Мастрюкова Татьяна

Тихие гости

Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:

«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,

Поздний гость приюта просит в полуночной тишине –

Гость стучится в дверь ко мне».

Эдгар Аллан По, «Ворон»

Мастрюкова, Татьяна.

М327 Тихие гости : роман / Т. Мастрюкова. — М. : РОСМЭН, 2021. — 256 с.

Аня, Соня и Лера решили провести зимние каникулы на природе. Но в погребенной под снегом далекой деревне - ни души, не считая странной старухи-соседки да неизвестно откуда взявшегося безмолвного пса. Тишина такая, что звенит в ушах. Отчего же кажется, что кто-то следит за тобой недобрым взглядом, дышит холодом в спину? Качнулись вдали еловые ветви или тянет руки, спешит к тебе серая фигура без лица? Беги скорее в дом, прижмись к теплой печке и слушай страшные истории, которые рассказывают подруги. Не смотри в окно! Запри дверь! Не забудь захлопнуть калитку, пока не ступили неслышно на двор незваные гости. И тогда все будет хорошо. Или?..

ISBN 978-5-353-09549-1                              УДК 821.161.1-312.9-93

ББК 84(2Рос=Рус)6

© ИП Новожилов Н. В., текст, 2020

© Макет, оформление.

ООО «РОСМЭН», 2020

ПРОЛОГ

Я сейчас вам расскажу историю, объяснения которой у меня нет. Почему родители так легко отпустили нас? И ни слова упрека, что мы их обманули, никакого удивления. Никогда не обсуждали с нами эту историю. Мама никогда не обсуждала. То ли не верила, то ли не хотела верить — жалела, что вообще услышала.

Лучше бы и не слышала, наверное.

Но ведь самое главное, что мы вернулись. Что бы там ни было, я вернулась. Я всегда возвращаюсь.

Если бы только я была внимательнее... Если бы мы были внимательнее, мы бы сразу все поняли. Все эти знаки. Мне кажется, мы бы догадались. Поняли бы, что надо бояться не незваных, а тихих гостей...

ПРЕДЫСТОРИЯ

В том, что мы решили поехать с девчонками на новогодние каникулы к Валерии на дачу, не было ничего странного. В конце концов, мы уже достаточно взрослые и самостоятельные, чтобы в знакомом месте, среди знакомых, в общем-то, людей, провести пару дней без родителей. Это как поехать в деревню на отдых к бабушке, только без бабушки. Ничего особенного. Да и что могло такого произойти за эти жалкие три дня (а больше там и делать было нечего, в деревне-то)?

Кто ж предполагал, что все будет не так...

Лерины родители купили в Шилиханово участок с развалюшкой, вместо которой построили дом с таким просторным чердаком, что его легко можно считать вторым этажом. Местные деревенские — знатоки — в течение всего строительства подходили и, цокая, качали головами: неправильно, все неправильно строят, развалится, сломается. Конечно, для местных не аргумент, что Леркин папа — инженер-строитель. Они и потом постоянно удивлялись, что дом стоит, не ломается и вообще выглядит прилично.

Неподалеку располагалась достопримечательность — деревня, которая в стародавние времена принадлежала, по словам местных, одной из симпатий Пушкина. Стихов вроде бы никаких этой даме Александр Сергеевич не посвящал, но в переписке упоминал. По слухам, дожившая до глубокой старости дама была похоронена на старом деревенском кладбище на обрывистом берегу реки Ичетинки. Мы даже как-то летом пытались найти ее могилу, но дальше первых двух рядов оградок не продвинулись, сильно заскучав. Так что имя пушкинской зазнобы так и осталось для нас неизвестным. Нет, нам его, безусловно говорили, и не раз, но оно как-то быстро улетучивалось из памяти.

А почти между Шилиханово и пушкинской деревней, как бы вершиной треугольника, располагалось Шишикино. Местные ребята дразнились: «В Шишикино шишаки!» Никому из нас, дачников, дразнилка была непонятна, но шишикинцы на нее сразу обижались.

Про шишаков мы ничего не могли сказать, но в Шишикино были магазин и автобусная остановка, то есть небольшая площадь перед маленьким магазинчиком, торговавшим всем подряд. Здесь делал последний разворот рейсовый автобус по пути на железнодорожную станцию. Он утром подбирал жителей местных деревень, которые работали в более крупных населенных пунктах, а вечером развозил их обратно по домам. Отсюда жители Шилиханова добирались до своей деревни пешком, по сельской дороге, петляющей среди полей.

А глубоко и далеко в лесу была еще одна мелкая деревенька — Зелёново, но никто из нас туда ни разу не ходил. Вроде бы когда-то Лерина тетя, сойдя с поезда, ошиблась направлением и до самой ночи шагала через лес, пока не набрела на жилые зелёновские дома, где ее приютили до утра, а потом отправили на удачно подвернувшемся грузовике обратно к железной дороге. Но с этой тетей вечно происходили всякие странные происшествия, так что, может, это была еще какая-нибудь другая деревня. И вообще надо ж было такое придумать: умирая от страха, носиться по лесу вместо того, чтобы вернуться на станцию. Неудивительно, что ей мерещилась всякая чертовщина.

Лера часто приглашала нас с Сонькой, по очереди или вместе, составить ей компанию на даче во время летних каникул. Так что Шилиханово нам было отлично известно, и с Леркиной дачей связано много веселых приключений.

Собственно, мы все трое решили, что сразу после празднования Нового года собираемся и дня на три- четыре (сколько выдержим) едем на дачу в Шилиханово. Оставалось только уговорить родителей.

Дядя Максим, Леркин папа, был уверен, что современным детям не хватает самостоятельности, поэтому всячески поощрял ее в своей дочери, а заодно и в ее подругах.

— Каждый должен уметь справляться со своими проблемами сам, без этих спасите, помогите, не умею, не могу, — так он говорил.

Тетя Ира иногда считала, что он перегибает палку, но в целом поддерживала мужа.

У Сони недавно родился братик, и ее мама с отчимом почти все внимание переключили на него. Так что тетя Света, хотя и тревожилась немного, все же, наверное, обрадовалась этой самостоятельной поездке на дачу.

А моя мама только попросила почаще писать эсэмэски. Ей еще предстояло каждый день убеждать мою бабушку, что ничего ужасного с нами случиться не может.

Сама мама вечно пеняла мне, что я обещаю отзваниваться, а потом всегда забываю. Но меня этот тотальный контроль напрягает, если честно. Ясно же: если что-то такое произойдет из ряда вон выходящее, я обязательно позвоню!

Но бабушку вечно мучают страхи, что все самые жуткие жути непременно произойдут именно со мной! Как насмотрится криминальной хроники, так просто караул, хоть из дома не выходи, потому что, по мнению бабушки, это практически единственное безопасное место во всем мире (но это не точно). Сначала я пугалась, шарахалась от незнакомых людей. А потом забила.

Прямо перед самыми каникулами мама вдруг принялась выпытывать у меня, точно ли я хочу ехать. А то бабушке сон плохой приснился. Это меня особенно взбесило и только сильнее укрепило в желании ехать наперекор бабушкиным видениям.

Ненавижу, потому что из-за этого у меня самой начинаются дурацкие якобы предчувствия и неуверенность.

Короче, в прекрасное каникулярное январское утро, еще в полной темноте, мы уселись в на удивление полный плацкартный вагон скорого поезда и помахали из окна провожавшему нас Леркиному папе Он так долго и серьезно давал нам последние наставления (особенно связанные с печкой: не расколоть и обязательно открывать заслонку трубы), что под конец я просто перестала его слушать, да и Лерка, судя по остекленевшему взгляду, кивала только по инерции. Возможно, самой внимательной до конца была Соня просто в силу своего ответственного характера, но тут я тоже не стала бы утверждать.

— Даже не верится, что мы все-таки едем! — пихнула я Валерию в бок, когда наконец провожающие вместе с перроном остались далеко позади, а за окнами замелькали расписанные граффити гаражи.

— Я маме сказала, что тебя тетя Наташа спокойно отпустила. — Лера отлично знала мою бабушку-паникершу и потакающую ей маму. — И тогда мама тоже разрешила нам одним ехать. Папа, понятно, всегда за.

— Ха! Я то же самое маме сказала, только про тетю Иру. И раз твоя мама разрешила, то моя тоже успокоилась. А ты чего молчишь, Сонь?

— Господи, а я своим сказала, что с нами Леркины родители будут, немного попозже приедут.

«Господи» — это была присказка Сонькиной мамы, и у самой Сони периодически тоже вырывалось. Мы уже привыкли, и ухо не резало.

А София продолжала причитать:

— Соврала! Но я правда так думала. Сначала. А потом как-то неловко было говорить. Да и они уже согласились, планов понастроили. Мелкий-то так и не выздоровел...

Мелкий — это Сонин младший брат, недавно родившийся. Каким-то образом он ухитрился подхватить сильную простуду, и Софье грозила перспектива остаться без каникул. Понятно, что она очень старалась не доставлять родителям дополнительных проблем и считала своим долгом помогать маме, а от нее, как от старшей и взрослой, именно этого и ждали. Но все же каникулы!..

Мы все замолчали, пристыженно задумавшись, что будет, когда наше вранье раскроется. И стоило ли вообще врать. Но сделанного не воротишь.

На нас никто не обращал внимания. Кондуктор равнодушно проверил билеты и ни о чем не спросил. И пассажиры были заняты собой, едой и своими мелкими детьми. А мы-то боялись, что начнутся расспросы: куда вы, почему одни, то-се. Вернее, я боялась. Меня не отпускало чувство, что мы делаем что-то неправильное, ненужное. Что зря мы одни поехали. Но девчонкам я ничего не говорила, чтобы не начали надо мной насмехаться.

И мама, и бабушка много раз рассказывали, как в детстве ездили совсем одни на другой конец города, на дачу или вообще в другой конец страны. Как мама на зимние, кстати, каникулы как-то поехала к троюродной сестре в лесничество, а там на лыжах от станции надо было идти. Так ее сестра с лыжами и встречала.

Вот интересно, что бабушка свою дочь спокойно отпускала, а я будто немощная какая. А мы уже сто раз к Лере на дачу ездили на летние каникулы. В последний раз нас, собственно, на одной станции посадили в электричку, а на другой станции встретили. Что там вообще могло случиться в поезде? И все равно какой-то непонятный зуд меня донимал. Он мешал мне дремать, хотя девчонки уже вовсю сопели.

За окном депрессивно мелькал, постепенно проступая сквозь медленный январский рассвет, белосерый с черными вкраплениями зимний пейзаж. Наши попутчики хрустели чипсами, сосредоточенно разгадывали кроссворды, тупили в телефоны. А мы решили беречь заряд и только несколько раз прошлись по социальным сетям и сыграли всего в парочку игр. Теперь же Лера с Соней задремали, а я волновалась из-за какой-то ерунды, мне самой непонятной.

Когда мы вышли на своей станции, уже совсем рассвело, и чистое зимнее небо, предвещавшее морозец, приятно освещалось солнцем. Даже тусклый пристанционный антураж провинциального городка в лучах солнца выглядел не таким беспросветным.

Довольно быстро подъехал курсирующий между деревеньками и поселками автобус — старенький, обшарпанный, выпускающий огромные клубы вонючего дыма. Зато исправный. Конечно, и водитель, и кондуктор давным-давно знали всех пассажиров: кто, где и во сколько садится и куда отправляется.

И как ни старались мы первыми пробраться в салон, все местные уже успели занять свои привычные места. Даже удивительно, как им это удалось. Мы своими глазами видели, что прибывший автобус покинули все пассажиры, а перед нами успели протиснуться разве что две старушки. Мы еще им уступили из вежливости. А потом выяснилось, что свободных мест совсем немного, только на заднем сиденье — как раз для нас троих. И то двум полным бабушкам, замотанным в какое-то невероятное количество платков и шарфов поверх шуб, пришлось снять с сидений свои многочисленные авоськи и корзины. И они еще недовольно причитали и вздыхали, будто делали нам огромное одолжение.

Недовольна была и тетенька, которую эти старушки совсем зажали. У нее на коленях и так была раздутая авоська, полная каких-то не то веников для бани, не то просто сухих веток.

На заднем сиденье, которое мы изначально договорились между собой быстренько занять, неопределенного возраста работяги уже с утра заправлялись пивом прямо из пластиковой бутылки. Вообще непонятно, как мы с девчонками могли всех этих колоритных персонажей прохлопать.

Едва автобус тронулся, замотанные старушки принялись болтать между собой, явно продолжая разговор. От нечего делать мы невольно прислушивались к нему, к тому же пожилые женщины то ли оттого, что слышали плохо, то ли просто не стеснялись, но общались довольно громко.

— Да что там дачники. Вон помнишь, нет, Вадимка же пропал. Просто... Ну это давно еще. Давно! У Карнушиных. Здеся. Парню же в армию идти, а он пропал. Такой был парень. Всегда на виду. Его не уводил никто, не. Сам, вишь, в лес пошел. Не помню уж зачем, по грибы там, поохотиться.

— В армию не хотел?

— Да ты что! Как эть не хотел? Вадимка-то не из таковских. Хороший парень. Все думал, как бы получше сделать. Мамка евойная до последнего ждала. Ну, думала, погуляет, мир повидает да вернется. Али весточку какую пришлет. Не мог он их бросить.

Старухи покачали головами, как китайские болванчики.

— Карнушиным-то свезло. Такой серьезный парень! Он и книжку откуда-то привез старинную, все читал. Никому не давал, мол, секретная. Все, говорил, хочу исправить у нас тут. Мол, один знающий человек ему передал знания свои. Ученый! Может, после армии-то учиться пошел бы. Как знать. Ведь ходили же к нему, чего-то он там правил, правил... Так что поначалу и не рыпались, когда Вадимка не вернулся. Но, конечно же, через пару деньков зашебуршились. Он и не ссорился ни с кем. Чего ему! Он же в армию скоро, радостный такой был. Но, конечно, первым делом поспрашали у дружков. Никто не сознался. Ну пошел и пошел в лес. Не маленький — следить за ним. Думали ж еще: может, заблудился. Мужики прочесывали, прочесывали, нет ничего. Ну ясно. Пропал. С концами. Ни вещичек, ни следочков. И книжка Вадимкина тоже пропала. С собой, что ли, в лес взял. После этого никто уж не верил, что он просто так взял и смотался куда. Но карнушинской бабке, стало быть, никто слова не сказал. Пусть себе думает, что вернется, мало ли, дурь в башку ударила парню. А сгинул Вадимка. Жалко парня.

— Но заложенных у нас не было! Вадимка не вернулся, но не пакостил же. Не пакостил вроде. Карнушины ничего такого не рассказывали. Уехали, правда, вскорости. Все, кроме бабки ихней, матери, стало быть, Вадимкиной. Та все ждала... Сердцем, говорит, чую, здеся он. Говорила, бывало, что слышит голос сыночкин: «Мам, мам!» Обернется, а там трава шевелится, будто прошел кто. Аж жутко...

— Да заложный он, ясень пень.

— Не было у нас заложных!

— А псина эта? Ей уж помереть пора, а она вона шастает у вас. Он небось и есть Вадимка.

— Да мало будто нам всего в Зелёново, окстись! Не у нас, не у нас он...

— Зелёново ведь от нас недалеко, — оживилась я, пихнув Лерку локтем в бок.

Получилось излишне громко. Бабки немедленно уставились на нас, будто на диковинных зверушек. Да что там бабки! В автобусе все обернулись и молча смотрели на нас. Довольно бесцеремонно!

— Главное, чтобы водитель на дорогу смотрел, — шепотом сказала как всегда разумная Соня.

— А чего ему поворачиваться, если он в зеркало пялится, — пробурчала Лера.

И мы притихли, пытаясь делать вид, будто нам по барабану внимание местных и их разговоры.

И остальные тоже молчали.

Я незаметно подняла взгляд на пассажиров, но все уже сидели отвернувшись либо так были замотаны в шерстяные платки и скрыты за шапками, что ни одного знакомого лица я не увидела. Возможно, их и не было. Но, скорее всего, я просто тупо забыла, как выглядят местные, с которыми мне доводил общаться. Помнила я только Леркиных соседей по даче, да и то лишь тех, кто постоянно мелькал перед глазами. Например, соседскую бабку Анисимовну, к которой взрослые посоветовали, если что, обращаться за помощью. А остальное большинство деревенских соседей были дачниками, кстати.

Однозначно летом местные гораздо приветливее. И точно не такие странные. То есть, может, и странные, только как-то маскируются. Или я раньше не обращала на это внимания?

Чтобы отвлечься и не портить себе настроение в самом начале приключения, я решила послать маме сообщение: «Доехали. Все норм». Колесико отправки крутилось и крутилось, и сообщение наконец ушло, когда мне уже надоело ждать. На ожидание и проверку ответной эсэмэски я времени тратить уже не стала, запихнула телефон в карманное тепло пуховика. К тому же девчонки тоже тыкали в свои телефоны, так что у кого-нибудь из нас точно получилось оповестить родичей и выполнить долг. Памятуя о нестабильной мобильной связи, каждый из родственников счел своей обязанностью практически одними и теми же словами предупредить нас: звоните или пишите, как сможете, каждый вечер, не можете дозвониться, обращайтесь к соседям.

Можно подумать, если бы действительно было так опасно, они бы нас одних отпустили, ага.

Старенький автобус въехал в Шишикино, и это стало для нас полной неожиданностью: настолько пейзаж вокруг выглядел однообразно-незнакомым. Все в снегу — поля, лес, какие-то невнятные домишки, едва выступающие над сугробами, и вдруг — остановка. Как говорится, ничто не предвещало.

Мы так и сидели бы, если бы пассажиры вдруг, как по команде, не уставились на нас, а водитель не крикнул сипло: «Кому в Шишикино? Вылазьте или в обратку поедем!»

Тут уж мы подхватили свои сумки и неуклюже вывалились из автобуса наружу. Если кто и ехал с нами до Шишикино, то они давно сошли и разбрелись по домам. Но, кажется, мы были единственные.

Мы еще не успели отойти от распахнутых дверей автобуса, когда водитель раздраженно посмотрел на нас, будто не узнавая, и рявкнул: «Не студите салон! Это вам, что ли, до города?»

Растерянно и недоуменно замотав головами, мы синхронно отступили на два шага назад, и автобус рванул с места, на ходу захлопывая двери.

— Он мне сразу чокнутым показался, — вынесла вердикт Сонька.

Мне было лень обсуждать странного водителя, Лерка тоже только пожала плечами.

Магазин на площади был закрыт на подвесной замок, а уже припорошенная снегом бумажка сообщала, что сегодня у продавщицы законный выходной.

Остро пахло морозцем и печным дымом. Где-то очень-очень далеко коротко пролаяла собака, а в основном стояла оглушающая тишина, непривычная для городского уха. Только снег под ногами скрипел, как квашеная капуста.

— Ну что стоим, чего ждем? Пошли! — скомандовала Лера.

И, плечом к плечу, мы послушно зашагали в сторону Шилиханово. Именно так, как на параде, чтобы не было первых и последних и никто не отставал. Мы об этом не договаривались, но почему-то никому не хотелось идти последним. Лично я, если бы оказалась перед кем-то из девчонок, обязательно всю дорогу оборачивалась бы, чтобы проверить, не отстала ли последняя, все ли в порядке. Возможно, непривычная тишина и отсутствие живых существ — не обязательно даже людей — тому способствовали.

Небо заволокла серая туча, и сразу стало неуютно.

Нас окружал совершенно безлюдный пейзаж и окутывала тягучая тишина, в которой хруст снега под сапогами звучал особенно пронзительно.

Не успела я поделиться с подружками своим удивлением (в деревне — и нет животных!), как из ниоткуда, будто подслушав мои мысли, появилась какая-то птица. Ворона, что ли. Нет, кажется, сорока.

Но даже она, то пролетая над нашими головами, то вдруг приземляясь и прыгая на дороге где-то впереди, ухитрялась быть абсолютно бесшумной. Я никак не могла разглядеть ее. Стоило начать приглядываться, как нетронутая белизна снега, словно нарочно, нещадно слепила глаза. К тому же вскоре и сорока пропала, будто и не бывало.

Знакомая, казалось бы, местность, которую вдоль и поперек изучил летом, зимой выглядит совершенно иначе. Леркины родители открывали дачный сезон в мае, когда практически полностью сходил снег, а если тепло сохранялось до середины осени, то на даче кто-нибудь из родни оставался жить до первой непогоды. Мы же, Лерины подружки, приезжали погостить исключительно летом, в жару, когда все цвело и зеленело.

Поэтому сейчас было странно видеть знакомую дорогу без привычных ориентиров. Все словно неизвестное, новое, чужое.

Зимой вообще все по-другому. Вдруг открываются вещи, которые абсолютно не замечаешь летом. Дома, так приятно и уютно выглядывающие из зеленой листвы, оказываются давно заброшенными, просевшими в сугробы. Высохшие плети вьюнков, обвившие стены, похожи на отвратительные остатки волос на плешивом черепе. Окна, в которых отражалась небесная синева, сейчас больше напоминают слепые бельма. Эти дома не ждут тебя.

Неожиданно понимаешь, что все эти деревеньки, которые ты привык считать за один свободно раскинувшийся населенный пункт, вовсе не так уж близко расположены. Даже странно, как их много, но они будто сторонятся друг дружку, словно боятся заразиться. Вдруг осознаешь, что привык ориентироваться по облачку зелени, которое безошибочно находил взглядом: это зеленое облачко — Шишикино, вон то — деревня, где жила пушкинская дева... Теперь же все кругом ровно снежное, одинаковое. И все деревни будто попрятались одна от другой.

Вроде бы и не особенно холодно было, но ноги стали подмерзать. Сначала кончики пальцев. Я изо всех сил стала шевелить пальцами ног, но это не помогало. Оставалось только пожалеть, что не послушалась маминого совета и не надела противные, кусачие шерстяные носки. Сейчас мысль о колючих носках совсем меня не пугала, лишь бы было тепло.

Мы очень бодро покинули Шишикино, так никого, не считая птицу, и не встретив, но чем дальше шли, тем больше теряли темп. Что-то было некомфортное в этом однообразии и безлюдности. Ноги замерзли, сумка с каждым шагом прибавляла в весе. Надо было вообще половину шмоток оставить дома! И самой остаться там же...

Я всего один раз обернулась, чтобы убедиться, что сзади точно никого нет. Хотелось бы оборачиваться почаще, но из-за капюшона, который я натянула поверх шапки, приходилось чуть ли не разворачиваться всем корпусом, при этом я пихала сумкой Соню.

Да и не было вокруг ничего особенного. Только заснеженное поле, пустая дорога с нашими следами и позади — уменьшающиеся крыши шишикинских домов. Разве что изредка, прямо над нашими следами, вдруг поднимались снежные вихри-воронки и тут же рассыпались, будто и не было их.

Никогда такого не видела. Мне казалось, что обычно так происходит в метель, сильный ветер, когда поземка поднимается над дорогой. Сразу в голову полезла заунывная песня «Степь да степь кругом». Но вот выглянуло внезапно солнце, снег заискрился, и я мгновенно приободрилась. Сумка уже не слишком оттягивала плечо, и сапоги вполне приемлемо сохраняли тепло.

Мои подруги, судя по всему, тоже почувствовали прилив сил, потому что насуплено молчавшая Лерка вдруг громко продекламировала:

— В середине идет только предводитель трехголовых вшей!

— И я приказываю им навечно жить у вас! — не растерялась я, поскольку шла как раз между девчонками.

— Это не по-товарищески! — сурово укорила Сонька и пихнула меня своей сумищей, наверное, в отместку за мои удары.

И я ее пихнула сумкой в ответ. А Лерка, позавидовав, толкнула изо всех сил меня, так что я потеряла равновесие и повалила вместе с собой на дорогу и Соню.

— Хватит валяться и гоготать! — уперев руки в боки, нависла над нами подруга. — Нам еще идти и идти. Можете, конечно, ползти, раз уж вам невмоготу.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Вот показалось первое дерево, которое означало переход от проселочной дороги к дороге деревенской. Сейчас, без листьев, дерево было особенно кривым и старым. Но для нас оно означало конец пути, наконец-то дом, наконец-то отдых.

Шилиханово выглядело совсем тихим и даже вымершим, поблекшим между снежной белизной и серым небом. И, что странно, совсем не пахло печным дымом, не тянуло навозом, а только острым запахом свежего морозца.

Мы с девчонками шли, как первопроходцы, примолкнув от столь неожиданной роли. Тем радостнее было увидеть знакомый забор со снежной полосой поверху, а за ним и наш дом, совсем такой же, как летом, разве что тоже в снегу. Хорошо, что Леркину дачу от въезда в деревню отделяла всего пара домов. Не надо было далеко переться.

Решили сразу позвонить родителям, но телефоны прикинулись немощными. Якобы нет связи, хотя в деревне должен был быть столб с телефоном для экстренных вызовов в службы спасения. Но никто из нас не помнил, где этот столб находится, да и к тому же все так завалило снегом, что яркий оранжевый корпус телефонного аппарата был полностью поглощен белизной. Не знаю, правильно ли это. Или местные все с мобильными телефонами и просто не заморачиваются, а связь не работает только у нас, приезжих?

И еще оказалось, что к калитке буквально не пройти. Наверное, трактор, или что там, периодически расчищает в деревне дорогу, сбрасывает снег на обочину, вот вдоль заборов и образовались снежные валы. Пришлось сквозь эти снежные горки протаптывать собой тропку к калитке. В прямом смысле собой: мы по очереди валились спиной в сугроб, перемещаясь в сторону калитки, пока не проложили подходящую траншею. Было весело, и в сапоги снег не набивался.

Зато дорожку от калитки до крыльца дома завалило не так уж сильно, в чем мы убедились, подтянувшись на калитке и заглянув через нее.

— О, мы везучие! Всего-то лопатой чуток пройтись! — обрадованно констатировала Лерка и попробовала вставить ключ в висячий замок на калитке.

После пары неудачных попыток открыть замок, после глумления со стороны Соньки, после Сонькиной безрезультатной возни с ключом пришлось признать, что просто так попасть на участок нам не удастся. Замок намертво примерз. Леркины родители рекомендовали в случае чего сразу обращаться к соседке, которая жила в Шилиханово безвылазно. Сколько лет Анисимовне, — ее тут все так называли, — я точно не знала, но она была уже довольно стара. Впрочем, не настолько, чтобы не справляться с хозяйством. По мне, так она была весьма странная и недобрая бабка, хотя Лерина мама, например, это упорно отрицала.

Увы, сейчас без помощи соседки нам было не обойтись. Или к Анисимовне, или разворачиваться и отчаливать обратно домой.

Побросав сумки прямо в снег возле калитки, чтобы не таскать с собой (воровства мы, понятное дело, не боялись), мы отряхнулись и уже не так бодро поплелись в сторону соседского участка. На сей раз предводителем была Валерия на правах хозяйки дачи, а мы с Соней тащились сзади. Обернувшись, Лерка сказала:

— И ведите себя, пожалуйста, прилично!

Голос ее прозвучал неожиданно громко, так что мы трое, даже она сама, вздрогнули.

— Как это, прилично? — удивилась Соня. Ее голос слышался невнятно из-за намотанного до носа шарфа. — В зубах вилкой не ковыряться?

— И в скатерти не сморкаться! — энергично кивнув, так что помпон на шапке подпрыгнул, добавила Лера.

— Мы в эти подозрительные по чистоте скатерти никогда бы и не стали сморкаться! — оскорбилась я. — Еще неизвестно, кто в них сморкался до нас!

Вдруг Лерка замерла на месте. Мы с Сонькой никак этого не ожидали и потому врезались в нее со всего маха, после чего чуть все вместе не бухнулись в сугроб.

— Ты чего?!

— Слушайте, мне так стыдно...

— Мы же уже пообещали вести себя прилично! — возмутилась Соня.

Лерка досадливо отмахнулась:

— Да это ерунда! Я забыла, как Анисимовну зовут.

Мы с Сонькой прыснули со смеху:

— Анисимовна же!

— Вы что, дурочки? Это ее отчество! А зовут ее как?

М-да, ситуация...

— Вроде бы Зинаида... Но я не уверена. Ань, а давай ты с ней разговаривать будешь? Она все равно еще с прошлого раза думает, что ты странная.

— Почему это я странная?

— Ну ты же не хотела пить из колодца у нас в огороде. Анисимовна папе говорила, что они в войну из луж пили, и ничего. Мол, вода она и есть вода. А ты странная, потому что воду выбираешь.

— Но тот колодец вонючий и цветет!

На Леркином участке действительно есть заброшенный колодец. Вода в нем вся в водорослях и явственно подванивает, особенно в жару. Летом из него берут воду на полив огорода, но большую часть времени он стоит наглухо закрытый. Анисимовна по неизвестным причинам постоянно подбивает городских использовать воду из этого колодца в качестве питьевой. Мол, предыдущие хозяева так и делали. А зацвел колодец, мол, только после покупки участка Леркиным папой.

— И еще она мне какую-то ересь несла. Помнишь, Лер, как твой папа баню топил, а она к нам напросилась? Анисимовна тогда говорила, будто бы у нее имеется книга, благодаря которой у нее всегда есть работники в шапках. Она им работу дает, а они у людей жизнь воруют. И после этого я — странная!

— Да мы с тобой согласны, Ань. Только мы с ней не спорили, а ты — да. Поэтому можешь теперь говорить что угодно, ее этим не оскорбишь.

Мне все равно эта идея как-то не понравилась. Но я решила пока не возражать. Может, удастся все решить без имен.

К соседкиной калитке был прорыт в сугробе проход. Похоже, это сделал тот же трактор, что чистил дорогу. Кстати, таким образом можно было сразу отличить дома дачников-сезонников от домов местных жителей. Для дач тракторист не заморачивался расчисткой пути к калитке. Взглянув на дом, я немного расслабилась. Он стоял серый, зябкий и какой-то сиротливый, как забытая на вокзальной скамейке газета. Похоже, пустой. Изображать из себя «странную» перед знакомым взрослым человеком — то еще удовольствие, так что законная возможность избежать позора сразу подняла мне настроение. А замок... Подумаешь, можно и через забор перелезть!

— Кажется, Анисимовны нет дома. Вон, даже дым из трубы не идет.

Подруги синхронно задрали головы, посмотрели на крышу и расхохотались.

— Слушай, а я купилась.

— И я. Подумала, может, она специально печь не топит, чтобы к ней никто не ходил.

— Ага. Дрова экономит.

— Что смешного? — искренне не поняла я.

Но подружки даже не стали объяснять. Бодро потопали по узкой, уже полузасыпанной тропинке, громко хрустя снегом. Недоумевая, я снова посмотрела на печную трубу, торчавшую из крыши. Из нее валил дым.

Но мне точно не могло показаться! Разве может печной дым валить с перерывами? Очень странно...

Калитка оказалась не заперта, хотя и открылась с некоторым трудом, схваченная тонким слоем наледи. То ли Анисимовна несколько дней не выходила с участка и не пользовалась калиткой, то ли забила на расчистку. С другой стороны, она уже в возрасте, может, ей элементарно тяжело это делать всякий раз, как пройдет снег. Поэтому и ее дорожка к дому практически ничем не отличалась от нашей, которую мы видели через забор.

В любом случае Лерка была полна решимости побыстрее завершить все дела с Анисимовной. Она буквально взлетела на крыльцо, поскользнувшись всего пару раз, и решительно постучала в деревянную дверь кулаком в варежке.

— Нет тут никого, — пробурчала я, когда добралась до подруги, но Лера, не сдаваясь, уже третий раз со всей силы ударила по двери.

— Да она просто глухая, вот и все.

Соня решительно растолкала нас, без всяких церемоний налегла на дверь плечом и буквально влетела в дом, чуть не бухнувшись от неожиданности. Потом поспешно отряхнула от снега сапоги. Мы молча последовали ее примеру. Сначала мне показалось, что в доме не теплее, чем на улице, но потом, как по заказу, я почувствовала запахи жилого помещения, дровяной дымок, тепло, которое призывало немедленно снять перчатки и расстегнуться.

— Здравствуйте! — не сговариваясь, хором, громко выкрикнули мы, чтобы не напугать старушку неожиданным вторжением.

Мы еще потоптались в полутемной прихожей, и наконец приоткрылась дверь комнаты и на пороге появилась хозяйка. Анисимовна выглядела совсем так же, как летом, разве что на два слоя одежды толще. Непонятно было, считает ли она нас плодом своего воображения или реальными людьми, потому что старушка молча смотрела на нас, не делая попыток подойти. Хотя, может, ей просто не хотелось покидать теплую комнату.

— Здравствуйте, это я, Валерия, соседка ваша, с подругами, — решила уточнить Лера, сделав шаг навстречу Анисимовне.

Я с рассеянным видом и ничего не выражающим взглядом стояла за Леркиной спиной, являя собой яркий пример личности не совсем нормальной. Ой, то есть странной. Вообще-то я просто задумалась, но никто же об этом не знал. В подобных ситуациях (на людях) друзья велят мне молча улыбаться.

«Ты так выглядишь любезнее», — говорят они.

Они призывают меня молчать и улыбаться как можно чаще, чтобы люди думали, будто я добрая и вежливая.

Если подруги ждали, что я сейчас заведу вежливую беседу, называя бабку запанибратски Анисимовной, то они крупно просчитались.

Бабка продолжала смотреть на нас почти без всякого выражения. Лерка, не выдержав, решила обойтись вообще без вступлений и довольно доходчиво объяснила старушке нашу проблему. Очень доходчиво, как ребенку. Анисимовна слушала с совершенно непроницаемым лицом и никак не показывала, что понимает и вообще слышит, что ей говорят. Однако, видимо, все же слышала и понимала. Потому что вдруг отмерла, всплеснула руками и шагнула нам навстречу:

— Лерочка, Лерочка, как же. С подружками. Так это промерзся он у вас, ага. Ай-яй, как же отпустили-то вас одних! Ох-хо-хо, бедняжечки. Как же, как же. Я вам кружечку дам с кипятком-то, отопрете. Ай-яй-яй, одни совсем, одни.

Мы с девчонками переглянулись. Такое участие нам было совсем не нужно, все эти причитания и охи.

— И мы хотели домой позвонить, что благополучно добрались. А у нас на морозе телефоны не работают.

Анисимовна сначала никак не отреагировала на наш толстый намек. Потом, заметив наши выжидательные лица, сочла нужным снова вежливо поохать. Нам, разумеется, этого было недостаточно.

— А ваш мобильный телефон работает? Он, наверное, кнопочный?

— Да уж, да уж, — закивала старуха, не двигаясь с места.

— Ау вас есть номер моих родителей?

— Да уж, да уж, — повторила Анисимовна.

Но это прозвучало так же неубедительно, как и в первый раз.

Мы снова переглянулись. Но только Лерка открыла рот, чтобы прямым текстом потребовать бабкин телефон, та просекла фишку:

— Позвоню уж им, ага.

Стало ясно, что свой телефон, если он вообще у нее существовал, Анисимовна нам давать не собирается.

— Вы нам кипяток обещали, — наконец не выдержала Соня.

Соседка опять покивала, но, к нашему счастью, наконец-то развернулась и ушла куда-то вглубь дома.

— Что-то я сомневаюсь, что она позвонит, — пробурчала я.

Соня закатила глаза и развела руками. Действительно, тут уж ничего не поделаешь.

— Да почему не позвонит? Что вы вечно паритесь без повода? — взвилась Лерка. — К тому же мы всегда сможем позвонить из «пушкинской» деревеньки. Подумаешь, всего-то полчаса ходу. Наверное, если бежать, так вообще минут пятнадцать.

Так сказала Валерия. Правда, она как-то убеждала меня, что велосипед быстрее трактора. Это когда мы от тракториста удирали. Потом, правда, она собиралась прятаться от него под мостом, когда трактор неожиданно нагнал наш велосипед. Но вполне возможно, что до «пушкинской» деревни бегом действительно пятнадцать минут. Летом. По прямой дороге. Когда неделю не было дождя. Опять же Лерка, помнится, очень быстро бежала, когда за ней гналась коза. А мы с Соней бегаем не хуже подруги.

Вопреки нашим опасениям, Анисимовна все же вернулась с алюминиевой кружкой, от которой поднимался пар. Опять многократно поохав над нашей незавидной участью и беззащитностью, она в качестве утешения разрешила нам кружку не возвращать. По крайней мере, не сразу.

Я хотела было сказать, что отдадим летом, но сдержалась. Что-то подсказывало мне: Анисимовна шутку не оценит. Она даже дальше прихожей нас не пустила, так что не стоило особо фамильярничать.

Мы буквально бегом бежали, боясь, что кипяток на морозе остынет и что прольем его по дороге. Но все обошлось. Соседский кипяток сработал: ключ удалось провернуть, замок открылся. Но, очевидно, навсегда.

Мы с Соней посочувствовали подруге, уверенные, что ей попадет от папы. Надо же, только приехали и сразу начали все ломать. Но Лера беспечно отмахнулась, мол, где-то в доме был запасной навесной замок. Главное, чтобы еще и дом удалось отпереть.

Под громкий визг заржавевших петель мы наконец распахнули калитку. Раньше она так не орала, но и замок с легкостью открывался. Видимо, осенние дожди и морозы сделали свое черное дело. Калитка открывалась наружу, что избавило нас от дополнительных проблем. Снег на участке был на удивление рыхлым и легко поддавался тарану в виде Леркиного рюкзака. Это означало, что расчищать дорожку будет очень легко, а еще лучше — лепить снеговиков.

