло той ночью.

ПАТРОНА О'КОННОР: Биологическая бабушка Мак. На сегодняшний день о ней практически ничего не известно.

РОВЕНА О'РЕЙЛЛИ: Грандмистрисс организации ши-видящих до самой своей смерти в «Лихорадке теней». Управляла шестью главными ирландскими родами ши-видящих, но вместо того, чтобы тренировать их, лишь контролировала и ослабляла. Яростно жаждущая власти, манипулирующая и самовлюблённая, она поддалась соблазну Синсар Дабх и освободила её. Она ела плоть Фейри, чтобы увеличить свою силу и таланты, держала низшие касты Фейри взаперти под аббатством. Пробуя свои силы в опасных темных искусствах, она экспериментировала на многих ши-видящих в своём подчинении, в особенности на Дэни О'Мэлли. В «Лихорадке теней» она была одержима Синсар Дабх и соблазняла Мак иллюзией родителей, которых у той никогда не было, чтобы заполучить единственный амулет иллюзий, способный обмануть даже Короля Невидимых. Мак видит сквозь иллюзию и убивает Ровену.

ДЕВЯТКА

О них мало что известно. Они бессмертные, которые давным-давно были прокляты жить вечно и возрождаться после каждой гибели в одной и той же неизвестной географической локации. У них есть альтернативная звериная форма — дикая, кровожадная и атавистически превосходящая. Считается, что изначально они были людьми с планеты Земля, но это не подтверждено. Изначально их было десять, включая юного сына Бэрронса. На данный момент известны следующие имена, которыми они представляются: Иерихон Бэрронс, Риодан, Лор, Кастео, Фэйд. В «В огне» мы узнаем, что одного из них зовут Даку. Есть слухи, что один из членов Девятки — женщина.

ИЕРИХОН БЭРРОНС: Главный герой. Один из группы бессмертных, обитающих в Дублине, по большей части в ночном клубе Честер, их признанный лидер, хотя Риодан отдаёт многие распоряжения Бэрронса и следит за их исполнением. Высотой шесть футов три дюйма[72], черные волосы, карие глаза, 245 фунтов[73] веса, день рождения — 31 октября, ему якобы 31 год, инициал среднего имени — З, что происходит от Зигор — «наказанный» или «каратель», в зависимости от диалекта. Он искусно владеет магией, могущественными охранными заклинаниями, умеет обращаться с друидским искусством Гласа, страстный коллекционер антиквариата и суперкаров. Он презирает слова, верит в то, что судить нужно только по действиям. Никто не знает, как долго живёт Девятка, но упоминания о них простираются более чем на десять тысяч лет назад. Если Бэрронс умирает, он возрождается в неизвестном месте, в точности там, где умер в первый раз. Как и у остальных из Девятки, у Бэрронса есть звериная форма, в которую он может обратиться по своему желанию или по принуждению. У него был сын, который также являлся бессмертным, но в какой-то момент в далёком прошлом, вскоре после того как Бэрронса и его людей прокляли и сделали тем, чем они являются, ребёнок подвергся жестоким пыткам и превратился в постоянную безумную версию зверя. Бэрронс держал его в заточении под гаражом, тогда как сам искал способ освободить его, из-за чего стремится завладеть самой мощной Книгой магии в истории — Синсар Дабх. Он искал способ прекратить страдания своего сына. В «Лихорадке теней» Мак помогает ему упокоить его сына при помощи древнего Охотника, К'Врака.

РИОДАН: Главный герой. Шесть футов четыре дюйма[74], 235 фунтов[75], худой и поджарый, с серебристыми глазами и темными волосами, почти выбритыми по бокам, обладает пристрастием к дорогой одежде и игрушкам. У него есть шрамы на руках и огромный толстый шрам, проходящий от груди до подбородка. Владелец Честера и мозг, стоящий за бизнес-империей Девятки, он управляет повседневными вопросами их существования. Всякий раз, когда Девятку замечали в прошлом, он был королём, правителем, языческим богом или диктатором. Бэрронс — молчаливый приказ Девятке, Риодан — голос. Бэрронс — животный и примитивный, Риодан — любезный и профессиональный. Крайне сексуален, любит секс на завтрак, и ест рано и часто.

ЛОР: Шесть футов два дюйма[76], 220 фунтов[77], светлые волосы, зелёные глаза, скандинавские черты лица, он представляется пещерным человеком, и ему это нравится. Мускулистый, покрыт шрамами. Жизнь Лора — постоянная вечеринка. Он любит музыку, горячих блондинок и предпочитает приковывать своих женщин в постели, чтобы иметь возможность как следует ими насладиться, он готов сыграть практически какую угодно роль в постели ради спортивного интереса. Однако много лет назад его называли Костеломом, который наводил страх и ужас на весь Старый Свет.

КАСТЕО: Высокий, смуглый, покрыт татуировками и шрамами, с короткими, почти бритыми темными волосами, он уже тысячу лет ни с кем не разговаривал. Ходят слухи, что остальные члены Девятки убили женщину, которую он любил.

ФЭЙД: До сих пор о нем мало что известно. Во время событий «Лихорадки теней» Синсар Дабх непродолжительное время обладала им и использовала его, чтобы убить Бэрронса и Риодана, а затем, чтобы угрожать Мак. Высокий, мускулистый и покрыт шрамами, как из остальные из Девятки.

ФЕЙРИ

Также известные как Туата Де Дананн или Туата Де (ТУА дей данна или Туа ДЕЙ). Развитая раса иномирных существ, обладающих огромными способностями к магии и иллюзиям. После войны, разрушившей их мир, они колонизировали землю, устроившись на берегах Ирландии в облаках тумана и света. Изначально Фейри были едины, и все они были Видимыми, но Король Видимых оставил королеву и создал свой двор, когда она отказалась использовать Песнь Созидания, чтобы даровать его возлюбленной бессмертие. Он стал Королём Невидимых и создал тёмный, зеркально обратный двор Фейри-каст. Тогда как Видимые — золотистые, сияющие и прекрасные, Невидимые, за исключением высшей знати, обладают темной кожей и волосами, бесформенные, ужасные отродья с садистскими ненасытными желаниями. И у Видимых, и у Невидимых есть четыре королевских дома для принцев и принцесс, которые зависимы от секса и крайне смертоносны для людей.

Невидимые

КОНКУБИНА/ВОЗЛЮБЛЕННАЯ (изначально человек, теперь Фейри, см также Эобил, Королева Видимых, Король Невидимых, Круус): смертная любовница Короля Невидимых и невольная причина бесконечной войны и страданий. Когда король влюбился в неё, он попросил Королеву Видимых использовать Песнь Созидания, чтобы сделать её Фейри и бессмертной, но Королева отказала. Разгневанный Король Видимых покинул мир Фейри, основал собственное ледяное царство и стал темным устрашающим Королём Невидимых. Построив своей возлюбленной величественный Белый Особняк в Зеркалах, где она не будет стареть, пока не покинет стены его лабиринта, он поклялся воссоздать Песнь Созидания и провёл тысячелетия за экспериментами в своей лаборатории, пока его возлюбленная ждала. Результатом его усилий стал Двор Невидимых: тёмный, ненасытный и смертоносный, созданный несовершенной Песнью Созидания. В «Лихорадке теней» король узнает, что его возлюбленная не умерла, как он полагал на протяжении более полумиллиона лет. К сожалению, глоток из Котла Забвения, к которому возлюбленную силой принудил Круус, разрушил её сознание, и у неё не осталось ни единого воспоминания о короле или их любви. Как будто в её теле живёт совершенно незнакомая женщина. В «Песне Лихорадки» возлюбленная выпивает эликсир, созданный для неё королём, и он восстанавливает её память, но не может восстановить её эмоции, оставив её бесстрастной тенью горечи и неприязни к виду, который так безжалостно манипулировал ею. Наконец, она вспоминает, как была Зарой. Парень с Мечтательными Глазами требует от МакКайлы три дара, как только она становится королевой. Мак восстанавливает смертность Зары и возвращает её в родной мир. Учитывая изменения, которые Песнь Созидания вызвала во всех Видимых, есть подозрения, что эмоции Зары также вернулись. Парень с Мечтательными Глазами/король ещё не запросил третий дар.

КОРОЛЕВСКИЕ ОХОТНИКИ: Каста Невидимых-просеивателей, впервые встречающаяся в «Сердце горца». Эта каста охотится и для короля, и для королевы, безжалостно выслеживая их жертв. Высокие, с кожистой шкурой и крыльями, они страшат всех Фейри. Эта каста была создана, когда древние Охотники пожертвовали часть своей сущности королю, чтобы тот использовал её в попытках породить больше детей, но Охотников оскорбило то, что создал король. Королевские Охотники изгнаны первородными Охотниками.

КОРОЛЬ НЕВИДИМЫХ: Самый древний из Фейри, никто не знает, откуда он пришёл или когда впервые появился. Видимые не помнят времени, когда короля не существовало, и вопреки матриархальному укладу двора, король предшествовал королеве и является самым сложным и могущественным Фейри — за исключением единственной невероятной силы, которая принижает его по сравнению с Королевой Видимых: она одна может воспользоваться Песнью Созидания, которая может сотворить нечто новое. Король может создавать только из уже существующей материи, сотворяя галактики и вселенные, иногда даже случайно воздействуя на материю так, что из неё зарождается жизнь. Многие миры называют его Богом. Его видение вселенной столь огромно и усложняется взглядом, который видит и взвешивает каждую деталь, каждую возможность, так что его бескрайний интеллект невозможно охватить. Чтобы общаться с людьми, ему пришлось уменьшить себя до многочисленных человеческих форм. Когда он находится в царстве смертных, он делает это в одной из этих человеческих «оболочек». Он никогда не надевает одну и ту же оболочку повторно после того, как его вмешательство в определённый эпизод смертной жизни закончено. В «Песне Лихорадки», узнав, что его возлюбленная Эобил/Зара покинула его по своей воле и не желала иметь с ним ничего общего, король отринул свою силу, но отказался выбрать преемника.

КРОВАВАЯ ВЕДЬМА: Одна из ранних созданий Короля Невидимых, Дэни О'Мэлли ненароком освободила этого монстра из бутылки с закупоренной пробкой в фантастической лаборатории короля в Белом Особняке. Одержимая своим психопатическим желанием завершить незаконченное, порванное платье из кишок, она ловит и убивает все на своём пути, используя насекомоподобные, похожие на мечи ноги, чтобы зарезать и выпотрошить своих жертв. Затем она усаживается неподалёку и вяжет из их внутренностей своё кроваво-красное платье. Оно гниёт так же быстро, как и вяжется, принуждая её к бесконечной тщетной охоте. По слухам, Ведьма когда-то держала в заложниках двух принцев Невидимых, убивая их раз за разом более ста тысяч лет, прежде чем Король Невидимых остановил её. Она источает вонь гниющего мяса, имеет спутанные перепачканные кровью волосы, белое как лёд лицо с черными глазницами, узкую щель рта и кровавые клыки. Верхняя часть её туловища красива и чувственна, заключена в отвратительный корсет из костей и жил. Она предпочитает похищать принцев Невидимых, поскольку они бессмертны и дают ей бесконечный запас кишок, регенерируя снова и снова по мере того, как она их убивает. В «Скованных льдом» она убивает Бэрронса и Риодана, затем захватывает Кристиана МакКелтара (последнего принца Невидимых) и уносит его. Кровавая Ведьма побеждена Мак, Дэни, Бэрронсом и Риоданом в «В огне», и Кристиан спасён.

КРУУС (Невидимый, но более полумиллиона лет маскировался под принца Видимых В'Лэйна): Могущественный, просеивающийся, смертоносный сексуальный Фейри. Считает себя последним и лучшим принцем Невидимых, сотворённым королём. Круусу были дарованы особые привилегии при Тёмном Дворе, он работал со своим сеньором над совершенствованием Песни Созидания. Он был единственным Фейри, которому разрешалось входить в Белый Особняк, чтобы он мог относить возлюбленной экспериментальные зелья короля, пока сам король продолжал работу. Со временем Круус начал ревновать к королю, возжелал его возлюбленную и королевство, и замыслил забрать у него все. Круус негодовал из-за того, что король держал свой Темный Двор в секрете от Королевы Видимых, он хотел объединить Темней и Светлый дворы в один и планировал править ими. Он попросил короля пойти во Двор Видимых и представить своих «детей», но король отказался, зная, что королева лишь обрекла бы его несовершенных созданий на вечные пытки и унижения. Злясь, что король не стал бороться за них, Круус сам пошёл к Королеве Видимых и рассказал ей про Тёмный Двор. Разгневавшись из-за предательства короля и его жажды власти, которая всегда была матриархальной, королева заперла Крууса в своём будуаре и призвала короля. При помощи амулетов иллюзией, созданных Круусом и королём, Круус надел чары, притворяясь принцем Видимых, В'Лэйном. Придя в ярость из-за неподчинения короля и завидуя его любви к конкубине, королева призвала Крууса (который на самом деле был её собственным принцем, В'Лэйном) и убила его Мечом Света, чтобы показать королю, что она сделает с его выродками. Взбесившись, король с помощью своих темных Фейри взял штурмом Двор Видимых и убил королеву. Когда он вернулся домой в своё ледяное царство, горюя о потере своего доверенного и горячо любимого принца Крууса, он обнаружил, что его возлюбленная тоже мертва. Она оставила ему записку, гласившую, что она убила себя, чтобы избежать того, чем он стал. Втайне от короля, пока тот сражался с Королевой Видимых, Круус ускользнул обратно в Белый Особняк и дал возлюбленной ещё одно «зелье», которое на самом деле было чашей жидкости из Котла Забвения. Стерев её память, он использовал силу трёх меньших амулетов, чтобы убедить короля, что она мертва. Он забрал её и присвоил роль В'Лэйна, влюблённого в смертную при Дворе Видимых, выигрывая время, чтобы узурпировать правление их расой, Светлым и Темным Дворами. В роли В'Лэйна он обратился к МакКайле Лейн и использовал её, чтобы определить местоположение Синсар Дабх. Заполучив её, он планировал завладеть всеми запретными темными знаниями Короля Невидимых, наконец-то убить возлюбленную, которая стала нынешней королевой, и, как единственный сосуд, вмещающий патриархальную и матриархальную силу их расы, стать следующим и самым могущественным Королём Невидимых в истории. В конце «Лихорадки теней», когда Синсар Дабх вновь заточена под аббатством, он показывает себя как Крууса и поглощает запретную магию из Темной Книги Короля. Но прежде чем Круусу представляется шанс убить нынешнюю королеву и стать правителем Светлого и Тёмного дворов, Король Невидимых заточает его в темницу изо льда под Аббатством Арлингтон. В «В огне» мы узнаем, что Дэни/Джада каким-то образом сняла браслет Крууса с его руки, пока он был заточен в темнице. Её вмешательство в удерживавшую его магию ослабило заклинание. С помощью магии, которой она научилась в Зеркалах, она сумела закрыть двери подземной темницы, и теперь его удерживают лишь те двери. В «Рожденных Лихорадкой» Круус сбегает, а в «Песне Лихорадки» он даёт Мак свою половину Песни Созидания, чтобы она смогла спасти мир от разрушения чёрными дырами, которые Ледяной Король создал в «В оковах льда».

ЛЕДЯНОЙ КОРОЛЬ (Г'ЛАК-РА Д'Ж'ХАЙ) (также известный как ЛК): Злодей, появляющийся в «Скованных льдом», ответственный за превращение Дублина в ледяную пустошь. Этот Невидимый — одно из самых сложных и могущественных созданий короля, способен открывать дыры в пространстве и времени, чтобы путешествовать — наподобие способности Видимых просеиваться, но с катастрофическими последствиями для материи, которой он манипулирует. Ледяной Король — единственный Невидимый, осознающий своё несовершенство на квантовом уровне, и подобно королю, он пытался воссоздать Песнь Созидания, чтобы исправить себя, и собирал необходимые частоты, физически удаляя их из ткани реальности. В каждом месте, где он кормился, Ледяной Король забирал необходимые структуры вселенной, извергая крошечную массу невероятной плотности, как кошка, отрыгивающая космические кости после поедания квантовой птички. После того, как в «Скованных льдом» ЛК был уничтожен Дэни, Танцором и Риоданом, дыры, которые он оставил в ткани людского мира, могут быть исправлены только Песнью Созидания.

НОСОРОГИ: Уродливые создания с серой кожей, напоминающие настоящих носорогов неровными выступающими лбами, бочкообразными телами, короткими и толстыми ногами и безгубыми дырами ртов с выступающими челюстями. Низшая каста Невидимых-головорезов, которые по большей части используются как цепные псы и охранники для более высоких каст Фейри.

ПАПА ТАРАКАН (также известный как тараканий бог): Создан из тысяч и тысяч тараканоподобных существ, карабкающихся друг на друга, чтобы образовывать более крупное существо. Жуки по отдельности кормятся человеческой плотью, в частности жиром. Вследствие этого после падения стен некоторые женщины позволяют им войти в свои тела и жить под их кожей, чтобы поддерживать их стройными — симбиотическая липосакция. Папа Таракан как целое — существо багряно-коричневого цвета, примерно 4 фута[78] ростом, с толстыми ногами, полудюжиной рук и головой размером с грецкий орех. Он трясётся как желе при движении, когда его бесчисленные отдельные части мгновенно перемещаются, чтобы оставаться соединёнными. Он имеет тонкогубый похожий на клюв рот и круглые глаза, лишённые век.

ПАРЕНЬ С МЕЧТАТЕЛЬНЫМИ ГЛАЗАМИ (также известный как ПМГ, смотри также Король Невидимых): Король Невидимых слишком огромен и сложен, чтобы существовать в человеческой форме, если только он не разделяет себя на множественные «оболочки». Парень с Мечтательными Глазами — это одна из многочисленных человеческих форм Короля и впервые появляется в «Тайне рукописи», когда Мак обыскивает местный музей в поисках объектов силы. Позднее Мак натыкается на него в Тринити Колледже в отделе Древних Языков, где он работает с Кристианом МакКелтаром, и потом периодически в Честере, где он работает барменом после падения стен. Прикрывая загадку завесой тайны, он делится зашифрованными крупицами ценной информации. Мак не знает, что ПМГ — часть Короля Невидимых, пока она и остальные не заточают Синсар Дабх под аббатством Арлингтон, и все оболочки короля не прибывают, чтобы слиться в одно существо. Парень с Мечтательными Глазами кажется исключением из правил, которым подчиняются оболочки короля, и может существовать независимо от короля.

ПРИНЦЫ НЕВИДИМЫХ (они же Четыре Всадника Апокалипсиса): Крайне сексуальные, ненасытные, тёмные копии золотых принцев Видимых. Длинные сине-черные волосы, худые мускулистые темнокожие тела со сложными потрясающими татуировками, которые перемещаются по их телам точно калейдоскопичные облака шторма. Они носят черные ожерелья точно жидкую тьму вокруг их шей. Они обладают голодной жестокостью и высокомерием человека-психопата. Существует четверо принцев: Киэл, Раф, Круус и не названный по имени принц, убитый Даниэль О'Мэлли в «Лихорадке грёз». У Фейри так заведено, что когда один принц убит, появляется другой, и Кристиан МакКелтар быстро превращается в следующего принца Невидимых. Киэл и Раф убиты Бэрронсом и Риоданом в «В огне». В настоящий момент Шон О’Баннион является принцем Голода, Кристиан МакКелтар — принцем Смерти. Принц Чумы ещё не возродился.