Проваливаясь почти по колено в снег, мы добрались до крыльца. К счастью, с замками входной двери проблем не возникло.

От входной двери коридорчик вел прямо на веранду, где располагалась кухня, и в жилые комнаты, отгороженные второй дверью. Этот замок тоже открылся без труда.

Лерка стащила сапоги, чтобы не наследить в доме, и, повизгивая от холода и поджимая то одну, то другую ногу, быстренько смоталась на кухню за веником. Мы аккуратно стряхнули с себя, с сумок и особенно с сапог снег и только тогда почувствовали, что наконец-то приехали на дачу.

Мы сделали это!

Первым делом нам всем срочно понадобилось зарядить телефоны. Лера-мне-все-папа-рассказал принялась деловито копаться в распределительном щитке, а мы с Соней, встав по обе стороны, уважительно пялились, как подруга ловко включает электричество в доме. Зажегшейся над нашими головами лампочке радовались, как дикари. Теперь все стало пригодно для нормальной дачной жизни.

Достаточно дать электричество, и дом превращается из заброшенного промерзшего помещения в прекрасный коттедж. Даже пыли особо не было. Во всяком случае, не грязнее, чем в моей части комнаты, которую мы делили с мамой. Только запах совершенно непривычный, не летний. Тогда пахло нагретым деревом, свежескошенной травой, яблоками. А сейчас несло погребом: холодом, совсем немного тухлятинкой, что ли, и мокрыми жухлыми листьями. Мы не обсуждали этот запах между собой, но каждая периодически принюхивалась.

На зиму всю посуду и кухонную утварь, включая электроплитку, перетаскивали с веранды в дом, во вторую комнату. Здесь сначала была спальня Леркиной бабушки, а потом комната ее родителей. Летом, даже в самую жару, в комнате царила приятная прохлада, а сейчас, зимой, — так просто настоящий дубак. Тепло от печи туда не доходило, и можно было не бояться, что продукты испортятся. Поэтому мы единогласно решили использовать комнату как холодильник, тем более что настоящий холодильник стоял здесь же, убранный в коробку и прижатый ящиками с тарелками. Но мы и не собирались пользоваться тем, что надо потом мыть. К счастью, у Леркиной мамы всегда имелся запас одноразовой посуды. На кухонной веранде висел рукомойник, в который надо было заливать воду, а при помощи ковшика можно было наполнять разогретым на плитке кипятком.

Мы привезли с собой жареные куриные ножки, которыми снабдила нас моя мама. Она их миллион нажарила, только разогреть, и мы быстренько достали из коробки в комнате-холодильнике маленькую электроплитку. А макароны в доме всегда были. Ну и еще на очень черный день были припасены банки с тушенкой. Леркина мама говорила, что даже представить себе не может, что это будет за день такой, но регулярно проверяла у тушенки срок годности. А вообще мы набрали с собой шоколадных батончиков, чипсов и карамельных конфет с орехами, крекеров, сушек, прихватили даже одну большую бутылку газировки. В конце концов, это же каникулы, надо питаться только тем, что вкусно.

В общем, мы умяли по шоколадному батончику, запили сладкой газировкой и сразу почувствовали себя лучше. И даже электроплитку использовали: пытались сушить рядом с ней мокрые варежки и перчатки. Кстати, неожиданно пригодились безразмерные валенки, которые как-то летом закупил Леркин папа. Все тогда хохотали над ним, но он бесстрастно сносил подколки жены и дочери, и только теперь мы оценили его мудрость. Сменив сапоги на валенки, буквально преображаешься! Если бы работала связь, клянусь, я бы первая позвонила и поблагодарила его!

Одно было плохо: почему-то совершенно пропала сотовая связь, а вместе с ней и интернет. Не то чтобы это была прямо неожиданность. Летом тут тоже так себе с телефонами — хотя бы потому, что постоянно разряжается батарея независимо от времени пользования. Не важно, смотришь ли ты ролики на YouTube или просто периодически проверяешь время, заряд съедается одинаково быстро.

Но летом это было не так критично, потому что всегда находились занятия поинтереснее тупления в телефон. Так они обычно у нас на зарядке и торчали в доме. Но сейчас было что-то уж совсем жесткое. Мы даже предположили, что на зиму в Шилиханово просто прекращают подачу сигнала, раз уж тут так мало народу. Или на праздники отключили. Или авария какая-то.

Больше всего мы страдали, что не можем воспользоваться своими плей-листами в ВК. У меня, к примеру, на телефон закачан какой-то минимум любимой музыки. К счастью, Валерия нарыла в дачном барахле магнитофон, настолько старинный, что его даже не прятали с окончанием сезона. Зато там было радио и вход для аудиокассет — их нашлась целая коробка. В свое время Леркина мама научила ее, как правильно вставлять кассеты в проигрыватель. Другое дело, что музыка там была — какой-то нафталиновый кошмар. Но мы решили все равно ее слушать, когда надоедят наши закачанные треки.

Больше радовало радио. Правда, радиостанции ловились не все и в основном какие-то совершенно незнакомые, но зато хоть какая-то цивилизация, да и музыка периодически была вполне себе годная. Например, горловое пение под звуки варгана. Нам очень понравилось. Одновременно жутковато и успокаивающе.

Водопровод и канализацию на даче в свое время проводить показалось дорого, поэтому временно, то есть уже довольно много лет, пользовались небольшим, но крепким и даже утепленным домиком чуть поодаль от основного дома. В общем, удобства во дворе, но никто не жаловался, не отлынивал от ходьбы с ведрами за водой к деревенскому колодцу. В этом был особый экстрим и, как шутила Леркина мама, деревенский фитнес. Вообще участок был довольно большой, и задняя калитка выходила на заливной луг, а дальше уже начинался небольшой залив Ичетинки. Сейчас там все было завалено снегом, и граница между берегом и скованной льдом водой была совершенно незаметна.

Чтобы все было по справедливости, решили выбирать дежурного по кухне и по уборке при помощи считалочки, всякий раз разной. Первой расчищать дорожку к калитке выпало мне. Конечно, остаться в доме было веселее, но и от физических упражнений была своя польза: я быстро согрелась. Рыхлый снег легко поддавался, и путь к распахнутой калитке, пусть и узкий, но был проложен прямо по нашим следам. За этим занятием меня и застукала соседская бабка.

Анисимовна прошла через распахнутую калитку, но в дом заходить не стала, стояла у крыльца и смотрела, как я лихо ковыряюсь лопатой в сугробе. Я, пользуясь случаем, сбегала быстренько в дом и сразу вынесла ей кружку, а в ответ получила очередную порцию причитаний: и замерзнем мы, и с голоду помрем.

— Печь-то топить умеете?

— Возможно, — уклончиво ответила я, не желая признаваться, что Леркин папа на словах объяснил нам порядок растопки, параллельно волнуясь, как бы печь не треснула.

Вероятно, он был не очень уверен в печнике и не знал, чего ожидать от печки при растопке зимой. В общем, мы запомнили только, что надо печь беречь, а не то она развалится, и обязательно открывать заслонку на трубе, иначе угорим. Но это уже не от качества печи зависело, а от нашей адекватности.

Хотя я ни слова Анисимовне не сказала про предостережения дяди Максима, вид у нее был такой, будто я ей все вывалила, как на духу. Она хитро, как-то искоса, глянула на меня и принялась рассказывать, как нужно аккуратненько, по полешку, подкладывать и, пока одно не прогорит, другое не совать, а то ж развалится ваша печурка-то.

Это сейчас я понимаю, что если Леркин папа только предполагал, то Анисимовна была твердо убеждена, что печь в нашем доме положена фигово, что вообще все строение сделано ненадежно, спроектировано полным профаном и стоит на честном слове.

Значительно позже дошло до меня и то, что, вероятно, Анисимовна отлично помнила мое пренебрежение ее советами летом, а также нежелание пить тухлую воду и зимой вздумала отыграться. Но это сейчас, а тогда я развесила уши, думая, что коренная деревенская жительница ерунды не посоветует.

Поблагодарив за разъяснение, я вернулась в дом и слово в слово повторила соседкин наказ: по полешку за раз, пока не прогорит. Сидевшая на корточках у печи Лера с некоторым недоумением выслушала меня, но все же согласилась, что именно так и будем топить. Она старательно оборачивала поленья для лучшего горения в макулатуру, несколько стопок которой нашла на чердаке. Там были и газеты, и какие-то драные книжонки, больше похожие на рекламные буклеты, и еще разная бумажная дребедень. Мы немедленно распотрошили эту кучу в поисках чего-нибудь интересного и время от времени зачитывались какой-нибудь ерундой, потому как других развлечений не было.

Подняв с пола обрывок какой-то статьи, чтобы отдать Лере, я невольно пробежала страницу глазами...

Из стопки на растопку

...До чего же были скрипучие петли калитки! Из подпола даже слышно, когда зайдет кто или выйдет. Тут еще малой повадился качаться на калитке. Заберется, повиснет и туда-сюда болтается. Уж и по-хорошему ему говорили, и ругали. Дед даже хворостиной стеганул! А малой все одно: как медом мазано, глядишь, уже качается и скрипит. Потом-то он матери чуть не со слезами признался, что не хотел качаться, и этот визгливый скрип его самого раздражал, и боялся папкиного гнева с неизбежным наказанием, но что-то непонятное толкало его висеть на треклятой калитке и раскачиваться. А всякий раз, как хотел спрыгнуть, живот сводило, будто с обрыва ухал в речку.

Отец злился, все собирался петли смазать. И как нарочно, то одно, то другое, то понос, то золотуха, до калитки ли! Деда особенно раздражало. Ему казалось, что внук нарочно его, старика, доводит. А ведь дед малого очень любил, все позволял ему. Да и то не выдержал, хворостиной тогда поучил. Жалел потом, но вот так вот.

И главное, когда тот прохожий вошел, мол, работу ищет, так его чуть не пинками со двора именно дед погнал, хотя лишние руки никогда не помешают, работы полно! А он:

— Нет у нас ничего, ступай отсюдова! — И малому еще: — Цыц, живо в дом ступай!

И никто слова поперек не сказал, не остановил, деда не пристыдил. Все сбежались, смотрели, как этот прохожий пятится обратно к калитке, а дед, старый, тощий, петухом на него наскакивает, в грудь толкает.

Потом только сообразили, когда малой опять на калитку взобрался и ну качаться. Скрип-mo привычный, - каждый, кто на двор заходил, скрипел. Петли визжали громко, настырно. У малого еще и как-то раздражающе получалось.

Соседка у них была знающая баба. Она подошла к малому и тихо сказала:

— Достаточно, поняли все.

Потому как когда тот незнакомец зашел, ни одного звука не раздалось. Молчала калитка. Вот на что дед вскинулся - на тишину. Считай, всю семью спас. А ведь сам даже и не понял, что такое накатило на него.

И после у малого как отрезало: прекратил совсем дурацкую игру. А калитка так и скрипела, пока не развалилась совсем.

Перестанет скрипеть - полезут нечистики, и не хватится никто. Потому как на человеке скрипит, а на нечистом - молчит.

А тот тихий гость, который работу искал, в соседней деревне ее нашел. Так там вся семья за год сгинула: кто заболел и помер, кто в лесу пропал, кого бревном зашибло, а мужик их вообще по пьяни удавился. Пустили работничка, много наработал…

Ересь какая-то. Сунув листок в протянутую Леркину руку, я с нарочитым кряхтением поднялась с корточек и потопала обратно к работе. Как ни удивительно, но Анисимовна все еще торчала у нас во дворе, хотя в дом заходить не стала. Она дожидалась меня там же, на расчищенной мною тропинке, и, стоило мне взяться за лопату, вновь принялась охать о нашей незавидной доле:

— Вы зачем же приехали-то, ась?

— Отдыхать. У нас каникулы. Зимние, — как можно вежливее ответила я, прикидывая, как бы подвинуть старушку, чтобы продолжить расчищать снег, или намекнуть, чтобы она шла себе домой.

Она уже начала немного раздражать. Что-то говорила, говорила, бормотала, да так непонятно: то ли причитала о нашей печальной участи, то ли проклятия насылала.

Через некоторое время вышла Соня, которая все же решила, что в доме необходимо подмести. Совок с горсткой пыли в Сонькиных руках спровоцировал новый приступ невнятных нравоучений старушки.

— Раньше-то порядок был, раньше-то, — опять запричитала Анисимовна. — Знали, закон блюли-то. И здеся спокойнее было. Всяк знал, что к чему. Когда что сказать, когда что сделать. Не оборачиваться, слова знали. Теперя-то все наперекосяк. Всяк творит что хотит. Не боитися вовсе, прямо в пасть лезете. Ни креста, ни образа!

— Да что она там бормочет все? — раздраженно прошипела Сонька.

— Да пусть бормочет, — великодушно разрешила я. — Тебе жалко, что ли? С кем ей еще бормотать?

Хотя мы говорили между собой очень тихо, похоже, Анисимовна все же расслышала нас. Она внезапно резко замолчала, дико стрельнула в нашу сторону глазами, по обыкновению исподлобья, и молча учесала за калитку.

— Эй, вы! — Леркин окрик заставил нас подпрыгнуть, а Соня даже рассыпала немного пыли с совка. — А ну марш за водой!

Валерия уже снова напялила пуховик и теперь пихала нас пустыми ведрами в спину.

Колодец в начале улицы был аккуратно очищен от снега, это мы сразу приметили. Не знаю, почему именно оттуда все местные брали воду, чем уж она была так хороша. Потому что Леркины родители строжайше запрещали нам пить сырую воду, а в кипяченом виде колодезная вода ничем не отличалась от водопроводной.

С отчаянным скрипом мы предусмотрительно прикрыли за собой калитку, чтобы никто без нас на участок не сунулся, потому что дверь в дом запирать не стали.

Кажется, теперь все в округе были в курсе того, что мы приехали, когда уходим и когда приходим, — все благодаря калиточной сигнализации. Впрочем, Соня тут же разумно заметила, что мы тоже всегда будем знать, кто к нам незваным приперся.

Но пока никого из жителей, кроме Анисимовны, что-то видно не было. Я больше не рисковала удивляться отсутствию характерного запаха печного дыма, а то девчонки засмеяли бы меня окончательно. И все же создавалось стойкое впечатление, что из всей деревни печь топилась исключительно в нашем доме.

Колодец был самый обыкновенный, с тяжелой цепью, тугой ручкой, под которую ни в коем случае не рекомендовалась совать голову, и с немного помятым ведром. На морозе мы не решились хвататься за колодезное ведро голыми руками, пришлось натянуть намокшие перчатки. С некоторым трудом, зато почти не забрызгав валенки, нам удалось наполнить ведра. Управились довольно быстро, с шуточками и азартом. Казалось, все было нам по плечу. А вот на обратном пути с полными ведрами пришлось притормозить. И не потому, что они были тяжелые, — не тяжелее наших школьных рюкзаков. Прямо на дороге напротив нашей калитки сидел большой рыжий пес и внимательно смотрел на нас. Вид у него был непонятный, не дружелюбный, но и не агрессивный, скорее какой-то скучающий.

— Привет, — не сговариваясь, хором поздоровались мы с животным.

Наверное, из чувства самосохранения, чтобы сразу показать незнакомому псу внушительных размеров, что мы добрые и не представляем угрозы.

Пес вроде бы шевельнул хвостом, потом зевнул во всю пасть, показав приличного размера желтые зубы, но не сдвинулся с места. И не издал ни звука, даже при зевке.

Постояв ровно столько, чтобы ощутить, какие тяжелые у нас ведра, мы на всякий случай тихонечко двинулись мимо пса к своей калитке. Тот следил за нами тусклыми глазами, не проявляя абсолютно никакого интереса. Вот как сидел, так и не шелохнулся.

Мы взвизгнули калиткой, поставили ведра на тропинку уже на нашем участке и обернулись посмотреть на пса. Тот чуть склонил голову, будто прислушиваясь, и выглядел теперь очень печальным.

— Ну ты заходи, если что, — осмелев, приободрила Лерка пса цитатой из классического мультфильма «Жил-был пес».

Псина очень вяло махнула пару раз хвостом, типа вас понял.

— Смотри, как ослабел от голода, — запереживала Сонька.

Я хмыкнула. Ага, конечно. Голодным он точно не был. Что я, не видела, как ведут себя голодные собаки? И вид у него был вполне себе нормальный.

Бока не ввалились, ребра не торчат. Шерсть, правда, какая-то странная, будто мокрая, но не от снега, а как если бы он только что искупался. Но это, конечно, только казалось, потому что в таком случае на морозе пес немедленно превратился бы в одну большую сосульку.

— По-моему, ему просто пофиг все. Истощенным точно не выглядит.

Соня еще раз окинула критическим взглядом животное:

— Ну вот зря ты так. Видишь, какой вялый? Значит, голодный.

— Нас не съел, значит, не такой уж и голодный, — подначила я Соню, но она в ответ только фыркнула.

— Надо его накормить! — постановила Соня, когда мы втащили ведра в дом. — Анька, куриную ножку давай сюда.

Когда я принесла из комнаты-холодильника самую жирную ногу из всей партии, что нажарила нам мама, девчонки уже ждали меня с лопатой наперевес.

Правильно, собака незнакомая, с ней сначала контакт надо наладить, а потом уже с рук кормить. Поэтому мы, громко взвизгнув калиткой, поднесли псу еду прямо на лопате. Тот так и сидел на том же месте. Курицу взял с импровизированной ложки очень аккуратно, подождал, пока мы отойдем обратно за калитку, и принялся есть. Ну как есть — сделал глоток, и куриная нога исчезла в пасти.

Мы так засмотрелись, что аж подпрыгнули, когда со стороны соседского участка услышали голос Анисимовны:

— Чавой-то вы с лопатой?

Пес в сторону соседской бабки даже головы не повернул, а Лера объяснила, что спасаем животное от голода.

— Заложного энтого, что ль? — Соседка пренебрежительно махнула бледной рукой без рукавицы в сторону пса.

Я невольно обратила внимание, какие неестественно синие у Анисимовны ногти.

— Как это понимать?

Соня, видимо, пребывала в уверенности, что Анисимовна нас троллит, и мою честную подругу такая ситуация возмущала. На Софию иногда накатывало такое.

— А так и понимать.

Я вспомнила болтовню старух в автобусе и как можно вежливее пояснила:

— Соня хотела уточнить, что такое заложный.

Анисимовна не стала томить:

— Вишь ли, правильная же смерть — это когда ты свой положенный срок прожил, от старости в свой срок помер да на предназначенное тебе место ушел. А коли своего века не изжил, силы своей жизненной не истратил, то это же неправильно. Ежели кто опился, или утоп, или сверзился случайно и расшибся, или, чего хуже, сам себя порешил, то, значит, заложил свою жизнь-то, душу-то. Заложенные. Или вот без вести пропал. Или чародейством вон занимался. Или кого мать родна прокляла — тоже. Нечистые мертвяки. Из них всяка пакость получается. Потому ж их на кладбище, на святой земле-то и не хоронили. Оно, конечно, не в советское время. Тогда-то всех хоронили...

— А как же пропавшего без вести хоронить? — удивилась я.

— Да чего ж непонятного: он и остается непохороненным. Земля таких не принимает. Сколько не дожил до своего срока, столько и мается душа-то. У нечисти, сказывают, в рабстве-услужении. Вот и пакостят живым-то по злобе. В болотах таких мертвяков топили... А в стародавние времена цельный год не хоронили их, до Семика. Семик знаешь? После Пасхи - седьмой четверг. Вот до него и лежали в божедомках — убогих домах. Сарайках. Но не у нас. Это все не у нас. Тогда б на перекрестке закапывали. А у нас нет перекрестков-то особо, где ж...

— Этот пес не похож на злодея. Почему вы решили, что он заложный?

— Да что решать, тут надоть знать.

— Так он злой? — гнула свое Соня.

Анисимовна не ответила, как нарочно, отвернула голову, будто платок под подбородком поправляет.

— Я что-то его летом не видела. А ведь он такой уже... старый, - призадумалась Лера. — Чей он?

— Да с Зелёнова ж пес. Ихний. Не кажную зиму к нам прибегает. А то ж! Не знаю, чейный. Не мой. Но с Зелёнова. Как чует, что живут здеся такие, навроде вас. Не мой, не знаю чей.

Мы с девчонками удивленно переглянулись. До Зелёнова надо было идти через лес не меньше часа, а может, и того больше. И это летом, когда дорога более-менее сухая! А зимой, когда навалит снегу, наверняка вообще не дойти, не доехать. Никто из нас в Зелёново не был. Вроде бы там даже магазин имелся, но кто знает...

— А энтот... Ни тама, ни тута. Чёт прибег. Учуял, поди, вас. Не мой, не звала.

Раз двадцать повторила, что пес незнакомый и вообще ей не принадлежит. Какая же назойливая старуха! Мы из вежливости кивали, делали вид, что нам интересно, и никак не могли избавиться от ее совершенно ненужной болтовни. Наконец я сообразила вырвать у Лерки из рук лопату и понесла в дом, якобы убрать инвентарь. Девчонки потом были злы на меня, что не смогла и им придумать подходящую отмазку.

Развешивая мокрые перчатки на едва теплой печи, я вспомнила:

— Слушайте, те автобусные пенсионерки тоже про Зелёново говорили.

— Ага, Вадимка, парень хоть куда, — передразнила Лера.

— А прикиньте, что этот бедный пес и есть Вадимка!

— Папа рассказывал, что местные, когда на работу в город уезжают, своих собак на цепи оставляют, чтобы дом сторожили. Потом приезжают раз в неделю и кормят их.

— Бред какой-то! — возмутилась Соня. — Живодеры! Да кто вообще сюда полезет?

— Наркоманы. Маньяки-убийцы, — предположила Лера.

— Ну да, надо им зимой в мороз тащиться в Шилиханово. Ни наркоты, ни жертв. Только собаки на цепи. Безмолвные.

— Вот-вот, — поддакнула я. ~ Тем более что в Шилиханово своих маньяков хватает.

Девчонки вылупились на меня, будто я сообщила невесть какую сенсацию. А чего Валерии удивляться, ведь она же мне эту байку первая и поведала.

— A-а, ты про Криксиных? — наконец дошло до нее. Соня же ничего про местных злодеев не слышала. На самом деле довольно жуткая история. Их было два брата, Криксины. Огромные амбалы, сильные, но совершенные отморозки. Постоянно ко всем приставали, при малейшем конфликте лезли в драку. Сразу били со всей силы, а при виде крови дурели. Говорили, что единственный способ утихомирить Криксина — это ударить его со всей силы по голове. Или позвать старушку-мать — совсем плохенькая, все же кое-как она сыночков своих сдерживала. Но лопатой по голове было надежнее. Череп у братьев был на редкость крепкий, и многочисленные «утихомиривания» особого вреда им не причиняли, во всяком случае, внешне.

Один из братьев даже отсидел в колонии для, малолетних, когда подростком кого-то покалечил; Второй буянил, но без брата уже не с тем размахом. Когда тот вернулся, оба за старое взялись. К тому, времени мать их умерла, и увещевать бешеных братьев стало некому. В конце концов один из братьев спьяну убил человека. Не в Шилиханово, а в другой деревне. Пятнадцать лет все радовались, потому что оставшийся Криксин вроде как остепенился. То есть не сильно дрался, даже работать пытался. У него появилась женщина, стали они в родительском доме хозяйство вести. Правда, он со своей сожительницей выпивал и дрался, но не до крови, а, можно сказать, полюбовно.

Когда убийца вернулся домой, брат ему, конечно, уже не сильно рад был, особенно его сожительница сокрушалась, что хозяйство надо с кем-то делить. Но сначала вроде оба тихо себя вели. Так полгода где-то прожили, до зимы дотянули.

А потом настали новогодние праздники. Большинство шилихановцев стараются к родне уехать, в поселки. Так что не сразу обнаружили, что из криксинского дома давно никто не выходил, снег не чистил, печь не топил. А может, и радовались тихонько, что полоумных братьев не слышно, не видно, никому праздничное настроение не портят.

Неизвестно, сколько бы еще так продолжалось, если бы внезапно в криксинском доме не начался пожар. Здесь пожар — самое страшное. Если вовремя не затушить, вся деревня в пламени погибнуть может. Все местные сообща схватились и до приезда пожарных огонь потушили. Всего-то только кухня выгорела.

Бросились в дом Криксиных искать, тут-то и предстало жуткое зрелище. По-видимому, братья отмечали Новый год, да вышла у них ссора. Отсидевший убийца схватил топор и брата с его сожительницей порубил на куски. А потом... Непонятно. Может, протрезвел, может, скрыться захотел... Топор бросил, а тот упал лезвием кверху. Вот убийца споткнулся и прямо лицом на лезвие.

Жуткая смерть. Причем случилось все задолго до пожара. Печь остыла, дом выстудился. Тем страннее, что пожар начался. Откуда, с чего? Но если бы не это, только по весне их обнаружили бы.

Приехала полиция, трупы увезли, дом опечатали. Выяснилось, что никакой родни у Криксиных нет, а у жсшципы, что с ними жила, вообще документов не оказалось.

Понятно, что никому такой проклятый дом не нужен. Так и стоит заброшенный, ненужный, полуобгоревший. Страшный. Туда даже молодежь местная не суется, не смеет.

— А разве такое возможно, чтобы упасть на топор и зарубиться? Разве он может лежать острием вверх?

— Местные утверждают, что так сказала полиция. Никого другого там точно не было, никаких следов. И деревенские бы знали. Но к Криксиным никто не ходил чужой.

— Все равно подозрительно!

— Блин, Сонь, ты что, детектив? Это старая история, ей сто лет в обед!

Но Соню было не унять.

— А давайте пойдем на этот дом посмотрим!

И мы пошли. Ведь нечестно, что мы с Лерой специально летом ходили на криксинский дом смотреть и ужасаться, а Сонька не видела.

Правда, перчатки наши так и не высохли до конца, но мы решили держать руки в карманах. В конце концов, не сахарные, не растаем.

Вадимка, очевидно, среагировал на дикий визг калитки, поэтому тут же прибежал, вроде и быстро, но все равно будто с ленцой. Он сопровождал нас все время прогулки, то забегая вперед, то возвращаясь и наматывая вокруг круги. Не хотелось думать, что он просто пасет свою добычу.

Скрип снега под нашими валенками единственный нарушал царившую в деревне тишину. От нее даже звенело в ушах. Мы инстинктивно понижали голос, когда разговаривали, уж очень кощунственно звучали наши перекрикивания и хохот среди деревенского безмолвия. Если и был тут кто живой, телевизор он не смотрел, радио не слушал и печь не топил. Или просто это мы такие глухие. И невнимательные.

Но больше всего поражало молчание собак. Летом их тоже было немного, но иногда они все же голос подавали. Или нет? Я никак не могла вспомнить, потому что специально никогда внимания не обращала. Во всяком случае, зимой они то ли разленились, то ли чужими нас не считали и игнорировали, то ли сдохли все разом. Но на чужого-то пса должны были хоть чуть-чуть гавкнуть!

Соня, правда, уверяла, что слышала что-то вроде лая, но из-за наших с Лерой воплей невозможно ничего разобрать. И снег под ногами скрипит чрезмерно громко.

С другой стороны, Вадимка тоже бегал совершенно беззвучно. И не лаял. Может быть, это была такая особенность местных собак в зимнюю пору. Или их не слышно точно так же, как не видно из-за сугробов, что творится на участках за заборами, тоже щедро украшенными снежными шапками. Просто поразительно, что никто из местных нам до сих пор не встретился. Может, как Анисимовна, дома на печи впали в зимнюю спячку, кто их знает.

А что печного дыма нет, так Лера твердо заявила: это потому что топят ранним утром, а потом экономят дрова. И может, у них вообще электрообогреватели, а трубы — для красоты.

Криксипский дом, расположенный почти на самом краю деревни, был, как и все прочие, завален снегом, только, казалось, еще больше, чем остальные. Дело даже не в нерасчищенной дорожке, а в какой-то особенной высоте сугробов, слишком большой снежной шапке на крыше. Словно на этот заброшенный участок специально скидывали снег если не со всей деревни, то уж от соседей точно.

Пес, как нарочно, не дал нам даже приблизиться к криксинскому участку, бросался под ноги, хотя через такие сугробы ни один нормальный и так не стал бы лезть. Зато когда мы собрались уходить, насмотревшись и убедив друг друга, что сразу бы поняли, что этот дом с дурной историей, даже если бы ничего не знали заранее, Вадимка незаметно для нас куда-то убежал, будто и не было его.

По чуть-чуть, но тепло в доме прибавлялось. В печке умиротворяюще потрескивал огонь. Мы уже не норовили накинуть на плечи наши пуховики, хотя по-прежнему жались к печи, как приклеенные. Аромат горящих полешек перебил неприятный запах зимней дачи — заброшенности нежилого помещения, который никак не желал выветриваться.

Соня постоянно пыталась что-то снять и выложить в Сеть. Понятно, что интернета не было (вот оно, родительское счастье), а воспользоваться камерой удавалось только в доме, в тепле. Но тут особо нечего было запечатлевать. Сонька прямо бесилась. Лера, сжалившись, даже нашла для нее старый фотоаппарат. Как водится, на даче было полно всяких ненужных вещей, которые выкинуть жалко, хотя никто ими не пользуется. Фотоаппарат был классный, как в каком-нибудь старом кино. Только, во-первых мы понятия не имели, как он работает, а во-вторых, оказалось, что туда надо вставлять кассету с пленкой, а ее у нас, разумеется, не было. Я вообще ни разу такой штукой не пользовалась. Решила, что, когда вернемся, обязательно у мамы попрошу.

Один раз Соне все же удалось добиться устойчивого сигнала, правда, для этого пришлось залезть по колено в сугроб рядом с баней. К сожалению, после пробной эсэмэски маме «все ок» связь опять стала дурить, и ничего путного больше у Сони не получилось. Так что София упорно продолжала свои попытки, вернее, пытки телефона. Даже угрожающие всплывающие предупреждения, что интернет скоро закончится, не останавливали ее.

А вот холод и реальная опасность замерзнуть в сугробе делали свое черное дело. Поэтому, несколько раз пробежавшись из дома до банного сугроба и обратно, Сонька немного успокоилась.

Главное, мы поняли, что не зависим от Анисимовны, которая, судя по всему, так и не соизволила позвонить нашим родителям. И очевидно, она ложилась спать очень рано, наверняка с сумерками, потому что окна ее дома не освещал даже самый слабый огонек свечи, если уж она до такой степени экономит электроэнергию.

В деревне с освещением вообще всегда было так себе.

Из стопки на растопку

Как-то, совершенно случайно, от нечего делать перейдя по ссылке глупого сборника тестов и начав проходить их все подряд, я на вопрос: «Как бы вы начали свою книгу?» - из всех предложенных вариантов безоговорочно выбрала: «Это был обычный нож с уже потертой и даже слегка треснувшей пластиковой ручкой, каким обычно режут хлеб».

И вот сейчас он действительно лежит рядом со мной, так близко, чтобы я могла сразу схватить его, и достаточно далеко, чтобы не пораниться случайно во сне.

Как же сейчас ветрено! Лежа в теплой кровати, укутавшись в одеяло, словно в кокон, я слушаю в полной темноте, как ветер завывает, стучится в окна, швыряет горстями мелкий дождь. Лужи, окруженные подтаявшим снегом, собираются гармошками, тянутся под порывами ветра. Сугробы просели, посерели, проеденные моросящим дождем. Под батареей сушатся промокшие кроссовки.

До утра еще далеко, а сна ни в одном глазу. Какой тревожный этот ветер. Ничуть не убаюкивает. Наоборот, комната будто наполняется новыми звуками, шелестом, потрескиванием, резкими скрипами.

Я поджимаю под себя ноги, плотнее кутаюсь в одеяло.

Нож. Я совсем недавно протягивала руку из спасительного тепла одеяла и трогала его холодную пластмассовую ручку. Просто так, без какой-либо цели. Не уверена, что у меня хватит духу его использовать в качестве оружия. Но зато он металлический, а металл обладает обережной силой. Скажи мне кто что-то подобное пару месяцев назад, я бы с удовольствием высмеяла его.

Вот теперь давай, посмейся над собой...

Я поджимаю под себя ноги, хотя еще сильнее сжаться в комочек уже невозможно. Но кто тут говорит про законы физики, про логику?

Сколько там, по ту сторону двери, бродит людей, не имеющих возможности вернуться, не понимающих что они не здесь. Или понимающих, что еще хуже. И большинство из этих потерянных - дети. Подростки. Кому-то удается найти выход. Им никто не верит. Но это ладно. Пусть. Главное, что они вышли.

Иногда они выходят совсем не там, где изначально зашли. Так непросто... Они бывают очень сильно напуганы. Или разгневаны. Или думают, что вокруг по-прежнему монстры, и защищаются. Хотя монстры — это они сами.

Я тоже буду защищаться. Глупо было верить тому ребенку, который вышел из-за шифоньера и утверждал, что играл в прятки у себя дома.

Он спросил: «Ты тоже пропала?»

Он ущипнул меня за руку, чтобы доказать, что он - не игра моего воображения. Он решил, что моя мама - чудовище, и юркнул обратно быстрее, чем она смогла убедиться, что я не вру и не ору из-за страшного сна.

Монстр, который доказывал, что он не монстр, а монстры - мы. Или это был мальчик, вышедший не там, где вошел, и не верящий, что вышел обратно. Он реальный и хочет быть в реальности.

Но я больше никому не позволю доказывать свою реальность. Я не сумасшедшая. Я в своем уме и никогда не стану причинять сама себе увечья, даже случайно.

Никто не верит. Но теперь у меня есть нож. Утром я верну его на кухню.

Вчера ночью из-за шифоньера выглянула девочка…

Как только сумерки сгустились до темноты, включился единственный тусклый фонарь на столбе у самого въезда в деревню. Вообще-то фонарных столбов здесь гораздо больше, штуки три, но даже летом они ухитрялись освещать только строго ограниченное пространство прямо под собой. А сейчас, зимой, очевидно, электричество экономили настолько, что его хватало только на один-единственный фонарь.

Радио изрыгнуло парочку жалких звуков, напоминающих отдаленную музыку, и тоскливо зашипело. Так что пришлось его выключить, потому как от этого полузадушенного пришепетывания аж зубы начинали ныть. За окном стояла такая чернильная темнота, какой не бывает, даже когда закроешь глаза. Просто провал. Зато, если приблизить лицо к самому оконному стеклу, твое собственное отражение выплывало из мрака настолько пугающе искаженным, будто ты смотришь в кривое зеркало или речную воду, подернутую рябью И только если проморгаться и сощуриться, узнаешь собственное лицо, бледным пятном выплывающее из-ночи, но все равно поневоле шарахнешься обратно в комнату, к свету.

Все это время я пыталась отмахнуться от назойливого ощущения чего-то лишнего, постороннего. И только когда Соня уткнулась в телефон, а Лера принялась рассматривать квитанции, обнаруженные в бельевом ящике комода, я отчетливо разобрала в наступившей тишине то, чего быть в дачном доме, разумеется, не могло. Шаги сверху.

Точно так наш сосед этажом выше, мужчина довольно грузный, топал из кухни в гостиную, чтобы громко бухнуться в кресло. Ножки несчастного предмета мебели всегда отчаянно скребли по паркету. Мама как-то даже предположила, что сосед плюхается в кресло с разбегу.

Вот и сейчас шаги были точь-в-точь как у соседского дядьки и к тому же точно в «соседское» время только раздавались они на чердаке дачного домика, а там никак никто не мог разгуливать. Я минуту прислушивалась и окончательно пришла к выводу, что мне это чудится, о чем немедленно решила сообщить девчонкам:

— Слушайте, я настолько привыкла жить в квартире, что мне даже сейчас кажется, что соседи сверху ходят.

— О, и мне тоже! — обрадовалась Лерка, которая явно ничего стоящего в бумажках не нашла. — Фантомный звук. Ну, бывают же фантомные боли. А вот сейчас...

Соня, оторвавшись от бесполезного телефона, прислушалась, посмотрела на нас странно и сказала:

— Фантомные? Вот сейчас шаги. Идут к печке. То есть к печной трубе.

Мы вытаращились друг на дружку. Может такое быть, чтобы всем одновременно казалось одно и то же?

— Там кто-то реально ходит! — Соня прижала к груди телефон, будто защищая его, и уставилась на потолок. — Зря мы одни приехали!

Как всегда, она говорила с такой убежденностью, что мы с Леркой тоже замерли и задрали головы. Но стоило нам насторожиться, как все пропало. Лично я даже испугаться не успела. Никаких шагов, никаких необъяснимых звуков. Тихо, хотя я теперь прислушивалась изо всех сил.

Лерка специально поднялась по лестнице на чердак, до конца залезать не стала, только голову просунула в проем, чтобы убедиться, что там никого и ничего постороннего нет. Темнота, холод и тишина.

Удивительный феномен. Я о таком нигде не слышала. Знаю, что после долгой поездки на поезде тебя еще какое-то время качает и кажется, будто продолжают постукивать колеса. А вот про фантомные, как сказала Валерия, шаги над головой что-то не в курсе.

Как бы то ни было, больше никто по чердаку не расхаживал, даже в нашем воображении, так что мы довольно быстро этот странный эпизод забыли, разумеется, сначала высмеяв Соньку. Что нам теперь, из-за ее глюков домой возвращаться, что ли?