ПРИНЦЕССЫ НЕВИДИМЫХ: О принцессах ничего не было слышно, они считались мёртвыми до недавних событий, которые пролили свет на то, что одна или более из них спрятаны Королём Невидимых в наказание или ради сохранения силы, которую он не хотел выпускать в мир. По крайней мере, одна из них была заперта в библиотеке короля в Белом Особняке, пока Дэни или Кристиан МакКелтар не освободили её. Крайне сексуальная, могущественный просеиватель, эта принцесса ошеломительно прекрасна — длинные черные волосы, бледная кожа, голубые глаза. В «В огне» мы узнаем, что Чистильщик починил Принцесс(у) и изменил её (их) каким-то образом. В отличие от принцев Невидимых, склонных к безумным дикостям, принцесса вполне рациональна в своих желаниях и логически нацелена на краткосрочные жертвы ради достижения долгосрочных целей. Её конечная цель неизвестна, но как их у всех Фейри, это включает власть.

СЕРАЯ ЖЕНЩИНА: Женская особь Серого Человека, девять футов роста, она прикрывается иллюзией ошеломительно красивой женщины и заманивает человеческих мужчин на смерть. Костлявая, изголодавшаяся до истощения, её лицо вытянутое и узкое. Рот занимает всю нижнюю половину лица. У неё есть два ряда акулоподобных зубов, но она предпочитает кормиться, лаская своих жертв, высасывая их красоту и жизненную силу через открытые язвы на своих кошмарных руках. Если она хочет убить быстро, она прижимает руки к человеческой плоти, неотрывно присасываясь. В отличие от Серого Мужчины, она обычно быстро убивает своих жертв. В «Лихорадке теней» она нарушает свою схему и охотится на Дэни в отместку Мак и Бэрронсу за убийство Серого Мужчины, её любовника. Мак заключает с ней ужасное соглашение, чтобы спасти Дэни.

СЕРЫЙ ЧЕЛОВЕК: Высокий, чудовищный, чешуйчатый, способный просеиваться, он кормится, крадя красоту человеческих женщин. Он носит чары, притворяясь невероятно привлекательным человеческим мужчиной. Он смертоносен, но предпочитает оставлять своих жертв чудовищно деформированными, живыми и страдающими. В «Тайне рукописи» Бэрронс закалывает и убивает Серого Человека копьём Мак.

ТЕНИ: Одна из низших каст, изначально они едва имели разум, но эволюционировали с тех пор, как их выпустили из тюрьмы Невидимых. Они плодятся в темноте, не выносят прямого попадания света и охотятся ночью или в темных местах. Они крадут жизнь таким же образом, как Серый Человек крадёт красоту, осушая своих жертв с вампирской быстротой, оставляя после себя лишь кучку одежды и плёнку обезвоженной человеческой плоти. Они поглощают любое живое существо на своём пути, от листьев на деревьях до червей в почве.

ФИР ДОРЧА: Одно из ранних творений Короля Невидимых, костлявый Невидимый ростом в семь футов, носит тёмный костюм с фраком в узкую полоску, который по меньшей мере сто лет как вышел из моды, и не имеет лица. Под элегантной, покрытой паутиной чёрной шляпой скрывается крутящийся торнадо с различными чертами, которые проявляются случайным образом. Как и все Невидимые, он несовершенно сотворён несовершенной Песнью Созидания и патологически стремится получить то, чего ему недостаёт — лицо и личность — крадя лица и личности людей. Фир Дорча когда-то был личным ассасином Короля Невидимых и спутником в путешествиях во времена безумия его сеньора после смерти возлюбленной. В «Лунной Лихорадке»[79] Фир Дорча повержен Мак, когда она крадёт его шляпу, но неизвестно, умер ли Дорча на самом деле.

Видимые

АДАМ БЛЭК: Бессмертный принц из дома Д'Жай и любимый спутник Королевы Видимых, изгнанный из Фейри и превращённый в смертного в наказание за одно из своих многочисленных вмешательств в мир людей. Его называли син сириче дабх, или темнейшим Фейри, впрочем, незаслуженно. Слухи гласят, что Адам не всегда был Фейри, однако это не подтверждается. В «Сердце Горца» он изгнан к смертным, влюбляется в Габриэль О'Каллахан, ши-видящую из Цинциннати, штат Огайо, и решает остаться человеком, чтобы быть с ней. Он отказывается вмешиваться в текущую войну между людьми и Фейри, поскольку по горло сыт бесконечными манипуляциями, соблазнами и драмами. У него с Габриэль растёт крайне одарённая и необычная дочь, которую нужно защищать.

ВЕЛЬВЕТ: Менее королевских кровей, двоюродный брат Р'джана. Он появился в «Лихорадке теней» и убит Риоданом в «Скованных льдом».

В'ЛЭЙН: Принц Видимых, спутник королевы Фейри, невероятно сексуальный и эротичный. Настоящий В'Лэйн был убит его собственной королевой, когда Круус с помощью чар поменялся с ним местами и лицами. С тех пор Круус притворялся В'Лэйном, прячась на самом видном месте.

ДРИ'ЛЬЯ: Частая спутница Вельвета, присутствовала, когда Синсар Дабх заточили под аббатством.

ДЭРРОК, ГРОССМЕЙСТЕР (Видимый, превратившийся в человека): Когда-то Фейри и доверенный советник Эобил. Его подставил Круус, и его изгнали из Фейри за измену. При Дворе Видимых Адаму Блэку (в романе «Сердце горца») дали выбор, убить Дэррока или превратить его в смертного в наказание за попытку освободить Невидимых и свергнуть королеву. Адам выбрал превратить его в смертного, полагая, что человеком он быстро умрёт, тем самым вызывая последовательность событий, которые достигают кульминации в «Магической страсти», когда Дэррок разрушает стены между мирами людей и Фейри, выпуская на свободу давно заточенных Невидимых. Оказавшись в мире смертных, Дэррок научился есть плоть Невидимых, чтобы получить силу и пронюхал про существование в мире смертных Синсар Дабх. Когда Алина Лейн приезжает в Дублин, Дэррок узнает, что она — ши-видящая с многочисленными талантами, и как и её сестра Мак, способна чувствовать и отслеживать Синсар Дабх. Он начинает использовать её, но влюбляется в неё. После смерти Алины Дэррок узнает о Мак и пытается использовать и её тоже, применяя различные методы принуждения, в том числе и похищая её родителей. Когда Мак считала, что Бэрронс мёртв, она объединилась с Дэрроком, полная решимости самой найти Синсар Дабх и использовать её, чтобы вернуть Бэрронса. Дэррок был убит в «Лихорадке теней» К'Враком. По слухам, Охотник действовал по распоряжению Синсар Дабх и оторвал его голову как виноградинку от кисточки.

ПРИНЦЫ ВИДИМЫХ: Среди королевских сидхов когда-то было четыре принца и четыре принцессы. Принцесс Видимых никто давно не видел, и они считаются мёртвыми. В'Лэйн был убит давным-давно, Вельвет (ненастоящее имя) погиб недавно, Р'Джан в настоящее время стремится стать королём, а Адам Блэк превратился в человека. Крайне сексуальные, золотоволосые (за исключением Адама, который носил тёмные чары) с радужными глазами и золотой кожей, они чрезвычайно могущественные просеиватели, способные возвести практически непроницаемые чары и влиять на климат своим удовольствием или недовольством. В настоящее время живы лишь два принца Видимых: Азар, принц Осеннего Королевства, и Инспектор Джейн (когда-то человек, теперь фейри), который является принцем Весеннего Королевства.

Р'ДЖАН: Принц Видимых, который был бы королём. Высокий, светловолосый, с бархатной золотистой кожей светлого Фейри, он впервые появляется в «Скованных льдом», когда заявляет о своих претензиях на трон Фейри.

ЭОБИЛ, КОРОЛЕВА ВИДИМЫХ (см. также Возлюбленная/Конкубина): королева Фейри, последняя в продолжительном роду королев с необычным пристрастием к людям. В «Лихорадке теней» оказывается, что королева сама когда-то была человеком, давно потерянной возлюбленной Короля Невидимых и его второй половиной. Более полумиллиона лет назад принц Невидимых Круус опоил её жидкостью, украденной из Котла Забвения, стер её память и похитил её, обставив все так, что Король Невидимых поверил в её смерть. Притворяясь принцем Видимых В'Лэйном, Круус спрятал её в единственном месте, куда, как ему было известно, король Невидимых никогда не отправится — при Дворе Видимых. Продолжительное пребывание в Фейри изменило Эобил, и она стала тем, во что её отчаянно хотел превратить король — Фейри и бессмертной. Теперь она последняя в долгой череде Королев Видимых. Первая Королева Видимых была трагично убита Королём Невидимых прежде, чем она сумела передать Песнь Созидания, самую мощную и прекрасную магию Фейри. Без неё все Видимые изменились. В «В огне» Король Невидимых забрал возлюбленную в Белый Особняк и заточил её в будуаре, который они когда-то делили, в надежде восстановить её память. В «Песне Лихорадки» Эобил/Зара возвращает воспоминания, но не эмоции, и испытывая отвращение к постоянному злоупотреблению со стороны фейри, передаёт силу МакКайле Лейн, которая позднее возвращает Зару в смертное состояние, поскольку она больше не желает быть бессмертной.

КЕЛТАРЫ

Древний род Горцев, избранный Королевой Эобил и обученный друидству, чтобы поддерживать Соглашение между расами людей и Фейри. Умные, владеющие физикой и инженерным делом, они живут возле Инвернесса и охраняют круг камней под названием Бан Дрохада (Белый мост), который использовался для путешествий во времени, пока Келтары не нарушили одну из многочисленных клятв королеве, и она закрыла круг камней для других времён и измерений. В настоящее время живут следующие друиды Келтары: Кристофер, Кристиан, Киан, Дэйгис, Друстан.

Друид: В дохристианском кельтском обществе друиды руководили богослужениями, законодательными и судебными вопросами, философией и образованием элитной молодёжи. Считалось, что друиды посвящены в секреты богов, включая вопросы, касающиеся управлением физической материей, пространством и даже временем. Староирландское «друи» значит волшебник, маг, прорицатель.

ДЭЙГИС МАККЕЛТАР: («Темный Горец»): Друид Келтар из шестнадцатого столетия, который перенёсся во времени в наши дни, женат на Хлое Сандерс. Он все ещё одержим (до неизвестной степени) душами/знаниями тринадцати мёртвых Драгаров, древних друидов, использовавших тёмную магию, но скрывает это знание от своего клана. С длинными черными волосами почти до талии, смуглой кожей и золотыми глазами, он является самым сексуальным и эротичным из всех Келтаров. В «В огне» мы узнаем, что хотя он отдал свою жизнь, чтобы спасти Кристиана, Риодан вернул его и содержит в темнице под Честером.

ДРУСТАН МАККЕЛТАР («Поцелуй Горца»): брат-близнец Дэйгиса МакКелтара, который также переместился во времени в наши дни, женат на Гвен Кэссиди. Высокий, смуглый, с длинными каштановыми волосами и серебристыми глазами, он является истинным благородным рыцарем и пожертвовал бы собой для общего блага, если бы потребовалось.

КИАН МАККЕЛТАР («Заклятье Горца»): Горец из двенадцатого века, перенесённый во времени в наши дни, женат на Джессике Сент-Джеймс. Киан был заточен на тысячу лет в одном из Зеркал мстительным колдуном. Освободившись из плена, он теперь живёт с другими Келтарами в современной Шотландии.

КРИСТИАН МАККЕЛТАР (превратившийся в Принца Невидимых): Красивый шотландец, темноволосый, высокий, с мускулистым телом и убийственной улыбкой, он притворялся студентом Тринити Колледжа, работающим в отделении древних языков, но на самом деле его туда отправили его дяди, чтобы он присматривал за Иерихоном Бэрронсом. Обученный своим кланом друидству, он участвовал в ритуале, проводимом в Бан Дрохада на Самайн и призванном восстановить стены между мирами людей и Фейри. К сожалению, церемония пошла не так, как запланировано, и Кристиан и Бэрронс оказались в ловушке в Зеркалах. Позднее, когда Мак находит Кристиана в Зале Всех Дорог, она кормит его плотью Невидимых, чтобы сохранить ему жизнь и ненароком запуская цепь событий, которые начинают превращать сексуального Горца в принца Невидимых. На какое-то время он теряется в безумии и цепляется за невинность Дэни О'Мэлли, пока теряет свою человечность. В «Скованных льдом» он жертвует себя Кровавой Ведьме, чтобы отвлечь её от убийства ши-видящих и избавить Дэни от необходимости выбирать, кого спасать — аббатство или мир; в итоге оказывается прикован к утёсу над адским гротом, чтобы вновь и вновь быть убитым. В «В огне» Кристиана спасают с утёса Мак, Бэрронс, Риодан, Джада, Друстан и Дэйгис, но Дэйгис жертвует собой в процессе, чтобы спасти Кристиана.

КРИСТОФЕР МАККЕЛТАР: В наши дни лаэрд клана Келтаров, отец Кристиана МакКелатара.

ЛЮДИ

ДЖЕК И РЕЙНИ ЛЕЙН: Родители Мак и Алины. В «Тайне рукописи» Мак узнает, что они не её биологические родители. Их с Алиной удочерили, и частью соглашения об удочерении было обещание, что девочкам никогда не разрешат вернуться в страну их рождения. Джек — рослый, привлекательный мужчина, адвокат с обострённым чувством этичности. Рейни — сопереживающая светловолосая женщина, которая не могла сама выносить детей. Она стальная магнолия, сильная, но в то же время хрупкая.

ДЕРЕК О'БАННИОН: Младший брат Рокки, после его убийства начинает следить за Мак и книжным магазином, поскольку машину его брата находят за книжным магазином. Он становится любовником Фионы Эштон, в конечном счёте им завладевает Синсар Дабх и он атакует Мак. Он убит Синсар Дабх в «Любовной горячке».

ИНСПЕКТОР ДЖЕЙН: Гарда, который взял дело об убийстве Алины Лейн после того, как его зять, инспектор О'Даффи, был убит. Высокий поджарый ирландец, похожий на Лиама Нисона, он следит за Мак и в большинстве случаев усложняет ей жизнь. Изначально его больше интересовало, что случилось с О'Даффи, нежели раскрытие дела Алины, но Мак поит его чаем, приправленным Невидимыми, и открывает глаза на то, что происходит в их городе и мире. Джейн присоединяется к сражению с Фейри и превращает Гарду в Новых Стражей, безжалостную армию бывших полицейских, которые едят Невидимых, сражаются с Фейри и защищают людей. Джейн — хороший человек в плохом положении. Хоть он и его люди могут поймать Фейри, они не могут их убить их без оружия Мак или Дэни. В «Скованных льдом» Джейн вызывает вечный гнев Дэни, украв её меч, пока она слишком тяжело ранена, чтобы отбиваться. В конечном счёте, Джейн становится принцем Видимых (Весна).

ИНСПЕКТОР О'ДАФФИ: Изначально Гарда по делу об убийстве Алины Лейн, зять инспектора Джейна. Он убит в «Любовной горячке», ему перерезали горло, а в руках он держал клочок бумаги с именем Мак и её адресом. На данный момент неизвестно, кто его убил.

МЭЛЛИС (также известный как Джон Джонстоун-младший): придурковатый сын богатых родителей, пока однажды он не убивает их ради состояния и не воссоздаёт себя как стимпанк-вампира Мэллиса. В «Тайне рукописи» он объединяется с Дэрроком, Гроссмейстером, который учит его есть плоть Невидимых ради даруемой ею силы, невероятной сексуальной выносливости и аппетитам. В драке с Мак он ранен Копьём Судьбы. Поскольку он ел плоть Невидимых, смертельный укол клинка Фейри вызывает смерть отдельных его частей, убивая его плоть, но не его тело, заточая его в полусгнившей агонизирующей оболочке тела. В «Тайне рукописи» он представляется Мак Мрачным Жнецом, и потом физически пытает её, похищает и удерживает её в заложниках в адском гроте под Бурреном, Ирландия, где измывается над ней и едва не убивает. Бэрронс убивает его и спасает Мак, накормив её плотью Невидимых и тем самым навеки изменив её.

РОРК (РОККИ) О'БАННИОН: Чернокожий ирландский мафиози-католик с предками из Саудовской Аравии и крепким сильным телом боксёра-чемпиона в тяжёлом весе, каковым он и является. Рождён в Дублине, который контролировали две враждующие криминальные ирландские семьи — Халлораны и О'Кирни — Рорк О'Баннион пробил себе дорогу на вершину ринга, но этого для амбициозного чемпиона было недостаточно, он жаждал большего. Когда Рокки было двадцать восемь лет, Халлораны и О'Кирни были убиты все, вплоть до каждого сына, внука и беременной женщины в семье. Двадцать семь человек умерли той ночью, застреленные, подорванные, отравленные, зарезанные или задушенные. Дублин никогда не видел ничего подобного. Группа безупречно скоординированных убийц подобралась к ним всюду, в ресторанах, домах, отелях и клубах, и ударила синхронно. На следующий день, когда внезапно обогатившийся Рокки О'Баннион, чемпион-боксёр и кумир многих мальчишек, ушёл с ринга, чтобы взять под контроль многочисленные отрасли бизнеса по всему Дублину, ранее управляемые Халлоранами и О'Кирни, бедняки рабочего класса провозгласили его героем, несмотря на свежую и очевидную кровь на его руках, а также хамоватую стаю бывших боксёров и головорезов, которых он привёл с собой. О'Баннион дьявольски религиозен и собирает священные артефакты. Мак крадёт у него Копье Судьбы (также известное как копье Лонгина, пронзившее бок Христа), чтобы защитить себя, поскольку это одно из двух орудий, способных убить бессмертных Фейри. Позднее, в «Тайне рукописи» Бэрронс убивает О'Банниона, чтобы защитить Мак от него и его приспешников, но на этом охота О'Баннионов на Мак не заканчивается.

СТРАЖИ: Изначально Дублинская полиция, Гарда, под командованием инспектора Джейна. Они едят Невидимых, дабы поддерживать повышенную силу, скорость и остроту зрения, и охотятся на всех Фейри. Они научились использовать железные пули, чтобы временно ранить их, и железные решётки, чтобы удерживать их. Большинство Фейри можно значительно ослабить железом. Если использовать его должным образом, железо может помешать Фейри просеяться.