Из стопки на растопку

Живем с родителями в двушке. Они в отпуск уехали, мне одному кайф, Я не сильно общительный, девушки нет. Приятели не зависают у меня, и сам тоже уже не испытываю ближе к ночи ничего, кроме горячего и искреннего желания пожрать и выспаться как следует,

И вот со вторых примерно суток без родичей стал просыпаться ночью в одно и то же время. Читал как-то историю, что у одного мужика сосед после ночной смены входной дверью хлопал и будил. И типа он как понял, что это было, так и перестал просыпаться напрасно.

А я решил на время обратить внимание, поставил будильник на десять минут раньше, чтобы, значит, подкараулить момент. Проснулся по звонку, лежал, пялился в потолок, борясь с дремотой. Далее телефон брать не хотелось, хотя только руку протяни. Уже опять начал засыпать, но встрепенулся, потому что дверь в мою комнату вдруг открылась. А я по привычке всегда закрываюсь, даже когда совершенно один в квартире. Дверь тугая, надо усилие приложить. Видимо от какого-то звука и проснулся окончательно.

В городе никогда не бывает совсем темно, поэтому я с легкостью разглядел высокий, сутулый или даже горбатый силуэт. Он тоже заметил меня:

— С-с-спиии, с-с-спиии!

Присвистывающий шепот, будто половины зубов нет. И пошел, шаркая чуть слышно, вдоль стены, мимо шкафа, к комоду, который рядом с моей кроватью стоит.

Лежал я в непонятном ужасе и молился: лишь бы это был вор. Слушал с закрытыми глазами, даже стараясь дышать через раз, как он там в комоде возится. А у меня и нет ничего такого ценного, барахло одно.

И присвистывание это жуткое.

А потом он присел на мою кровать. Меня словно паралич сковал. Ни откатиться, ни увернуться, ни ударить. Он склонился над самым моим лицом, даже его холодное гнилостное дыхание чувствовалось. И вдруг обхватил лицо ледяными руками, щеки сжал и в самое лицо дыхнул: «Вот и я! Узнал?»

— Ус-с-снал?

Я чуть не разрыдался. От страха, как ребенок. И беспомощный, как ребенок. И совершенно одинокий. Ни родителей позвать, никого.

А он мне щеки все сильнее сжимает и прямо в лицо

свое это:

— С-с-спиии, с-с-спиии!

Думал, окочурюсь, но сам не заметил, как отключился. Банально заснул. Или сознание потерял. Я просто раньше никогда не падал ни в какие обмороки. И проснулся, опять как от толчка, когда уже рассвело и в комнате все было видно до мелочей. Сначала подумал. «Сон какой неприятный». Только щеки горят, как наждачкой прошлись по ним. А потом смотрю - дверь-mo открыта в спальню. Значит, все-таки вор. Честно, обрадовался. Вызову сейчас полицию, разбираться не мне.

Прошелся по квартире. Но все на месте, дверь входная заперта. Никаких следов постороннего присутствия. У родителей тоже ничего не пропало. Рассказать некому. Разве что психиатру, ага. Вот он поверит, верняк.

До приезда родителей изучил все круглосуточные забегаловки, все ночные клубы. На ночных сеансах в кино тоже ничего так. Беруши в уши, и сиди себе уютненько, хочешь - развлекайся, хочешь - дрыхни.

При таком режиме реально чуть не свихнулся, да и накладно, конечно. Но дома стал спать, только когда родичи вернулись. При них все нормально, как обычно. Но замки мы с отцом сменили. Наплел ему, что ключи посеял.

Нас никто не гнал спать, не требовал соблюдать режим и питаться нормально. Однако довольно быстро мы сообразили: если вечером нечего делать, самое лучшее — это лечь пораньше спать. Особенно когда лампа в люстре начала мигать, трещать, а потом и вовсе сдохла. Где лежат запасные лампочки, Лерка не знала, а вывернуть лампочку из комнаты-холодильника нам как-то не пришло в голову. Да и зачем напрягаться, когда настольная лампа горела. Мы вывернули плафон так, чтобы она светила, как прожектор. В общем, получилось даже уютно. Если бы еще не было так зверски холодно.

Всю одежду, все мало-мальски приличные покрывала и даже чистые тряпки, какие смогли найти по всему дому, мы притащили на разложенный диван и устроили из них настоящее гнездо. Если забраться внутрь в одежде, то было даже совсем не холодно. Главное, не высовывать нос наружу. Почему-то он сразу становился ледяным, а из-за этого мерзло все тело.

Лера жаловалась, что не может нормально заснуть в такой тишине. Могильная какая-то. Сразу ясно, что никого нет в деревне. Летом окно откроешь — слышен далекий рокот тракторов, музыка, местные хохочут, собаки лают (хотя теперь я в этом сомневаюсь, про лай). Жизнь. Лерка уверяет, что лучше всего в городе засыпается, под общий шум.

А мне, наоборот, любые посторонние звуки мешают. Я и так плохо засыпаю, а тут еще то соседи музон врубят, то машина с ревом проедет. И не уснуть. Поэтому я терпеливо дожидалась, когда Лерка перестанет ворчать (Соня к тому моменту уже свернулась калачиком и дрыхла). Наконец наступила блаженная тишина. Мысли поплыли, меня начала окутывать дрема.

И тут тихий скрип половиц заставил меня встрепенуться. Сна будто не бывало. Только раздражение. Я и не заметила, как кто-то из девчонок встал и шатался в полной темноте по комнате. Или по коридору? Подруга старалась ступать аккуратно, но деревянные половицы противно скрипели, что раздражало еще больше. Сколько можно мотаться туда- сюда?

Кажется, я так увлеченно прислушивалась, что высунула нос из вороха тряпья, потому что по позвоночнику будто протекла волна холода. Неприятно.

Только представить себе, что мы сейчас в маленькой деревеньке, совершенно одни во всем доме, и вокруг нас снега и за много километров никакой цивилизации... Ладно, с километрами я загнула. Но до ближайших населенных пунктов надо идти пешком. И, случись что, ночью никуда не доберешься в этой полной темноте и никого не дозовешься. Я живо представила нетронутые поля без конца и края, погребенные под снегом... Да там даже летом, если лечь в траву и замереть, тебя никто не найдет. До самой осени...

Странно, что все эти мысли пришли мне в голову только сейчас, а не дома, в городе, когда мы с Леркой так воодушевленно обсуждали самостоятельную поездку на дачу. Да почему, собственно, должно произойти что-то из ряда вон выходящее? Зачем вообще об этом думать, причем именно сейчас, ночью?

В печи потрескивало как-то тревожно. И Соня начала похрапывать довольно жутковато. Нет, так дело не пойдет. Если я сейчас начну прислушиваться к каждому скрипу и думать, будто это кто-то ходит, и во всяком звуке слышать опасность, то вообще до утра глаз не сомкну.

Я сжалась поуютнее и сунула нос в ладонь. Так точно было теплее. И заснула.

Из стопки на растопку

Зима в том году была особенно суровой. И началась рано, и так яростно набросилась, что, казалось, даже природа не успела как следует подготовиться. Птицы замерзали на лету, деревья почернели и скрючились. Людей охватывала апатия, сковывающая не меньше льда. В деревне вымерзали целыми домами, иногда люди так и оставались лежать на лавках до весны. В земле невозможно было выдолбить могилы, да и зачем? Те, кто побогаче, свозили своих мертвецов в божедомки далеко за пределы деревни. Кто-то сваливал своих покойников в сараи, в подполы. На слезы сил уже не хватало.

У Калячиных только бабка умерла, да ей и так срок пришел. Однако же с уходом бабки места в избе прибавилось. Семья-mo небогатая была, хотя и не бедствовали. Той зимой, как и все, со смирением жили себе, пока жилось.

Когда ночью в сенях раздались чужие, чуть слышные шаги, проснулись все. Хозяин ружье прихватил, а баба его лучину зажгла, чтобы сподручнее было чужака отогнать, если с недобрым пришел.

Но в сенях некого было отпугивать. Только на лавке лежала, вытянувшись, сложив окостеневшие руки на груди, мертвая женщина. Платок старенький, заиндевелый сарафан, ноги голые, даже без лаптей. Видать, кто-то из бедняков решил свою покойницу пристроить. Надеялся, что не бросят, по-божески поступят. А обувка... Обувка живым пригодится, мертвым она без надобности.

Жуткое было что-то в этой подкинутой покойнице. Не христианское, не человеческое. Женщина незнакомая. Может, приблудная пришла к кому да окочурилась, а те решили Каляниным «подарочек» снесть. Мало ли недоброжелателей. В лицо улыбаются, за спиной плюют.

Ничего не стали с мертвячкой делать - до света, авось, не случится ничего. Только дверь хозяин понадежнее закрыл, сам не осознавая зачем. Детей утихомирили, а сами с бабой лежали без сна, ворочались. Кто мог в дом труп подкинуть, что за дела такие? Не по-людски это.

Калячин решил с утра лошадь запрячь, в божедомку свезти этого жуткого подкидыша.

Малые за ночь раза три с криком просыпались, дурные сны мучили. Хотя никто из семьи, кроме отца с матерью, мертвую в сенях не видел, а те не болтали особо о находке, все же отчего-то являлась им в снах страшная баба, тянула закостеневшие руки, утащить хотела.

Как рассвело, Калячин с парнем своим тетку мертвую в сарай перетащили. Хозяин хотел было сразу в телегу да лошадь запрячь, но бедная животина испугалась, на дыбы встает, хрипит. Не дело рабочую скотину мучить. Калячин решил повременить с боже- домкой, подождать, пока лошадка успокоится.

Лошадь, умное животное, что-то чуяла. А вот мыши трупу сразу нос отъели, поди ж ты, не испугались.

Калячин принялся у соседей спрашивать про тетку эту мертвую, но все отнекивались, дескать, не знаем ничего. Кто-то врал, но поди разберись. Да и следов утром никаких не нашли. С какой стороны пришел, притащил, кто в сенях топал, куда потом ушел - неизвестно, снег нетронутый. А ведь не сыпало ночью совсем. То ли ветер все смел? Одним словом, не нашли концов. Будто ветром ее принесло и на лавку кинуло.

Все детишки, как ночь упала, голосить начали. Мол, страшная мертвячка приблудная пугает. В окно бельмами пялится, нос проваленный, мышами сожранный, прижала к стеклу, лед расковыряла когтями. Дети воют от страха, а взрослые-то не видят. Только правда - наледь на окнах с той стороны покорябана. Не оттаяла, а как острой палкой кто скреб. Окна все перекрестили иконами, вроде перестало блазить.

А тут деду калячинскому, приспичило по малой нужде выйти. Только дверь приотворил, на него со всего маха накинулась - лохматая, страшная. Пасть раззявила, когтями в плечи впилась, в лицо вцепилась и стала жевать. Все оцепенели. Хозяйка первая опомнилась, ухватом ее огрела, сама голосит от ужаса. А мертвячка от деда отцепилась, к детям бросилась. Да так быстро, будто ветром ураганным ее несло. Самого мелкого из люльки уже цопнула. Ну тут уж сам Калячин подоспел, топором ей башку отсек. Потом, говорит, понять не мог, чего ждал, почему старика своего не спас. Будто оцепенел, шевельнуться не мог. Но, как сына схватила ведьма, тут же отмер.

Голова мертвячки жутко стукнулась об пол, покатилась и у порога замерла прямо перед дедом. Будто сбежать пыталась, да тело стариковское дорогу преградило. А безголовый мерзлый труп так и остался на полу посреди избы.

Костер развели во дворе и дров не пожалели. Соседи приносили со всех дворов, никто не остался в стороне.

И голову, и тело свалили в пламя. Не расходились, пока не превратилась мертвячка в пепел.

Деда-mo сразу в божедомку свезли. И лошадь не храпела, покорно шла.

А маленький сынишка калячинский, Ванюшка, что в люльке был, всю зиму потом болел, да к весне так и помер, не оправился. Всех тогда и схоронили, как земля оттаяла.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Я проснулась оттого, что кто-то топтался в коридоре. Не так, как ночью, крадучись, а совершенно не стесняясь, хотя и негромко.

— Да кто там, господи, — недовольно и хрипло рыкнула Сонька, рывком садясь и стаскивая с нас покрывала.

— Ой, — только и сказал дядя Гена, отступая обратно к двери.

Действительно, зрелище не для слабонервных: из вороха беспорядочно наваленных шмоток высовывается всклокоченное нечто, обмотанное шарфом. И еще бурчит что-то при этом неразборчиво, возможно даже — угрожающе.

Мы тоже совсем не ожидали увидеть в нашей комнате шилихановского печника — пожилого дядечку, который летом любил заявиться к дачникам в гости и, привалившись к забору, к стене дома или к поленицс, с удовольствием курить какую-то особо вонючую самокрутку и смотреть, как все вокруг работают. Но если уж он сам что-то мастерил, то исключительно трезвым и исключительно хорошо. Дядя Гена был совершенно безобидный и находился под каблуком у своей боевой жены.

Он-то как раз и клал в Леркином доме печь. Но дядя Максим, хотя и контролировал весь процесс от и до, все равно очень за печку волновался. Особенно после того, как выудил из Ичетинки пьяненького печника, решившего во что бы то ни стало искупнуться и едва не утонувшего на самом мелководье. Дядя Гена очень благодарил Леркиного папу, но деньги за работу все равно взял в полном объеме.

А вот жена печника потом приходила и дядю Максима ругала: зачем вытаскивал, ей бы только легче стало без этого разгильдяя.

Странная женщина.

Но в этот раз дядя Гена пришел чрезвычайно вовремя. Печь уже совершенно остыла за ночь, мы даже под ворохом покрывал и полотенец продрогли.

Уж человек, делавший эту печь, должен знать, как протопить ее без риска для жизни окружающих! Тем более что он был совершенно трезв, несмотря на совершенно синий нос, и даже без своей обычной вонючей папиросы.

Печник, с большим удивлением глазевший на нас, для верности даже пересчитал наши торчащие из тряпья головы и раз пять с сомнением в голосе уточнил, действительно ли мы приехали без взрослых.

— А меня жинка погнала, — доверительно сообщил он. — Мол, все. А я вот решил проверить, как оно тута, печка моя почему не дымит, не пашет, коли в дом заселились. А вы вот оно что! Морозитесь!

Мы очень обрадовались появлению дяди Гены. А то создавалось впечатление, что, кроме нас с Анисимовной, в деревне и нет никого. Обступив печника, от которого еще веяло уличным холодом, мы наперебой принялись превозносить его способности и просить научить нас правильно топить печь. Чтобы она не треснула.

— Да с чего бы ей трескаться-то? - вертел головой печник.

И так быстро растопил нашу печь, что температура в доме сразу скакнула градусов на пятнадцать. Мы с девчонками немедленно скинули куртки и размотали шарфы, радуясь, что перестал идти пар изо рта, а дядя Гена только головой качал и охал. Сам он, несмотря на жар, который развел, так и сидел в застегнутой на все пуговицы телогрейке и в шапке с опущенными ушами. И даже цвет носа ничуть не изменился. Судя по всему, печнику вовсе не было жарко.

Вообще что-то в нем было неуловимо странное, но я никак не могла понять, что именно. Даже не странное, нет. Не то. Необычное.

Очень подробно объяснив, как и когда следует подкладывать дрова в топку и поддерживать огонь, как следить за вытяжкой, чтобы не угореть, как выгребать золу, печник потребовал от каждой из нас повторить все его объяснения. И только убедившись, что в доме стало не то что тепло, а даже жарковато, наотрез отказался от нашей курицы, распрощался и, пятясь, словно не желая упускать нас из виду, ушел.

Почему-то дядя Гена старательно избегал поворачиваться к нам спиной. Мы это сразу заметили, перемигивались и посмеивались. Сонька даже ухитрилась шепнуть нам, что печник опасается, как бы мы его в спину не пырнули. Ведь таких бешеных, как мы, еще поискать надо.

Да что там, он даже в дверях замер как-то полубоком, как бы стесняясь.

— Вы, этого, девки, ежли что не так, ежли случилось что, первые слова-то запоминайте. Что первым-то скажут.

Мы тогда не поняли, о чем он, — про обычай, что ли, какой местный? А он вроде только что тут стоял, и уже нету его, уже у входной двери толчется. Тут Лера спохватилась, бросилась его провожать.

Попрощавшись с печником и усевшись вокруг печки с таким восторгом, как будто видели ее первый раз в жизни, мы некоторое время просто грелись, обжигая руки о ее раскаленные бока, а потом принялись обсуждать неожиданный визит.

Кажется, мы запирали входную дверь. Удивительно, как дядя Гена в таком случае ухитрился зайти, но еще удивительнее, что Лерке пришлось отпирать замок, чтобы выпустить нашего спасителя из дома. Получается, он зашел и за собой входную дверь запер?

И скрип калитки мы опять прозевали — не слышали ни когда печник пришел, ни когда уходил. Впрочем, это как раз понятно: сначала мы спали, а потом так радостно галдели рядом с печкой, что забыли обо всем на свете.

— Кстати, вы заметили? Дядя Гена ни разу не сказал про козу, — вдруг фыркнула от смеха Лерка.

— Точно! — вскричала я.

Дело в том, что любимой присказкой печника, вставляемой к месту и не к месту, было: «Едит тебя коза!» Ну, или ее. Или его. Что за коза и почему она всех ест, никому не было известно.

Вот оно! Вот что казалось в дяде Гене необычным — отсутствие любимой присказки. Оно же должно было само собой вырваться: «Едит тебя коза», а никакое не «Ой».

Все они, местные, зимой какие-то не такие, не похожие на себя обычных.

В любом случае дядя Гена нас спас, и такие мелочи, как забытая присказка, спрятанная спина или ненадежный замок, волновали в самую последнюю очередь (если вообще волновали). Мы потом, конечно, еще раз обсудили нашу рассеянность (никто так и не захотел брать на себя вину за незапертую дверь) и пришли к выводу, что на этот раз оно было только к лучшему. Но в следующий раз будем дверь тщательно запирать и друг за дружкой проверять. А то так крепко дрыхли, что даже не услышали визг калитки. Хотя, может, печник ее вообще не открывал, а просто перемахнул через забор. Откуда нам знать? Правда, снег поверх забора был все так же нетронут, но мало ли...

И еще нам было немного неловко за поганое ведро, которое мы выставили в коридорчик рядом с верандой. Содержимое было сверху прикрыто фанеркой, но все равно перед чужими стыдно. Ведра с чистой колодезной водой стояли в коридоре поближе к стене с печкой, чтобы вода была не такой ледяной, да и ходить лишний раз на мороз не хотелось.

Но наконец-то хотя бы в жилой комнате окончательно выветрился этот отвратительный подвальный запашок. Разве что в коридоре еще периодически попахивало, но некритично.

Печь гудела уютно, по-домашнему.

Из стопки на растопку

Не выношу громких звуков, когда я дома. Днем еще ничего, жить можно. Постоянный фоновый шум, гул города за окном, периодический лязг лифта — все это меня не достает. Но только наша панелька погружается в относительную тишину часов эдак после десяти, любые соседские звуки, которые глушатся днем, вылезают и бесят. Я ненавижу эти громкие телевизоры, не выношу музыку, трясусь от выяснений отношений за стенкой и от громкого гогота. Мне, самому неприятно, что я знаю так много личного про соседей. Ненавижу.

Но самое поганое: когда соседи рядом входят или выходят, моя входная дверь сотрясается с противным дребезжанием. Такое ощущение, будто рвется кто-то из подъезда. Я первый раз именно так и подумал, что ломятся какие-то неадекваты. Но потом быстро сопоставил с хлопком соседской закрывающейся двери. Бабка так не хлопает, конечно, только ее внучок, когда к ней заезжает, так что нечастый звук.

Но со всем можно свыкнуться, особенно когда есть наушники и доступ к интернету. Так что не особенно я вспоминал о соседях. А тут чего-то решил лечь спать пораньше. Начитался в Сети про симптомы хронической усталости, про саморазрушение организма, все симптомы у себя, разумеется, нашел, так что решил прямо вот сейчас начать вести здоровый образ жизни.

Конечно, сна сразу ни в одном глазу, просто лежал и слушал привычные звуки. Как холодильник включается-выключается, вода в трубах шумит. Потом за стенкой лифт проехал. И главное, ничего не раздражает, не бесит. Наоборот, как дурак, от нечего делать лежу прислушиваюсь. А потом слышу: в соседкину дверь кто-то стучит. Кулаком, по-хозяйски так. Кто это на ночь глядя приперся к ней?

И соседкин голос:

— Ой, Стасик, родненький, а чего ты стучишь-то?

И слышу, дверь отпирает. Мне прямо тоже интересно стало, чего это внук ее ни домофоном, ни звонком, ни своими ключами, которые у него точно от бабкиной квартиры есть, не воспользовался. Ответа Стаса я не расслышал вообще. Стучал он в дверь громко, но внезапно разговаривать начал тихо, не в своей обычной манере. Зато слышно было соседку:

— А чегой-то звонок не работает? У меня все играет, как положено. И свет горит. И тут горит. Электричество в подъезде выключили? А, это тебе просто не свезло, Стасик! Бедный, бедный, как добрался-то, без лифта. Ну, чего топчешься, заходи!

Я так удивился, что даже на локте приподнялся: зачем ему врать? Электричество не отрубалось, лифт ездит, как обычно. Я отлично знаю, что при отключении электроэнергии наш новенький лифт переходит в аварийный режим, и издаваемые им при этом характерные звуки ни с чем не спутаешь. А слышно их замечательно по всему дому.

Я приготовился к привычному хлопку дверью, поскольку Стас не щадил ни бабкино имущество, ни соседские уши. Моя дверь привычно задребезжала, но и только. Я лег обратно и, продолжая прислушиваться, задумался, раз делать мне все равно было нечего, а сон не шел. Все это показалось мне довольно странным. И что кулаком стучал, и что врал зачем-то, и что дверь неслышно захлопнулась.

Я ждал обычных соседских посиделок на кухне, но за стеной было непривычно тихо. Проехал лифт. Где-то во дворе сработала сигнализация у какой-то машины и тут же заткнулась. Я уже начал засыпать, когда внезапно моя входная дверь опять задребезжала. Совершенно неожиданно, без предупреждающих, так сказать, звуков. И тут же кто-то стал мерно бухать чем-то твердым в стену со стороны подъезда. Не сразу я сообразил, что стучат в мою дверь.

Недоумевая и почему-то насторожившись, я прихватил телефон и, стараясь не производить лишнего шума, подошел посмотреть в дверной глазок. Я уже давным-давно им не пользовался, так что не удивился, когда обнаружил, что с той стороны окуляр покрывает ровный слой белесой пыли, мешающей четко разглядеть, что там, на лестничной клетке, происходит. По смутному силуэту я предположил, что это соседкин внук, но уверенности не было. Первым голос я подавать не стал.

— Слушай, паря. Сосед. Это... Ты открой, помоги мне.

Голос Стаса звучал глухо, как-то без эмоций, и это мне сильно не понравилось. Как можно суше я откликнулся, прислонившись ухом к двери:

— А что там у вас случилось?

И даже отпрянул от неожиданности, когда Стас прошептал прямо на уровне моего уха:

— Ну открой, чего ты. Помоги.

— Могу полицию вызвать, - тоже почему-то шепотом ответил я.

Глупо как-то, но мне вдруг стало действительно страшно. Ерунда ведь, ничего такого. Я сто раз этого Стаса видел, за руку здоровался. Он, кстати, знает, как меня зовут.

За дверью воцарилась тишина.

Я стоял у запертой двери и слушал. Проехал лифт. И кто там мотается ночью туда-сюда? Но именно привычный механический звук встряхнул меня, отрезвил. Я снова выглянул в глазок. Смешно, но теперь все было четко видно, никакой пыли. Стас, что ли, протер? Протер и ушел.

Пожав плечами, я вернулся в кровать и как-то очень быстро отрубился. Это уже потом от соседа сверху случайно узнал, что моя соседка без вести пропала. Все вещи на месте, документы, ценности. Квартира изнутри заперта. Внуку ее, Стасу, пришлось дверь взламывать. Он с семьей две недели у родни жены в другом городе был, потом решил бабушку навестить, а она трубку не берет, - он всегда ей звонил по телефону предварительно.

И главное, камера у подъездной двери ничего не зафиксировала. Как испарилась старушка. Кстати, а я не видел чего? Я, конечно, все в полиции рассказал. Но это тогда не Стас был, точно. И в подъезд никто посторонний не заходил, а той ночью вообще все по домам сидели. Выставил себя, короче, каким-то чокнутым идиотом. Чуть ли не первым подозреваемым.

Соседку так и не нашли. Квартира пустая стоит. А я в наушниках засыпаю. Не хочу ничего слышать. Ни как лифт ездит, ни как холодильник включается, ни как дверь дребезжит.

Она иногда дребезжит, будто кто-то в соседскую квартиру заходит. Тихо так, аккуратно. Ни разу не хлопнет дверью, замком не щелкнет, ключами не громыхнет. Это не Стас, нет. Он один сюда уже не приходит, тем более вечером, тем более ближе к ночи. Стас громкий, разговаривает, гремит ключами. Стас звонит в звонок и никогда не стучит в дверь кулаком.

А я в наушниках. Не хочу услышать, когда кто-то будет ко мне стучаться и просить открыть ему. Кто бы он ни был.

Валерия, которой по считалочке выпала очередь готовить, вдруг самым решительным образом погнала нас с Соней за елкой в лес. Как же так, зимние каникулы, а у нас дом совершенно не украшен?!

К нашему большому сожалению, на участке ничего подходящего не росло. Да и вообще жители Шилиханово дружно игнорировали такое полезное новогоднее растение, как елка, обходясь яблонями и какими-то неизвестными мне корявыми деревьями.

Почему-то Леркин аргумент, что повар имеет право диктовать любые условия, показался нам достаточно веским. Мы почти безропотно покинули жаркую комнату, нацепили пуховики и валенки и отправились за елкой. Пробежаться по морозцу в заснеженный лес и потратить на это не меньше полутора часов? Легко!

Конечно, ничего рубить или вырывать с корнем мы не собирались — и не сумели бы. Да и Валерия предупредила: местный лесничий очень суров, за каждым деревом следит и может даже пристрелить браконьеров. Это очень вдохновляло.

Но вдруг нам попадется какое-нибудь маленькое поваленное деревце... Наверняка мы сумеем объяснить лесничему, что к чему. Главное, чтобы он сначала не принялся стрелять.

В общем, пока вся затея казалась нам ужасно забавной.

После завываний радио, которыми уже пропитался весь дом, тишина на улице показалась особенно оглушающей, аж уши закладывало. Мы с Соней даже специально стали скрипеть калиткой и хрустеть снегом, усиленно топая валенками, лишь бы нарушить это кладбищенское безмолвие. И под собственный шум не заметили, как к нам присоединился Вадимка.

Я еще удивилась, какие же мы с Соней громкие. Вадимка, такой крупный пес, бегал совершенно бесшумно, да к тому же, кажется, еще и следов не оставлял. Нас же было и слышно, и видно издалека.

Дорога проходила через деревню и тянулась дальше полями и по мосту над заливом к лесу, а сквозь него к следующим деревенькам, дальше и дальше. По этой дороге и прибежал Вадимка, который совершенно четко собирался нас сопровождать.

За околицей от основной дороги отходила небольшая тропа, ведущая почти вдоль залива к кладбищу, за которым начинались поля, потом к заброшенным коровникам и дальше, дальше в сторону деревни пушкинской зазнобы.

Основную дорогу, разумеется, расчистили трактором, это было хорошо заметно. Поэтому мы с Соней шли довольно бодро и даже, пока не наглотались холодного воздуха, пытались завывать разные популярные песни.

Вадимка трусил чуть позади нас, никак не реагируя на наши песнопения. Можно было подумать, что он не только немой, но еще и глухой. Несмотря на то что он однозначно относился к нам дружелюбно, все же это был очень серьезный, даже какой-то суровый пес. Ни разу за все время нашего с ним знакомства не залаял, да что там, даже не тявкнул.

Я вот первый раз видела такую молчаливую собаку. И как-то не по себе становилось от этого — не понимаешь, чего от него ожидать.

Кроме нас троих, казалось, во всем мире никого не существует. Только один раз опять неизвестно откуда появилась на дороге сорока, но Вадимка, забежав вперед, звонко щелкнул на нее зубами, отчего та всполошено метнулась куда-то в сторону, в редкие кусты, и пропала.

Наконец показался мост через залив. Летом здесь частенько толклись рыбаки, а когда они уезжали, их место немедленно занимала местная веселая молодежь, главным развлечением которой были художественные плевки с моста в воду.

Сейчас, как и в деревне, вокруг не было ни души. Мы с Соней даже подумали, не плюнуть ли и нам в залив, но все же не стали. Пес, поколебавшись, ступил на мост и теперь шел ровно рядом с нами. Будто боялся, что опоры под нами обрушатся.

Как это он самостоятельно преодолел такое большое расстояние, прибежав сюда аж из-за леса, и не испугался, а теперь вдруг начал тормозить?

А когда мы перешли через мост и уже могли четко различить отдельные деревья на опушке, пес внезапно забеспокоился, хотя поводов нервничать не было абсолютно никаких. Он то останавливался, а потом со всех ног догонял нас, то делал петлю, забегая далеко вперед и возвращаясь. Потом остановился посреди дороги и принялся пристально глядеть на нас. Мы тоже остановились, не понимая, чего ему надо. Поиграть с нами? Предупредить? Хочет есть?

— Курицы у нас с собой нет, — словно прочитав мои мысли, громко сообщила Вадимке Соня.

Тот не двинулся с места. Мы переглянулись.

— Слушай, с нами все в порядке. Если тебе куда-то нужно, давай вали. Мы справимся.

Я вообще-то пошутила. Но пес словно понял и воспринял мои слова как руководство к действию. Он тряхнул головой и, немедленно развернувшись, ломанул обратно в сторону Шилиханова.

— За курицей помчался, — вынесла вердикт Соня. — Предатель!

— Ну не знаю. Не знаю, как страшнее: с ним или без него. К тому же нас двое, а Лерка одна осталась.

И мы замолкли, потому что Лерка-то осталась одна, но в тепле и уюте, с едой, а мы уже прилично ушли от деревни, так что возвращаться было бессмысленно.

— Чего-то так хлебушка черного с солью захотелось... — Соня вздохнула.

— У нас вроде сухарики есть, — припомнила я, но не очень уверенно.

И сразу пожалела, что не сообразили взять с собой никакого провианта. Встав посреди дороги, мы смотрели, как по искрящейся от снега дороге убегает от нас Вадимка. Нас окружала слепящая белизна, из-за которой трудно было различить, собака там бежит или, может, человек.

— Ладно, давай быстренько наломаем веток и бегом домой, — бодро предложила я.

Соня серьезно кивнула.

И мы пошли дальше, но отнюдь не быстро. Чем дальше мы уходили от деревни и чем ближе становился лес, тем больше портилась дорога. Конечно, ее тоже когда-то чистили, но, видимо, не так усердно, как в населенных пунктах. К тому же здесь редко ходили даже летом. Поэтому наши валенки все глубже проваливались в снег.

Зато кругом было очень красиво. Белый чистый, снег, куда ни кинь взгляд. Только изредка над сугробом неуместным темным пятном вылезал куст или жалкое, накрытое снежной шапкой деревце. Очень живописно, как черно-белая фотография, только практически без черного. Но мы все равно не фотографировали.

Конечно, мы взяли телефоны с собой. Всю ночь они висели на зарядке, так что должны были работать. Но мы как запихнули их подальше за пазуху, чтобы не замерзли, так и не рисковали вытаскивать лишний раз. Хотя бы потому, что пришлось бы на морозе сильно расстегиваться. Так что даже Соня, любительница снимать все подряд, не стала рисковать.

Вдруг дорога разветвилась. Одна дорожка вела к железнодорожному полотну, и по ней можно было сразу сказать, что зимой никто из местных с этой стороны на станцию не ходит. Вторая шла прямиком в лес. Тракторист, видно, пытался что-то там расчистить, но плюнул и бросил. В лес вели чьи-то старые, припорошенные снегом следы: похоже, какой-то человек тащил за собой не очень тяжелые санки. Вот за ним-то мы с Соней и потопали.

Других никаких следов не было. Хотя, по идее, их должен был оставить Вадимка, который, как уверяла Анисимовна, прибежал именно с той стороны.

Лес стоял очень тихий, очень холодный и очень белый. Изредка раздавался громкий треск, от которого мы непроизвольно приседали и прикрывали голову руками. То казалось, что что-то сверху на нас валится, то чудилось, будто это лесник пронюхал про наше желание наломать еловых веток и дает предупредительные выстрелы. И хотя умом мы понимали, что просто деревья от мороза трещат, все же каждый раз немного пугались.

Но особую жуть нагонял неизвестно откуда совершенно непредсказуемо налетавший ветер, который качал верхушки деревьев, отчего они издавали совсем уж человеческий шепот и стон. Внизу же царило полное безветрие.

Следы, по которым мы шли, вдруг вильнули с дороги вглубь леса, сделали небольшую петлю и вернулись обратно. Из любопытства мы, под какой-то особенно тревожный треск, тоже завернули и обнаружили, что этот неведомый кто-то очень удачно почти дошел до более-менее открытой поляны. То есть до нее надо было самостоятельно прокладывать путь, но зато недалеко.

Здесь вообще не было ничьих следов: ни человеческих, ни звериных. И тишина стояла прямо-таки оглушающая, из-за чего скрип снега под нашими ногами звучал неприлично громко.

Я сразу заметила поваленную ель. Видимо, она рухнула не очень давно, — наверное, осенью, — потому что еловые лапы еще выглядели свежими. Или, может, она так хорошо сохранилась из-за снега, почти полностью покрывшего павшее дерево.

Недолго думая, я, проваливаясь в снег практически на всю длину валенок, доковыляла до ели и потрясла первый же торчащий из сугроба конец колючей ветки — снег очень легко стряхнулся.

Я предложила не париться, а сломать парочку таких лап и дуть обратно домой. Но подруга не согласилась:

— Нет, зачем нам это дранье! Нам нужно попышнее, получше!

Уперев руки в боки, София по-хозяйски оглядела полянку. Вид у нее был такой, будто она собралась, поплевав на перчатки, выдернуть какую-нибудь елочку из земли прямо с корнем.

— Эй, да тут хлеб! — вскричала вдруг Соня, да так неожиданно и громко, что я по инерции пригнулась и случайно пребольно ткнулась носом в хвою.

— Зачем в лесу целая буханка хлеба? — возмутилась такой непрактичностью Соня.

— Для зверей. Для зайцев там, лис, — терпеливо объяснила я, потерев нос, и, отряхнув еще пару веток, принялась их отламывать. — Чтобы не голодали.

— Тогда бы хоть раскрошили, что ли... Так же всем больше достанется, если не целиком, а кусками!

— Ну так и раскроши!

— Главное, ведь целый кирпич хлеба. Свежий прямо, даже снегом не присыпан.

— Может, кто зашвырнул его издали.

— Кому надо швырять в лесу хлеб, да еще издали?

— Тогда придумай сама, зачем вообще здесь хлеб. Мне, честно говоря, этот хлеб был по барабану.

Еловая ветка никак не хотела поддаваться, я и гнула ее, и дергала — толку никакого. Видно, надо было ее прихватить покрепче у самого ствола...

Соня, вместо того чтобы заниматься делом, полностью погрузилась в размышления. И мое предложение восприняла всерьез:

— Местные язычники принесли. Для празднования Нового года.

Я хмыкнула:

— Язычники Новый год первого сентября справляют. И елку не наряжают.

— И следов вокруг нет, — задумчиво пробормотала Сонька. — Смотри!

Чтобы обернуться, надо было разогнуться, а я уже так удачно ухватила ветку под снегом. Поэтому недолго думая нагнулась еще ниже и через согнутую ногу, которой опиралась о поваленный ствол, посмотрела назад.

Никакой это был не хлеб. Кучка шишек, аккуратно уложенных штабелем. Белки так точно не смогли бы. И чтобы издалека их так ловко покидать, тоже надо почти что цирковым умением обладать. А следов вокруг действительно не было.

— Соня, это не хлеб.

Я вдруг почувствовала, как заледенели руки в промокших перчатках. Сжала пальцы в кулак, но помогло мало. И пальцы ног замерзли, и будто носки намокли, хотя в валенках было очень тепло и сухо. Может, зачерпнула снега?

Соня посмотрела на меня, потом перевела взгляд на шишки и изменилась в лице. Просто обалдела.

Тут я увидела, что за заснеженными деревьями на краю поляны кто-то прячется, какая-то серая фигура. И в тот же момент где-то наверху раздался резкий треск.

Я от неожиданности подскочила и даже вскрикнула. Ветка под моей рукой наконец поддалась, и я спиной повалилась в снег. Сонька, испугавшись моего испуга, заорала благим матом почему-то басом.

За елками кто-то метнулся, явно устрашившись наших воплей.

Кое-как поднявшись на ноги и не выпуская отломанную ветку из рук, я торжествующе потрясла ею и спросила:

— Ты видела? Там кто-то был.

Но Соня вопрос проигнорировала, даже еловой лапе не обрадовалась. Ее занимало совсем другое.

— Господи, я была уверена, что это хлеб! А это шишки какие-то!