ТАНЦОР: Шесть футов четыре дюйма, у него тёмные волнистые волосы и потрясающие аквамариновые глаза. Очень зрелый, интеллектуально одарённый семнадцатилетний парень, который обучался дома и к шестнадцати годам выпустился из колледжа с двойной степенью в физике и инженерии. Восхищается физикой, говорит на нескольких языках и активно путешествовал с богатыми родителями-филантропами. Его отец — посол, мать — доктор. Он был в Дублине один, подумывая о магистратуре в Тринити Колледже, когда стены между мирами пали, и он выживал собственными силами. Он изобретатель, и часто может думать быстрее большинства людей, включая Дэни. Его не волнуют Бэрронс, Риодан и его люди. Дэни встречает Танцора примерно в конце «Лихорадки теней» (когда он даёт ей браслет, первый подарок от понравившегося ей парня), и с тех пор они неразлучны. В «Скованных льдом» Танцор явно даёт понять, что испытывает к ней чувства. Танцор — единственный человек, с кем Дэни может себя представить: молодой, немного чокнутый и очень умный. Они с Дэни часто передвигаются с места на место, нигде не задерживаясь надолго. У них есть много укрытий по городу, наверху и под землёй. Дэни беспокоится о нем, потому что у него нет никаких суперсил. В «Песне Лихорадки» Дэни наконец-то призналась Танцору в своих чувствах, но у него имелся врождённый порок сердца, и он умер вскоре после того, как они стали любовниками.

ФИОНА ЭШТОН: Красивая женщина пятидесяти с небольшим лет, которая изначально управляла «Книгами и сувенирами Бэрронса» и была сильно (и безответно) влюблена в Иерихона Бэрронса. Дьявольски ревнуя из-за интереса Бэрронса к МакКайле, она пытается убить Мак, впустив Теней (смертоносных Невидимых) в книжный магазин, пока та спала. Бэрронс прогоняет её за это, и затем Фиона становится любовницей Дерека О'Банниона, начинает есть плоть Невидимых и на какое-то время одержима Синсар Дабх, которая содрала с неё всю кожу, но оставила живой. Из-за количества съеденной ей плоти Невидимых Фиона больше не могла быть убита человеческими способами и оказалась заперта в искалеченном теле в постоянной агонии. В итоге она умоляет Мак использовать своё Фейри копье и положить конец её страданиям. Фиона умерла в Белом Особняке, где бросилась в древнее Зеркало, использовавшееся как проход между спальнями возлюбленного и Короля Невидимых — которое убивает всех, кто входит в него, за исключением короля и возлюбленной — правда, напоследок, ещё раз пытается убить Мак.

ШОН О'БАННИОН: Двоюродный брат Рокки О'Банниона, друг детства и любовник Катарины МакЛафлин. После того, как Рокки убивает Халлоранов и О'Кирни, О'Баннионы почти десять лет контролировали город, пока МакЛафлины не начали узурпировать их территорию. Шон и Кэт презирают семейный бизнес и отказываются принимать участие. Две преступные семьи хотели объединить свой бизнес через их брак, но когда после падения стен почти все МакЛафлины оказываются убиты, Катарина и Шон наконец-то чувствуют себя свободными. Но в мире, где люди борются за удовлетворение простейших нужд, правит хаос, и Шон внезапно оказывается на чёрном рынке, соперничая с Риоданом и Фейри за честное разделение припасов еды и ценных ресурсов. Кэт, видя, как он совершает дурные поступки ради благих причин, морально подавлена, и это вносит серьёзный разлад в их отношения. Шон становится принцем Невидимых (Голодом).

ПЕРСОНАЖИ НЕИЗВЕСТНОГО ВИДА

ДВЗ: Аббревиатура для «духи, выглядящие как зомби», придумана Дэни О'Мэлли. Неуклюжие анорексичные создания, подобные стервятникам, в них пять-шесть футов роста, костлявые сутулые тела и укрытые капюшонами лица. Они кажутся одетыми в покрытые паутиной черные одеяния, но на самом деле это их кожа. В их рукавах видны кости, а под капюшонами — бледные пятна. В «В огне» Мак мельком замечает металл там, где должны быть их лица, но не успевает хорошо рассмотреть.

Й’РИЛЛ: Охотник (изначальная форма — Шазам), выбравшая Дэни О’Мэлли в качестве своего «ребёнка».

К'ВРАК: По слухам, самый древний из Невидимой касты Королевских Охотников — хотя не подтверждается, что он на самом деле Невидимый. Когда-то он был любимым компаньоном Короля Невидимых и его «боевым конём», когда тот путешествовал по мирам на его величественных черных крыльях. Огромный как небольшой небоскрёб, смутно напоминающий дракона, угольно-чёрный, кожистый и ледяной, с глазами, подобными огромным оранжевым печам. Когда он летит, он вздымает в воздух черные льдинки и оставляет за собой потоки жидкого льда. Испытывает особую симпатию к Мак и является ей в странные моменты, когда чувствует в ней короля (через Синсар Дабх). Когда К'Врак убивает, это окончательная смерть, столь полно уничтожающая жизнь, что та навеки стирается из кармического цикла. Быть К'Вракнутым значит полностью стереться из существования, как будто тебя и не было никогда, ни следа, ни останков. Мак использовала К'Врака, чтобы освободить сына Бэрронса. К'Врак — единственное существо (известное на данный момент) которое способно убить бессмертную Девятку.

ЧИСТИЛЬЩИК: Собиратель могущественных сломанных вещей, напоминает громадную гору мусора, металлических зубцов и деталей. Его впервые встречает Король Невидимых вскоре после того, как он потерял свою возлюбленную и погрузился в период безумия и горя. Чистильщик какое-то время путешествовал с ним, изучая его, или, возможно, присматриваясь, можно ли его добавить в коллекцию и поработать с ним. Согласно Королю Невидимых, Чистильщик мнит себя богом.

ШАЗАМ: Последний из ныне живущих Адских Котов, избранный Охотниками, чтобы стать одним из них. Шазам превращается в Охотника женского пола, Й’Рилл.

МЕСТА

АББАТСТВО АРЛИНГТОН: Древнее каменное аббатство, расположенное в двух часах езды от Дублина, на тысяче акров плодородной земли. Таинственное укреплённое аббатство даёт кров Ордену ши-видящих, собранных из шести родов ирландских женщин, рождённых со способностью видеть Фейри и их миры. Аббатство построено в семнадцатом веке и самостоятельно обеспечивает себя при помощи многочисленных артезианских колодцев, домашнего скота и садов. Согласно историческим сведениям, на территории аббатства раньше была церковь, до неё — священный круг камней, а ещё до этого — шиан, то есть могильный холм. Легенды ши-видящих предполагают, что их орден породил сам Король Невидимых, смешавший свою кровь с шестью ирландскими родами, чтобы создать защитников от единственной вещи, которую ему никогда не стоило создавать — Синсар Дабх.

БЕЛЫЙ ОСОБНЯК: Расположен в Зеркалах, дом, который Король Невидимых построил для своей возлюбленной конкубины. Огромный, постоянной изменяющийся, многочисленные залы и комнаты особняка перемещаются по своему усмотрению.

ГАРАЖ БЭРРОНСА: Расположен прямо под «Книгами и сувенирами Бэрронса», вмещает коллекцию дорогих машин. Намного ниже под ним, куда можно попасть только через тщательно охраняемое Зеркало в книжном магазине, находятся жилые апартаменты Иерихона Бэрронса.

ЗАЛ ВСЕХ ДОРОГ: «Терминал аэропорта» для Зеркал, откуда можно выбрать, в какое зеркало войти, чтобы путешествовать по другим мирам. Отделанный золотом с пола до потолка, он представляет собой бесконечный коридор, вдоль которого выстроились миллионы зеркал — порталы в альтернативные вселенные и времена, вызывающие пространственно-временное искажение, отчего посетитель оказывается дезориентирован. Время в зале нелинейно, оно гибко и неустойчиво, и посетитель может навеки потеряться в воспоминаниях, которых никогда не существовало, или в мечтах о будущем, которые никогда не сбудутся. В один момент ты чувствуешь себя невыносимо одиноким, в другой — так, будто бесконечная цепь бумажных куколок, держащихся за бумажные руки, простирается на тысячи футов в тысячи разных миров одновременно. Вдобавок к множественным опасностям зала, когда Зеркала исказились проклятием Крууса (нацеленным на то, чтобы помешать войти Королю Невидимых), зеркала изменились, и теперь изображение, которое они показывают, больше не является гарантией того, что находится по ту сторону. Благоухающий дождевой лес может привести в иссушенную выжженную пустыню, тропический оазис — в мир льда, но нельзя рассчитывать и на полную противоположность.

«КИРПИЧНЫЙ ЗАВОД»: Бар в Эшфорде, где МакКайла работала барменом до того, как отправиться в Дублин.

КНИГИ И СУВЕНИРЫ БЭРРОНСА: Расположенный на окраине Темпл Бара в Дублине, «Книги и сувениры Бэрронса» — это старомодный книжный магазин, ранее принадлежавший Иерихону Бэрронсу, а теперь — МакКайле Лейн. Он немного походит на книжный магазин Лелло в Португалии, но более элегантный и изысканный. Из-за огромного Зеркала в кабинете на первом этаже измерения книжного магазина могут изменяться от четырёх этажей до семи, а комнаты на верхних уровнях часто перемещаются. Это место МакКайла Лейн зовёт домом.

РЕКА ЛИФФИ: Река, разделяющая Дублин на северный и южный районы и обеспечивающая большую часть дублинского водоснабжения.

ТЕМНАЯ ЗОНА: Место, которым завладели Тени, смертоносные Невидимые, высасывающие жизнь из людей, оставляющие лишь шелуху кожи и неперевариваемые вещи вроде очков, бумажников и медицинских имплантатов. Днём она выглядит обычной заброшенной и опустошённой местностью. Но как только настаёт ночь, Тёмная зона превращается в смертоносную ловушку. Крупнейшая из известных Темных Зон в Дублине прилегает к «Книгам и сувенирам Бэрронса» и простирается почти двадцать на тринадцать городских кварталов.