Она содрогнулась всем телом. Потом тоже принялась отдирать ветку от поваленного ствола.

— Да уж. Как можно шишки принять за буханку хлеба? Они же... совсем шишки...

— Сама понять не могу. Я же четко видела. Это как... как приманка...

Мы посмотрели друг на друга и, кажется, обе одновременно вспомнили Сонин «черный хлебушек с солью».

Соня выглядела очень расстроенной. И испуганной.

— Лерка теперь решит, что я сумасшедшая, и больше никогда нас не пригласит к себе!

— Знаешь... Слушай, давай договоримся, — предложила я, не акцентируя внимание на этом совершенно нелогичном уточнении «нас». — Мы сейчас все забываем, будто ничего не было. Никаких буханок, никаких шишек, ничего. Я не вспоминаю, ты не вспоминаешь, и об этом не говорим, ок?

— Да-а, так обычно и бывает. Все делают вид, будто ничего не происходило. Но помнят, постоянно об этом помнят!

— Ладно, забей. Мы будем помнить, но обсудим, когда найдем подходящее объяснение.

Соня кивнула.

Только вот я вообще не представляла себе, как это можно объяснить. Я ведь тоже видела хлеб вместо шишек! Как ловко Сонька меня на свою сторону перетянула! Теперь я точно ничего не скажу Лерке про этот дурацкий шишкин хлеб, чтобы не выглядеть психической.

С другой стороны, пусть так. Лишь бы у Соньки не начались ее панические атаки, когда она не знает, как правильно (то есть прилично, как положено по закону, как мама сказала) реагировать на ситуацию. В такие моменты она начинает натурально задыхаться. Все подруги об этом знали и старались Соню щадить, но так, чтобы она об этом не догадалась и не обиделась. Потому что выглядеть больной и слабой она упорно не желала. Это тоже было неправильно. Короче, все сложно.

Оставив подругу домучивать очередную еловую лапу, я, осторожно ступая, почти добралась до тех елок, за которыми кто-то прятался. Но даже отсюда было видно, что никаких следов там нет. И вообще следы — что на поляне, что около нее — были только наши с Соней.

Ну вот, теперь и мне мерещится фиг знает что.

Трех еловых лап более чем достаточно для новогоднего декора. Мы так решили. Они были пушистые, вкусно пахли и почти совсем не осыпались! Правда, нести их оказалось не слишком удобно, но мы подхватили их с двух сторон и поковыляли обратно к дороге. Скоро Соня опять приобрела деловой вид и подгоняла меня, чтобы пошевеливалась.

Добравшись по старым следам из леса до дороги, мы уже собрались повернуть налево, к нашей деревне, когда я случайно краем глаза заметила движение. Кто-то низенький, серый — ребенок, что ли, какой-то в тулупе — стоял как раз на том месте, где старые следы с санками, сделав петлю, выходили из глубины леса на лесную дорогу и шли дальше, в другую деревню.

— Слушай, я же тебе говорила, что кто-то там прятался. Вон, это не он опять?

Соня повернулась, и в ответ фигура махнула приветственно рукой.

Непонятно, почему невозможно было разглядеть ни лица, ни каких-то деталей одежды, хотя ребенок не так уж далеко стоял. Мне совершенно уже абсурдно вдруг привиделось, что это девочка в майке и шортах. Зимой!

Я моргнула, прищурилась и вгляделась внимательнее. Прямо от сердца отлегло: тот же человечек в тулупе, все в порядке.

Соня пихнула мне в руки еловые лапы.

— Сейчас пойду с ним разберусь! — грозно пообещала она. — Будет знать, как честных людей пугать!

Она так решительно отправилась на разборки, что я ничего не успела возразить, только стояла с ветками как дурочка и смотрела.

Фигура не делала никаких попыток убежать, и Соня благополучно добралась до нее. Да и как бы этот кто-то убежал, если оказался сломанным стволом дерева, с ободранной уже корой? Так мне громко сообщила Соня, опять же с возмущением.

От ее криков с ближайшего ко мне дерева сорвалась приличная порция снега и ухнула в сугроб. Хотя все это произошло совершенно беззвучно, я невольно шарахнулась в сторону, но тут же вернулась на место, даже стыдясь немного того, что так сильно колотится сердце.

А Соня все бушевала:

— Дрянь трухлявая! — Прежде чем вернуться ко мне, она еще с досадой пнула пень ногой. — Бред какой-то. Чем эта деревяшка могла махать? У него и веток не было. И ветра внизу нет.

Продолжая бурчать, Сонька подхватила ветки со своей стороны и рванула вперед, принуждая меня шагать быстрее.

Стараясь не уколоться о хвою, я на ходу обернулась посмотреть на зловредный обломок. Но дорога позади нас была совершенно пуста...

Я хотела было сказать Соне, но осеклась. Возможно, это снежная слепота. Или мне очки нужны.

И вообще мы из леса уже практически вышли. Что мне этот трухлявый пень сдался? Ничего же не произошло, правда?

Из стопки на растопку

Бабушка в лес по грибы, по ягоды пошла, а Верочку с собой не взяла:

-Дядя Петя придет, телевизор будет чинить. Он тебя и покормит, если захочешь. А ты жди меня. Он телевизор починит, мультики будешь смотреть. Тут и я вернусь.

Дядя Петя скучный, совсем не хочет играть. Не злой, но совсем не веселый. Только курит, у телевизора заднюю стенку снял, копается там и тихонько ругается, а бабушка запрещает при Верочке такие слова говорить! И Верочке он не дает помогать, потому что - девочка. А она могла бы и отвёртку подать, и нужный винтик.

Без бабушки скучно, без мультиков скучно, в куклы играть не с кем, а дядя Петя совсем в телевизоре закопался. Только спрашивает: «Есть хочешь, нет? Ну иди играй, я скоро!» А сам копается и курит, копается и курит. Долго, скучно. Она только посмотреть хотела, какие у дяди Пети в ящичке с инструментами смешные винтики кудрявые есть, а он сразу ругаться: «А ну иди к лешему отсюда!»

Пошла Верочка в огород, а сама все у задней калитки ходит, ходит, будто тянет что туда. За их участком дорога, а потом сразу лес. Дома на их улице все задами к лесу повернуты.

И правильно, что у калитки ждала! А то бы и не услышала, как бабушка из леса позвала:

— Вера! Вера!

И опять через некоторое время, подальше уже:

— Вера! Вера!

Верочка обрадовалась. Все же считает бабушка что она взрослая, что может ядовитый гриб от съедобного отличить, плохую ягоду узнать и никогда-никогда в рот не потянуть. И что успеет за ней Верочка и не будет канючить, и ныть, даже если устанет.

Быстрее сапожки резиновые натянула, они как раз на палках с прошлого раза сохли, калитку распахнула и побежала, даже корзинку не взяла. У бабушки большая корзина, тяжелая. Лучше Верочка ее поможет нести. Вдвоем-то они быстро наберут и грибов, и ягод.

— Бегу, бабушка!

Быстро бабушка ходит. Верочка по тропинке изо всех сил бежит, а все равно никак не догонит. Только, кажется, где-то впереди ветки качаются и шелестит трава под бабушкиными ногами.

Нет уж, не станет Верочка звать, просить, чтобы подождала ее. Не такая уж она и маленькая, догонит бабушку, поможет ей грибы да ягоды собирать.

Вот уж тропинка закончилась, лес странный, нехоженый. А бабушка все идет впереди да идет, никак не догнать. Кажется девочке, что бабушкина куртка среди листвы мелькает.

А стоит Верочке остановиться да захныкать, окликает тихо издалека: «Вера!» Значит, надо догонять. А то так и заблудиться легко. Назад одной дорогу не найти.

Ой, малинник!

— Бабушка, я малинки поем!

Ничего бабушка не ответила, а Верочка уже скорей ягоды обрывает и горстями в рот сует. Так вкусно! Даже петь захотелось. У них в детском саду песню про малинку учили. Светлана Ивановна Верочку хвалила, что быстрее всех слова выучила.

Спохватилась Верочка, что давно уже бабушки не слышно. Побежала туда, сюда, а дороги-то не знает. Везде деревья, кусты и к малиннику уже не вернуться. В какую сторону бежать?

И бабушка молчит. Рассердилась на что-то бабушка, наказала ее. Верочка заплакала, закричала: «Я больше не буду, бабушка! Прости, прости!» Но бабушка все сердилась, ворчала. Нет, ничего не говорила, молчала. Это Верочка знала, что она всегда ворчит, когда сердится. Может, бабушке не нравится, что она громко болтает в лесу. Верочка рот зажала ладошками, а все равно плачет, остановиться не может.

Уже и свет тускнеет. Вечер наступает. Холодно, страшно. Бабушка наказала. Не послушалась Верочка, пела в лесу. Дядя Петя, наверное, телевизор уже починил. Сидит бабушка, новости смотрит и губы поджала, не хочет разговаривать. Сердится на Верочку. Ничего, бабушка никогда долго не злится. Скоро придет за внучкой.

Вот же она специально устроила из сучьев шалашик! Не такой, как на картинках в книжке, но Верочке подойдет. А в шалашике печенье положила для внучки! Хоть и сухое, а Верочка с удовольствием поела. И все равно очень грустно и обидно, что наказала бабушка. Никогда больше Верочка не будет баловаться. Всегда будет слушаться.

Поплакала, свернулась клубочком. Совсем сил нет. Неудобно, жестко, страшно спать в шалашике, но все равно очень быстро заснула.

А утром слышит: зовет бабушка!

— Вера!

Остатки печенья схватила, бежит на голос. Вот вроде и сама бабушка между листвой видна, уходит рукой машет.

— Я здесь, бабушка! Подожди!

Ой, мокрое какое место. Даже сапожок увяз. Нога вытаскивается, а сапожок - нет. Верочка нагнулась, двумя руками сапог тянет. Тут печенъки-то посыпались из кармана. Смотрит Верочка, нагнувшись, прямо между сапожек, а за спиной - никакое не печенье, а шишки обгрызенные валяются. Гадкие, невкусные шишки! И бабушки не слышно. Ни хруста, ни шелеста.

Только лягушки квакают.

Вот же она стояла, бабушка, рукой Верочке махала. А теперь никого нет. Пустая кочка. И трава густая, зеленая, непримятая.

Да и не было бабушки! Не могла она Верочку в лес завести и бросить, даже если бы сильно рассердилась. Кто-то чужой ее обманул. И голос чужой был, почему она решила, что бабушкин? Кто-то чужой звал.

Хочет Верочка крикнуть, а голоса нет. Плачет, остановиться не может. И так в ушах шумит, что ничего не слышно.

* * *

После почти трех суток поисковой операции пятилетняя Вера К. была найдена живой в лесу в двух километрах от дома. Девочку нашли волонтеры, которые вместе с полицией и спасателями прочесывали лес метр за метром. Ребенок сидел на кочке посреди болота, пил болотную воду и плакал. Верочка откликнулась на женский голос, но самостоятельно идти уже не могла от упадка сил.

Девочка пропала третьего августа с дачного участка. Предположительно она самостоятельно отправилась в лес за ушедшей по грибы бабушкой. Сейчас жизни ребенка ничего не угрожает.

На скрип калитки из дома выскочила Лерка. На ее лице была такая радость, что мы заволновались:

— Что-то случилось?

— Лучше б я с вами пошла. Меня тут Анисимовна донимала. О-о-о, какие веточки классные!

Веточки! Это про наши-то огромные лапищи!

Она буквально вырвала из рук добычу, которую мы с таким трудом дотащили, и принялась тыкаться в еловые лапы носом, совсем не боясь уколоться.

— Мозг выносила?

— Типа. Я сдуру решила дорожку почистить и калитку оставила открытой, пока лопату уносила. Она и прискакала — тут как тут. Когда успела, главное! Встала на пороге, то есть у ступенек, и болтает, болтает. Блин, и в дом не идет, и не уходит. Пришлось из вежливости на пороге стоять, слушать ее... Так, надо в вазу поставить. То есть в банку. Вот эти в банку, а эти обломать и сжечь в печке.

Я даже не успела возмутиться тем, как ловко Лерка распорядилась: это хорошо, это сжечь. Сама бы попробовала хоть одну ветку отломать!

- Ты ее хоть в дом пригласила? — Соня, как всегда, помнила о приличиях.

— Ну я как бы и не хотела. Зачем опа мне здесь? Но она и сама попыток никаких не делала. Ушла, только когда я сказала, что вы сейчас вернетесь. Да и Вадимка тут вертелся. Прикиньте, прибежал и сел чуть ли не между мной и Анисимовной. Она аж попятилась.

— А, вот он куда от нас сбежал! Анисимовна интересное хоть что рассказывала? Или бредила?

— Ну как... — Лерка усмехнулась. — Интересно бредила. Травила всякие байки. К себе зазывала: «Приходи, пока твоих девок нет. Без девок, без девок!»

Лера так похоже передразнила Анисимовну, что мы с Сонькой покатились со смеху.

— Что ж ты без девок не пошла? Она бы тебя сожрала, — радостно предположила я.

София с серьезным видом поправила:

— Сожрала бы нас. Мы более пришлые, чем Валерия.

— Ой, да ладно. Разве ведьме не все равно, кого жрать? — усомнилась я.

— А ты зря смеешься. Про нее местные вообще такую ересь несли! Что она ворует у беременных из живота младенцев.

— Чего?! — Мы с Софией будто тренировались хором разговаривать.

— А того! Обращается сорокой и ворует. А вместо младенца, ну, плода, сует деревяшку или какую-то другую дрянь. И типа выкидыши из-за этого.

Мы с Сонькой обалдело уставились на Леру, а потом опять обе одновременно нервно захихикали. Смешного маловато, но удержаться не могли. И тут же прекратили веселье, когда прямо над нами застрекотала сорока.

— А разве сороки па зиму не улетают? — спросила Соня.

— Да не, ты что! — не очень уверенно, но сразу откликнулась я.

Сорока опять застрекотала и перепрыгнула на ветку пониже, поближе к нам.

— И кто вообще до такого бреда додумался? Про воровство из живота? И главное, на фиг оно им надо?

— Так, погоди. Лерка, а она тебе что втирала-то? Как воровать младенцев?

— Какое там! В основном про то, что надо вести себя правильно, чтобы недобрые силы не напали. Вы, кстати, не забыли, как не надо делать?

— Что ты! Разве можно забыть то, что никогда не знал! — саркастически воскликнула Сонька.

— Во-во, Анисимовна так и сказала, что твои шуточки до добра не доведут. — Лерка нахмурилась. — Типа зимой молоденьким девушкам лучше под замком сидеть и выходить только при крайней необходимости. А не то набегут всякие такие и утащат под лед. Будто бы каждое лето кого-то да утянут, а зимой потише, но все равно надо беречься. Дачники пропадают. Хотя Анисимовна не говорила напрямую, что это именно здесь происходит. Да и родители знали бы или слышали, если бы что случилось. Мама моя обычно всегда пересказывает такие деревенские сплетни, а потом говорит: «Да ерунда все это!»

— Она не про себя, случайно, рассказывала, Анисимовна-то? Что дачников уничтожает? — уточнила я.

Лера непонимающе посмотрела на меня, и я сразу вспомнила, как отказалась пить из поганого колодца.

И как Анисимовна на меня Леркиному папе жаловалась из-за этого.

— Да господи! Ну конечно не про себя! — решительно прервала паузу Соня, за что я ей была очень благодарна.

Моя бабушка, хотя и утверждала, что не суеверная, постоянно проделывала какие-то манипуляции с заговорами на удачу, счастливыми монетками и прочими оберегами. В кошельке она носила подаренную кем-то маленькую глиняную мышку, чтобы водились деньги. И действительно, пенсию регулярно получала, только никому не удавалось убедить ее, что это не заслуга денежной мыши.

«Если странного человека увидишь, кто-нибудь тебе в магазине или на улице что-то скажет недоброе, а ты сразу ему: «„Твое дело — тебе в тело!“», - учила она меня.

В первом классе я, проникшись бабушкиными наставлениями, постоянно себе под нос бубнила эту присказку, даже в ответ на вопросы кассирши в ближайшем магазинчике, пока мама меня не высмеяла. Но бабушке она почему-то ничего не говорила.

Вот и сейчас я подумала, не попробовать ли таким образом защищаться от Анисимовны. И уже девчонкам хотела сказать, но пристыдила сама себя.

Из стопки на растопку

Мы так боимся того, что скажут о нас другие люди, что чаще всего молчим, когда следует кричать. Потому что воображаем себя недостаточно умными, недостаточно важными для других. Молчим, особенно когда происходит что-то из ряда вон выходящее. Но нам кажется, что лучше перетерпеть. Лучше придумать себе кучу отмазок, только бы остаться в привычном окружении, только бы пас не отвергли, не оттолкнули.

И все молчат. Молчат даже с теми, кого считают хуже себя...

Еловые лапы, которые мы с Соней приволокли из леса, в тепле распушились и выглядели уже не такими ободранными. Правда, пришлось ветки укоротить и проредить, чтобы добиться нужного результата. А остатки мы закинули в топку. По дому сразу поплыл аромат еловой смолы, вкусный, одуряющий. Я обернула ветки для надежности в газетный лист, потому что они оказались свежее, чем мы думали.

Какая же интересная макулатура у Лерки на даче! Летом никому из нас и в голову не приходило копаться в этом бумажном хламе на растопку, тем более читать его. Мы вообще на даче не читали, что уж там говорить. А как много всяких статей о паранормальщине среди всех этих лунных календарей садовода-огородника и способов выращивания гигантских огурцов.

Никогда бы не подумала, что Леркины родители станут хранить у себя такое чтиво.

Из стопки на растопку

Я иногда за соседским ребенком приглядывала, мальчиком Витей четырех лет. У него мать совсем молодая была, просила ни в коем случае ее тетей не называть, только Лидой. Не знаю, были ли у них другие родственники, но соседнюю с нами дачу они вдвоем занимали, и ни разу никто не приезжал их навестить. Изредка, раз в одну-две недели, Лида уезжала в город по делам ненадолго и просила меня за денежку посидеть с Витей. Это был совершенно беспроблемный ребенок, и возможность подзаработать меня только радовала. Правда, родители запретили мне брать у Лиды деньги, и мы договорились, что они сами будут мне нужную сумму давать, потому что у молодой одинокой мамы каждая копейка на счету. Мне, собственно, было по барабану. Мы с Витей ладили. Дашь ему поесть, что Лида оставила, мультики включишь, иногда какую-нибудь книжку почитаешь или машинки погоняешь с ним. На горшок он сам ходил, тут я вообще не парилась. Короче, главное было следить, чтобы он не поранился и за калитку не выбегал. Так что я большую часть времени качалась в гамаке, натянув наушники, и покрикивала изредка: «Витя, не уходи от меня далеко!» Все.

Сначала он меня стеснялся, понятное дело. Но потом осмелел, стал рассказывать какие-то тайны свои, про любимые игрушки, про героев мультфильмов. Я слушала вполуха, кивала, улыбалась.

Однажды Витя совсем доверительно меня спросил: «А ты тоже дружишь со смешным дядей, который в моей комнате живет?» Понятное дело, я слегка напряглась. Потому что Лида вообще никого к себе не водила, общалась только с нами и еще с пожилыми тетушками на нашей улице. Да и вообще с дядями у нас в дачном поселке было плоховато. Пара пенсионеров, мой папа и еще один мужчина из дачников, который весь день ковырялся в своем гараже.

— Смешной такой дядя со змеей на шее. Мне язык показывает. — И Витя старательно высунул язык, чтобы изобразить этого самого дядю.

Будто бы, когда мама уезжает или уходит к соседям, приходит смешной дядя со змеей и шутит с Витей.

Тут я сообразила, что малыш просто фантазирует, и поддержала игру: мол, нет, со мной дядя не хочет, наверное, дружить. И точно, Витя мне даже его показывал: приводил в свою комнатку и тыкал пальчиком куда-то в сторону шкафа: «Смотри, вот же он стоит!» Я честно говорила, что ничего не вижу, но Витя огорчался до слез. Поэтому я предпочитала в эту игру не играть, чтобы не обижать малыша.

Ну и пару раз мы про этого дядю разговаривали и смеялись и над змеей, и над высунутым языком. Пока в очередной раз Витя не показался мне слишком грустным. Оказалось, что дядя перестал быть смешным, и Витя боится оставаться один.

— Он просит на стульчик встать, как когда я Дедушке Морозу стихи читал. А я не хочу! Мне мама не разрешает так играть.

Я согласилась, что это нехорошая затея, а Витя молодец. Но что-то в этой игре в воображаемого дядю мне разонравилось. Ни разу я ни родителям, ни Лиде про этого дядю не рассказывала, считая ерундой, а тут подумала, что напрасно.

Когда пришло время дневного сна, Витя вопреки обыкновению закапризничал и стал проситься ко мне на гамак поспать, потому что не хочет играть с дядей. Тогда я решила использовать старый проверенный способ: пойти в комнату вместе с ним и доказать, что никакого дяди со змеей там нет. Что это дурацкая выдумка, а Витя уже достаточно взрослый мальчик, чтобы самостоятельно прекратить ее. Я думала, что это непременно сработает.

Витя мне совершенно доверял. Хотя и всхлипывал, но взял за руку и пошел в свою комнатку. Правда, когда я решительно распахнула дверь, он на пороге затормозил и сильнее сжал мою ладонь. И я с непонятным волнением ощутила, как мгновенно вспотела его ручонка. Так жалко стало малыша.

Обычная детская - светлая, с незамысловатой люстрой под потолком на массивном крюке, минимум мебели: кроватка, старый шкаф, в углу - коробка с игрушками и маленький столик со стульчиком. Шкаф хозяйский, принадлежит владельцам дачи, а детскую мебель Лида привезла из города. С хозяевами дачи я никогда не встречалась, они, кажется, еще до моего рождения начали дом сдавать. Вроде бы бездетная пара, которая унаследовала участок от дальнего родственника.

Честно говоря, до Лиды с Витей мы с соседями и не общались никогда. Ну, поздороваешься, конечно, если увидишь, а так каждый сезон - новые люди.

– Ну так где он? - как можно ласковее спросила я Витю, убедившись, что комната пуста и выглядит абсолютно как обычно.

Мальчик снова показал пальчиком на шкаф, а сам не только прижался ко мне, но и немного на руке повис, чтобы меня притормозить. Я аккуратно высвободилась и спокойно прошла через комнату к окну, выглянула на улицу, потом опустилась на коленки и заглянула под кроватку, чтобы показать, что бояться нечего и никого постороннего нет. И все это с улыбкой на лице, потому что Витя продолжал стоять на пороге и следил за мной с таким несчастным, испуганным лицом, будто вот-вот заплачет. Напоследок я открыла шкаф, на который Витя показывал, даже пошарила по полкам, немного разворошила одежду.

— Видишь, ничего нет, - бодро отрапортовала я, закрывая обе дверцы.

И тут мой взгляд упал на лаковую поверхность шкафа. Она была светло-коричневая и, освещенная солнцем, очень хорошо отражала комнату, как чуть мутное зеркало. Вот в это самое зеркало я совершенно четко увидела за своей спинои отражение висящего посреди комнаты мужчины. Как раз там, где должна была находиться люстра. Тело обмякло и чуть покачивалось. Язык у него был высунут, потому что горло обвивала толстая веревка, другим концом прикрепленная к потолочному крюку.

— Надо этого беднягу еще накормить, Вадимку. — Мне внезапно вспомнился пес, и точно так же внезапно стало его жалко.

—У нас курицы навалом. Поделимся, — кивнула Лерка.

А София одновременно с ней противным сомневающимся голосом протянула:

— Даже боюсь представить, чем ты там задумала этого пока еще живого пса отравить.

— Да почему сразу отравить-то?

— Потому что это в твоей натуре.

— Ты что! Я добрая! — обиделась я.

— Аня у нас доброй вдруг стала, — делано удивилась Сонька.

— Ну и что? Что в этом такого? — еще больше обиделась я. — А тебе завидно? Хочешь, за компанию тоже будешь доброй?

— Нет уж, спасибо, Аня. Такой доброй я быть не хочу! — замахала руками Сонька. — Я и так очень добрая!

— Ага, — припомнила я. — А кто хотел, чтобы ее причислили к лику святых при жизни, чтобы развернуться и всем показать?

— Ну да. Я и хотела всем добро делать, — состроила невинное лицо Соня.

Это у нее всегда прекрасно получалось — невинное лицо в смысле.

— А почему ты при этом грозила мне кулаком и хватала за горло? Говорила, что я на втором почетном месте после Леры в очереди на уничтожение.

— Я грозила? Ты ошибаешься. Это было в другой раз.

И София, решив, что со мной уже закончила, повернулась к Валерии:

— Лера... или как там тебя! Ты же знаешь, Лера, что я тебя вздую?

— Да я тебя саму спичикну, ты и полетишь!

— Не смеши мои тапочки. Спичикнет она меня. Ты слышала, Ань? Она меня спичикнуть вздумала. Хватит ржать. Давай с тобой посмотрим вместе, как она меня спичикнет.

— Да я и Аньку спичикну! Хватит ржать уже!

— Прекрати за мной повторять. Придумай что-то свое. Или фантазии не хватает?

Но Лера уже не смеялась. Наоборот, задумалась, нахмурившись.

– Слушайте, я тут подумала. Собак они не кормят.

В деревне собак не слышно. А дядя Гена папе рассказывал, что прошлой, что ли, или позапрошлой зимой волки какого-то рыбака или охотника сожрали в местном лесу, только сапоги остались. Может, это и не волки вовсе были?

— Господи, Лера! Ты соображаешь вообще? Ты почему нам раньше это не рассказала, до того, как мы в лес ходили? - взвилась Сонька.

— Но вас же не сожрали, — пристыженно отмахнулась Лерка. — И вообще я только сейчас вспомнила.

— А что ты еще забыла вспомнить? — Соня никак не унималась.

— Так, спокойно, спокойно. Ясно же, что, если мы будем местных собак кормить, вряд ли они захотят нас сожрать. Ну, по логике вещей.

Подруги обменялись злобными взглядами, но сочли мои слова разумными и прекратили бучу.

Можете про меня думать что хотите, но я все равно чужого пса, да еще такого здоровенного, побаивалась. Это же животное, кто знает, что ему в башку взбредет, несмотря на его миролюбивое поведение на пустынной дороге, где при желании нас с Соней вполне можно было бы сожрать в свое удовольствие.

Поэтому бесстрашную Лерку я встретила с лопатой. Подруга безропотно сложила на нее остатки куриных ножек, которые мы уже обгрызли.

Вадимка не привередничал. Подождал, пока я приноровлюсь держать лопату ровно и одновременно так, чтобы его не зашибить, потом деликатно подошел и все в одно мгновение с лопаты сожрал. Прямо действительно за один укус.

Мы с девчонками даже обалдели. Представили сразу, что это могли быть не куриные, а наши ножки.

Пес, казалось, внимательно слушает наши рассуждения. И даже все понимает. Потому что в конце он очень характерно чихнул, будто тихонько прыснул со смеху. А когда мы испуганно замерли, потому что первый раз услышали от него хоть какой-то звук, старательно помахал хвостом.

Удивительное животное. Непонятно, чем питался такой здоровенный пес, как ему хватило сил прибежать сюда из далекой деревни и, главное, зачем? Анисимовна точно не собиралась его кормить, а остальных деревенских, кроме дяди Гены, мы еще не встречали.

Почуял он, что ли, что мы приедем?

И этот запашок от него специфический. Нет, не мокрой псиной, как следовало ожидать. А какой-то неуловимой тухлятиной, которая остро ощущалась в чистом морозном воздухе. Хотя при этом общий вид собакена был вполне себе нормальный, не драный, не свалявшийся.

Бросив лопату у крыльца, мы решили воспользоваться случаем (то есть тем, что вышли на улицу) и прогуляться.

Погода была не солнечная, зато спокойная, без ветра и снега. Воздух казался вкусным и свежим, особенно когда Вадимка не слишком приближался к нам со своим тухловатым запашком. Заснеженные крыши домов, а также заваленные сверху и с обеих сторон снегом заборы, звенящая тишина придавали деревне какую-то сказочную таинственность. Будто мы попали в зачарованное место, где нет никого живого, кроме нас троих. Трое в заснувшей деревне, не считая собаки. И одновременно было что-то тревожное и давящее в этом нетронутом тихом пейзаже. Слишком все чистенько, слишком спокойно.

Я слепила снежок и запульнула в чей-то забор. Проход к калитке у этого дома был более-менее расчищен. Снежок глухо стукнулся о торчащую из сугроба верхушку доски и рассыпался.

Сонька с Леркой немедленно последовали моему примеру. Лерка первый раз промазала, тут же слепила другой снежок, запустила его, а потом принялась как заведенная лепить и бросать в забор снежные снаряды.

Мы с Соней не отставали, и скоро вся снежная куча у забора была прорежена ямками от снежков, а добрая половина снежных шапок, красующихся по верху забора, сметена.

Мы так старались, пыхтели, работали молча, слаженно и безостановочно, что в конце концов сами расхохотались над абсурдностью ситуации.

Видимо, и здесь не было собаки, потому что ответом на нашу стрельбу была тишина. Хозяева, понятно, отсутствовали. Вряд ли нас было видно за сугробом, но глухие удары по забору, отлично различимые в деревенской тишине, не услышал бы разве что глухой.

Зато вокруг нас стали собираться те самые вихри, похожие на маленькие торнадо, которые мы уже встречали по дороге в деревню. Странно, откуда они взялись, ведь и ветра-то вроде никакого?

Лерка слепила снежок, но на этот раз запустила его не в забор, а постаралась попасть прямо в снежную воронку. И промазала. Понятное дело, мы немедленно переключились на новую мишень.

Я, честно говоря, ничего не знаю о природе таких вихрей. Возможно, это нормально, что он будто уворачивался от наших снарядов.

Но тут Соня исхитрилась и попала точно в столбик вихря. По идее, снежок должен был упасть на дорогу и рассыпаться, но его будто проглотило, и в тот же миг женский хриплый голос очень громко вскрикнул: «Ай-яй!»

Он точно раздался из вихря. Мы в недоумении переглянулись. Никому не послышалось.

Пока я соображала, как это объяснить, Лера с Соней обменялись понимающими взглядами и совершенно неожиданно с обеих сторон пульнули в меня снежками.

Это было нечестно и даже немного неприятно, потому что с близкого расстояния, однако я даже не успела возмутиться, как они накинулись на меня с обвинениями:

— Анька, вечно ты со своими шуточками!

— Глупо!

— Это честно не я, — попыталась я оправдаться.

Но девчонки и слушать не желали.

— Ага, так мы тебе и поверили!

Чтобы они уже заткнулись, я просто замолчала и пошла дальше по дороге. Всем ведь было ясно, что это не я крикнула. Из-за вероломного нападения подруг и последующих разборок мы даже не заметили, куда девались виновники бучи.

Мы почти дошли мимо тихих домов до конца деревни, когда я заметила первый признак жизни:

— Видели? У криксинского дома огонек в окне горит?

— Ага. Так мы и поверили, — хмыкнула Лерка и замолчала.

Потому что в доме действительно было освещено окно. Будто кто-то не то настольную лампу, не то свечку поставил на подоконник.

— А эти Криксины, они до вас были или при вас? — тихо уточнила Соня.

— Ну конечно до нас! Стал бы папа покупать участок с такими отморозками по соседству! Этот дом лет двадцать пустует, наверное, или больше.

— Не пустует, раз свет горит...

— Скажи еще, наркоманы там тусуют, — подколола я, но, сказав, сообразила, что шутка совсем не смешная.

Соня прищурилась и серьезно покачала головой:

— Нет, это вряд ли. Там все снегом завалено и следов нет. Это, наверное, просто отблеск.

— Какой еще отблеск, Сонь? От чего?

— Машина проехала, — не сдавалась подруга.

Мы эту ерунду даже комментировать не стали.

— Давайте поближе подойдем и проверим.

Лера, не дожидаясь нашего согласия, решительно двинулась к заброшенному дому. Мы с Соней переглянулись со страдальческими лицами, но бросать Валерию не стали. Она тоже нас не бросала, когда мы делали какие-нибудь глупости.

Снег под ногами громко хрустел. Что-то в этом хрусте было тревожное, словно дорога шептала: «Не надо! Не ходи!»

Так мне казалось.

Едва мы подошли к забору, ну, как к забору — там все в гигантских сугробах было, а мы с расчищенной дороги не сходили, — как огонек в окне зловещего дома мигнул и погас. Даже разглядеть толком не успели, что это было.

Мы глаз с него не спускали, так что ошибки никакой быть не могло. Не померещилось же сразу всем троим.

Но дом стоял заваленный снегом, темный, просевший, весь черный от копоти с того бока, где был пожар. Летом его полностью скрывала разросшаяся зелень. Кусты и деревья на участке, никем не стриженные, в некоторых местах настолько плотно обступали избу, что даже голыми ветвями закрывали обзор. Однако окно (все стекла были целыми), в котором мы видели свет, как нарочно, ничего не прикрывало. У меня опять возникло ощущение какого-то вселенского одиночества. Как можно постоянно сидеть дома без света, причем всей деревней? Обалдели совсем.

Анисимовна поджидала нас у нашей калитки, словно материализовавшись из ниоткуда.

После драки снежками мы разгорячились и даже немного расстегнулись, что соседская бабка не преминула заметить:

— А вы чой-то, жаркие, что ль?

— Да вот растопили печь нормально. Спасибо дяде Гене, — не смогла сдержать ехидства Лерка и даже руки в бока уперла. — Все нам показал, рассказал. К вам не заходил, кстати?

— Кто, Геннадий-то? — Анисимовна покачала головой, прижав сухонькие ладони к щекам. — Бедняга! Дык, как морозы-то грянули сильные, он, родимый, до дома-то не дошел…

— В смысле не дошел? — уточнила Соня, перестав вытаптывать валенками на снегу узоры.

— Накушался в гостях, бедолага, поскользнулся и упал, в лужу-то. Евойная Валька, кады пошла искать-то, и нашла, значится. В лужу-от вмерз, в пол-лица. И ужо посинел веся.

— Ужас. Хорошо, что его жена спасла, — вежливо, вставила я.

Мы с девчонками переглянулись и сразу вспомнили, как печник уже утопал и как эта Валя ругалась на дядю Максима.

Анисимовна странно посмотрела на меня каким-то диким взглядом и тут же отвела глаза:

— Деточка, дык не спасли жа. — Видя наши недоумевающие физиономии, старушка поспешила уточнить, вздыхая: — Помер наш Геннадий. Ужо и сорок дней прошло.

С уголка морщинистого рта, чуть проваленного из-за недостаточного количества зубов, свисала на подбородок длинная толстая нитка. Наверное, волос, судя по цвету. Капельки слюны на нем уже застыли на морозе.

Я почувствовала приступ тошноты. Надо было бы подсказать Анисимовне, чтобы убрала этот волос, но мне стало так невыносимо противно, что пришлось отвести взгляд. Как будто она волосы ела. Или что- то волосатое. Фу, отвратительно. Чужая неряшливость всегда отталкивающе выглядит.

Как девчонки этого волоса не замечают?

Так! Что она там сказала?

Мерзкий волос поглотил мое внимание, и я прозевала самое главное. А может, специально оградила себя от этого дурацкого бреда, от...

— Что вы сказали? — переспросила Соня.

Лера просто стояла и смотрела.

Анисимовна быстро языком какого-то мерзкого синеватого цвета слизнула волос с уголка рта и из-под платка стрельнула косо глазами, будто проверяя нашу реакцию.

— Позвали. Вот и услышал. Тут был с ухом!

— Что? — невольно повысила голос Соня.

На лице ее читалась отчаянная попытка скрыть смятение, отвращение и страх одновременно. Даже жалко ее стало. И жарко. Как от печки обдало жаром. Я раньше никогда в таких ситуациях не была. Как реагировать?

— Помер, че. Зачем звали-то его?

Мне показалось, что откуда-то пахнуло тухлятиной. Будто от переполненного мусорного контейнера.

— Мы домой пойдем. Всего хорошего, — бесцветным голосом наконец проговорила Валерия.

Она совершенно деревянным движением толкнула калитку, отчаянно взвизгнувшую на всю деревню, и пошла к крыльцу, даже не взглянув на нас.

Мы с Соней тоже неловко кивнули соседской бабке и поспешили за Лерой, которая уже отперла входную дверь. Почему-то возникло опасение, что подруга запрет ее перед нашими носами, так что рассуждать было некогда.

Я без колебаний захлопнула за собой калитку, только потом подумав, что, наверное, так демонстративно закрывать вход перед Анисимовной было не очень вежливо. Но старуха осталась стоять на том же месте и даже не проводила нас взглядом. Прямо перед ней, оказывается, сидел Вадимка, а мы даже не заметили его. Так они и торчали на дороге друг напротив друга, два странных существа.

Мы молча переоделись, разложили мокрые перчатки на печке. Лерка потянулась было включить радио, но передумала.

Слышно было только тихое шипение огня в печи. Наверное, добрался до смолы на дровах.

— Вам не кажется, что Анисимовна того? — наконец прервала молчание Соня.

— Не кажется, так и есть. Причем давно, — задумчиво откликнулась Лерка. — Но она не стала бы врать про дядю Гену. Это же легко проверить.

— Давайте к тете Вале, его жене, сходим. Ты знаешь, где их дом?