ТЕМПЛ БАР ДИСТРИКТ: Район Дублина, также известный просто как Темпл Бар, в котором находится паб Темпл Бар, вместе с бесконечными шумными питейными заведениями, включая знаменитые Оливер Сент-Джон Гогарти, Куэйс Бар, Фогги Дью, Бронзовая Голова, Бродячие музыканты, Кухня Вечеринок, Старый Дублинец и так далее. На южном берегу реки Лиффи Темпл бар (район) простирается на несколько кварталов и имеет две площади, которые обычно наводнены туристами и тусовщиками. Бесчисленные уличные музыканты, отличные рестораны и магазины, местные группы и шумные вечеринки делают Темпл бар кутёжным городским центром.

ТЕМПЛ БАР ПАБ: Знаменитый старомодный паб, названный в честь сэра Уильяма Темпла, который когда-то там жил. Основан в 1840 году, приземистое ярко-красное уютное здание, увешанное гирляндами и расположенное на углу Темпл Бар Стрит и Темпл Лейн, переходящее из сада через альков в основной зал. Знаменитый паб может похвастаться первоклассной коллекцией виски, пивной под открытым воздухом для легендарных курящих дублинских молчунов, идеально приготовленным Гиннессом, бесподобной атмосферой и лучшей традиционной ирландской музыкой в городе.

ТРИНИТИ КОЛЛЕДЖ: Основан в 1592 году, основан на колледже Грин, считается одним из лучших университетов в мире, имеет библиотеку, включающую более 4,5 миллионов печатных изданий, в том числе и поражающие работы вроде Келлской книги. Входит в сотню лучших университетов мира по физике и математике, его лаборатории и оборудование — это произведение искусства. Большинство своих исследований Танцор проводит в ныне заброшенном кампусе колледжа.

ТЮРЬМА НЕВИДИМЫХ: Расположена в мире Короля Невидимых, вблизи его крепости из чёрного льда. Тюрьма некогда содержала в заточении всех Невидимых более полумиллиона лет, в застывшей арктической тюрьме изо льда. Когда Дэррок (изгнанный принц Видимых, затаивший вендетту на Королеву Видимых) разрушил стены между мирами людей и Фейри, все Невидимые вырвались на свободу и наводнили мир людей.

ФЕЙРИ: Общий термин, для обозначения многочисленных миров Фейри.

«ЧЕСТЕР», НОЧНОЙ КЛУБ: Огромный подземный клуб из хрома и стекла, расположенный по адресу Ревемаль стрит, 939. Честер принадлежит одному из соратников Бэрронса, Риодану. Верхние уровни открыты для публики, нижние содержат резиденции Девятки и их приватные клубы. Когда стены между мирами людей и Фейри пали, Честер становится горячим местечком, где смешиваются люди и Фейри.

ЭШФОРД, ДЖОРДЖИЯ: Маленький провинциальный городок на юге Америки, родина МакКайлы Лейн.

ОБЪЕКТЫ

АМУЛЕТ: Также называемый Истинным Амулетом: см. Четыре Дара Невидимых.

АМУЛЕТЫ, ТРИ МЕНЬШИХ: Амулеты, созданные перед Одним Истинным Амулетом, эти объекты способны создавать и поддерживать почти непроницаемую иллюзию, если использовать их вместе. В настоящее время находятся в распоряжении Крууса.

БРАСЛЕТ КРУУСА: Браслет, сделанный из серебра и золота, украшенный кроваво-красными камнями; древняя реликвия Фейри, защищающая носителя от всех Фейри и многих других созданий. Круус утверждает, что его создал он, а не король, и что это он дал его королю как подарок его возлюбленной. Согласно Круусу, силы браслета двойственны: он не только защищает возлюбленную от угроз, но и позволяет призвать его одним касанием, лишь подумав о короле и пожелав его присутствия.

БЫСТРАЯ ПОЧТА, ИНК: Служба велосипедных курьеров со штаб-квартирой в Дублине, которая на самом деле является Орденом Ши-Видящих. Основана Ровеной, она учредила зарубежные подразделения ПСИ во всех странах мира, чтобы оставаться в курсе всех достижений.

ГЛАС: Друидское искусство или навык, который внушает личности, на которой его используют, в точности подчиниться приказу. Дэйгис, Друстан и Киан МакКелтар в совершенстве владеют им. Иерихон Бэрронс научил Дэррока (за какую-то цену) и также обучал МакКайлу Лейн пользоваться им и сопротивляться ему. Учитель и ученик приобретают иммунитет друг к другу и больше не могут внушать друг другу.

ДАРЫ: Восемь древних артефактов, созданных Фейри и обладающих огромной силой. Существует четыре Дара Видимых и четыре Дара Невидимых.

ДОЛЬМЕН: Однокамерная мегалитическая гробница, состоящая из трёх или более стоячих камней, поддерживающих огромный, плоский, горизонтальный камень свода. Дольмены широко распространены в Ирландии, особенно в Буррене и Коннемаре. Гроссмейстер использовал дольмен в ритуале чёрной магии, чтобы открыть проход между мирами и привести Невидимых.

ЖЕЛЕЗО: Fe в периодической таблице элементов, болезненно для Фейри. Железные решётки способны удержать Фейри, не умеющих просеиваться. Особым образом зачарованное железо способно до какой-то степени удержать просеивающегося Фейри. Железо не может убить Фейри.

КРОВАВЫЕ РУНЫ: Невероятно могущественная и сложная магия, образующая фундамент стен тюрьмы Невидимых и предлагаемая Синсар Дабх МакКайле по разным поводам для самозащиты. Все Фейри боятся этих рун. Когда стены между миром людей и Фейри начали ослабевать, Королева Видимых коснулась стен тюрьмы, высасывая часть их силы, которую она использовала, чтобы усилить границы между мирами… тем самым опасно ослабив стены тюрьмы. Вот когда начали сбегать первые Невидимые. Чем сильнее кто-то сопротивляется кровавым рунам, тем сильнее они становятся, кормясь энергией, производимой жертвой в попытках сбежать. В «Лихорадке теней» МакКайла использовала эти руны, чтобы запечатать Синсар Дабх, пока Круус, притворявшийся В'Лэйном, не заставил её убрать их. Звериная форма Иерихона Бэрронса питается этими рунами и, похоже, считает их деликатесом.

МАКНИМБ: Изобретён МакКайлой Лейн, представляет собой шлем для байка с прикреплёнными к нему LED лампами. Создан для защиты носителя от вампироподобных Теней, создавая нимб света вокруг всего тела.

МЭВ: Межпространственные Эльфийские Впадины, образовавшиеся, когда стены между мирами людей и Фейри пали, и куски реальности развалились. Они также существуют в сети Зеркал в результате проклятия Крууса. Прозрачные, в виде трубы с узким основанием и широкой вершиной, их сложно увидеть, они затягивают, если их не ограничить. Нет возможности определить, какая среда в них находится, пока не войдёшь внутрь, за исключением экстремальных климатических условий.

НУЛЬ: Ши-видящая со способностью замораживать Фейри прикосновением рук (МакКайла обладает такой способностью). Замороженный обнуленный Фейри абсолютно беспомощен, но чем выше и могущественнее каста Фейри, тем меньшее время она остаётся неподвижной. Во время заморозки Фейри все ещё может видеть, слышать и думать, поэтому крайне опасно находиться рядом с ним, когда он разморозится.

ПЕСНЬ СОЗИДАНИЯ: Величайшая сила во вселенной, эта песнь способна создавать жизнь из ничего. Вся жизнь проистекает из неё. Изначально известная первой Королеве Видимых, но та редко использовала её, поскольку как и любая другая магия, она имеет свою цену. Она должна была передаваться от королевы к королеве и использоваться только при крайней нужде, чтобы защищать и поддерживать жизнь. Услышать эту песнь — все равно что ощутить Рай на земле, найти ответы на все вопросы «как, когда и почему» о нашем существовании, и одновременно не чувствовать в этом никакой нужды. По слухам, мелодия настолько прекрасная, преобразующая и чистая, что любой, кто несёт в своём сердце зло и услышит её, будет сожжён на месте до пепла.

ПЛОТЬ НЕВИДИМЫХ: Поедание плоти Невидимых дарует обычному человеку невероятную силу, мощь и остроту зрения; повышает сексуальное удовольствие и выносливость; вызывает сильную зависимость. Она также поднимает завесы между мирами и позволяет человеку видеть сквозь чары Фейри, видеть их истинную форму. До падения стен все Фейри скрывали себя чарами. После падения стен им было все равно, но теперь Фейри снова начинают скрывать себя, поскольку люди выяснили, что такой распространённый элемент как железо может навредить им и удержать в заточении.

ПОПЕЧИТЕЛИ: Организация, основанная после того, как пали стены между миром людей и Фейри. Использует еду, припасы и безопасность как способ приманить последователей. Рейни Лейн работает с ними и видит в организации только хорошее, возможно, потому что это единственное место, где она может получить ресурсы для восстановления Дублина и управления своей группой Озеленителей. Кто-то из Попечителей пишет Дублин Дейли, местную газету, конкурирующую с Дэни Дэйли; кто бы это ни был, он заработал огромную неприязнь Дэни и всегда её выбешивает. Об этой группе мало что известно. Они потеряли часть своей власти, когда три главных игрока начали совершать на них набеги и накапливать припасы.