— Э-э-э... Нет. Папа знает. А мне как-то по барабану было. А ты знаешь?

— Господи, да мне-то откуда знать?

— Ну, мало ли...

Я даже прифигела от их спора.

— Вы обалдели обе? Что мы этой тете Вале скажем? «К нам приходил ваш мертвый муж печь топить?» Так, по-вашему? Ну вы здорово придумали, браво! Пойдемте к несчастной вдове проверять Анисимовну!

— Она к нам так и будет ходить, чтобы байки из склепа рассказывать и нас запугивать.

— И глаза у нее, как у козы! У этой Анисимовны!

— Врастопырку?

— Да при чем здесь это? — с досадой отмахнулась Сонька. — Зрачки, как у козы, знаешь, горизонтальные такие.

Я призадумалась.

Анисимовна действительно выглядела странно, и только сейчас я поняла почему. Вовсе не из-за этого проклятого тошнотного волоса, при воспоминании о котором меня снова замутило. Хотя и поэтому тоже, но... Всякий раз, когда я чувствовала неладное и пыталась вглядеться в ее лицо или просто смотрела прямо, без всякого умысла, старуха отводила взгляд, прятала глаза. Скрывала то самое, что беспокоило. То самое странное.

«Едит тебя коза!»

Бр-р-р-р...

Мы попытались вспомнить, так ли Анисимовна выглядела летом. Но выяснили только, что соседка вечно надвигала платок на глаза, якобы от яркого солнца. И вообще старалась взглядом ни с кем не встречаться. Но тогда нам было по барабану ее поведение. Более того, мы Анисимовну без платка никогда не видели, так что, возможно, она сто раз мимо нас проходила и даже разговаривала, а мы ее элементарно не узнавали.

— Думаешь, она оборотень? — сморщившись, как от кислого, с внезапными жалобными интонациями спросила Соня.

— А рога у нее есть, интересно? — ляпнула я одновременно с подругой.

Девчонки смятенно уставились на меня:

— Тебе это действительно интересно?!

— Так иди проверь!

— Да что вы придираетесь! Я просто развила мысль. — Я тут же пошла на попятную.

Прилипший к подбородку слюнявый волос казался мне ужаснее рогов. Их, по крайней мере, я не видела.

Гул огня в печи звучал угрожающе, словно выл.

Стало как-то невесело.

Вообще что-то слишком часто во время этой поездки становилось невесело, хотя задумывалась она как прикольное приключение.

Анисимовна какая-то подозрительная, дядя Гена... Как он может быть мертвым, когда он нам печь помогал топить?.. Хотя...

Я, вызвав спонтанный смех девчонок, зажала себе уши руками и громко пропела: «Ла-ла-ла-ла!» На самом деле это очень действенный способ избавиться от неприятных мыслей в голове. Например, как дядя Гена мог зайти через запертую дверь? Или почему ему не стало жарко у раскаленной печки?

И самое страшное: почему его бледное лицо с синим носом не поменяло цвет, хотя мы с девчонками мгновенно стали как помидоры, едва только температура в доме резко скакнула вверх?

— Что-то мне надоела эта курица, — вдруг подскочила Лерка. — И грязи от нее много. Мне кажется, сейчас настал черный день. А давайте подточим тушенку!

Такое предложение немедленно вызвало у нас благодарный энтузиазм. Нет ничего лучше, чем решить проблему едой. Любую проблему. Я где-то читала, что нельзя одновременно есть и нервничать.

Банки хранились в шкафчике на кухне, и Лерка так жаждала тушенки, что даже пуховик не накинула, когда помчалась за ними. Погрохотав на веранде, она вернулась не только с консервой. Оказывается, роясь в шкафчике, Лера в дальнем темном углу обнаружила свою старую куклу. Вообще на даче хранилось порядочно Леркиных игрушек, из которых она выросла, а выбросить жалела. Но все они обитали на чердаке в большой коробке. Эта же кукла была особенной. Если честно, мне она всегда казалась жутковатой, даже если не принимать во внимание историю ее появления у Леры.

Дело в том, что совсем маленькая Валерия вдруг стала страдать лунатизмом. Об этом нам сто раз рассказывала и она, и тетя Ира. Внезапно просыпаясь ночью в глубокой темноте, тетя Ира с содроганием видела у изголовья своей кровати неподвижную фигурку. Дочка молча, с каменным выражением лица совершенно неподвижно стояла и смотрела на спящих родителей. Ни на какие вопросы встревоженной мамы не отвечала, только глядела то на нее, то на спящего отца. Тетя Ира укладывала Леру обратно в кроватку, и та сразу закрывала глаза и отключалась, будто выдернули шнур из розетки. А наутро ничего вообще не помнила и вела себя как обычный здоровый ребенок ее возраста. И ладно бы это произошло один раз.

Тетя Ира говорила, что консультировалась с детским врачом, даже давала Лерке какие-то успокоительные лекарства. Ее убеждали, что ничего страшного, все скоро пройдет. Но всякий раз, просыпаясь, как от толчка, среди ночи и встречаясь взглядом с пустыми глазами дочери, Леркина мама сильно пугалась. Она признавалась, что ей даже начало мерещиться, будто это вовсе и не Лера приходит. Тетя Ира тоже стала таблетки глотать.

А потом у них появилась эта самая кукла. Никто точно не помнил, кто именно ее подарил. Вроде какой-то знакомый, вроде бы даже сам эту куклу сделал.

Игрушка была так себе, откровенно говоря, В народном стиле, сшитая из каких-то тряпочек и лоскутков. Все единодушно признавали в ней старушку. Но самое удивительное, что лица у куклы не было. Просто гладкая, как яйцо, белая поверхность. И при этом, как утверждала Лерка, всегда казалось, что кукла внимательно на тебя смотрит. Следит ничем.

Не проявляя интереса к игрушке днем, потому что уж чего-чего, а всяких-разных кукол у Леры было завались, внезапно она стала брать пустолицую с собой спать, отказавшись и от мишек, и от зайцев, и от всевозможных пупсов, которых обычно тащила в кровать. И совпало ли так или на самом деле кукла подействовала, но лунатизм у Леры прекратился.

Постепенно кукла с подушки перекочевала под ноги, потом каждое утро обнаруживалась где-то под кроватью, пока наконец ее торжественно не посадили на полку с остальными игрушками.

Родители Лерки хранили эту не самую красивую игрушку из чувства благодарности, а вот прабабушка ее почему-то ненавидела. И всячески призывала от куклы избавиться, потому что, мол, не могут быть у нормального ребенка куклы без лица. Непонятно даже, добрая это игрушка или злая. В итоге прабабушка обыкновенной синей шариковой ручкой тайком ото всех нарисовала кукле лицо: глаза и рот. Рисовать она, прямо скажем, не умела, поэтому глаза получились какими-то косыми и разными по размеру, а улыбка кривой. Кукла с новым лицом получилась совсем криповой, но ее все равно не выкинули и не отдали, а сослали на дачу.

Вот эту самую куклу Лерка и бухнула на стол вместе с банкой тушенки. Соня брезгливо подвинула игрушку на самый край, якобы она грязная и неизвестно где валялась. А мне показалось, что кукла немедленно уставилась на меня своими несимметричными глазами и с неодобрением следит за каждым движением.

В итоге Лерка посмеялась над нами, но отнесла куклу в комнату-холодильник, чтобы она стерегла наши продукты. Не знаю, как девчонки, но я вздохнула с облегчением. Бывают такие неприятные вещи, от которых неизвестно почему мороз по коже и неуютно.

Консервы с тушенкой были ледяными, но мы сообразили поставить их на печь, чтобы подогреть. В топке неожиданно стрельнуло, так что мы все подпрыгнули. Ожидание горячего решили скрасить игрой в карты. С условием: кто проиграл, тот и открывает банку консервным ножом. А чтобы уж совсем было по воле слепого случая, выбрали для игры «Акульку».

Не знаю, как играют другие, а мы выкидывали из колоды одну даму, только не пиковую, и раздавали рубашкой вверх все карты по очереди всем игрокам. С руки выкидывали все парные карты любой масти (валет с валетом, например, шестерка с шестеркой), а остальными играли. По кругу вслепую тянули у соседа карту. Если выпадала парная, сбрасывали, а пиковая дама (Акулька) всегда оставалась непарной. У кого она в итоге останется, тот и продул.

Мы всегда очень хохотали, когда играли в «Акульку». Только почему-то в этот раз пиковая дама упорно кочевала из рук в руки, так что лично я несколько раз нарочно подталкивала под Сонину руку другую карту, хотя она упорно тянулась к даме пик.

Но когда у каждой из нас осталось по две карты и никак не вытаскивалась парная, Валерия взбунтовалась:

— Так. Все. Не смешно уже. Хватит подсовывать Акульку!

— Да кто подсовывает? Кто из нас подсовывает?

— А кто тасовал?

И тут меня осенило.

— Стоп, погодите-ка. Нас трое. Карт в колоде пятьдесят две. Одну даму мы выкинули. Почему у каждого до сих пор по две карты?

— А какую мы даму выкинули, кстати? Где она?

Молчала только Соня, которая тасовала карты и выбрасывала лишнюю даму. Во всяком случае, она была полностью в этом уверена и теперь сидела пристыженная и недоумевающая. Потому что дама оказалась пиковым тузом, что вообще ни в какие ворота не лезло. Спутать туза и даму!

— Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама! — замогильным голосом провыла Лерка. — Дама вскрывает тушенку!

Бормоча себе под нос оправдания, Соня, понурившись, сняла изрядно потеплевшую консерву с печи и принялась терзать ее консервным ножом. Мы с Валерией с интересом следили за процессом, помогая советами и направляя свет настольной лампы прямо на банку, как в каком-нибудь кулинарном телешоу.

Блям! Сонька одолела крышку, и мы все трое с вожделением склонились над банкой, уже предвкушая вкуснющий ужин.

И все трое одновременно отпрянули с воплями отвращения.

У меня волна горечи подкатила к самому горлу, так что чуть не вывернуло. Соня зажала нос и рот обеими руками, а Лерка, подхватив выпавший консервный нож, брезгливо тыкала содержимое, которое когда-то было тушенкой. Сейчас эта вонючая отвратительная масса какого-то тошнотворного цвета буквально кишела мерзкими, толстыми, белыми червяками, да еще щедро освещенными лампой, как прожектором.

— Буэ! Это опарыши! Они в мертвецах заводятся, — сообщила нам Лера.

Соня попятилась от стола, шумно сглатывая.

Какие могут быть мертвецы в банке с тушенкой, даже не просроченной? Но черви действительно выглядели ужасно.

Сдерживая тошноту, я помчалась в комнату-холодильник и нарыла там плотный полиэтиленовый пакет. Лера тут же вырвала его у меня из рук, запихнула банку с опарышами внутрь и плотно завязала.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга с гримасами отвращения. Может быть, это из-за тушенки в доме продолжает витать отвратительный душок? Есть совершенно расхотелось.

Из стопки на растопку

Эту историю мне рассказал один театральный деятель. Довольно известный, вы наверняка его знаете или хотя бы о нем слышали, так что обойдемся без имен.

В детстве он был довольно чувствительным мальчиком, что, при наличии сестер на много лет старше и перманентном отсутствии отца, сильно осложняло ему жизнь. К тому же он часто оставался дома один. Иногда приезжала бабушка, помогала маме по хозяйству, следила за внуком. Но из-за взрывного характера обеих старших женщин все заканчивалось одинаково: бабушка начинала выговаривать маме, учить жизни, та бесилась и поднимала крик, бабушка тоже кричала и бесилась, в итоге собирала вещи и уезжала к себе домой.

Мальчик всегда сильно переживал по этому поводу. С бабушкой было спокойнее, но маму он любил сильнее. И безропотно соглашался оставаться в одиночестве, пока сестры были на учебе, а мама на работе. Он привык к такому режиму, и все так и шло бы дальше, если бы однажды, тихонько играя на полу в детской в полном одиночестве, мальчик не услышал чужие крадущиеся шаги в пустой квартире.

Первый раз он вообразил, что раньше времени вернулась мама, и бросился ее встречать, но никого не обнаружил. Успокоив себя безопасным объяснением, что все это ему показалось, он дождался действительного прихода сестер, а потом матери и даже не счел нужным рассказать о происшествии.

Но в следующий раз шаги послышались гораздо ближе. И он четко разглядел словно бы выползшую из трещины на стене в коридоре тень, которой никак быть не могло. С тех пор тень стала появляться регулярно. Мальчик включал телевизор и упорно смотрел даже самые скучные передачи. Книжки разглядывать и рисовать было страшно, потому что тогда он слышал шаги. Правда, был еще детский сад. Но из-за частых простуд мальчик вынужден был подолгу сидеть дома, и тогда все начиналось заново.

Самое страшное было, когда мальчик шел по коридору в туалет и кто-то невидимый сильно схватил его со спины за плечо и мужским голосом рыкнул, как злая собака. Но на самом деле никого не было. Мальчик четко видел это в настенном зеркале: он был совершенно один в коридоре, маленький, испуганный. Тогда он от страха даже обмочился. Рассказал маме, а сестры услышали и посмеялись над ним. Никто не поверил. Но мама все же сумела договориться в очередной раз с бабушкой, та тут же приехала, и наступил относительный покой.

Как-то к бабушке пришла в гости соседская старушка. Она не стала смеяться над историей с мокрыми штанишками, которую в семье любили припомнить. Соседка, когда бабушка отвлеклась, совершенно серьезно посоветовала мальчику выстраивать вокруг себя замкнутый круг из игрушек, через который ни одна нечисть не пройдет. Так мальчик узнал, что такое эта Тень.

К сожалению, применить новый защитный прием пришлось довольно скоро. Бабушка с мамой в очередной раз повздорили, в том числе из-за мальчиковых страхов, но почему-то в итоге перешли на личности, и бабушка моментально собрала вещи.

Вот тогда мальчик первый раз увидел, что Тень - это мужчина. Невозможно было разглядеть его лица, но это определенно был мужчина. И этот мужчина не мог преодолеть барьер, круг из потрепанных мишек, сестриных кукол, пластмассового грузовика, грязноватого зайца и выстроенных в ряд солдатиков.

Какой же неприятный, мерзкий голос был у Тени! Вкрадчивый и словно змеиный. Тень ходил совсем рядом, скрипели половицы. Расхаживал и убеждал мальчика, что всегда будет рядом с ним, всегда-всегда. Й однажды дождется, когда мальчик перестанет играть в игрушки. Но мальчику не стоит так надрывно плакать, совсем не стоит. Ведь мальчик сам может сделать игрушку и отдать ее другому ребенку. В детском саду. На площадке. Жаль, что у мальчика нет друзей, правда? А то мог бы отдать другу, и Тень пропадет...

В конце концов Тень ушел, как уходил всегда. А мальчик в детском саду смастерил куклу из ниток. Воспитательница немного удивилась его просьбе научить его делать кукол, но ему больше не к кому было обратиться. Ни сестры, ни мама не умели шить, а уж про кукол и заикаться не стоило, засмеяли бы, довели опять до слез. Мама еще и ругаться бы стала, что он как девчонка. А воспитательница научила. Это оказалось не так уж и сложно. Мальчик не стал сразу отдавать куколку. Она ему понравилась самому, да и к тому же дома он пока не оставался один, ходил в садик.

Но такое спокойное время не могло длиться вечно. И Тень вернулся вновь. Он опять ходил совсем-совсем рядом с цепочкой игрушек, будто искал хоть малейшую щель, малейшую брешь в этом спасительном круге. И опять шипел, и шипел про игрушки, про то, что всегда будет неподалеку... пока мальчик не крикнул со слезами: «Да подавись ты своей куклой!» - и не зашвырнул такую милую ниточную куколку, которая ему так нравилась самому, прямо через цепь игрушек, прямо в Тень.

Тень? Нет, не было никакой тени. Только на полу одиноко, раскинув ручки и ножки из цветного мулине, валялась мальчикова куколка...

Он все же подарил эту игрушечку одной девочке в детском саду. Он ни разу до этого с ней не разговаривал, только имя знал и что она из другой группы. И что потом с этой девочкой было, тоже неизвестно.

Зато отпала необходимость сооружать круг из игрушек. А потом он и бояться перестал. Может быть, повзрослел.

— И больше вам никогда не приходилось никому дарить своих кукол? — спросил я тогда бывшего мальчика, а ныне известного театрального деятеля.

— Нет, нет. Ну разве что подростком один раз, но это не то. Совсем не то, что вы подумали!

Решив не оставлять мерзких червей в доме, мы гурьбой вынесли пакет с вскрытой банкой на крыльцо. Неосознанно держались вместе, потому что перспектива встречи один на один с Анисимовной никого не радовала.

После жаркого помещения зимний воздух казался особенно вкусным и острым. Вокруг все искрилось чистотой в постепенно сгущающихся сумерках. Сцена с отвратительными опарышами отступила назад и забылась, настолько на улице было хорошо.

— Ой, жаль, что у нас лыж нет. Было бы классно покататься! — мечтательно протянула Соня, шумно втянув носом морозный воздух и тут; же закашлявшись. - Не то, что на физре.

— Иди у Анисимовны попроси, — тут же предложила я. — У всех деревенских наверняка есть лыжи.

— Нет, я ее боюсь.

— А ты прикинься Леркой. Нацепи прищепку на нос.

Лера радостно расхохоталась. Дело в том, что у Сони нос заканчивается небольшой балбошкой, а у Валерии он острый.

— А что? — воодушевилась и София. — Иногда буду ее снимать и жадно ловить носом воздух. Это я умею!

— И махать руками, чтобы легче дышалось.

— Ага. Раз-два! И приседать. А потом опять прищепку на нос и начну скромненько лыжи просить.

— Да Анисимовна тебе что хочешь отдаст!

— Ага. Лишь бы я ушла.

Соня расхохоталась и тут же снова насупилась:

— Все равно я ее боюсь. Она мне чем-то одну бабку напоминает, Никанориху. Мне лет семь было, мы еще с отцовой родней общались. И мама меня на неделю в деревню к его двоюродной тетке отправила. Типа там отец тоже должен быть, но все как обычно, — приехал на полдня и смылся. Господи, я мелкая была, ждала его, дурочка. И постоянно у забора, с той стороны, которая выходит на улицу, торчала, чтобы не пропустить папочку. А напротив как раз эта Никанориха жила.

Очень неприятная старуха. Вроде бы и одета нормально, и на лицо не страшная, а все равно какое-то ощущение отталкивающее было. Ожидание подвоха, что ли. Словно она только и ждет, как бы сделать тебе пакость, а пока зубы заговаривает, прикидывается добренькой.

И манера у нее еще такая дурацкая была: встанет рядом с калиткой у того заборчика, где в доме мелкие дети, за доски схватится и смотрит, как малыши играют. И так долго могла стоять, прямо глазами их пожирала. И на кого пялилась, те дети обязательно потом заболевали. Высокая температура, жар, плачут без причины. Поэтому Никанориху прозвали сглазливой.

Ну я, конечно, тогда этого ничего не знала. Кто бы мне стал рассказывать. Я просто не любила эту старуху, подсознательно избегала. Но когда она в тот раз приперлась, в забор вцепилась и стала пялиться, я не ушла. Папочка же должен был с минуты на минуту приехать. Он же обещал, блин. Я думала: «Вот приедет, прогонит страшную старуху, возьмет меня с собой». Ага, приехал, как же... Аж стельки растерял.

Ну ладно. Короче, я у забора с одной стороны с какими-то камушками играю, а Никанориха с другой стороны стоит. А баба Нина моя в доме что-то там делала.

День еще был такой мерзкий, я хорошо запомнила. Может, потому что с отцом связано. В такую погоду мне лучше бы дома сидеть, мультфильмы по телику смотреть, а не у забора торчать. Было очень влажно и одновременно душно. Недавно дождь прошел и, судя по тучам, явно собирался еще ливануть. А пока медленно стал сгущаться туман.

Никанорихе бы домой к себе пойти, к ней же никто приехать не должен, а она стоит. И вдруг тихо, но очень отчетливо, вкрадчиво так:

«Девочка! Девочка! Иди ко мне, девочка!»

Смотрю, а она рукой меня манит и улыбается. Приветливо так, а я все равно чувствую, что улыбка недобрая, лживая. И чего это вдруг меня чужая старуха с моего двора зовет?

Но меня же учили, что надо взрослых слушаться, пожилым помогать. Если зовет, надо подойти. А самой так дико не хочется идти. Я уже встала, камушки свои побросала, несколько шагов к калитке сделала и остановилась. Страшно мне как-то и холодно. Хотя, напомню, на улице духота была.

А старуха не унимается. Увидела, что я пошла, и снова зовет, еще настойчивее. И я так медленно, медленно, шажочек за шажочком, к калитке-то и иду. Хорошо, что тут баба Нина вышла зачем-то во двор, сразу сообразила, в чем дело, меня окликнула: «Соня, в дом иди!» И я как проснулась, побежала к ней со всех ног. А баба Нина Никанориху очень строгим голосом спрашивает:

«Нужно тебе что, соседка?»

А та таким льстивым голосочком:

«Да вот, конфетку хотела твоей деточке дать».

А никаких конфет не было у нее, врала все.

Баба Нина отрезала:

«Нельзя ей конфет, соседка».

И в дом меня увела. Ничего не сказала, только сразу мультики включила и занавески на окнах, которые выходят на калитку, задернула. Я было пискнула про папу, но баба Нина так посмотрела на меня, что я до самого вечера вообще во двор не совалась. И через дверную ручку мне водой из чайника поливала, чтобы я лицо умыла.

Ну не знаю, правда или нет, но потом мне мама как-то вскользь рассказала, что именно в тот день неприятная история приключилась из-за Никанорихи. Будто она так по всей деревне прошлась и, кого сумела из малышни, сманила на улицу и в туман увела. Неизвестно, зачем и куда, но на нее со стайкой чужих детей случайно натолкнулся пастух. Он из-за тумана решил скот обратно загнать, а так вышло, что вместе со скотом и детей обратно привел. А старуха быстренько у себя дома заперлась и несколько дней носа на улицу не высовывала, даже дверь не открывала. И вышла, только когда родители этих детишек успокоились.

Во всяком случае, больше за все время, что я у бабы Нины гостила, Никанориха к нашему забору не подходила, и я держалась поближе к дому. А папаша мой так и не приехал...

Мы помолчали. Папаша у Сони был больным местом, и мы ее все жалели. Поленья в печи словно шипели о чем-то, и их бормотание не добавляло уюта. И тут Лера тоже вспомнила историю — про Никанорову.

— Помните, как я несколько раз летом в лагере отдыхала, в котором мой дядька — директор? У нас в отряде была такая девочка Ника, дочка одной известной писательницы подростковых ужастиков. У них фамилии разные, и она не особо распространялась о своем родстве, потому что ей сразу начинали завидовать, доставали вопросами: «А как это, быть дочерью писательницы? А наверное, круто! А про что будет следующий ужастик?»

Она всегда отвечала уклончиво, предпочитала отмалчиваться. На вопрос про книжку, правда, один раз ответила, что про ведьму, которая крадет души.

Мы все думали, что она так себя ведет от зазнайства. И я так думала, пока однажды совершенно случайно не застукала ее. Она совсем ночью, когда думала, что все спят, позвонила кому-то и тихо-тихо в трубку прошептала: «Мамочка, я очень по тебе скучаю! Я очень люблю тебя, мама!»

Ну ясно, что никто ей там не отвечал, и она вызов сбросила и плакала потом в подушку. Это не мое было дело, я никому и не сказала.

И что-то она совсем не рада была, когда вожатая такая влетела счастливая: в лагере организовали встречу с мамой Ники! Прямо скажем, совсем кислая была.

А мама ее такая веселая оказалась, совсем не похожа на свою надутую дочь. И рассказывала обо всем интересно, и на вопросы смешно отвечала, и обнималась, и охотно фоткалась со всеми, и книжки подписывала. А кому-то даже на футболке расписалась. Нам очень понравилось.

Но они с Никой этой вообще как чужие люди были. Писательница даже ни полслова про нее не сказала. А потом Сашка такая прибегает к нам, глаза круглые: «А Ника точно ее дочка?»

Оказывается, когда уже все разошлись, а Сашка свою кепку посеяла и под стульями ее искала, эта Ника решила, что уже никто не слышит ее, и подходит такая к столу, где мама раздавала автографы, и встала прямо перед ней. И они так друг на друга смотрели недобро, как враги. И Ника, прикиньте спрашивает:

«Когда вернется моя мама?»

Писательница ей в ответ так зло, что Сашка аж поразилась:

«Ты же знаешь правила. Когда допишу про себя книгу, тогда и вернется».

И Ника, представляете, вдруг говорит:

«А что, если я допишу ее?»

И тишина. Сашка тихонько посмотрела, а эти две, мать и дочь, стоят и молча друг на дружку смотрят. И Сашка слиняла оттуда.

Вожатая сказала, что совершенно точно это Никина мама, тут вообще однозначно. И знаете, что странно, когда писательница уезжала из лагеря, все вышли ее провожать, так она вдруг Нику из толпы вытащила, обнимает, целует, говорит, что скучает очень. А Ника стоит, как кукла, с полным равнодушием и даже злорадством. Даже не дождалась, пока мама в машину сядет, ушла в корпус.

Ника и раньше не особо разговорчивая была, но все же нормальная, а тут только сидит и на планшете что-то пишет, пишет. И какая-то недобрая стала. Даже неприлично.

Девочки из нашей комнаты прочли в интернете, что у Никиной мамы творческий кризис. И что она связывает его с долгой разлукой с дочерью. Хотели посочувствовать Нике, а та сидит на своей кровати и злорадно улыбается, будто ей эта новость нравится. Неприятная стала, короче. Но зато классно рассказывала страшилки. Я до сих пор помню одну, про старушку.

История про одинокую старушку в больнице, про которую шутили, что она ест медсестер. Молодая медсестра тоже так шутила, пока однажды ей не выпало ночное дежурство.

И звали-то ее на старинный лад — Никанорова Матрена Саввишна. Одинокая старушка. В больницу ее привозили соседи, но потом не навещали. А та вроде и не ждала никаких посетителей.

Несмотря на самый обыкновенный, безобидный вид и незапоминающуюся внешность, Матрена Саввишна вызывала какую-то подспудную, необъяснимую неприязнь. Даже не так. Не неприязнь. Находясь рядом с ней, медсестры не могли избавиться от ощущения затаенной опасности, словно надо быть постоянно начеку. Они всегда между собой шутили над этим, посмеивались, но внутренне сжимались и всячески оттягивали момент, когда надо было идти в палату к Никаноровой. Старались даже вдвоем приходить, хотя правилами это запрещалось. И процедуры все проводили максимально быстро, практически не раскрывая рта. И даже в самую жару перед посещением старушкиной палаты медсестры под разными предлогами надевали халат с длинными рукавами. Особенно когда Никанорова оставалась в палате без соседок.

Сестры один раз обсудили это между собой в ординаторской и по умолчанию больше тему не поднимали. Потому что Матрена выжидала, когда жертва окажется совсем близко, причем будет настолько занята, что не сможет отойти или отдернуться, и хватала - ледяной рукой с костистыми тонкими пальцами вцеплялась мертвой хваткой в не прикрытое одеждой запястье или даже предплечье медсестры. Так, что оставались долго не проходящие пятна, будто от экземы. В эти мгновения невыразительное старческое лицо Матрены внезапно неуловимо менялось: хищное, жадное... голодное. Она будто пожирала, пила глазами, тянулась. «Прекратите немедленно! Я скажу главврачу!» И она тут же опадала, обмякала, даже глаза закрывала. Будто и не было ничего. Только наглое удовлетворенное выражение лица. А у медсестры потом начинался озноб, крутило, как перед началом болезни. И хорошо, если домашние есть, потому что не меньше недели потом мерещится, что Никанорова рядом стоит и хочет обнять. И на спине боишься засыпать, потому что страшно, что глаза внезапно среди ночи откроешь, а она над тобой нависла своим жадным голодным лицом.

Но если одеждой прикрыто, то никого не трогала. Безучастно смотрела в одну точку, пока у нее измеряли давление или брали кровь. И не подумаешь ничего дурного, если не знаешь.

Жаловались, конечно, старшей сестре. Та проводила с Никаноровой беседы, мол, прекратите. Матрена Саввишна смотрела недоумевающе, даже плакала. Со старшим медперсоналом она никогда себя неподобающим образом не вела. Адекватная, тихая старая женщина.

Раз-два в год она попадала в больницу. Можно же перетерпеть. Приноровились в конце концов. Начали шутить, что одинокая старушка ест медсестер. Главное, новеньких предупредить, чтобы всегда были прикрыты руки. Там рукав, тут перчатки — не во что вцепиться.

Лара тоже смеялась вместе со всеми. Месяц уже работала, когда Никанорова поступила в очередной раз. Лето выдалось жарким, в палатах настоящее душилово. Ларе сразу все байки рассказали, так что она была готова. «Ест медсестер». Смеялась, оценив шутку. Но Матрену Саввишну положили в палату к еще одной бабушке, которую постоянно навещали то дети, то внуки. Халат с длинными рукавами Лара, конечно, надевала. Полистала историю болезни: старушка была вроде не заразная. Но раз уж тут, в отделении, было принято относиться к этой бабульке с такими предосторожностями... Ничего, не напряжно. Пару раз Лара про халат забывала, и ничего такого не произошло. Ну ладно, положим, она просто градусники раздавала, и соседка у Никаноровой сильно общительная попалась, рот не закрывала. Лара на Матрену и внимания особо не обратила тогда.

А тут соседку Никаноровой выписали. А у Лары ночная смена как раз. Зачем только эта милая старушка накануне выписки, узнав про ночное дежурство, Лару в коридоре поймала и сердечно пожелала: «Держись, деточка»?

«Дурацкие суеверия», — возмутилась про себя Лара, но вежливо поблагодарила за совет. Та явно не хотела пугать.

Или, может, она просто так сказала, а Лара себя уже потом накрутила, после того как в ординаторской ей напомнили правила безопасности. Может они так новичков проверяют на вшивость? Ну глупости же.

У Лары уже были ночные дежурства. Ничего ужасного. Обычно пожилые пациентки тихие, стесняются медсестер беспокоить, даже когда совсем плохо. Проверишь тяжелую палату и сидишь, документы заполняешь, салфетки крутишь или в телефоне тупишь. Если уж совсем невмоготу, в ординаторской на кушетке подремлешь. Может, кто знакомый забежит проведать, если смены совпадают.

На вечернем обходе Лара смалодушничала. Непрофессионально. Если бы кто из врачей или старшего медперсонала застукал, влепили бы выговор. Но никто не узнал. Приближаясь к палате Никаноровой, Лара так накрутила себя, что попросту струсила. Отсюда и эта странная дрожь, и тянущее чувство надвигающейся опасности, и озноб, хотя на улице жара, а в помещении душно.

Ее хватило только на то, чтобы заглянуть в палату через приоткрытую дверь и убедить себя, что со старушкой все в порядке. Вроде бы спит, не жалуется. На самом деле Матрена Саввишна молча лежала на своей койке с открытыми глазами и жадно смотрела на дверь. Но Лара предпочла об этом не думать.

Уже перевалило за час ночи. Лара сидела на посту и читала забытую кем-то из медсестер книжку. Какой-то романтический детектив. Обычно Лара такое не читала, фыркала пренебрежительно, но сейчас не перед кем было выпендриваться, а чтение внезапно увлекло ее. Немножко наивная и слегка приторная история притупляла противный голосок тревоги. Особенно когда знаешь, что из медперсонала ты на этаже сейчас совсем одна. Хотя летние ночи короткие и вроде по-настоящему темно в городе не бывает, Ларе вдруг показалось, что лампа на сестринском посту — единственный светлый островок среди удушающей темноты, а изредка врывающийся в приоткрытое окно ночной ветерок несет не свежесть, а пробирающий сырой холод. И занавески колышутся совсем не в унисон сквозняку.

Хорошо еще, сестринский пост представлял собой небольшую конторку с выходом с одной стороны, так что сзади и с одного бока Лару защищали стены. Никто не мог подкрасться к ней неожиданно.

А за книгу Лара взялась, потому что перед этим так активно смотрела развлекательные клипы, что съела всю зарядку на телефоне, и теперь он лежал, прикованный шнуром к розетке. Ну а книга точно не отключится в самый неподходящий момент.

Видимо, романтически-детективная история увлекла Лару гораздо больше, чем она предполагала. Потому что, совершенно случайно вскинув глаза, Лара вздрогнула всем телом от неожиданности, встретившись взглядом с Матреной Саввишной. Старушка стояла прямо перед медсестрой, их разделяла только конторка. Стояла и в упор пялилась на Лару, буквально пожирала глазами. И лицо у Никаноровой было такое жуткое — ничего не выражающее и одновременно хищное.

Сколько времени она так стояла? Как ей удалось настолько бесшумно выйти из своей палаты и добраться до поста?

Едва справившись с собой, Лара попыталась придать голосу строгости, чтобы не выдать страх: «Что случилось, Матрена Саввишна? Вам нужна помощь?»

Никанорова будто ожила. Но совсем не так, как ожидалось: старушка словно проснулась и поняла, зачем она здесь. Да она сумасшедшая! Обыкновенная сумасшедшая.

Только вот из Лариной головы вылетели все советы, как вести себя с умалишенными. А ведь их специально обучали! Единственное, что могла девушка, так это повторять:

— Возвращайтесь в свою палату!

Никанорова начала улыбаться. Неприятная гримаса медленно растягивала морщинистые губы.

По рукам Лары побежали мурашки, будто обдало ледяной водой. И это в летней невыносимой духоте! Девушка внезапно с ужасающей ясностью поняла, что на ней форменная рубашка с короткими рукавами. А халат спокойно себе висит в ординаторской.

Матрена, не отрывая от медсестры взгляда и все так же плотоядно улыбаясь, медленно двинулась вдоль конторки. Только не в сторону своей палаты.

Теперь сестринский пост совсем не выглядел таким защищенным. Напротив, он оказался ловушкой с единственным выходом, к которому сейчас и направлялась жуткая старуха. Надо было во что бы то ни стало опередить ее.

Лара вскочила, запоздало подумав, что хорошо бы схватить что-нибудь подходящее в качестве оружия, и метнулась к проходу.

Старуха уже совсем не выглядела божьим одуванчиком, с которым справится любой взрослый человек. Возможно, это была игра теней, но Никанорова словно выросла на голову и прибавила в плечах.

Игра теней? Какая игра теней, если человек не отбрасывает тени? Как такое вообще возможно?

«Она ест медсестер».

— Вам нельзя сюда! — уже не стесняясь визгливых нот в своем голосе, громко вскрикнула Лара.

И в этот момент старуха схватила ее за голую руку.

Незащищенную кожу прожгло насквозь, но не огнем, а холодом. До самых костей, будто кислотой. Лара хотела вырваться, но рука, в которую вцепилась страшная бабка, словно лишилась мышц и костей. Так бывает, когда конечность затекает. Надо всего лишь восстановить кровоснабжение. Только сейчас онемение стремительно распространилось на всю руку, потом на плечо, как гангрена. Лара не могла оторвать взгляд от старушечьих глаз — черных, проваленных, бездонных дыр.

Никанорова ела Лару. Жадно пожирала глазами, только не в переносном смысле, а буквально. Чавкала, захлебывалась.

Лара последним угасающим усилием воли попыталась дернуться прочь и крикнуть, позвать на помощь. Но из открытого рта не донеслось ни звука, голосовые связки свело. Хотя про себя девушка истошно кричала от страха, от боли.

И в этот момент на всем этаже отключился свет.

***

До сих пор не найдена молодая медсестра Лариса П., пропавшая во время ночного дежурства в местной больнице. Девушка оставила на рабочем месте все личные вещи, включая деньги и смартфон. Следов борьбы не обнаружено. Друзья и коллеги характеризуют Ларису как добросовестную, любящую свою работу и не склонную к импульсивным поступкам.

По нелепой случайности пленка видеокамеры оказалась повреждена при внезапном ночном скачке электричества именно в момент пропажи девушки. На последних сохранившихся кадрах Лариса П. спокойно читает книгу на сестринском посту, потом внезапно встает, и на этом видео обрывается. Это событие совпало со смертью одной из пожилых пациенток отделения. Следствие отрицает связь между двумя событиями и отказывается поддерживать суеверные слухи.

Меня аж передернуло от этой истории.

— На придумку что-то совсем не похоже.

— Именно! — кивнула Лера.

Сердобольная Соня интересовалась другим:

— А что с этой Никой потом стало, не знаешь?

— Ой, слушайте, знаю! — встрепенулась Лера. — Тоже странная история! На следующий год мы опять в одну смену попали, но уже в разные отряды. Разумеется, опять организовали встречу с Никиной мамой, писательницей. У нее как раз книга вышла — новая, про ведьму. Я читала, жутенькая. А Ника и ее мама — как будто вообще другие люди, прикиньте! И Ника нормальная, общалась, как все, с какой-то девочкой из отряда подружилась. И когда ее мама приехала, они все время вместе, как все люди, когда к ним родители приезжают.

После встречи все пошли гулять по территории, показывать писательнице, где что у нас есть. А на территории лагеря такой прудик есть, заросший весь, тина, ряска, лягушки орут. Там никто не купался. Просто красиво, типа кусочек природы. И вдруг у писательницы такое лицо становится... Пустое, что ли. Без выражения. Ника ее за руку стала дергать, а та странно заулыбалась и говорит:

«Следующую книгу я напишу про водяную нечисть».