ПРИ-ЙЯ: Человек, сексуально одержимый и порабощённый Фейри. Королевские касты Фейри столь сексуальны и эротичны, что секс с ними вызывает зависимость и разрушителен для человеческого разума. Он вызывает в человеке болезненную, изнурительную, неутолимую нужду. Королевские касты по желанию могут приглушить своё влияние во время занятия сексом, и сделать его просто выдающимся. Но если они этого не сделают, это влияние перегружает человеческие органы чувств и превращает человека в сексуально зависимого, неспособного говорить и способного лишь служить сексуальным желаниям своего хозяина. Когда стены пали, многие люди превратились в при-йя, и общество пытается справиться с этими травмированными людьми так, чтобы не заточать их в мягких камерах на вечные страдания.

ПРОСЕИВАНИЕ: Способ Фейри путешествовать. Высшие касты наиболее могущественных Фейри способны перемещаться с места на место со скоростью мысли. Когда-то они могли путешествовать не только в пространстве, но и во времени, но Эобил лишила их этой силы за неоднократные нарушения.

СИНСАР ДАБХ: Изначально созданная как заколдованный дом, она должна была быть нейтральным хранилищем или свалкой для всех потайных знаний Короля Невидимых об искажённой токсичной Песне Созидания. С этим знанием он создал Двор Невидимых и касты. Книга содержит огромное количество опасной магии, способной создавать и разрушать миры. Как и король, она обладает практически безграничной мощью. К несчастью, как и все объекты Фейри, Книга, пропитанная магией, изменилась и эволюционировала, пока не обрела полноценное сознание. Больше не являясь простой книгой, она стала смертоносным, психопатичным, голодным и жаждущим силы существом. Как и остальные несовершенные Невидимые, она хочет закончить себя или стать совершенной, обрести то, чего ей недостаёт. В данном случае — идеальное тело-носителя. Когда король понял, что Книга обрела сознание, он создал для неё тюрьму и сотворил ши-видящих — по слухам, изменив их кровь, смешав её со своей собственной — чтобы охранять её и удерживать от побега. Король осознал, что вместо истребления опасной магии он лишь создал её копию. Как и король, Синсар Дабх нашла способ копировать саму себя и поместила копию в нерождённый плод, МакКайлу Лейн. В настоящее время существует две Синсар Дабх: та, которую поглотил (или которой стал одержим) Круус, и копия внутри МакКайлы Лейн, которую та отказывается открывать. Пока она никогда по доброй воле не ищет и не берет из неё ни единого заклинания, Книга не может ею завладеть, и она не будет одержима. Однако если она по какой-то причине воспользуется ею, она будет захвачена безумным злодеем, заточенным в ней, и навеки будет заглушена. Когда давно жаждущая и заточенная Синсар Дабх вырвется на свободу, жизнь людей превратится в ад на земле. К сожалению, Книга крайне харизматична, умна и искусительна, она достаточно долго наблюдала за человечеством, чтобы превосходно манипулировать человеческими слабостями.

СОГЛАШЕНИЕ: Соглашение, давным-давно заключённое между Королевой Эобил и кланом МакКелтаром (Келтар значит скрытый барьер или покров), чтобы разделять миры человечества и Фейри. Королева Видимых научила их платить дань и совершать ритуалы, поддерживающие стены, которые ослабли, когда изначальная королева использовала часть из них, чтобы создать тюрьму Невидимых.

СТРАНА СНОВ: Место, где находятся или куда уходят (смотря во что ты предпочитаешь верить) все надежды, фантазии, иллюзии и кошмары разумных существ. Никто не знает, откуда взялась страна Снов или кто её создал. Она даже более древняя, чем Фейри. С тех пор как Круус проклял Зеркала, и Зал Всех Дорог исказился, в страну Снов можно попасть через зал, хотя и с огромными сложностями.

ТРИЛИСТНИК: Слегка искажённый трёхлистный клевер, древний символ ши-видящих, ответственных за миссию Видеть, Служить и Защищать человечество от Фейри. В «Любовной горячке» Ровена рассказывает Мак историю создания эмблемы: «До того как клевер стал символом Троицы Святого Патрика, он был нашим знаком. Эмблемой нашего ордена. Этот символ наши древние сестры вырезали на своих дверях, тысячи лет назад его рисовали на флагах и несли перед собой, отправляясь в новые поселения. Так все узнавали, кто мы такие и что мы делаем. Увидев наш знак, люди устраивали праздник, который отмечался всю ночь напролёт. Они встречали нас подарками, вручая лучшую еду, вино и приводя к нам лучших мужчин. Мужчины устраивали турниры за право разделить с нами постель. На самом деле это вовсе не клевер. Это наша клятва. Видишь, эти листки образуют цифру восемь, перевёрнутую наподобие ленты Мебиуса. Это две переплетённые буквы «S», их концы встречаются. Третий лист и стебель — это прямостоящая буква «Р». Первая «S» означает «See», видеть, вторая, «Serve», — служить, и «Р», «Protect», значит «защищать». Сам по себе трилистник является символом Эйре, великой Ирландии. Лента Мебиуса — залог того, что наша служба будет вечной. Мы, ши видящие, вечные стражи человечества. Мы защищаем его от Древних. Мы стоим между этим миром и другими».

ХЭЙВЕН: Высший совет и советники Грандмистрисс аббатства, состоит из семи самых одарённых и могущественных ши-видящих. Двадцать лет назад им управляла мать Мак, Айла О'Коннор, но Хэйвен прослышал о том, что Ровена занимается темными искусствами и предположил, что она поддалась соблазну Синсар Дабх, запертой под аббатством в тщательно охраняемой пещере. Они узнали, что она входила в запретную комнату, говорила с ней. Они основали второй, тайный Хэйвен, чтобы наблюдать за деятельностью Ровены, туда входила дочь самой Ровены и лучшая подруга Айлы — Кайли. Хэйвен оказался прав, Ровена действительно поддалась соблазну и освободила Синсар Дабх. Неизвестно, кто вынес её из-под аббатства в ночь, когда Книга сбежала, как неизвестно и то, где она была следующие двадцать лет.

ЧАРЫ: Иллюзия, создаваемая Фейри, чтобы скрыть их истинную внешность. Чем могущественнее Фейри, тем сложнее проникнуть под его маскировку. Обычные люди видят лишь то, что показывают им Фейри, и вынуждены держаться на небольшом расстоянии, чтобы не налететь и не задеть Фейри — это часть чар.

ЧЕТЫРЕ КАМНЯ: Вырезанные из сине-черных стен тюрьмы Невидимых, эти четыре камня способны удержать Синсар Дабх на месте, если расположить их должным образом. Они делают её силу инертной, позволяя безопасно перемещать её. Камни удерживают магию Книги и делают её абсолютно неподвижной, не давая ей завладеть тем, кто её перемещает. Они способны заточить её в любой форме, включая и МакКайлу Лейн, поскольку она имеет внутри себя Книгу. Они испещрены древними рунами и реагируют на многие другие объекты силы Фейри. Объединившись, они поют меньшую Песнь Созидания. Совсем не такие могущественные, как кровавые руны, они могут удержать лишь Синсар Дабх.

ЩИТ: Могущественная магия, известная друидам, магам, ши-видящим и Фейри. Есть множество категорий, включающих Земные, Воздушные, Огненные, Каменные и Металлические щиты. Бэрронс прекрасно умеет ставить щиты, как и многие другие из Девятки, за исключением Даку.

ЭЛИКСИР ЖИЗНИ: И у Королевы Видимых, и у Короля Невидимых есть версия этого могущественного зелья. Версия Королевы Видимых может сделать человека бессмертных (хотя и не дарует грации и силы Фейри). На данный момент неизвестно, что делает версия короля, но логично предположить исходя из того, как несовершенная песня создавала его двор, что эликсир тоже в какой-то мере несовершенен.

Четыре Дара Видимых

КАМЕНЬ: Об этом Даре Видимых мало известно.

КОПЬЕ ЛУИНА: Также известно как Копье Луга, Копье Лунгина, Копье Судьбы, Пылающее копье. Один из двух Даров, способных убить Фейри. В настоящее время находится в распоряжении МакКайлы Лейн.

КОТЕЛ: Также называется Котлом Забвения. Фейри подвержены некоторому безумию, которое начинается с ходом времени. Они пьют из котла, чтобы стереть воспоминания и начать с чистого листа. Никто, кроме Летописца, Крууса и Короля Невидимых, которые никогда не пили из котла, не знает истинную историю их расы. В настоящее время расположен при Дворе Видимых. Круус украл глоток из Котла Забвения и обманом заставил возлюбленную/Эобил выпить его, тем самым стирая все воспоминания о короле и её жизни до этого момента.

МЕЧ ЛУГА: Также известен как Меч Света, второй Дар, способный убить Фейри. В настоящее время в распоряжении Даниэль О'Мэлли.

Четыре Дара Невидимых

АМУЛЕТ: Создан Королём Невидимых для его возлюбленной, чтобы она могла управлять реальностью, как и все Фейри. Сделанная из золота, серебра, сапфиров и оникса, золочёная «клетка» амулета содержит огромный чистый камень неизвестного состава. Амулетом может пользоваться только личность с великой силой воли, чтобы воздействовать и изменять восприятие. Список предыдущих владельцев легендарен, включает Мерлина, Боудикку, Жанну д'Арк, Карла Великого и Наполеона. Этот амулет способен создать иллюзию, которая обманет даже Короля Невидимых. В «Лихорадке Теней» МакКайла использовала его, чтобы победить Синсар Дабх. В настоящее время хранится в берлоге Бэрронса под гаражом, надёжно спрятанный.