И совершенно внезапно у Ники начинается припадок. Натурально припадок истерический. Она стала кричать, плакать навзрыд. А мать ее стоит, руки опустила и никак не реагирует, будто это норма вообще. Вожатые нас сразу увели, конечно. Не знаю, что там дальше было, но Ника на следующий день из лагеря уехала, с вещами. Дядя сказал, что у нее нервный срыв. Ее папа из лагеря забирал. Больше я их не видела.

Пока было не сильно темно, я по Сониным следам дошла до бани, как обычно, самая последняя. И Лерка, и Соня всегда каким-то образом ухитрялись убедить меня, что им послать сообщение домой важнее. Потому что одна — хозяйка дачи, у нее приоритет. У второй — больной братик. А у меня вроде и ничего нет важного, могу потерпеть.

Опять мне краем глаза виделось, что Анисимовна с той стороны забора упорно преследует меня, но, когда я оборачивалась, никого не было. Стала бы старушка прыгать так резво по сугробам! Даже не совсем адекватная. Да и в соседском доме окна уже были темные.

Вспомнилась эта Сонькина Никанориха. Бр-р-р... Какой же папаша у Сони гнусный, прямо жалко ее.

Да что я все про Соню? А сама? Почему я вечно вхожу в чье-то положение в ущерб своим интересам?

Внезапно мне стало так тоскливо, что глаза наполнились противно едкими слезами, а в груди стал набухать твердый давящий ком. Действительно, ничего у меня нет важного, никому я не нужна. Как мама вечно уступает бабушке и трясется над ней, так и я буду с мамой. Одни, не особо интересные...

Зачем я вообще притащилась на эту дурацкую дачу?

Сморгнув слезу, которая немедленно шлепнулась на экран телефона и расплылась на набранном «все ок», я краем глаза заметила движение в окне бани. Маленькое окошко выходило на протоптанную нами дорожку. Конечно, это было мое отражение (а что еще могло там быть?), но все же я вздрогнула от неожиданности.

Действительно казалось, что кто-то лысый, бледнолицый глядел изнутри через мутное стекло. Бледно-серое лицо пялилось тусклыми глазами прямо на меня.

Этого не могло быть: баня была надежно заперта, да к тому же завалена нетронутыми сугробами. При всем желании до двери невозможно было добраться, а окошки настолько малы, что туда способен влезть разве что совсем маленький ребенок.

Может, это просто тень?

Ну какая тень в таких сумерках?

И как тень может отступать вглубь, подальше от окна?

Да нет, это мое отражение.

Аккуратно смахнув с экрана слезную каплю перчаткой, я всмотрелась в банное окно и для проверки помахала рукой над головой. Что-то никакого эффекта. Тогда я включила на телефоне фонарик, чтобы убедиться — мне всего лишь померещилось.

Пока наводила на окно луч, тень голой башки медленно скользнула вниз, будто кто-то присел на корточки. Могла это быть моя шапка? Правда, она пушистая и с помпоном.

Да и стоит ли это выяснять?

Тут мне стало так жутко, что от волнения взмокла спина.

Вспомнив наконец-то, зачем вообще сюда притащилась, я судорожно ткнула на значок отправки сообщения, а потом, не дожидаясь маминого ответа, продолжая светить себе фонариком, хотя и не так уж было темно, заспешила обратно в жаркий дом, стараясь больше не накручивать себя и совсем как- то позабыв все обидки.

Когда я наконец с удовольствием прижала холодные руки к печке (и тут же их отдернула из-за обжигающего жара), Соня подняла голову от своего телефона и вдруг задумчиво сообщила:

— Когда я выливала помои, за мной Анисимовна следила. Я с ней поздоровалась, а она в сугроб спряталась, что ли. И только птица скачет.

— Ой, да она всегда там скачет, птица эта. Не разводи тут мистику, — тут же насмешливо откликнулась я, не желая обидеть Соню, а скорее, пытаясь успокоить саму себя.

— Помнишь эту из параллели, про которую все говорили? — встрепенулась Лера. — Ее тетка, кстати, сюда ездила отдыхать. Ну, не ко мне на дачу, а тут неподалеку.

— Ты про эту Настьку с призраками?

—Ага. Она еще до того, как все началось у нее, рассказывала. Мы чего-то на физре разговорились, она на освобождении, и я. Что-то я сказала про Шилиханово, а она: «А, знаю! Это рядом с Шишикино. У меня туда тетя ездила к знакомым отдыхать». Эта тетка у нее язычница, что ли.

— А тут язычники есть? Эти самые шишаки? А что они делали в Шишикино, вызывали духа Пушкина? — заинтересовалась я.

Но Лерка только пожала плечами.

— Так, стоп! Что за Настька? И что у нее началось? — не поняла Соня.

— Сонь, ты как в другом мире живешь, — удивилась я.

Все про Настю знали, а Сонька как не от мира сего, все мимо ушей.

— Да которая с несуществующей девочкой переписывалась в чате, — объяснила Лерка.

— В смысле? Кто-то подделывался под девочку?

Мы ответили одновременно:

— Да.

— Нет. Девочки вообще не было. Хотя эта Настя даже ник ее называла, этой якобы девочки. Кто-то гуглил — нет такого.

— Как же она переписывалась? Сама себе сообщения, что ли, отправляла?

— Ага.

— А разве так можно?

— Ну не знаю. Как-то так получалось, что она будто бы кому-то отправляла. И пустые сообщения в ответ получала. Уверяла всех, что там целые простыни текста, но там было пусто, просто пустой чат, даже без пользователя.

— Да ладно!

— Прохладно. Может быть, какой-то баг был. Или кто-то из админов пошутил.

— Что-то я сомневаюсь.

— Эй, а призраки? Это был призрак девочки?

— Короче, у Насти в доме был полтергейст. Она называла его кикиморой. Но потом она от него избавилась будто бы, как раз с помощью этой несуществующей девочки, с которой якобы переписывалась в личке.

— В смысле полтергейст?

— В прямом!

— И фотку своего дома показывала с каким-то окном, про которое никто не мог понять, есть там занавески или нет. Еще она говорила, что существуют типа переходы, по которым передвигается нечистая сила. Если построить на этом месте дом, то там будет твориться всякая чертовщина. Обычно такие переходы закрывали храмами, но не всегда. И будто эти переходы между собой связаны, и в каждом старом городе есть такие дома-близнецы, где скрываются двери в переходы, по которым шастает нечисть.

— О, вот это интересно! Значит, и в Шилиханово такой дом можно найти? Было бы круто всего лишь открыть дверь и сразу — раз! — оказаться дома, — размечталась Соня.

— Круто, если ты нечисть. Но хотя все знают, что ты кикимора, ничего такого тебе не светит, — съязвила Лера.

Сонька надулась. Валерия, скорее всего, не имела намерения обидеть подругу, но прозвучало действительно так себе. София и так напрягалась из-за своей внешности, ей вечно мерещилось, что у нее жуткий нос, нескладная фигура, что она хуже всех выглядит.

— А Шилиханово такое старое? — поспешила разрядить обстановку я. — И как можно место перехода определить?

— Да откуда мне знать! Главное, что это точно не мой дом, — с нажимом и слишком громко рубанула Лерка.

И тут мы непроизвольно подумали об одном и том же. Трудно было этого не понять. Нет, что за ересь! Конечно, никакого перехода тут нет! Дом строил дядя Максим, за всем следил. Не может тут быть ничего потустороннего. И нигде не может быть.

— Она, эта Настя, того? — наконец уточнила Соня, нарушив тишину.

Не знаю, с чего она сделала такой вывод, сама же собиралась пользоваться переходами для нечисти.

— Фиг ее знает. — Лерка посмотрела на меня, но я тоже только плечами пожала. — Вроде бы нормальная. Только чрезмерно зациклена на тете своей. Она ведь уже съехала от них, а Настя все успокоиться никак не может.

— А тетя у нее, к слову, типа Леркиной, — подхватила я. — Странные обе. Прости, Лер, но вот реально.

Подруга не обиделась и только закивала, подтверждая мои слова:

— Да, нельзя людей по их теткам судить. Но я от своей не так завишу, как Настька — от своей. Я помню, еще в началке говорили, что тетка надоумила ее всех обидчиков проклинать. Она и прокляла, да только над ней все посмеялись.

— А она что?

— Заревела... Короче, все решили от нее отстать, раз она такая недотрога. Но потом она вроде исправилась. До этой переписки...

— Так в фильмах ужасов только бывает, — авторитетно констатировала Сонька. — Будто на том конце дьявол сидел и набирал. Или дух убитой девочки.

Мне почему-то стало неуютно. Наверное, потому, что мы эту Настю лично знаем. Ну странная. Так все мы странные на свой лад. Но представить, что она общалась с духом убитой девочки... Бр-р-р!

Но Соня уже переменила мнение:

— Скорее всего, Насте просто внимания не хватает, вот она и напридумывала все. А вы купились. Вот ты, Анька, вечно в мистику ударяешься.

— Да ничего я не ударяюсь!

— Правильно. Она только один раз ударилась, и с тех пор всегда такая, — расхохоталась Лера.

— Продолжайте, продолжайте, я всегда зеваю, когда мне интересно... — демонстративно зевнула я.

Девчонки одобрительно рассмеялись над моей остротой.

На самом деле со мной только раз случилась странная история. Точнее, даже не со мной, а с соседским мальчишкой Петей. Иногда она мне казалась мистической, иногда — просто смешной. Но на самом деле это совсем не смешно. Петя — хороший пацан, и мне его даже жалко.

Петя попал в неприятную ситуацию. И во время драки со сверстниками потерял несколько зубов. Но поскольку он был в том возрасте, когда еще ждешь монетку от зубной феи, то выбитые зубы сложил под подушку.

Пете не спалось. Беспокоили раны, ныла челюсть, было обидно и стыдно. Поэтому он, занятый своими переживаниями, не сразу обратил внимание на неприятный зудящий звук. И будто бы даже кто- то подушку из-под головы дергал, а это, между прочим, больно — шершавой материей да по ссадине на щеке.

Петя резко открыл глаза и прямо перед своим носом увидел несколько зубных фей. Он сразу понял, что это они, хотя те выглядели совсем не по- мультяшно-киношному.

Они жрали его зубы. Давились от жадности, роняли крошки на простыню. А мальчик выбитые зубы даже не сполоснул водой, прям так засунул под подушку. И теперь чувствовал железистый запах собственной крови.

Увидев, что мальчик не спит, феи зашипели разъяренно, страшно оскалились и сгинули. Дрожа от отвращения, он засунул руку под подушку, пошарил — они ничего не оставили взамен! Но мелкие осколочки зубов так и остались на простыне.

Никто Пете не верил, конечно. Смеялись, что это он придумал, потому что денежек не получил. Драться надо меньше, мол.

А у него теперь нервный срыв, он спать боится: вдруг заснет случайно с открытым ртом, а зубные феи прилетят и сожрут все его зубы?

— А к какому возрасту уже все зубы меняются на коренные? — прервала молчание после моего рассказа Соня. — У нас еще будут выпадать?

Я непроизвольно принялась ощупывать языком свои зубы. Совершенно забыла, какие и когда менялись. Да и на ощупь они были одинаковые все.

А Лерка с Сонькой по привычке схватились за телефоны, чтобы узнать у могущественного интернета. И обе хором досадливо застонали: как и у меня, их нтернетный баланс давно ушел в минус.

Тут играющее тихо-тихо радио внезапно издало тоскливый вой не то очередного шамана, не то просто скрипки, и мы дружно вздрогнули. Лера поспешила магнитофон выключить.

— О, а давайте на свечном воске гадать! — встрепенулась Соня. — Мы же хотели. Ну вы говорили, что будем.

Вот так всегда: сто тысяч оправданий, чтобы в случае чего от инициативы откреститься, и чтобы не засмеяли.

Но свечей у нас было полно (я тоже из дома привезла), а гадать мы действительно собирались. Лерка нашла в комнате-холодильнике какую-то неглубокую керамическую миску. Мы налили туда воды и расставили вокруг миски стаканы, которые исполняли роль подсвечников. Но стоило только зажечь последнюю свечу и торжественно поставить в стакан, как, точно по команде, электричество начало тускнеть, а потом мигнуло и пропало. Дом погрузился во тьму, только печь надежно гудела и потрескивала, да свечи старательно освещали целый пятак вокруг себя.

Мне показалось, что к окну немедленно приникли темные силуэты, желающие остаться невидимыми и одновременно разглядеть, что происходит внутри дома. Даже дрожь по спине пробежала.

— А вы знаете, что здесь в лесу есть проклятое место? — таинственно понизила голос Лерка, словно забыв, как только что яростно отрицала любую паранормальщину рядом со своей дачей.

— Господи, да во всех лесах такое место есть, — фыркнула Сонька, как самая разумная.

— Ну, учитывая, как ты говоришь, наличие местных язычников, это неудивительно. — Я тоже сделала вид, что отношусь ко всему скептически. Это был самый верный способ заставить Валерию разговориться.

Громко щелкнула одна из свечей, сжигая неведомую соринку, и мы непроизвольно испуганно переглянулись.

Из стопки на растопку

Потусторонние явления - они такие. Как дуб. Ему все равно, веришь ты в него или нет. Он просто есть. Он растет из желудя, превращается в огромное дерево. Кто-то может повесить на него качели, кто-то повесится на нем сам. То, что ты в него не веришь, то, что ты с ним никогда не сталкивался, никак не влияет ни на существование дуба, ни на то, что однажды он может на тебя упасть. Но если ты когда-то увидел дуб, ты уже всегда будешь отличать его от других деревьев. И ты уже не сможешь соврать себе, что его не существует. Ты не сможешь отрицать его и притворяться, что его нет.

— Кстати, язычники именно из-за этого места здесь и окопались, заявила Лерка. — Потому что такие вещи друг к другу притягиваются. Охотника съели, дом сгорел, переубивали друг друга, кто-то утонул, заблудился в лесу и не вернулся. Историю с Вадимкой вспомните хотя бы. В любом месте такие случаи бывают, но где-то редко, а где-то настолько часто, что никто уже внимания не обращает. Про ведьму местную, хотите, расскажу?

Жили тут когда-то парни, которые бросили школу и бездельничали. Поскольку до армии у них еще оставалось время, они проводили его в хулиганствах. Местные терпели, как обычно бывает, ждали, когда же наконец эти лоботрясы достигнут призывного возраста, и надеялись, что парням хватит ума не доводить дело до уголовщины. А хулиганы, пользуясь безнаказанностью, сколотили настоящую банду, пьянствовали, задирали девушек, дрались по поводу и без повода. Могли залезть в пустующий дом и все там разворотить. Хозяева знали, кто виноват, но не заявляли в полицию, боясь мести. Запросто ведь могли дом поджечь.

Чем наглее банда себя вела, тем больше им боялись перечить. А хулиганы, не получая отпора, сильнее беспредельничали. Такой вот замкнутый круг. Так бы все и страдали от их бесчинств, если бы этим дрянным парням не пришло в голову залезть в дом одной ведуньи. Есть (или была) тут такая знающая женщина преклонных лет, Клавдюха. Говорили, что она — ведьма и знахарка. Местные старались ее лишний раз не тревожить — были случаи, когда из-за в сердцах брошенного слова в больницу попадали. Ну там, ругнулась на эту Клавдюху какая-то соседка и не успела до дома дойти, как свалилась с непонятной болезнью.

Себе дороже было трогать эту тетку. Но у хулиганов уже совсем крышу снесло. Дождались, когда Клавдюха в лес уйдет, и забрались к ней в дом.

Ну, то есть вроде бы они своим приятелям сообщали, что намерены это сделать. С собой звали. Вроде даже соседи видели, как эти парни, вооружившись железяками, шли к знахаркиному дому. Кто-то будто бы мимо проезжал и заметил, как эта банда, распахнув калитку, на участок ввалилась. Понятно же, с какими намерениями.

Вот только вернулась тетка из леса, или куда она там ходила, распахнутую калиточку свою спокойно закрыла за собой и в дом вошла. И все нормально у нее. Любопытные соседки под каким-то предлогом даже в гости забежали. Говорят, все на местах, как обычно, порядок.

Тетка-то вернулась, а парни — пропали. Как в воду канули. Вроде бы вломились к ней в дом, но больше никто их не видел. Выходили они оттуда? Точно ли зашли внутрь? Неизвестно.

Понятно, что сначала все вздохнули с облегчением и шума поднимать не стали. Нет этих бандюганов и нет. Но через неделю родственники все же заволновались. Не бывало такого, чтобы эта шайка себя никак не проявляла, хоть у себя, хоть в другой деревне. И в полицию не попадали, все были в этом уверены.

Никто особо из-за пропажи парней не огорчился. Поговаривали, конечно, что неладно что-то с этой ведуньей, но Клавдюха вела себя как обычно. Участковый, разумеется, для проформы поговорил с ней, стоя на крыльце и в дом не заходя. Очень вежливо поговорил, хотя совсем не суеверный.

А потом тракторист на вспаханном поле заметил торчащие из земли сапоги. Ровно четыре пары. Голенищами вниз, каблуками в небо. Подумал, что кто-то аккуратно надел обувь на палки и в землю воткнул. Не дело, конечно. Хорошо еще, вовремя заметил. Тракторист поначалу решил шум не поднимать, а сапоги себе забрать. А что, в хозяйстве пригодится. Удивился еще, что сапоги хорошие, почти новые. Было бы глупостью пройти мимо таких отличных сапог. Поэтому тракторист, недолго думая нагнулся, схватил крайний и потянул на себя. К его величайшему удивлению, сапог не поддался. Тракторист мигом рассвирепел и стал дергать обувь, пока наконец не свалился на спину с вожделенной добычей в руках. Но радость его мигом улетучилась, ибо сапоги действительно оказались надеты, но не на палки, а на самые настоящие человеческие ноги в не очень свежих носках, и, разумеется, принадлежащие мертвым.

Расстроенный тракторист вызвал полицию. Служители порядка приехали с лопатами, но пришлось технику подгонять, сами не справились. Так и откопали всех четверых мертвецов, чьи ноги в сапогах так жутко торчали на поверхности. По заключению медэксперта, смерть несчастных наступила от удушья, из чего следовало, что закопали их еще живыми. Но мало того, тела были будто с силой воткнуты в землю, потому что никаких следов того, что их закапывали, не нашлось. Будто какой-то злой мальчишка играл со своими оловянными солдатиками, по очереди воткнул головами в землю, а потом забыл про них.

Кто-то из местных, кто помогал откапывать, уверял позже, что тела якобы за головы тащили под землю, предварительно сделав узкие, ровно в ширину человеческого тела, подкопы.

Тела были опознаны - нашлись пропавшие хулиганы... И тут-то вспомнили, что Клавдюха в разговоре с участковым как бы невзначай бросила, что, где бы эти бедовые парни ни были, они получили по заслугам.

— Да откуда ты все это знаешь? Анисимовна рассказала?

— Это еще когда прабабушка сюда ездила, она со всеми местными бабками сдружилась. Все сплетни домой приносила, не то, что мама. Мама фильтрует, что слышит, а прабабушка всему верила. Папа ругал ее, потому что как ужинать сядем, так у нее рот не закрывается. А не все новости были для детских ушей. Но я сразу фишку просекла и напрашивалась спать с ней в одной комнате. И перед сном прабабушка мне с большим удовольствием все заново пересказывала вместо сказок на ночь. Она, правда, во сне храпела... Вот как ты сейчас, прям точно!

Мы с Соней удивленно посмотрели Лере за спину, куда она бросила последнюю реплику. Там в полумраке виднелся разложенный диван, и с него действительно отчетливо доносился тихий храп. Но, кроме нас троих, никого в доме не было.

Лера, словно очнувшись, вытаращилась сначала на нас, а потом проследила за нашими взглядами и побледнела. Кроме нас троих, храпеть было некому.

Можно было бы списать на радио, но мы сами его выключили...

— Ба-бабуля? — заикаясь, спросила Лерка у дивана.

Свет от нескольких свечей (миску мы убрали) падал только рядом с нами, остальная комната утопала в ночной мгле. И теперь мне тоже стало казаться, что на диване кто-то лежит. На нашем диване, нашем спальном месте! Какой-то человек, укрытый пледом, что ли, небольшого роста, но полный. Лежит себе на боку лицом к стене и похрапывает во сне.

— Ее прабабка ведь не здесь умерла? — в самое ухо прошептала мне Соня.

Я отрицательно замотала головой, потом сообразила, что понятнее от этого не стало, и, боясь, что Лерка расслышит, шепнула в ответ:

— Точно в городе, вроде в больнице.

Соня кивнула с облегчением.

А вот Лера подвисла. Будто реально прабабушка примостилась на диване, как в ее детстве.

И еще храп этот...

Мне вдруг стало очень холодно, даже холоднее, чем когда мы только сюда приехали. Будто кто сыпанул горсть снега за шиворот. Невыносимо. И почему-то захотелось заорать, чтобы этот храп прекратился. Поэтому я не глядя нащупала кочергу и бросилась мимо застывших подруг к дивану. Только особо не раздумывать!

Зажмурившись, я со всего маха ткнула спящего- храпящего в бок. Ощущение было, будто действительно человека стукнула. Прабабушку. Старушку - кочергой!

И этот человек, просыпаясь, последний раз всхрапнул и замолк. От моего тычка лежащая фигура медленно качнулась, будто собираясь повернуться, и... распалась на тряпки. То есть это была всего лишь горка одеял и покрывал.

— Кто, блин, так одеяла сложил? — возмутилась я каким-то визгливым тоном.

— Не я! — хором откликнулись девчонки.

Тоже как проблеяли. В другой ситуации мы бы расхохотались над собственными дурацкими голосами. Но сейчас почему-то было совсем не смешно.

Это все из-за того, что электричество пропало, вот тени и плясали, и чудилось всякое. Мы просто забыли, что одни свечи горели, а так вообще бы внимания не обратили, потому что знали, откуда такой эффект. Мы и знали, просто забыли. Просто забыли.

Лить воск расхотелось.

Мы бы и спать не легли на этом диване, если бы был выбор. Мы бы на стульях поспали, но уж очень неудобно. В итоге просто перетряхнули каждое покрывало, каждый плед, со свечой заглянули под диван (плохо видно, надо бы телефоном, но заряд жалко тратить), обстучали его со всех сторон. Мебель как мебель. Ничего постороннего. Потустороннего.

В печной трубе глухо завывал ветер человеческим голосом. Конечно, я понимала, что накручиваю себя, но не могла остановиться и все представляла, что наш дом окружает абсолютно безлюдная темная ночь и холодный плотный снег. И в этой темноте вихрятся по заброшенным дорогам и пустым полям снежные воронки, из которых доносятся бормотание и вскрики.

Когда в конце концов легли, то непроизвольно сбились вместе.

Я думала, что не засну, но провалилась в сон сразу, едва коснувшись головой подушки. Как электричество вырубило.

Из стопки на растопку

По договоренности один месяц мой мелкий сын живет у меня, а в остальное время с матерью. Я один, постоянной пары нет. Но мы с Никиткой отлично справляемся, если что - подстраховывает моя мать. С бабушкой у парня хорошие отношения, но все же ему больше по душе со мной проводить время, понятное дело.

Так вышло, что бывшая жена загремела в больницу, и сын переехал ко мне не по плану. На работе я не успел договориться, так что от свалившейся на меня, как назло, командировки никак не смог отбрехаться. Пришлось вызывать мать в последнюю минуту. Терпеть не могу всю эту идиотскую суету. Еще и ехал вместо другого парня, тоже не очень-то весело, но хоть оплату обещали приличную.

Городишко провинциальный, самый обычный среднерусский, так что название его вам ничего не скажет. Там жили наши клиенты, к которым регулярно ездил мой коллега. Так замечательно вышло, что в городке проживал не то его однокашник, не то знакомый, так что нашим клиентам даже не приходилось тратиться на гостиницу для него. Поэтому они были не сильно, скажем так, обрадованы, когда вместо моего коллеги внезапно явился я и выяснилось, что меня надо куда-то заселять и кормить. Мне-то, честно говоря, было абсолютно плевать, где ночевать, лишь бы быстрее дела сделать и свалить обратно домой.

В общем, в спешном порядке раздобыли мне через каких-то знакомых ночлег в старинном особняке, В позапрошлом веке это был роскошный дом, до сих пор в просторных комнатах с высокими потолками сохранилась лепнина. Меня-то заселили в какую-то комнатушку для прислуги, но и слава богу - спать одному в огромном, пустом, незнакомом зале - то еще удовольствие. Помещение для прислуги тоже маленьким было только по сравнению с остальными комнатами и все уставлено какими-то бесполезными резными столиками, покрытыми вязаными салфеточками. Хорошо хоть кровать стояла не посреди комнаты, а у стены.

Мое обиталище располагалось на втором этаже, прямо напротив лестницы с перилами, украшенными грифонами. Одно плохо: в особняке было полно щелей, в которые с энтузиазмом задувал холодный ветер. Выл и присвистывал при этом так музыкально, что иногда мурашки по коже бежали. Громкий и даже жутковатый, если прислушаться, сосед, но зато всего один. Так вышло, что, кроме меня, в особняке не было ни единой живой души. Во всяком случае, на ночь никто не остался, а днем я сам отсутствовал. Впрочем, были еще вороны. Точнее, одна ворона - очевидно, единственный жилец этого дома, и мое заселение ее встревожило.

Но сам я человек спокойный, без завихрений. Сны даже не снятся. Помню, в детстве батя, пытаясь меня утешить, сказал, что сновидения - удел шизофреников. С этим убеждением я и живу.

В общем, я приплелся после работы в свое новое жилище ближе к полуночи и без задних ног завалился спать. Холодно было, караул. Но я слишком устал, чтобы возмущаться по этому поводу. Было очень-очень тихо.

Вдруг сквозь сон я услышал, как дверь в мою комнату чуть приоткрылась, и знакомый тихий голосок жалобно прошептал с порога: «Па-ап!»

— М-м-м, - откликнулся я, с трудом выныривая из сна.

— Папа, мне приснился страшный сон! - В голосе уже слышались мужественно сдерживаемые слезы.

Мне не нужно было оборачиваться, я и без того как наяву видел маленькую вихрастую фигурку в пижаме с жирафиком. Тапки он, конечно, надеть забыл и сейчас переминался с ноги на ногу на прохладном полу. Секунда, и теплое тельце Никитки приткнется мне в спину, прохладные ручки погладят мои нос и щеку, замерзшие ноги устроятся потеплее (маленькая пытка холодом), и уже через минуту мой мальчик погрузится в сладкий сон, чтобы в итоге спихнуть меня с моей же собственной кровати.

Я ждал, что сейчас раздастся знакомый топот маленьких ног, но его не последовало. Только ветер неприятно свистел сквозь рамы.

— Па-а-ап! - Он все медлил.

— Угу. - Просыпаться страшно не хотелось.

— Можно я с тобой полежу?

Все еще не открывая глаз, я привычно откинул край одеяла, одновременно подвигаясь ближе к стене, и уже собрался было проговорить привычное «залезай, только не пинайся», как вдруг в моей голове словно пожар вспыхнул.

Я застыл, сжав в руке одеяло. Ветер продолжал завывать. Дверь тихонько постанывала на давно не смазанных петлях. Он переминался на пороге, посапывая сквозь слезы.

Все еще не поворачиваясь, я тихонько откликнулся: «Не далековато ли тебе пришлось идти, чтобы спастись от страшного сна, сынок?»

И тут тот, кто так удачно притворялся Никиткой, рявкнул непонятным воплем — раздраженным, полузвериным-получеловечьим, — и легкая дробь детских босых пяток ссыпалась по лестнице вниз.

Я, забыв про сон, на раз-два вскочил с кровати и, путаясь в одеяле, рванул к двери. Но она оказалась плотно закрыта, я сам ее и закрыл, когда собирался лечь. Чтобы открыть ее, потребовалось небольшое усилие - от сырости дверь слегка перекосило, и когда я наконец выскочил в коридор и попытался, опасно свесившись с перил, разглядеть что-то во мраке, в котором терялось основание лестницы, то потерпел полное фиаско.

Никого и ничего.

По законам жанра мне следовало броситься преследовать подозрительного имитатора, но я подчиняюсь только собственным законам. Поэтому поежился и вернулся в кровать, одинокую и неуютную.

Дверь перед этим, разумеется, запер. Лежал и думал: «А вдруг это мне привиделось, то есть это было сновидение? Вот как, значит, шизофреники себя ощущают. Не-е, это подстава! Не хочу видеть никакие сны, да еще так похожие на правду. И что за клоунский сквозняк?!»

Я вскочил, сдернул с декоративного столика кружевную салфетку, пожелтевшую от времени, скомкал и яростно рванул к окну, из которого задувало. За стеклом что-то крупное и черное метнулось прочь. Не успел разглядеть, но, очевидно, все та же ворона. Развелось их!

Скрутив жгутом салфетку, я попытался заткнуть щель в раме. Возмущался сквозь зубы: почему надо играть на родительских чувствах, почему не на самом низменном? Где красотка в неглиже, которая ищет спасения от страшного сна в моей кровати? Почему она не ищет спасения в моей кровати, клоун возьми? Что, ее кто-то по дороге перехватил, а до меня доходят только дети? Дети и вороны!

Салфетка совсем не держалась, и я решил, что мне необходим скотч. Который пьют и которым клеят. Но за выпивкой надо было идти. Поэтому я мужественно замотался в одеяло на манер мумии и довольно быстро заснул.

Утром обнаружил дверь в свою комнату распахнутой настежь. Вполне вероятно, что сам ее плохо закрыл. Плохо запер. Что там еще я плохо сделал? Не, ну а как иначе? Кто ж еще?.. Короче, сразу собрал манатки и прямо с ними отправился доделывать работу. Пахал так, как никогда, без перерыва на обед. Успел закончить все до темноты, сдал дела и первым же поездом отчалил домой. Вот что я вам скажу: заказывайте заранее гостиницу.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Я не успела ничего сообразить с утра, а девчонки между собой уже договорились и отправились вместе за водой и выливать помойное ведро. Мне не очень приятно было оставаться одной в доме. Хотя, казалось бы, уже достаточно светло и... Бояться нечего, то есть абсолютно. Что может произойти с тобой в доме, где рядом телефон (пусть и не всегда рабочий), печь, кочерга?!

Но вчерашнее происшествие с якобы бабушкой маячило на задворках сознания, тревожило. Я бы лучше вместе с девчонками сходила. И то, что они даже не спросили меня, а просто собрались и пошли, задело гораздо больше, чем должно было. Ведь это мелочь, пустяк. Но я не смогла сидеть рядом с уютно потрескивающей печью, а вышла в коридор и остановилась перед входной дверью ждать возвращения девочек.

Здесь было заметно прохладнее и как-то сумрачно, что ли, несмотря на зажженный свет. Чтобы побороть зябкую дрожь, я обхватила себя руками и попрыгала на месте. Почти сразу за дверью раздалось какое-то шуршание, будто кто-то не хотел быть услышанным. Без раздумий я распахнула дверь и отошла чуть в сторону, уступая подружкам дорогу.

Они стояли прямо на пороге, плечом к плечу, и будто что-то закрывали от меня. Сговорились, исключили меня из игры. У Лерки с Соней такое бывало, когда они вдвоем вдруг решали куда-то поехать, пойти в кино или отправиться в торговый центр и договаривались между собой так, будто меня рядом с ними нет. А когда я обижалась, делали удивленный вид, типа мы думали, ты не хотела, мы не знали, что тебе тоже интересно.

Мама объясняла, что всегда нужно проговаривать вслух то, что тебе не нравится. И я попыталась, тем более что они молчали:

— Зачем вы это делаете? Это какая-то игра?

— Ты о чем?

Лера посмотрела на меня как на дурочку. А Соня только брови подняла. Такие невинные.

— Вы что-то прячете за спиной?

— Ничего не прячем.

— Тогда покажите!

— Что показать?

Мне захотелось Лерку стукнуть, но я вместо этого продолжала проговаривать.

— Повернитесь ко мне спиной. Вот ты, Лера, повернись.

— И не подумаю. С чего это вдруг?

— Просто повернитесь.

— Зачем тебе? - наконец вступила Соня.

— Вам сложно? Хочу увидеть ваши спины. Есть ли они у вас.

Лерка поморщилась, будто я несу откровенную ересь:

— Не говори ерунды. Спины как спины. Конечно есть.

— Тогда повернитесь!

— Чего это ты раскомандовалась? Нарочно не повернусь. Из принципа.

— Какого еще принципа?

Я в сердцах двинулась к ним, чтобы насильно развернуть.

Они синхронно попятились, улыбаясь неприятно и тоже одинаково. И вдруг резко шагнули назад и захлопнули у меня перед носом дверь.

Я просто оторопела от такого возмутительного поведения. От негодования у меня даже кровь к голове прилила, и я, все это время дрожавшая от холода, вдруг ощутила такой жар, будто меня сзади окатили кипятком.

Они довольно долго молчали, а потом затопали, загомонили, будто только что пришли, как ни в чем не бывало ввалились в дом, чуть не задев меня дверью. И очень натурально разыграли удивление, когда я попыталась продолжить разговор и выяснить причину их дурацкого поведения.

Прошли мимо меня, Соня сразу бросилась к печи, Лерка принялась настраивать радио. Я нарочно перестала поворачиваться к ним спиной, но девчонки вообще это игнорировали.

— А вы заметили, что я к вам не проворачиваюсь спиной?

Соня подняла голову от очередной макулатурной газетенки:

— И что это означает? Я не заметила. А надо было?

— Думаешь, мы тебе что-нибудь напишем углем? — предположила Лера, морщась от внезапного воя, вырвавшегося из динамика магнитофона.

Блин, так натурально разыгрывали непонятки, что я засомневалась. А когда сомневаешься, надо хвататься за самую успокаивающую версию. Что я и сделала.

Из стопки на растопку

Бывает так, что какое-то совсем уж невыносимое событие психика ради душевного спокойствия напрочь стирает из памяти. Иначе человек с ума бы сошел. И вроде бы ты должен в истерике биться, и бился же только что, а вот сейчас ложишься спать и проваливаешься в сон, как в черную яму, или принимаешься есть с аппетитом, выбираешь лакомые кусочки. Другой со стороны посмотрит: да я бы в такой ситуации!.. На самом деле неизвестно, что бы ты делал в такой ситуации.

То есть это все понятно. Защитный механизм психики.

А что же происходит, когда ты шел за чем-то и вдруг останавливаешься, а в голове - будто ластиком стерли? Зачем шел? Куда шел? Стоишь на пороге комнаты, беспорядочно взглядом шаришь: вдруг что-то натолкнет на мысль? Но нет. Так и уходишь. Или начинаешь заниматься чем-то другим.

А вот тебе никогда в голову не приходило, что ты как раз таки шел и пришел куда надо, на конкретный зов? Услышал и пошел. И пришел. А потом в какой-то момент что-то произошло настолько жуткое, невыносимое, не поддающееся логике, невозможное, что твоя психика мгновенно среагировала и оставила тебе только безопасную часть воспоминаний: ты зачем-то пришел и просто из головы вылетело.

Ты не помнишь ни ледяное прикосновение неприятно мягких и одновременно твердых костистых пальцев, которые ощупывают твою нежную кожу в поисках наиболее лакомого, уязвимого местечка. Не помнишь ступор, охвативший тебя и мешающий сопротивляться. Не помнишь немоту, не позволяющую позвать на помощь, протестовать. Не помнишь пронзивший тебя насквозь ужас, заглушающий даже боль.

Ты все помнишь - и не помнишь.

Ученые доказали, что все лица, виденные нами во сне, не придуманы нашим воображением, а в точности повторяют те, которые мы когда-то видели в реальности.

Ты не можешь забыть тот давнишний сон, когда на тебя напало жуткое нечто, настолько настоящее, что ты мог различить каждый его волосок, каждую морщинку и точно знал, чем именно оно опасно.

Ну, в общем, вот ты и вспомнил, зачем шел в дальнюю комнату...

На кухонной веранде Леркина мама развесила по стене купленные на местном рынке у бабулек гирлянды красного острого перца, цепочки из крупных головок чеснока, венки из каких-то неизвестных мне, но красивых сушеных листьев. Тетя Ира никогда не использовала эти красоты для готовки, покупала, исключительно чтобы поддержать местных старушек. Она доброжелательно и терпеливо выслушивала все советы и рецепты, которыми бабушки ее снабжали, и ни разу не проговорилась, что все эти восхитительно пахнущие, радующие глаз гирлянды и венки будут нести лишь декоративную функцию. Каждое лето декор обновлялся до следующего года.

Гирлянда из гроздей гигантского чеснока даже не сильно запылилась, но я все равно расчихалась, пока снимала ее с гвоздя. Для этого мне пришлось подтащить к стене табуретку, к счастью, устойчивую. На веранде было очень холодно, но головки чеснока еще не ссохлись, и, наверное, их даже можно было бы при желании употребить в пищу.

Нижняя половина окон снизу была прикрыта занавесочками, и стекла еще вдобавок слегка прихватило инеем, но с табуретки открывался отличный вид через верхнюю половину окон на соседский двор и часть улицы.

Я сразу обратила внимание на Анисимовну в ее обычной серой кофте, войлочной жилетке и неопределенного цвета длинной юбке, спешащую вдоль нашего забора по дороге. То ли из-за легкой наледи на окнах, то ли по какой другой причине, но соседская бабка выглядела еще страннее, чем обычно.

Если бы я не знала, кто это, то решила бы, что вижу какого-то монстра из ужастика. Мне показалось, что руки существа (почему-то язык не поворачивался назвать его старушкой) обтянуты вовсе не серой шерстяной кофтой, а серой кожей, как у кошек породы сфинкс. И такие же тонкие, как у кошки. Монстр, прикидывающийся Анисимовной, передвигался по дороге странными рывками, неудобно согнувшись, сгорбившись. И локти при этом держал высоко поднятыми над спиной, активно работая ими при ходьбе, будто помогая движению, как если бы это были не руки. Знаете, как бегают гуси, когда хотят кого-то напугать, — высоко подняв и раскинув крылья. Когда опасность миновала, гуси полускладывают их, не до конца прижимая к телу. Вот и представьте, что у них не крылья, а тонкие человеческие руки...

Спрыгнув с табуретки с гирляндой чеснока в руках, я подскочила к окну, приподняла занавеску, поскребла иней ногтем и еще для верности подышала. В образовавшийся глазок видно было плоховато, но достаточно, чтобы убедиться: Анисимовна, или кто там ею прикидывался, уже ушла. И точно не на наш участок.

И вдруг в стекло прямо перед моим носом, вернее, чуть ли не мне в глаз, выглядывающий в оттаявший пятачок, с неожиданным шумом хлопнулось что-то темное и большое. Отпрянув, я чуть не свалилась на пол. Сердце от испуга заколотилось как бешеное, и я не сразу сообразила, что это просто чокнутая сорока со всего маху долбанулась в стекло, раскинув крылья. Может, заметила движение за окном и приняла меня за добычу с голодухи. Ненормальная какая-то.

— Ну, ты долго там? — раздраженно крикнула из глубины дома Лерка.

И я, внезапно осознав, что изрядно продрогла на веранде, побежала с чесноком в тепло комнат.

По велению считалочки София кормила громко гудящую печь, а мы с Валерией красиво прилаживали чеснок над дверью в жилой комнате. Выходило очень празднично, по-новогоднему, так что я даже по-быстренькому сгоняла еще и за перцем.

Правда, с одного угла двери наша гирлянда все время падала, но находчивая Соня принесла нож и, как самая высокая, дотянулась и пригвоздила связки чеснока и перца в правом верхнем углу филенки. Заодно и еловые лапы украсили. Немного получилось по-мексикански, но зато ярко.

Кем бы он там ни был, но наставления по розжигу печи дядя Гена дал нам правильные. Следуя им, Соня, не забывая попивать из кружки чаек, набивала топку всяким бумажным мусором и местной прессой, оставшейся с лета. Она внимательно, комментируя вслух, изучала газеты, прежде чем запихнуть их в печку, а то, что особенно поражало воображение, зачитывала целиком.

— О, кроссворд неразгаданный. Объявления прикольные. Давайте купим мясорубку с гаражом? Эй, слушайте. Про дачников, как мы!

Из стопки на растопку

Трагедия на съемной даче

Спустя месяц безуспешных поисков с привлечением местных жителей так и не были найдены пропавшие дачники.

Напомним, что в середине июня этого года бесследно пропали молодая женщина с дочеръю-подростком. Последний раз их видели в магазине в деревне Зелёново, с тех пор никаких следов не обнаружено. Все документы, вещи и ценности остались в доме, который они сняли на лето. Мобильные телефоны среди вещей не обнаружены. Очевидно, пропавшие взяли их с собой. Однако запеленговать сигнал устройств не удалось.

Отец семейства, приехав из города на выходные и не обнаружив жену с дочерью, сразу поднял тревогу. К сожалению, все поиски пропавших оказались напрасны. Это сильно сказалось на эмоциональном состоянии мужа и отца. После окончания разыскных мероприятий он также бесследно пропал. Никаких следов семейства до сих пор не обнаружено. С хозяином дачи представителям прессы связаться не удалось.

— Жуть какая... Это же в нашем районе! — Соня перестала набивать топку, застыв с мятой газетой в руках.

— Это не про них Анисимовна говорила? Какие-то правила не соблюдали? — встрепенулась я.

— Да что ты всякую чернуху читаешь? Каждый год кто-нибудь пропадает, и что? — отмахнулась Лерка. — Может, это вообще все выдумка. Одну и ту же новость перепечатывают из года в год. Ради рейтингов что угодно напишут! А Анисимовна чокнутая просто, и все. И вообще, быстро допивайте чай и пойдем гулять!

Тут уж мы спорить не стали, запихнули в рот остатки завтрака, заглотнули остатки чая, быстро оделись и вывалились на улицу.

Вадимка был тут как тут, но, увидев, что мы повернули не к колодцу и не к дороге из деревни, сел и молча стал смотреть нам вслед.

По деревне мы шли практически молча, внимательно вглядываясь в дома, перед которыми были расчищены тропинки к калитке. Мало того, что таких домов было раз-два и обчелся, выглядели участки очень уж безлюдно. Не заброшенно, нет. Так, будто хозяева не появлялись в своих домах не меньше недели. И собаки... Видимо, история про оставленных для охраны цепных псов оказалась банальной байкой для доверчивых дачников. Мы с Леркой для пробы пару раз полаяли, чтобы вызвать ответную реакцию, но так ничего и не добились. Ну разве что Соня покрутила пальцем у виска.

От оглушающей, давящей, до звона в ушах тишины как будто бы делалось еще холоднее. Хотелось громко скрипеть снегом, топать изо всех сил, разговаривать о всякой ерунде, только бы нарушить гнетущее безмолвие. Ни разу в городе у меня не возникало такое ощущение, даже в пустой квартире. Мне кажется, окажись я здесь без девчонок, сошла бы с ума.

Не знаю уж, где тут был дом тети Вали, но с ее мужем встречаться ой как не хотелось. Продирала ледяная дрожь от одной мысли о том, что мы находились рядом с привидением (а как иначе его называть?!) и ничего не заметили. Как часто в таком случае мы в своей жизни сталкивались с мертвецами, просто не было никого, кто, как Анисимовна, раскрыл бы нам глаза? Думать об этом было очень жутко.

Небо заволокло серыми ватными тучами, что тоже настроения не поднимало. Мне даже показалось, что ветер совершенно человеческим голосом тянет над верхушками деревьев: ш-ш-ш-и-и-и-и, ш-ш-ш-и-и-и... И снег вроде бы чистый, и воздух свежий, и людей нет никого, кроме нас с девчонками, а все равно неприятное ощущение чего-то неправильного, неестественного скребло в груди, заставляя нервничать. У развилки за околицей мы свернули на узкую, плохо протоптанную тропинку и пошли то след в след, то кучкой, переваливаясь в снегу, как утки, вдоль залива. Мощные, похожие на гигантский укроп зонтики сухих борщевиков безрадостно возвышались над сугробами. Показались коровники, а дальше, если хорошенько присмотреться, можно было разглядеть деревья, под которым покоилось сейчас полностью засыпанное снегом старое кладбище. Если не знать, что оно там есть, вообще внимания не обратишь.

Заброшенные коровники и летом представляли собой унылое зрелище, а сейчас, черные, с прогнившей крышей, заваленные снегом, с разбросанными вокруг старыми покрышками от тракторов, вообще выглядели апокалиптично. Где-то в загонах из-за сквозняков жутко и уныло побрякивали ржавые цепи. Звук отчетливо раздавался в зимней тишине, вызывая инстинктивную тревогу. Вроде бы эта ферма относилась к Шишикину. Длинные одноэтажные строения со множеством выбитых окон и обшарпанных, покрытых ржавчиной и мхом дверей в теплое время года частенько использовала для своих тусовок местная молодежь. Было видно, что около дверей и зияющих окон ветер нанес бугорки нетронутого снега, а дальше уже шел слой гнилых бурых листьев, битого кирпича вперемешку с бутылочным стеклом и прочим мусором, который тащили сюда местные тусовщики. Некоторые стены изнутри были покрыты сажей, как пламенем лизнуло, но в коровниках никогда не было пожаров. Даже сейчас в развалинах стоял резкий запах мочи, плесени и мокрой штукатурки.

Видимо, давящее запустение настолько впечатлило меня, что в одном из разбитых окон примерещились снова такие же бледно-серые головы, как тогда в бане. Теперь их было несколько. И еще показалась странной оптическая иллюзия. Наверное, у меня с глазами что-то: если смотреть в окно с головами, то вид слегка расплывался, даже после многократных смаргиваний, но если перевести взгляд на соседние окна, то там все было в фокусе. Я всматривалась, щурилась, но ничего не менялось Соня тоже внимательно смотрела в ту сторону с непонятным выражением лица, но, встретившись со мной взглядом, ничего не сказала и даже специально отвернулась.

— До чего же мерзкое местечко, — поежилась я, решив не сообщать о своих видениях.

Соня быстро закивала.

— А вы не знаете, тут еще раньше автобус стоял, - оживилась Лерка. — Мне летом местная девчонка рассказывала. Внучка чья-то, какого-то деда из Шилиханова. Старый такой автобус, советский еще, не на ходу. Ржавый, выпотрошенный, конечно. Дверь нараспашку, уже заклинило от ржавчины. Там, в этом автобусе, мелкие ребята часто в картишки дулись, бесились. И вот лет пять назад как-то четверо пацанов от дождя спрятались в автобусе и давай там скакать, ржать во все горло. Они, кажется, к папашам своим приходили, те на поле работали.

Ну вот, бесятся. И тут мимо идет одна бабка, чуть-чуть двинутая, местная сумасшедшая, короче. Непонятно, что ей надо было в этом месте, тем более в дождь. Но она постоянно раньше шаталась везде. А сейчас нет, умерла, что ли.

Короче, подходит к автобусу и говорит пацанам: мол, вылазьте оттуда, на этом автобусе водитель насмерть разбился. Это его автобус, водитель тот, мол, сам мне об этом сказал, просил никого в машину не пускать. Понятно, пацаны над бабкой поржали, та плюнула и ушла.

И только скрылась из виду, как автобус — рухлядь, раздолбанный весь, мертвым грузом уже в землю вросший, — как покатится! И заклинившая дверь, которая всегда открыта была, вдруг намертво захлопнулась.

И покатился автобус прямо к заливу, а тут даже не под горку сначала. Понятно, бедные дети давай орать. Работяги на поле услышали, рванули за автобусом, кто-то даже прямо на тракторе. А один из пацанов стал молиться, извинения просить у водителя, у автобуса, у бабки той — у всех подряд. И тут автобус тряхнуло, дверь распахнулась, и машина встала. После этого мужики шишикинские собрались, разобрали этот дикий автобус на фиг и сдали в металлолом.

— Ничего себе! Господи, бедные дети! — запереживала Соня. Теперь она специально стояла к коровнику спиной.

— Могли бы тут вообще прибраться, — пробурчала я _ Тут еще на три автобуса металлолома хватит. А вообще жутковатая история, если это правда.

— Не знаю. Но эта девчонка вообще без воображения, точно не сама придумала.

Из стопки на растопку

Пил Терентьев страшно, по-черному, но именно эти провалы в беспамятство полностью притупляли все человеческие эмоции. Брал он ненужных котят ли, кутят без брезгливости, даже с каким-то садистским удовольствием, за что его особенно не любили и избегали. За деньги, мятые, суетливо сунутые в его грязную, корявую лапу с обломанными грибковыми ногтями, он что угодно делал. Мог бы, наверное, и человека убить, но до этого, конечно, никогда не доходило.

-Пойду водяного кормить, - усмехаясь нехорошо, говорил.

Совал как попало новорожденных, еще слепых цуциков в мятое цинковое ведро и плелся к своей хибаре у реки. Даже не в мешок, в ведро. И будто не слышал, как они там копошатся, попискивают.

Никому ведь не хотелось знать, что было дальше. Неприятно даже думать, правда? Вот и не думали.

А потом охотник один узнал, кого Терентьев подкармливал. Случайно. Заплыл в дальнюю запруду на лодке, а спаниель его в воду прыгнул и поплыл. Мелкий такой, молодой еще был пес. Поплыл, да не доплыл. Как дернуло его вниз, только вякнуть успел. И всосало, аж воронка образовалась. Хозяин, охотник-то, оторопел сначала, а потом стал веслом бить по воде. Стрелять боялся, вдруг пса заденет. Да кого там задевать. Некого уже. Только сам ногу в воду опустил, а снизу башка лысая, мертвечинная всплыла и пасть разинула. Еле отдернулся. Потом уж понял, что это огромный сом. Вот тебе и водяной.

Терентьев сначала в мешке этих самых цуциков топил, а потом то ли дырявый попался, то ли еще что, да только посыпались кутята в воду как есть. А уж из глубины самой гладкая, как у утопленника, синеватая, скользкая сомья башка их по одному и склевала. Терентьев тогда совсем с катушек съехал, голоса ему чудились, еще что. Вот он и вообразил, что надо водяного кормить, чтобы его самого не сожрали. Вместо себя, стало быть. И уже не из мешка, а ведрами жертву сыпал.

Отвратительный тип этот Терентьев. Повесился той зимой в своей хибаре. Якобы накануне ему из проруби, где мужики удили, знакомая мертвечинная башка стукнула. А ведь где запруда, а где прорубь! Нашел, стало быть. А сом... Что сом? Где-то рядом теперь ходит, ждет. Кто-то же его до Терентьева кормил. Ждет, кто еще кормить будет.

Нет, не поймали. Ребятишки теперь только на мелководье плещутся.

А может, это и не сом вовсе... Это ж тот охотник сказал, потом, дескать, логически додумал. Он же не Терентьев. И не приезжал к нам больше.

Не сговариваясь, мы побрели на лед. Сразу заметили прорубь, поэтому сначала для верности постучали ногами по льду у берега, по очереди придерживая друг дружку. И только потом, не выпуская из поля зрения круглое окно с темной водой, пошли по замерзшему заливу. Лед местами был совершенно прозрачный, и видно было, насколько глубоко под нами. А еще река глухо стучала снизу, ворочалась, издавая утробные глухие звуки, будто наружу пытались прорваться замерзшие утопленники, почуяв тепло человеческого тела. Замерзшие трещины пересекали лед, уходя в глубину, переплетаясь так причудливо, будто кто-то специально выдалбливал магические руны. То там, то сям замерзшие воздушные пузыри поднимались белыми столбиками к самой поверхности.

Если приглядеться, то можно было даже разглядеть в них то ли чьи-то глаза, то ли какое-то подобие рук. Конечно, это были всего лишь водоросли. Ну, я так надеялась. Толщина льда была достаточной, чтобы ничего на поверхность не могло пробиться. И никто... А если и создавалось впечатление, что некоторые скопления пузырей словно перемещались следом за нами, так это только из-за их одинаковости.

Я поежилась, но подругам моим все было нипочем. Соня принялась выписывать кренделя валенками, скользя будто на коньках. Она смешно изгибалась в своем пуховике, точнее, пыталась изогнуться, поднимая то одну, то другую ногу и изображая фигуристку. Лерка пополам от хохота складывалась, и не присоединиться к ней было невозможно.

Затем Сонька стала изображать танец маленьких лебедей (из одного лебедя), попятилась, попятилась опасно в сторону проруби, но не успели мы предостерегающе закричать, как она остановилась, нагнулась и принялась что-то рассматривать на льду. Я сначала подумала, что она тоже заметила вмерзшие перемещающиеся странности, но нет.

— Эй, смотрите! Тут что-то тащили!

Соня топталась рядом с каким-то непонятным следом невнятного цвета. И был он не подо льдом, а на поверхности. Действительно, казалось, будто от коровника в сторону залива волокли что-то объемное, мешок, что ли. Такой грязный мешок.

Мы немедленно отправились выяснять, что это было.

Какая-то вонючая шкура, вероятнее всего, коровья, но уж конечно не из известного шведского магазина, бугрилась у самой проруби, причем коровий хвост был опущен в воду, будто его снизу тянули. Полынья уже подернулась льдом, и хвост почти вмерз, ну точно как в сказке про волка и лису.

Мне почему-то живо представился дядя Гена, насмерть вмерзший, по словам Анисимовны, в лужу, и меня всю передернуло.

Бред. Анисимовна просто чокнутая старуха.

Неподалеку валялся разбитый глиняный горшок. А от проруби в сторону заброшенной фермы вели странные квадратные следы. Даже непонятно, что могло их оставить. На технику совсем не похоже, на след от обуви тем более.

— Хорошо, видать, тут Новый год отметили, — неодобрительно покачала головой Соня. — Грязнули!

— Главное, чтобы никого тут не утопили... А то как-то неприятно.

Подо льдом опять глухо толкнулось, будто лопнул огромный пузырь. Я инстинктивно отпрыгнула назад, поскользнулась и грохнулась со всего маху на пятую точку. От испуга мне показалось, что лед подо мной тихонько хрустнул. Хрустнул, будто гадко, утробно хохотнул. Я даже дернулась, чтобы еще дальше отползти от проруби.

— Как бы нам самим здесь не утонуть!

— Да воды в заливе по колено! — отмахнулась Лерка, сама благоразумно не приближаясь к проруби.

— Ага, если стоять на голове, — пробурчала я. — И плавать я не умею, если что!

Не обращая на меня внимания, Соня подошла к шкуре и, сморщившись, принялась разглядывать:

— Вот ее, похоже, из коровника и тащили. Господи, да они там с коровы шкуру сдирали, что ли?

Я хотела было возразить, что у дверей и окон снег совершенно нетронутый, но потом вспомнила, что там дико воняло падалью, и не стала ничего говорить. А вот Лера, которой Сонино умозаключение не понравилось, молчать не стала:

— Сонька, хватит! Мы сюда зачем приехали, выяснять судьбу местных коров? Мы здесь развлекаемся, гуляем, воздухом дышим. Веселимся! Смотрите лучше, что нас поджидает!

Мы с готовностью обернулись. На краю унылого, кажущегося из-за своей пустоты огромным поля, покрытого ровным слоем снега, сиротливо, но приятно для глаза, стоял стог сена. Даже удивительно, как он мог сохраниться к середине зимы таким ровненьким и достаточно свежим (бывает ли сено свежим?). Даже практически не припорошенный снегом, что еще больше удивительно.

— Вот уж никогда бы не подумала, что сено на зиму не убирают, — удивилась я.

— Ого! Вот уж никогда бы не подумала, что ты умеешь думать, — немедленно подколола Лерка.

Соня закатила глаза:

— Настал тот день, когда я наконец-то увидела у вас зачатки разума! Сено убирают на зиму, конечно. А этот стог просто забыли.

— Как его могли забыть?

— Пьяные были.

— Ну что за бред?

— А коров выгоняют пастись зимой? Может, это для коров.

— Ну, тогда точно для нас! — обрадовалась Лерка чрезмерно громко и быстро, чтобы у нас не сработал ассоциативный ряд. — Чтобы мы поиграли в злого крестьянина!

Тут уж мы с ней спорить не стали. Это еще с давних пор была одна из наших любимых летних забав. Хотя местные нас ругали и как-то даже ходили к Леркиным родителям жаловаться, мы все равно хоть раз за лето обязательно устраивали игру «Злой крестьянин с вилами». Кто-то один становился крестьянином, а остальные залезали на стог и резвились на верхушке. Крестьянин же, заметив хулиганов, должен был неожиданно с угрожающими криками взобраться на копну и схватить разорителей колхозного имущества. Кого удавалось цапнуть, тот считался поднятым на вилы и должен был скатиться со стога будто раненый, кувырком. К слову, обычно мы возвращались после таких игр все в занозах, но эти мелочи никогда нас не останавливали.

Несмотря на то, что мы были в зимних куртках и валенках, что затрудняло движение, стог сена выглядел слишком привлекательно. Невозможно было удержаться и не забраться на сто верхушку.

Сонька снизу хихикнула, и мы с Лерой подобрались поближе к тому краю стога, откуда слышался ее смех, чтобы, когда она на нас полезет, неожиданно спихнуть ее. Но вдруг стог закачался, и Сонька, как медведь, полезла точно за нашими спинами, быстро и неотвратимо. Такая ее неожиданная стремительность меня немного напугала. Мы с Лерой замешкались, но тут Соня зарычала глухим мужским басом, совсем не своим голосом:

— Вот ужо доберусь до вас, стервы!

От весьма натурального бешенства в Сонькином голосе, который звучал совершенно не по-Сонькиному, мне стало немного не по себе. Даже в животе ухнуло, как когда на качелях летишь вниз. Лерка уставилась на меня круглыми глазами.

Сонька шумела сильнее обычного, будто и вправду на стог забирался кто-то массивный и даже, может, с вилами наперевес. Лерка вцепилась мне в руку и прошипела: «Бежим!» И мы кубарем скатились со стога в противоположную от лезущего крестьянина сторону и упали прямо лицом в снег. Точно Соньке под ноги. Под валенки.

Задыхаясь от хохота и облегчения, что Сонька совсем не похожа на злого мужика, мы с Леркой еле-еле, хватаясь друг за друга, поднялись и наперебой стали сквозь смех уверять Соньку, что она знатно нас напугала.

— Я даже поверила, что это мужик лезет!

— И я! Голос такой похожий!

— Да ты вообще круто рычала!

— Блин, да мы вообще не ожидали, что ты с той стороны полезешь!

— Быстро же ты прибежала! Была б крестьянином, точно нас на вилы подняла бы!

— Я чуть валенки не потеряла!

Соня перестала отряхивать с куртки сено, странно посмотрела на нас, словно хотела что-то сказать, но передумала и промолчала.

Где-то на том конце поля внезапно показались какие-то люди. Мужчины или пацаны, тощие и в дурацких шапках, похожих на шлемы, какие рисуют в учебниках по истории на древнерусских воинах. Точнее разглядеть было невозможно — далеко и опять как-то нечетко, будто в тумане. Но тут у меня возникло логичное объяснение. Возможно, на том краю шел снег, поэтому фигуры казались какими-то зыбкими и неприятно нереальными. И к тому же они беспорядочно двигались, как если бы беспрестанно бегали зигзагами то вперед, то назад, то по кругу. И непонятно было, движутся они в нашу сторону или мельтешат на месте. В любом случае эта кучка незнакомцев вызвала неприятное чувство опасности.

Мы одновременно увидели их и некоторое время просто стояли и молча смотрели. А потом так же, не сговариваясь, быстро зашагали в сторону дома. Совершенно не хотелось встречаться с неясными типами в безлюдной местности. Трудно было отмахнуться от воспоминаний о содранной шкуре и заброшенном коровнике. Лучше уж в безлюдной деревне жить, чем с такими соседями...

Когда мы почти бегом, спотыкаясь о рытвины, невидимые под снегом, домчали до первых деревенских заборов, я оглянулась.

Никого сзади нас не было. Ни единой живой души, кроме разве что привычной уже сороки. Но чувство опасности все равно не покидало меня, пока мы наконец не приблизились к нашему дому.

Анисимовна стояла у своей калитки и выглядела совершенно как летом. Привычно. Изо рта у нее ничего не торчало (или, по крайней мере, отсюда не было видно), но я все равно не могла избавиться от какого-то невольного омерзения. А вот девчонки, похоже, обрадовались знакомому живому человеку и наперебой принялись рассказывать про прорубь.

Старуха внимательно выслушала, отчего-то отвернувшись от нас, и после паузы, когда я лично уже решила, что она просто молча развернется и уйдет, негромко сообщила:

— Дык шишикинцы спрашали кулишунов.

— Шуликунов? — осторожно уточнила я.

Что-то такое мне вроде попадалось, когда мы с Соней ворошили макулатуру у печки. Случайное странное слово, за которое зацепился взгляд.

Анисимовна, продолжая глядеть куда-то в сторону, закивала:

— Ну да, ну да. Спрашали. На шкуру нетели сели, железом очертилися, а, видать, про хвост-то запамятовали. Ну, видать, потащили их. Ага, в прорубь.

— А что это за животное такое — нетеля? — удивилась Лерка.

— Да корова ж! Не телилась ишшо котора. Шкура ее-то. А горшок-то на голову, чтобы не оторвали

— В смысле не оторвали? Кому? Гадающим? вдруг требовательно выступила Соня.

Зачем она Анисимовну бесит, удивилась я. Бабка даже бровью не повела. Кивнула и все.

А Сонька не унималась:

— Оторвал кто, тащил кто — кули... шули... кущилюны ваши?

Тут Анисимовна вскинула голову и внезапно затряслась, отчего мы с девчонками предусмотрительно попятились, хотя и так стояли не близко.

— Негоже, девонька, языком понапрасну болтать. Всегда ж рядом с ухом. И услыхал. Беды как бы не было. Эти, которы к многим дарам привыкшие, — поганые духи. Все ему по евойному закону надоть строго! Он ежели нашлет что, так самое тяжкое, самое опасное. А прощенье-то заслужить сложно как! Ходить надобно много раз, а ему все мало, все новое ждать будет, давай, только давай. Глупость да незнание ему не оправдание, деточки.

Мы сразу вспомнили про хулиганов, воткнутых в землю по самые сапоги.

Анисимовна опять наклонила голову и искоса, но очень внимательно всмотрелась в наши побледневшие лица. И рассказала суть гадательного обряда. С водяными духами гадающих обязательно должен сопровождать какой-то ведун, или знающий.

Знающий приводит к проруби обязательно нечетное количество желающих погадать, расстилает на снегу невыделанную шкуру нетели, на которую гадающие садятся; сверху плотно накрывает их тулупами или ковром. Вокруг гадающих необходимо обвести трехкратный магический круг - два раза по часовой стрелке и один - против. Обводят чем-то острым и железным, что может служить оберегом от проникновения злых духов, и все время читают при этом заговоры. Затем знающий уходит спиной вперед, не просто уничтожая за собой следы, а запечатывая их печной заслонкой. После этого гадающим надо внимательно слушать, потому что контакт с потусторонним миром налажен.

— Хочите поспрашать? Я сопровожу! Эт наши же заложные, наши, не пришлые, как энтот... Да все равно, считай, позвали ужо. Хочите?

И такое хищное выражение лица у Анисимовны сразу стало, будто у какой-нибудь Бабы-яги, любезно приглашающей присесть на лопату, чтобы сунуть нас в печь. Соседская бабка опять стала зимней, чужой.

Да и предложение с этими шуликунами... Ночью, зимой, в мороз у проруби под скатертью торчать? Нет уж, спасибочки. Дураков нет!

— Мы, пожалуй, к себе пойдем, — как можно вежливее сказала Лера и, как-то особенно оглушительно скрипнув калиткой, зашла на участок.

Мы с Соней послушно гуськом двинулись за ней следом, а когда обернулись, Анисимовна уже тоже ушла к себе. Ну или ее просто не было видно за сугробами.

— Вы заметили, что они тут все повернуты на заложных покойниках? — Меня почему-то передернуло, какой-то неожиданный озноб. — Что-то не хочется, чтобы к нам кто-нибудь из них в итоге приперся.

— Надо прочертить по земле чем-нибудь железным, тогда он не пройдет.

— Ну и что у нас есть железного? Лопата? — фыркнула Лерка.

— Господи, ну ты и дурочка, Лера! - осуждающе сказала Соня.

Она расстегнула шубу, достала деловито телефон, сняла с него чехол и быстро провела краем смартфона на снегу полукругом черту перед нами. Мы с Леркой замерли, вытаращив глаза. А Сонька как ни в чем не бывало, деловито вытерла телефон о свитер, обратно упаковала в чехол, убрала во внутренний карман и снова застегнулась. И даже не проверила, работает ли ее единственное средство связи!

— Что? — бесстрастно отреагировала она на наше изумление. — Что-нибудь железное там точно есть.

— Чокнутая, - едва слышно пробурчала Лерка, демонстративно прошла мимо Сони, отперла дверь и скрылась в доме.

Оттуда немедленно раздался ее возмущенный возглас: «Куда веник задевали?»

Мы поспешили искать веник, которым отряхивали снег с одежды и обуви. Он обнаружился в углу кухни. Никто из нас не признавался (я-то точно совершенно была ни при чем), но веник же никак не мог самостоятельно перебраться из прихожей на веранду!

Мы препирались все время, пока стряхивали снег, грелись и сушили одежду на печи, даже успели чаю попить. В итоге, чтобы окончательно не переругаться, опять вышли на улицу с твердым намерением слепить снеговика. Вытащили из топки угольки для глаз, в поленнице нарыли подходящие палки, неизвестио как туда затесавшиеся. Для носа морковки, разумеется, не нашлось, зато пригодился красный перец, оторванный от гирлянды на кухне.

Сначала казалось, что снежные шары будут лепиться не особенно хорошо, но из снега, счищенного с тропинки, мы то влажными перчатками, то голыми руками — периодически отогревая их в карманах — скатали вполне себе достойного товарища. Снеговик получился что надо. Особенно был прекрасен нос — красный перец.

Снеговик смотрел прямо на калитку и как бы приветственно помахивал своей палкой каждому входящему.

Очерченный Соней полукруг мы, разумеется, напрочь затоптали.

Так вышло, что в дом я заходила последней и на пороге обернулась, краем глаза зацепившись за что- то неладное. Что-то не то. Ну точно: у нашего прекрасного снеговика отвалился перец. Он лежал на снегу — красный, яркий, притягивающий взгляд.

Я немедленно побежала исправлять непорядок. Уже подняла руку с носом-перцем и замерла, неприятно пораженная. Наш милый снеговик без носа выглядел совсем другим. Гадким каким-то. Особенно мерзко было то, что его круглая снежная голова, которую я сама, своими руками, выравнивала, теперь выглядела точь-в-точь как бледная мертвецкая лысая башка, торчавшая из окна бани и из заброшенного коровника.

Снеговик пялился прямо мне в лицо и улыбался.

Так вообще свихнуться можно, если собственноручно слепленных снежных баб бояться. Я решительно воткнула ему нос и быстро, не оглядываясь поспешила в дом. И дверь заперла покрепче. И даже убедилась, подергав, что она надежно заперта.

— Сейчас самое гадальное время! — вдруг сказала Лерка. — Можно своего будущего парня увидеть. Судьбу-у-у! — дурашливо провыла она.

— И ты веришь в эти сказки? — протянула Соня с насмешкой.

Я только хмыкнула. В эти сказки она не верит, а воск лить, значит, норм было!

Мы помолчали, выжидательно глядя друг на друга. Только печь трещала отчаянно, будто поленья не сгорали, а она их сама пережевывала. Наконец я решилась:

— Мне мама рассказывала, как на жениха гадать.

— И мне мама рассказывала! — Лерка решительно потерла руки. — Приступим!

Я даже рта не успела раскрыть, чтобы поделиться маминым способом гадания, как Валерия сообщила что мы будем глядеть в кольцо.

Когда разбирали старый дом, чтобы построить на его месте дачу, то нашли клад. Это была небольшая жестяная коробочка из-под печенья, внутри которой оказалось медное кольцо. Никакой ценности этот клад, конечно, не представлял, но коробочку поставили в сервант. Вот это-то кольцо Лерка и притащила в качестве гадального атрибута. Вещь из клада уж точно должна обладать какой-то магией.

Дожидаться полуночи, то есть самого подходящего для гадания времени, никому из нас не хотелось. Хотя сейчас вообще не было никакого контроля, мы упорно старались лечь максимум часов в одиннадцать, а встать пораньше. Родители были бы в восторге, узнай они об этом.

Лерка на правах хозяйки дома первая бросила кольцо в пластиковый стакан с водой и принялась сосредоточенно вглядываться, подсев поближе к лампе, потому как в комнате было темновато.

Было совсем тихо. Радио мы выключили, чтобы не спугнуло видение, а печь теперь шипела горящими поленьями так деликатно, словно специально старалась не мешать.

Мы с Соней просто сидели рядом, пялясь на подругу и пытаясь по выражению ее лица угадать, что она там видит. Хотели было в телефонах потупить, но Лерка на нас так шикнула, что мы присмирели.

В какой-то момент мне показалось, что в комнате внезапно потемнело, а откуда-то со стороны печи стало подванивать тухлятинкой. Но тут Лерка резко дернулась, словно очнувшись ото сна, и решительно сунула стакан Соне:

— Теперь ты!

— Увидела что-нибудь? — почему-то шепотом поинтересовалась я, немного уязвленная тем, что теперь не моя очередь.

В конце концов, Сонька вообще называла все это сказками, а я первая предложила рассказать способ гадания.

Лерка неопределенно передернула плечами, приложив палец к губам. Но Соня недолго смотрела. Поставив стаканчик передо мной, она сморщилась с отвращением:

— Воняет! Ничего не видно, какая-то темень.

— Точно, я тоже почувствовала, — подхватила Лерка. — В кольце просто чернота, и все. Ерунда какая-то.

Я с сомнением взяла стакан и заглянула внутрь. Кольцо действительно будто бы отбрасывало тень, что ли.

Вода в стакане вдруг показалась нам оскверненной. Не знаю, откуда пришла такая мысль. Может быть, из-за неприятного запаха. Вероятно, медное кольцо при соприкосновении с колодезной водой стало подванивать какой-то серой.

В итоге вместо гадания я подцепила его использованной пластиковой вилкой и положила сушиться на печь. Медь действительно потемнела и даже покрылась зеленоватыми пятнами. Хотя вроде бы медь не должна никак реагировать на воду, тем более простую. Медь вообще ни на что не реагирует. Или все из-за того, что кольцо старое?..

Потом Лерка придумала, что по правилам воду из гадального стакана надо выливать за порог дома, а сделать это должен непременно тот, кто гадал последним. Я попыталась возразить, что даже и погадать-то не успела, но подруги накинулись на меня, так что пришлось уступить.

Соня любезно распахнула передо мной входную дверь, и холодный воздух, который я случайно вдохнула, обжег легкие. Мне сразу захотелось избавиться от воды в стакане как можно быстрее, пока на меня не напало какое-нибудь проклятие.

— Выливай! — командовала Лера. — Блин, Анька, да не на ступеньки же! Горку решила тут устроить?

— Давайте живее, живее! —- покрикивала на нас Сонька, собираясь уже захлопнуть дверь, но вдруг судорожно стала махать нам рукой, одновременно прикладывая палец к губам.

— Зырьте на Анисимовну! — едва слышно прошипела она.

Соседская бабка в каком-то тулупе, обмотанном поверх черной шалью, стояла у своего забора, выходящего на улицу. Вцепившись обеими руками в доски, она равномерно раскачивалась вперед-назад и речитативом завывала на непонятном языке. Самое удивительное, что снег по верху забора даже не осыпался.

В этой темной фигуре на фоне слепящего белого снега было что-то жутковатое.

— Чего это с ней?

— Рэпчик читает, — пошутила я, но никто не улыбнулся.

Мне и самой было не смешно. Сразу вспомнилась та фигура за окном веранды и чокнутая птица. И внутри опять сделалось обжигающе холодно, будто морозного воздуха глотнула.

— А вдруг это припадок? Может, ей помощь нужна, — предположила участливая Соня.

— Если и нужна, то не та, что ты ей можешь предложить. Наверняка колдует. Про нее знаете, что говорят? Прикосливая баба. То есть глазливая, — со знанием дела сообщила Лера, и мы уже не стали уточнять, откуда ей это известно.

— На каком, интересно, языке? Ни слова не понятно.

— Подойди и спроси, раз тебе любопытно!

— Тише, что вы разорались! Сюда идет, тс-с-с...

Старуха действительно перестала завывать на дорогу и боком, боком, как краб, вперевалочку, но как-то очень быстро буквально побежала к забору, разделяющему наши участки. Непонятно, как ей при этом совершенно не мешали сугробы. Она словно даже и не проваливалась в снег.

Мы дернулись назад, наступая друг на дружку, но дверь оставили чуть приоткрытой, чтобы можно было ее сразу, чуть что, захлопнуть и запереть, а пока подглядывать в щелку.

Соня, как самая высокая (и сильная), оттеснила нас, загородив собой весь обзор, и теперь шепотом комментировала:

-Подошла к забору. Точно так же вцепилась и смотрит прямо на дом. Раскачивается и шепчет.

— Чокнутая бабка. Дай мне посмотреть!

Мы с Леркой по очереди убедились, что теперь Анисимовна что-то завывает на наш дом.

Лицо у старухи было перекошенное, глаза закрыты. Беззубый рот раззявлен. Жутко! Куда делись ее зубы?! Из довольно безобидной бабушки соседка превратилась в зловещую ведьму. И это монотонное пение, больше похожее на завывание ветра в трубе.

Мы снова отпрянули, когда Анисимовна внезапно замерла и открыла глаза. Секунду она стояла молча, потом громко расхохоталась и уже совершенно нормальным шагом ушла в свой дом.

— Что скажете? - сурово бросила нам Соня, запирая дверь.

Будто мы в чем были виноваты.

— Ну... На нас же она не бросалась. Подумаешь, человеку петь захотелось.

— Ага. Неизвестно еще, что ты стала бы делать от одиночества.

— Пусть телевизор смотрит.

— Не помню у нее никакого телевизора. И потом он мог сломаться.

— Может, ее к нам пригласить?

— Еще скажи, пусть поможет нам этих самых, как их, вызывать. Нет уж, пусть у себя завывает.

— К тому же она жуткая.

Тут уж ни у кого возражений не нашлось. Соседка действительно выглядела очень пугающе, хотя, казалось бы, ничего особенно страшного не делала. Многие не умеют петь, но это никого не останавливает, в чем всегда можно убедиться в караоке.