ЗЕРКАЛА: Тщательно продуманная сеть зеркал, созданная Королем Невидимых, когда-то использовавшаяся как основной способ перемещения Фейри между мирами. Сердце и центр Зеркал — это Зал Всех Дорог, бесконечный золочёный коридор с нелинейным течением времени, наполненный зеркалами разнообразных форм и размеров, которые представляют собой порталы в другие миры, места и времена. До того, как Круус проклял Зеркала, всякий раз, ступая через зеркало извне, путник мгновенно попадал в зал, где мог выбрать новое место назначения из образов, показываемых на зеркалах. После того, как Круус проклял Зеркала, они исказились и больше не показывали настоящее место, в которое они вели. Путешествовать в Зеркалах крайне опасно.

КНИГА (см. также Синсар Дабх; ши-са ДУ): Фрагмент самого Короля Невидимых, разумная психопатичная Книга огромной темной магии, созданная, когда король пытался избавиться от нечистых искусств, с которыми баловался, пытаясь воссоздать Песнь Созидания. Изначально Книга была неодушевлённым зачарованным объектом, но как и Фейри, она эволюционировала и со временем стала разумной, живой, наделённой сознанием. И как и все Невидимые, созданные несовершенной песнью, она стала одержима желанием завершить себя, обрести материальное тело для своего сознания, стать как и остальные в её роде. Обычно она предстаёт в одной из трёх форм: неприметная книга в твёрдой обложке; изумительный древний, позолоченный, толстый том с рунами и замком; или чудовищный аморфный зверь. Она временно обретает материальность, завладевая людьми, но человеческое тело отторгает её и быстро разрушает само себя. Синсар Дабх обычно играет со своими носителями, использует их, чтобы выпустить свою садистскую ярость, затем убивает их и прыгает в новое тело (или прыгает в новое тело и убивает предыдущего носителя). Ближе всего она подобралась к обладанию собственным телом, когда поместила полную копию себя в Мак, когда та была ещё не сформированным эмбрионом, а Книга обладала её матерью. Поскольку Синсар Дабх находилась в Мак с ранних стадий её жизни, химия её тела не воспринимает её как инородный объект и не отторгает. Она может пережить одержимость ею и не разрушить себя. И все же оригинальная Синсар Дабх жаждет собственного тела и того, чтобы Мак приняла свою копию, чтобы она наконец-то стала плотью и кровью и обзавелась парой.

ШКАТУЛКА: Об этом Даре Невидимых известно мало. Легенда гласит, что Король Невидимых создал её для возлюбленной.

---

72

190 см.

73

111 кг.

74

193 см.

75

106, 5 кг.

76

189 см.

77

99 кг.

78

Примерно 1 метр 20 см.

79

Fevermoon (Лунная Лихорадка) — это графический роман, основанный на рассказе, написаном К.М. Монинг. Вышел в 2012 году, и по хронологии событий располагается между «Лихорадкой Теней» и «Скованными льдом». На русский язык не переводился.

notes

Примечания

1

Строчка из песни Taylor Swift — exile.

2

Железная Дева — средневековое орудие смертной казни или пыток, представляющее собой сделанный из железа шкаф, внутренняя сторона которого усажена длинными острыми гвоздями.

3

Строчка из песни Billie Eilish — everything i wanted.

4

Фраза «летучие мыши в колокольне» — англоязычный аналог нашего выражения «не все дома» или «тараканы в голове».

5

Строчка из песни Fugees — Killing Me Softly With His Song.

6

Строчка из песни Sinead O'Connor — Drink Before The War.

7

Строчка из песни Queen — Princes Of The Universe.

8

Даван-аллайх в переводе с гаэльского — «тарантул».

9

Строчка из песни Unloved — When a Woman is Around.

10

Строчка из песни Queen — Princes Of The Universe.

11

Строчка из песни Sinead O'Connor — Nothing Compares 2 U.

12

Строчка из песни Linkin Park — In Pieces.

13

Строчка из песни Tori Amos — Mother.

14

Фамилия Мак, Lane, переводится буквально как «аллея, тропинка». Поэтому её фразу можно понять как «прогуляться по аллее воспоминаний» или как «прогуляться по воспоминаниям/памяти Лейнов».

15

«Что случилось в зоопарке» — это пьеса Эдварда Олби.

16

Строчка из песни Alanis Morissette — All I Really Want.

17

Строчка из песни Frozen — Cold never bothered me anyway.

18

Строчка из песни Nine Inch Nails — Closer.

19

Строчка из песни Nine Inch Nails — Reptile.

20

Строчка из песни Soul Asylum — Runaway Train.

21

Строчка из песни Billie Eilish — all the good girls go to hell.

22

Строчка из песни Les Miserables — Who Am I?

23

Строчка из песни Disturbed — Meaning of Life.

24

Строчка из песни Billie Eilish — you should see me in a crown.

25

Строчка из песни Evanescence — Bring Me to Life.

26

Строчка из песни Hail, Hail, the Gang's All Here.

27

ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство.

28

Строчка из песни Cyndi Lauper — Time After Time.

29

Строчка из песни The Chordettes — Mr. Sandman.

30

Строчка из песни Sinéad O'Connor — Red Football.

31

Строчка из песни Cat Stevens — Father & Son.

32

Строчка из песни U2- Trip Through Your Wires.

33

Строчка из песни Everly Brothers — all i have to do is dream.

34

Строчка из песни U2 — Bad.

35

Строчка из песни Pearl Jam — Force Of Nature.

36

Строчка из песни Iron Butterfly — In da Gadda da vida.

37

Строчка из песни U2 — I Will Follow.

38

Строчка из песни Elle King — America's Sweetheart.

39

Строчка из песни David Bowie — Space Oddity.

40

Строчка из песни Foreigner — Starrider.

41

В официальном переводе строки звучат так:

Как я посмею

Нарушить вековую нерушимость?

Мгновенье на сомненья — и мгновенье

Решимости на мнимую решимость.

42

Строчка из песни Doris Day — Dream A Little Dream of Me.

43

Это номер заключённого Жана Вальжана, главного героя романа Виктора Гюго «Отверженные».

44

Macallan Rare Cask — это сорт шотландского виски.

45

Строчка из песни Billie Eilish — bury a friend.

46

Строчка из песни Disturbed — The Game.

47

Строчка из песни Dave Rodgers — Deja Vu.

48

Строчка из песни Chumbawamba — I Get Knocked Down.

49

Строчка из песни Frank Sinatra — I’ve got you under my skin.

50

Строчка из песни Shawn Colvin — I'm Gone.

51

Упоминаемая в этой главе пьеса Жана-Поля Сартра «За закрытыми дверями» на языке оригинала (французский) называется «Нет выхода».

52

Строчка из песни Keith Urban — Coming Home.

53

Тара — холм в Ирландии, легендарная резиденция Высоких королей Ирландии.

54

Строчка из песни Pink Floyd — The Trial.

55

Хэппи Мил, название комплексного заказа еды для детей в Макдональдсе, дословно переводится как «счастливая пища, счастливый приём пищи».

56

Изначально это цитата из Бхагавадгиты, однако чаще фразу связывают с Робертом Оппенгеймером, которого часто называют «отцом атомной бомбы». Считается, что эти слова пришли ему в голову после испытания первой атомной бомбы в Нью-Мексико в июле 1945 года.

57

То же самое, что в предыдущих книгах Лихорадки называлось Фир Дорча, Фар Дорха.

58

Строчка из песни The Overtones — Goodnight Sweetheart, Goodnight.

59

Строчка из песни Duran Duran — Hungry Like The Wolf.

60

Строчка из песни Rolling Stones — Before They Make Me Run.

61

Строчка из песни Eurythmics — Sweet Dreams (Are Made of This).

62

Строчка из песни Linkin Park — Powerless.

63

Строчка из песни Blue Oyster Cult — Don't Fear The Reaper.

64

Строчка из песни Billie Eilish — Copycat.

65

Строчка из песни Meat Loaf — Lost Boys and Golden Girls.

66

Строчка из песни Bon Jovi — I'd Die For You.

67

Кессонная болезнь — это заболевание, вызванное резким снижением давления вдыхаемых человеком газов — азота, кислорода, водорода. При этом растворённые в человеческой крови, эти газы начинают выделяться в виде пузырьков, которые блокируют нормальное кровоснабжение, разрушают стенки сосудов и клетки. В тяжелой стадии это заболевание способно привести к параличу либо даже летальному исходу.

68

Строчка из песни ABBA — My Love, My Life.

69

Строчка из песни Modern English — I Melt With You.

70

Tabula rasa — латинское крылатое выражение, которое используется для обозначения тезиса о том, что отдельный человеческий индивид рождается без врождённого или встроенного умственного содержания, то есть чистым, его ресурс знаний полностью строится из опыта и чувственного восприятия внешнего мира.

71

Строчка из песни Tori Amos — Little Earthquakes.

72

190 см.

73

111 кг.

74

193 см.

75

106, 5 кг.

76

189 см.

77

99 кг.

78

Примерно 1 метр 20 см.

79

Fevermoon (Лунная Лихорадка) — это графический роман, основанный на рассказе, написаном К.М. Монинг. Вышел в 2012 году, и по хронологии событий располагается между «Лихорадкой Теней» и «Скованными льдом». На русский язык не переводился.

Content

Карен Мари Монинг
Королевство Тени и Света (ЛП)

Примечание для читателя

Пролог

Часть I

ТЁМНЫЙ СОН

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть II

КРОВАВЫЙ СОН

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть III

ФЕЙРИ СОН

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть IV

СОН ТЕНЕЙ

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Первый эпилог

Второй эпилог

Третий эпилог

БОНУС От автора

Четвёртый эпилог

ГЛОССАРИЙ

notes Примечания