Только вот вид воющей Анисимовны вызывал совсем другие ассоциации. С какими-то ужастиками. И знаете что, совсем это не так интересно, когда вживую, а не на экране. Вообще-то только в фильме и хочется такое видеть, а не так, через щелку двери, когда на соседском участке — живой знакомый человек в качестве действующего персонажа. Похоже, отрицательного.

В итоге мы решили гадать на сон. Самое безобидное, что посоветовала мне мама, — сказать три раза с закрытыми глазами: «На новом месте приснись жених невесте!», — и потом уже ни с кем не разговаривать и не открывать глаз до самого утра или пока не проснешься.

Валерия возилась с магнитофоном, тщетно пытаясь поймать что-то годное к прослушиванию, кроме этого опостылевшего шаманского воя. Соня по личной инициативе стала топить печь, периодически шуруя кочергой в топке.

А я взяла карты и бесцельно принялась их тасовать. Вообще-то можно было бы разложить пасьянс, но я так и не научилась у бабушки. Хотела, но каждый раз что-то отвлекало. Бабушка знала, мне кажется, миллион раскладок и, когда на нее нападало пасьянсное настроение, могла сидеть часами, раскладывая карты то в виде косынки, то в виде ромба, то пирамидой. Мама очень просила меня в такие моменты ее не трогать, потому что в доме воцарялся покой без нытья и вечных бабушкиных ободок.

Лерка бросила радио, оставив ту самую единственную волну, которая завывала варганом, и, осмотревшись, остановила свой выбор, к счастью не на мне:

– Так, София, в чем дело? Что опять за простой в работе?

Соня вообще забросила топить и, удобненько примостившись у теплой печи, зачиталась желтой прессой. В прямом смысле желтой, поскольку бумага приобрела характерный цвет, много лет провалявшись в стопке макулатуры.

— Откуда такие раритеты? - Я с радостью отбросила карты, тоже присела рядом с Сонькой и вслух прочитала один из заголовков: «Скандалы! Загадки! Расследования!»

— Это еще бабушкины. Давай жги! — прикрикнула Лерка на подругу.

— Ну нет уж, я сначала почитаю. Тут документы, что ли...

Среди печатной ерунды затесались какие-то пожелтевшие рукописные листки, вырванные из обычной тетрадки в линейку.

Соня сразу отложила их в сторону. Почерк был незнакомый, и Лера не смогла припомнить, кто у них так писал.

— Да тут какая-то полная ересь написана! Глаза сломать можно! — в конце концов возмутилась она. — Слушайте!

Из стопки на растопку

Они, нечистики, легко морочат. Но сами создать что-то новое они не умеют, пользуются тем, что есть. И замороченный помогает им, сам воссоздает образ, как его помнит.

А коль первым делом вспоминается человек, стоящий лицом к тебе, то нечистые и стараются правдоподобие придать именно внешней, передней стороне, не заботясь об изнанке. Не знают, как изнанка должна выглядеть. Вот и оборачиваются если девкой красивой, то волосы непременно длинные, густые. Это чтобы спину прогнившую скрыть, потому что облик- то с мертвенькой берут какой. Ну тут, если обнимешь, то нащупать легко можно: проваливается ладонь, как в тесто.

Или вот леший. Нет у него спины. Потому и не поворачивается ни к кому спиной либо старается бесформенной одеждой какой прикрыть. А обнаружить легко: как бы ни присматривался, все одно вид со спины расплывчатый, зыбкий. Думаешь, что с глазами твоими что-то, устал, мол, но зрение как раз тебя не подводит.

Но если кого привык со спины видеть, в походе на работах каких, то ни в какую лицом к тебе не повернется, как ни старайся. Легче уйдет, нежели даст себя обнаружить.

...В Шишикино шуликуны зимой распоясались совсем. Девок воруют, завозят в реку. Те ж не сидят по домам, мало им веселья, вишь! Беду накликивают... Шапки островерхие, зубы железные. Мелкие черти.

Бегают шустро, как тараканы вьются, а на снегу следов-то и нету! Хорошо хоть до Зелёново не добрались, мало ли нам напасти-то. Хоть зимой отдохнуть, вздохнуть! Дабы оморочение сбросить, надобно начало вернуть. Что сказано самым первым - то повторить. Как повернулся и дверь нечистику приоткрыл, так обратно и вертаешься, замкнешь все, как было. С чего начал, то и вернул обратно. Отступит, отпустит. С незнакомцами шибко не болтай, слова свои, чужие примечай. Первые слова скажи последними, как недоброе почуешь. Догадавшегося не могут боле морочить.

Зимние договоры не держат.

У ребятни на уме баловство одно, любопытство. Воображают, что бессмертны, неуязвимы. Мол, я токмо попробую, что со мной случится-то? Для них что за сараем покурить, что перед поездом пробежать - все одно. Еще гоголем ходят друг перед дружкой - вона я каков. Как их спасти? Вот и слежу, пасу, как малых телят. Да за всеми не уследишь.

Шуликун - то черт зимний, до Крещенья баламутит.

— В Шишикино шишаки! — хором, не сговариваясь, даже с одинаковой противной интонацией, выкрикнули мы и, переглянувшись, расхохотались.

— И Анисимовна про шуликунов говорила.

— Может, она и подбросила эти листовки?

— Ага, через окно. Она к нам в дом и не заходит, ты разве не замечала?

— Погодите, погодите. Тут вклеена статейка из журнала. «Наука и жизнь»! — Сонька скорчила гримасу, будто она ученый, поправила воображаемые очки, откашлялась и продекламировала с выражением: — «Сами по себе призраки не способны причинить человеку никакого физического вреда. Тут надо четко разделять понятие полтергейста и непосредственно духов, то есть призраков. Так вот, эфирное тело физически не может воздействовать на человека и причинить ему какой-либо вред, увечья, нанести раны. Однако существует множество задокументированных случаев, когда живые существа (не только люди, но и животные) оказывались не только изувеченными, но даже гибли именно после контакта с привидением. И все же призрак физически никоим образом не воздействовал на их тела, поскольку не может манипулировать материальными предметами, не может даже дотронуться до человека, тем более ударить.

Итак, призрак физически не может причинить никакого вреда ни человеку, ни какому другому живому существу, однако вполне может стать убийцей. Любому созданию, обладающему хотя бы крупицей разума, привидения опасны». Значит, вам это не грозит, — прерываясь, опередила нас Сонька уже своим обычным голосом.

— Слушай, я ведь тебя стукну! — предупредила Лерка.

На что подруга как ни в чем не бывало продолжила чтение, опять изображая умную:

— «Привидение, если оно принадлежит к классу мощных энергетических тел, способно силой внушения, возможно, воздействием электромагнитных волн так оказывать влияние на мозг и органы чувств, что человек сам наносит себе увечье (к примеру, ножом или топором), начинает ощущать удушье, совершает поступки, противные инстинкту самосохранения, при этом воображая, что подвергается физическому воздействию призрака. Всем известно, насколько сильна сила самовнушения. В данном случае некоторые привидения запускают в животном либо человеке именно этот механизм. Обычно в официальном медицинском заключении потом это записывается как „разрыв сердца от сильного потрясения".

Но какое же должно быть потрясение, чтобы так разволновался, к примеру, сильный, храбрый, уравновешенный мужчина, без колебаний рискующий своей жизнью, если того требует честь и долг?» Мне, знаете ли, не нравится, что какой-то призрак может довести меня до самоубийства, — тряхнув кипой исписанных листков, начала возмущаться Соня.

Но я ее успокоила:

— Не какой-то, а только энергетически сильный.

Лера как-то чудаковато посмотрела на нас и, так и не дождавшись нужной ей реакции, спросила:

— Вы что, совершенно в этой печатной ереси ничего не заметили?

Мы с Соней синхронно пожали плечами.

— Не, ну вы даете!

Лерка вырвала вырезку из Сониных рук и постучала в нужном месте по тексту так, что чуть не прорвала бумагу:

— А это что, по-вашему: «...человек сам наносит себе увечье... ножом или топором»!

— Блин, точно! Криксины! — не сговариваясь, в один голос воскликнули мы с Соней.

И Сонька вдруг, наверное, от неожиданного озарения, как держала стопку исписанных пожелтевших тетрадных листов, так и зашвырнула их в топку.

— Ты чего? Зачем? — кинулась к печке Лера, но было поздно. Огонь с удовольствием прихватил странные записки и охотно сожрал.

Нам осталось только беспомощно наблюдать, как чьи-то дневниковые записи бесследно улетают в прямом смысле в трубу.

Постепенно день начал тускнеть, и, хотя сумерками это называть было еще сложно, все же следовало поторопиться с походом за водой. Конечно, зимой вообще темнеет рано, а в деревне, где, считай, нет уличного освещения, сумерки вообще кажутся темнее, чем есть. Местные жители особо электричество не жгут, экономят.

Пока еще было достаточно светло, мы по очереди, потому что протоптанная тропинка к бане была очень узкой, сбегали отправили родичам обычные «все ок» и посчитались, кто готовит. На этот раз мне повезло не топать по морозцу с тяжелыми ведрами.

Чувствуя себя невероятно опытной и взрослой, я дождалась, когда закипит вода, и аккуратно сунула макароны в кастрюльку. Поставила на телефоне таймер, сверившись с указаниями на упаковке. Все как положено.

Тихонько шипели поленья в печи. Радио вторило им, потом фоновое бормотание превратилось в неясный шум, и я, ленясь искать убежавшую волну, убавила громкость.

Конечно, дома я много раз сама готовила себе еду, когда все взрослые были на работе. Ну, как готовила... Обычно вся готовка заключалась в разогревании в микроволновке. И то если мне было не лень.

— Аня! — позвала меня из коридора Валерия.

Я и не слышала, как они вернулись. Вот это скорость! Опять за собой калитку, что ли, не закрыли?

— Иди скорей сюда!

На всякий случай перемешав макароны в кастрюльке вилкой, я вышла в коридор и заметила мелькнувший силуэт, взбиравшийся по лестнице на чердак.

Ведер с водой нигде не было видно. Странно, чего вдруг ей понадобилось вернуться, да еще сразу наверх бежать. Что она там вообще забыла?

Задрав голову, я увидела свешивающуюся в чердачный проем Лерку. Лицо было плохо различимо в полумраке, и выглядела она в таком ракурсе, со свешивающимися волосами, даже жутковато. Только зубы поблескивали.

Резко заверещал таймер. И буквально одновременно с ним раздался пронзительный скрип калитки. Даже через закрытые двери в деревенской тишине он был назойливо громким.

Я моргнула от неожиданности.

Неприятное ощущение заставило содрогнуться всем телом. Будто по позвоночнику сверху вниз провели ледяными пальцами. Бабушка про такое говорила: «Кто-то наступил на мою могилу» ... И сразу же девчонки ввалились в дом с грохотом и топотом, будто не ведра с водой несли, а целого мамонта приволокли.

— Анька, ты куда полезла? Опять отлыниваешь от дел?

От Лериного голоса за спиной я даже подпрыгнула и чуть не сверзилась со ступенек.

Но как же?.. Погодите! Именно что девчонки, а не одна Соня!

А кто тогда меня звал?

Я снова задрала кверху голову, всматриваясь и прислушиваясь. Не было никакого лица, никто не свешивался с чердака. Но я же четко слышала и видела, что это Лерка. Или мне просто показалось, что это она, потому что — ну кто же мог быть еще?

— Да что там у тебя?

Соню очень раздражало, когда она что-то делает, а в это время другие ничем не заняты. Ей всегда казалось, что это прямо оскорбление, и поэтому она реагировала очень нервно.

— Ничего... Показалось, что на втором этаже...

— Да это снег небось с крыши соскользнул, — отмахнулась Лера. — Ну что, ты все приготовила?

Блин, макароны! Тут уж я сорвалась с места, мгновенно забыв про всякие странности.

- Прикинь, - Лерка горела возмущением, - Наш снеговик повернут в сторону дома, носом прямо в окно!

- Мы ему снова голову переставили куда следует, — Сонька погрозила в окно кулаком. — Ох уж эта Анисимовна! И еще эти непонятные идиоты...

— Соня! - резко оборвала ее Лерка. — Мы же договаривались!

— Идиоты?

София пристыженно молчала, а это было уже совсем неправильно. В конце концов, когда мы договаривались молчать про дурацкие шишки в лесу, то это вообще была ерунда. Так что нехотя девчонки все же рассказали, что, набирая у колодца воду, заметили каких-то, что ли, мальчишек, которые вроде бы стояли дальше по ведущей из Шишикино дороге. Стоило начать приглядываться, как эти самые идиоты внезапно побежали со всех ног в их сторону, и девчонкам стало жутковато. Мальчишки не мальчишки — а их было больше, чем двое, и незнакомые, и с неясными намерениями, и бежали молча. Если бы не буквально из сугроба выскочивший наперерез этим странным личностям Вадимка, неизвестно, чем бы все закончилось.

А так... Так они просто исчезли. Растворились. Были мальчишки, и нет мальчишек. Пустая дорога. И Вадимка точно так же в сугроб запрыгнул и сгинул.

Лера с Соней решили, что им обеим померещилось. Что одна додумала за другую, а это были всего лишь снежные вихри, которые показались в наступающих сумерках незнамо чем. Они даже решили мне не рассказывать, чтобы я над ними не посмеялась.

А чего смеяться? Над чем? Я вспомнила про поле со стогом, про тоже неясных людей вдалеке. И как мы, не обсуждая, поспешили домой... Если сейчас начать развивать тему, так вообще выйдет, что мы местных жителей шугаемся, как дикие. Или местные такие пугающие, или мы свихнулись совсем. Ни один из сценариев меня не устраивал, и я оставила их при себе. Ни к чему срывать на девочках раздражение из-за их глупого поведения. Нет, не глупого, но неприятного и дурацкого.

Почему-то сразу вспомнился случай, когда они так же совершенно случайно проговорились про знакомство с какими-то ребятами из соседней школы. И гадко объяснили свое молчание тем, что я якобы стану им завидовать. Это было очень неприятно.

Но сейчас лучше не вспоминать ничего такого, из прошлого. Так мы только перессоримся, а остаться одной мне совсем не хотелось. Поэтому я проглотила обиду и возмущение и сделала вид, что ничего такого не произошло. Как обычно.

Из стопки на растопку

Крысу-то я завсегда узнаю. Я мелким с бабушкой жил, пока родители на заработках были. В хрущевке на первом этаже так себе жизнь. Но когда другого ничего не знаешь, и так сойдет. Торчал целый день во дворе, и всегда находилось занятие, даже если никого из пацанов не было.

Я очень хорошо помню эту крысу. К тому же я раньше никогда так близко живых крыс не видал. Дохлые попадались - травили их. У магазина там какого или склада. Но в нашей хрущевке такого добра, как ни странно, не водилось. А эта серая тварь чешет себе вдоль стены, прямо под нашими окнами.

Жирная, наглая, то подпрыгнет, то бежит вперевалочку. Хвост голый лоснится. В пасти какую-то тряпочку тащит. Я пригляделся, а это никакая не тряпочка. У нас кошка на днях окотилась, малыши еще слепые в коробке копошились. Я радовался, возился с ними. Вот эта тварь одного и стащила...

Я закричал, подобрал кусок кирпича, прицелился и запульнул прямо в хребет. Думал, перебью на фиг. А ей хоть бы хны. Только замерла на месте, потом повернулась, медленно так, и посмотрела прямо мне в глаза. Клянусь, прямо в глаза. И такая ненависть полыхнула в ее мерзких крысиных зенках. Я даже отшатнулся. Никогда в жизни не думал, что животные на такое способны. А она отвернулась и дальше поскакала, но без особой спешки. И добычу не выпустила.

Я бросился домой проверять коробку с котятами. Она в прихожке стояла, рядом с обувью. Так и есть: один пропал, только четверо копошатся, ротики разевают. И главное, кошка наша куда-то запропастилась. Как, как могла эта серая тварь к нам забраться? Думал, может дверь была приоткрыта или что.

Переворошил обувь, подвигал полки - никаких тебе ходов или даже трещин, куда бы она могла пролезть. Решил на всякий случай коробку с котятами переставить, поближе к своей раскладушке. Думал, кошка-то не дура, найдет. Только она так и не пришла.

А я чего-то волновался, беспокоился. Просыпался все время и руку в коробку запускал - пересчитывал их, значит. Взял было к себе на подушку, да они как начали копошиться, тыкаться мне в лицо и пищать под ухом, не заснуть. Обратно в коробку их аккуратненько по одному вернул. Мурки так и не было, заразы.

А утром проснулся, тоже первым делом руку запустил к котятам. И нащупал мерзкий голый чешуйчатый хвост. Теплый. Сальный. Подскочил как ужаленный. А крыса одним броском мне в руку вцепилась, между большим и указательным пальцами. Боль дикая!

Рукой трясу, вою, а тварь боюсь другой рукой хватать, не знаю уж, чего струсил. Потом сообразил и шмякнул об стенку. Руку прокушенную до самых костей боль пробила. А этой хоть бы хны: не спеша так отцепилась, неторопливо плюхнулась обратно в коробку и разлеглась.

Бабушка на мой ор примчалась с кухни, сначала в коробку сунулась, куда я тыкал, заохала: мол, Мурка котят своих передавила. Крысы-mo не было уже там.

А как меня с рукой разглядела, чуть в обморок не грохнулась. Всю постель кровью залил. Схватила в охапку - и в «травму». Даже халат домашний не переодела.

Мне там укол всобачили, рану обработали, замотали, а потом врач такой и говорит:

– Давай колись, пацан, зачем бабушку пугал?

Я в непонятках смотрю, а врач сощурился, улыбается, но без теплоты.

– Как крысу-mo зовут? – Он заглянул в мои документы. — Сергеем?

– Да что вы такое говорите? – всполошилась бабушка. – Это моего мальчика зовут Сергеем. Какая еще крыса?

— A mo u говорю, что у вашего внучка след от человеческих зубов, и никакая крыса, как, впрочем, и другое неразумное животное, ни при чем.

Остатки макарон я понесла в комнату-холодильник. Закрыв плотнее дверь за собой, чтобы не выпускать лишнее тепло, окунулась в холод коридора и только собралась распахнуть холодильную, как внезапный тихий стук заставил меня замереть с кастрюлькой в руках, прислонившись ухом к дверной щели.

В пустой закрытой комнате, в темноте, кто-то тихонько стучал. Именно кто-то. Если бы это был, к примеру, дробный стук капель, я бы без раздумий ворвалась, чтобы убедиться, что у нас не протекает крыша. Или если бы от сквозняка дребезжала оконная рама, то я бы тоже без тени сомнений бросилась с какой-нибудь тряпкой затыкать щель, чтобы не выдувало нам тут тепло.

Так бы и было. Если бы я не услышала, как кто- то барабанит пальцами по столу. Выстукивая какой-то неуловимый мотивчик. Знаете, когда скучаешь в ожидании и уже начинаешь нервничать.

Пару секунд я пыталась опознать выстукиваемый ритм, потом сама же себя осадила: ну что за бред? Что-то пролилось и капает, а я уж вообразила... Решительно дернула дверь, хлопнула по включателю и вскрикнула от неожиданности.

От масленки на столе прочь тенью метнулась серая мышка. То есть сначала я не поняла, что это. Но потом легко дополнила образ: плотное тельце с пыльной шерсткой, длинный тонкий голый хвостик. Так это была мышь! Конечно, не крыса, не крыса. Фу, хватит такое представлять! А что стучала — так это я себя накрутила. Просто мышка искала себе еду.

Я бы рассмеялась, если бы так сильно не колотилось от испуга сердце, буквально в горле. Надо же, какая музыкальная мышка...

Наверное, кричала я отчаянно, потому что мои подруги обе примчались, будто на пожар. Увидев меня в полном здравии и не покалеченную, Соня подозрительно спросила:

— Ты чего орешь?

Я, неловко посмеиваясь над собственной реакцией, махнула в сторону стола:

— Да мышь увидела. Это от неожиданности. Вон она! Блин, не успела кинуть ничем в нее.

Девчонки внимательно посмотрели на меня, потом переглянулись и уставились в тот угол, куда ломанулась несчастная голодная мышка.

— Слушай, это либо кот к нам собрался, либо это домовой, — наконец изрекла Лерка.

— Разве бывают домовые в новых домах? — усомнилась Соня.

— А кот здесь откуда? Ты хоть одного видела?

— А типа домовых видела!

Я хмыкнула, непроизвольно сглотнув застрявший в горле комок:

— Да обычный это мышонок.

Они, явно сговорившись, смотрели на меня как на дурочку.

— Мыши такими огромными не бывают.

— Разве что мутанты из метро.

— Господи, да это городские легенды. Нет в метро никаких мутантов.

— А здесь тем более!

Могут говорить сколько угодно!

— Кончайте придуриваться. Так я и повелась.

Я демонстративно двинулась к столу и с облегчением рассмеялась, под другим углом разглядев «мышь». Это же кукла из тушенки!

Я подняла ее и потрясла перед собой:

— Вот она, мышь из метро. Ай-яй-яй, сейчас всех сгрызет!

Лерка с Соней переглянулись и пожали плечами. Точно, сговорились!

— А почему она бегала? — уточнила Соня.

— Да просто упала, не знаю, от сквозняка, от вибрации, и все.

Я изо всех сил старалась излучать уверенность и спокойствие, но как можно быстрее покинула комнату-холодильник и заодно девчонок вытолкала.

Ни за что на свете не призналась бы, что никакая игрушка из тряпок не может, бегать так целенаправленно и проворно. Если уж на то пошло, игрушки вообще не могут бегать без соответствующего механизма. И, не имея пальцев, выстукивать мотивчики тоже не могут.

В деревне всегда кажется, что вместе с сумерками тишина уплотняется, и ты как-то даже не ожидаешь никаких звуков. Поэтому совсем внезапно и оттого еще более страшно прозвучал незнакомый мужской голос под самыми нашими окнами:

— Пусти в дом!

Мы, все трое, так и подскочили.

— Да блин! — едва слышно прошипела Лерка, первой приходя в себя. — Кто опять калитку не закрыл? Ты опять, Анька?

Я только головой помотала, не вступая в пререкания. Потому что вообще не помнила, кто последним из нас заходил на участок, и уж тем более — была закрыта калитка или нет.

— Вот тебе и сигнализация! — тоже шепотом рассердилась Сонька. — Никакого скрипа не слышно! Что толку от нее? И от вас!

— Ты лучше рявкни на него этим своим крестьянским голосом! — потребовала Лера.

Соня опять сделала странное лицо, но, когда поняла, что мы не шутим, внезапно сильно удивилась.

— Слушайте, да не кричала я никаким крестьянским голосом. Что вы от меня все требуете?

— То есть как не кричала? Ты же так страшно полезла с другой стороны стога, откуда мы тебя не ожидали. Так натурально еще.

— Ага, и мужским басом рычала: «Вот ужо доберусь до вас, стервы!» — безуспешно попытавшись подделать тогдашний Сонькин голос, подтвердила Лера.

— Вы шутите? Нет? Я вокруг стога, правда, обошла разок, потому что мне показалось, что вы с другой стороны слезли. Но вы не слезли. И никакого баса я не слышала. Думала еще, что вы шутите со мной, разыграть решили. Как полоумные шлепнулись тогда, будто за вами правда кто гнался. Я даже немного испугалась.

Соня точно не врала. Мы с Лерой растерянно переглянулись.

— А кто же тогда это был?

— Пусти в дом!

Голос был совсем рядом, прямо под окном.

Мы, как маленькие, заметались по комнате, а потом не нашли ничего умнее, как спрятаться под стол, хотя через высоко расположенные окна нас и так никто бы не разглядел.

— Откуда они вообще знают, что мы дома?

— Ты что, глупая? У нас радио орет.

Я преувеличила: сейчас из него доносился едва слышный заунывный вой, перемежающийся шипением. Словно кто-то пытался сквозь метель докричаться, но только осип и взвыл от безысходности.

По-пластунски Лера добралась до магнитофона и хлопнула по кнопке выключения.

Воцарилась тишина, в которой особенно громко, даже угрожающе гудела печь, кажется, все громче и громче.

— И свет горит, — меланхолично заметила Соня.

У нас единственных в Шилиханово горел свет. Бессмысленно было выключать его, поздно.

— Соседка, пусти! В гости хотим!

Их там что, много?

И тут мы первый раз услышали в Шилиханово собачий лай — злой, захлебывающийся. Вадимка не был немым! Ну а кто кроме него?

— Фу-то на тебя, шавка! — прикрикнула Анисимовна (и она здесь!), и уже совсем другим, добреньким голосом: — Стучитя, стучитя погромче. Они, мож, не слышат.

Мы с девчонками в изумлении уставились друг на друга. В своем ли уме бабка? Такое поведение давно знакомой соседки поразило гораздо больше, чем внезапно прорезавшийся голос у чужого малознакомого пса.

А родители еще советовали обращаться к ней за помощью, как к надежному знакомому взрослому человеку!

Какие-то две версии Анисимовны: летняя и зимняя. Или она нормальная только при других взрослых, когда есть реальный шанс за свои действия немедленно получить наказание?

Теперь, когда стало совершенно понятно, что у нас троих есть только мы, если не считать, конечно, приблудного пса, необходимо было правильно оценить обстановку. Лерка молча указала на потолок, и вот мы уже на четвереньках перебежали к двери и, зачем-то стараясь соблюдать тишину, буквально пулей взлетели на чердак.

Чердак на Леркиной даче был таким просторным, что на нем можно жить. Собственно, летом его частенько использовали как гостевую комнату. Мы, Леркины подружки, например, с большим удовольствием располагались на чердаке, где даже в самую жару было прохладно. Лестница наверх была удобная, устойчивая и почти не скрипела.

Теперь, вместе с девчонками, мне совсем не было страшно залезать на чердак. Более того, странная сегодняшняя сцена вообще вылетела у меня из головы, хотя, казалось бы...

Свет на чердак, разумеется, был проведен, но мы и не подумали его включать, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимание. На зиму Леркин папа много чего перетащил сюда и не особо заботился об удобстве, но мы, хотя и спотыкаясь в полной темноте о какие-то тюки и коробки, смогли довольно быстро добраться до чердачного окошка и втроем посмотреть вниз.

Удивительное дело: несмотря на быстро сгущавшиеся сумерки, все фигуры перед нашим домом были видны вполне отчетливо, наверное, благодаря ослепительно белому снегу. К тому же тусклый, казалось бы, свет от настольной лампы освещал двор, как прожектор, бросая на снег ровные пятна окон. Так мы увидели тех, кто ломился к нам в дом.

Можно было бы посмеяться, что пришельцы передвигаются исключительно на цыпочках, если бы в этом не виделась угрожающая противоестественность. Они не специально так ходили. Выглядело это так, будто они и не могли встать на полную стопу. И ладно бы они просто стояли, но их будто что-то заставляло постоянно передвигаться — хаотично, зигзагами. И — что особенно пугало — перемещались они иной раз совершенно незаметно. Только что стоял там и уже топчется значительно ближе и левее. И это точно был не прыжок.

Да и вообще в том, как они мельтешили под нашими окнами, было что-то очень сильно неправильное. Я только не могла сообразить, что именно. Может быть, из-за этого мне все никак не удавалось сосчитать их. Из-за мельтешения и темноты они постоянно сливались друг с другом — то их было трое, то пятеро...

Острые головы, которые я сначала, наверное, с перепугу приняла за те самые постоянно мерещившиеся мне серые лысые башки, конечно же, были всего лишь шапками. Теми самыми, похожими на шлемы. Красными островерхими шапками.

Незнакомцы все были мелкие какие-то, низкорослые. Будто дети с лицами и голосами взрослых мужчин.

Одеты они были в какие-то пестрые тряпки, мне даже показалось, что у них на плечи наброшены половички раздражающих, несочетаемых расцветок, еще к тому же выцветшие и грязные. И вся эта их несуразность и суетливость создавала почему-то ощущение надвигающейся опасности, будто сейчас произойдет что-то очень плохое, и надо прятаться, бежать, только непонятно куда.

Девочки молчали, но тут меня накрыло озарение.

— Это они были у колодца?

Лера с Соней посмотрели на меня с ничего не выражающими лицами. Соня, помедлив, коротко кивнула.

Наверное, нужно было бы возмутиться, что они не рассказали сразу. Что не описали эти дурацкие шапки. Хотя отлично могли сложить одно с другим. Или сложили, но промолчали. Может, между собой обсудили. Почему тогда без меня? Но какой смысл сейчас устраивать распри? Какой смысл?

Снеговик опять повернулся носом в сторону окон. И, кажется, стоял значительно ближе к дому, чем мы его устанавливали изначально. И выглядел он не как наш снеговик, а как ужасная ростовая кукла. В сгущавшихся сумерках эта ассоциация была особенно жуткой.

Я вообще очень опасаюсь ростовых кукол. Раньше внимания не обращала, до одного очень неприятного случая. Это было в октябре в большом торговом центре. Там вечно устраивают какие-то тематические вечеринки, фестивали гиков и анимешников. Понятно, что октябрьская тема была сплошь упырская. Ростовые монстры раздавали флаеры и охотно со всеми фотографировались. Особенно усердствовал в обнимашках какой-то чересчур реалистичный зомби.

Не понимаю, что за удовольствие, когда тебя хватает какой-то посторонний тип, от которого еще к тому же и подванивает чем-то непромытым и трухлявым. Самый шик этого зомби был в резиновых перчатках, очень натуралистично разрисованных язвами и гниющими ногтями. Я стояла в очереди за чаем с булочками и от нечего делать внимательно наблюдала за ним. Уж очень он был отвратительный. Так ничего в итоге и не купила, убежала, хотя как раз почти подошла моя очередь. Потому что это были никакие не перчатки...

Вадимка бросался, но не кусал. Просто не давал подойти ближе к дому, к крыльцу. Не зря мы его курицей кормили с лопаты.

— Стучитя, громче стучитя. Они тама, тама! — подначивала Анисимовна.

Она стояла у самой калитки, словно собиралась в случае чего безопасно смотаться.

Соня встрепенулась и посмотрела на нас, не сдерживая возмущения:

— Да она совсем свихнулась, старуха эта?! — Мы с Леркой не успели и головами закивать, как подруга наша продолжила: — В какие еще там-тамы стучать?

Несмотря на неуместность такой реакции, Сонькины слова показались мне дико забавными. Наверное, когда видишь опасность и можешь оценить ее, становится не так страшно. Ну или так просто кажется. Я так старалась сдержать смех, что даже в боку у меня закололо. А вот Лера вообще не улыбнулась:

— У них что, огонь изо рта?

Я по инерции, все еще поддерживая иллюзорную бодрость духа, насмешливо хмыкнула:

— Ой, караул, люди курят! Вот они и мелкие, потому что курение — вред!

А потом только присмотрелась и призадумалась. Конечно же, они курили. Ну просто не может быть, чтобы у них изо рта вырывалось пламя, как у каких-нибудь цирковых факиров. Зимой, понятно, пар изо рта клубится. Электронные сигареты или что там такое, с таким кальянным дымом. Но не открытый же огонь.

Просто, может, чокнутые? Зажигалками балуются. Кстати, как бы дом нам не подпалили. Вот это страшнее всего. Похоже, девчонки тоже об этом подумали. Потому что все мы разом замолкли и стали напряженно следить за красными шапками.

— Как они вообще все сюда забрались? — принялась возмущаться Соня. — Через калитку перемахнули?

— Особенно Анисимовна.

— Подкоп, что ли, под забором сделали? — продолжала рассуждать Сонька.

— Ага, ходы в снегу прорыли.

И я сразу представила, что весь этот с виду нетронутый слой снега по всему участку скрывает сеть ходов, по которым ползают непонятные личности. Меня аж передернуло.

— Короче, надо срочно уезжать отсюда. Прямо сейчас, — решительно отпрянула от окна Соня.

Так неожиданно, что я вздрогнула.

— Да с какой стати? — тут же встала в позу Лерка.

Но было глупо сейчас показывать свой непримиримый характер.

— Я согласна с Соней, Лер. Ну реально же опасно. А если они нас подожгут? Или еще чего хуже... Быстренько сейчас вещи соберем...

Соня с благодарностью посмотрела на меня, зато Валерия аж покраснела от возмущения:

— Вы что, сдурели? Кто нас подожжет? Анисимовна? Вас что, кто-то тронул хоть пальцем вообще? Подумаешь, ребята немного шалят.

— Но они стремные...

— Это вы стремные! Блин, зачем я только согласилась с вами ехать! Только замок зря сломали. Ну вас на фиг! Если вы сейчас соберетесь домой, то скатертью дорога. И летом нечего тоже приезжать. Тут же у меня опасно!

Не знаю, чего Валерия так взвилась. Я же видела, что ей тоже не по себе. Но почему-то наше совершенно разумное предложение она восприняла как предательство.

Мы с Соней растерянно переглянулись, чувствуя себя дрянными подругами. Стало стыдно. Мы же не бросили бы Лерку одну. Но иногда на нее накатывало, и тогда она вообще не воспринимала логику. Может, припугнуть ее, действительно собраться и сделать вид, что уходим? Но Лера в таком состоянии могла наглухо запереться в доме, да еще и нас обратно не пустить. А уговаривать ее, стоя под дверью на морозе, тоже как-то не улыбалось.

И потом, выход из дома все равно был один. И никто из нас не был готов столкнуться нос к носу с теми, кто у крыльца поджидал. А значит, даже позвонить родителям от бани не было никакой возможности. Разве что в окно вылезти. Но, во-первых, они на зиму были плотно заколочены, а во-вторых, даже сумев выбраться, как бы мы залезли обратно?

Препираясь между собой, мы на всякий случай все же отошли подальше от окна, чтобы случайно не выдать себя. И прекратили перепалку, только когда внезапно осознали: наступила тишина. Ни лая, ни требований открыть дверь... Это напугало сильнее всего.

Моя первая мысль была: они каким-то образом сумели зайти в дом. А Вадимку... Их же много, они могли Вадимку... И вот сейчас... Либо затаились и ждут нас внизу, либо тихонько поднимаются наверх.

Лера прямо по тюкам и коробкам с небывалой быстротой и ловкостью добралась до второго чердачного окна, выходящего во двор, так же быстро вернулась и отрицательно покачала головой. Нам оставалось только спуститься вниз и проверить...

Включать свет на чердаке по-прежнему было страшновато. Ничего подходящего тяжелого под руку не попадалось. Да и не стал бы дядя Максим тяжелое на чердак волочь. Мы взялись за руки и крадучись подошли к лестнице.

Только сейчас стало слышно, как гудит и потрескивает в печной трубе. Недобро, даже насмешливо. Вдруг они там жгут наши вещи?..

Сонина рука была ледяной и влажной одновременно. Она с такой силой сжала мою ладонь, что чуть не расплющила, но я терпела боль. Лера осторожно свесила голову в чердачный проем. Ужасное воспоминание пронзило меня, и, если бы Валерия сказала хоть слово сейчас, я бы заорала. Но она только посмотрела на нас и опять молча покачала головой.

Свет в коридоре горел со своей обычной безмятежностью, как его и оставили. Мы стали спускаться вниз по лестнице. Друг за дружкой.

Все так же не размыкая рук, заглянули в распахнутую настежь дверь нашей комнаты. Я напрочь не помнила, забыли мы в спешке захлопнуть ее или нет.

Никого.

В комнате-холодильнике — никого. Даже паршивой «мышки».

В тишине особенно отчетливо было слышно Сонино частое дыхание, первый предвестник панической атаки. У закрытой двери на веранду мы остановились. Оттуда тянуло холодом, но обычным.

— Раз-два-три! — прошептала Лера и дернула дверную ручку.

На веранде было темно, очень холодно. И никого. Входная дверь была заперта. Заперта, как мы и закрывали ее. Мы разжали руки.

— Ну, все в порядке.

Лерка мгновенно приободрилась и уверенно зашагала в комнату, к горячей печке. Я двинулась за ней следом в самых растрепанных чувствах.

И страх, и напряжение, и облегчение, и возмущение, и бессвязные обрывки мыслей — все смешалось в кучу. Я была готова увидеть что-то очень ужасное, но никакой радости от отсутствия этого самого ужасного почему-то не ощущала. В самой глубине души мне даже было стыдно. Я ожидала ужасного, но все в порядке, и от этого есть небольшое... разочарование?

Лерка присела у печки, приложила к ней ладони и уставилась прямо перед собой ничего не выражающим взглядом. Мне тоже не хотелось ничего говорить и обсуждать, поэтому я пристроилась рядом. Просто чтобы быть рядом...

— Да что это за безобразие такое!

Соня закричала из коридора с таким отчаянием и возмущением, что мы с Леркой, не сговариваясь, подскочили и помчались спасать подругу, уверенные, что произошло нечто ужасное и непоправимое.

Соня стояла над ведрами с водой, на первый взгляд совершенно невредимая. На лице ее было написано потрясение и недоумение. Подняв на нас глаза, она уже гораздо спокойнее взмахнула над ведрами руками, будто делала магические пассы:

— Вы это видели?

Конечно, ничего мы не видели, но без лишних слов подбежали и посмотрели. В каждом ведре совершенно чистая колодезная вода теперь напоминала помои. Словно в ней кто-то ноги грязные помыл (почему-то именно такая ассоциация у меня возникла).

— Вот как?.. Вот кто это сделал?..

Лера посмотрела на всю в нервах Соню, на меня и приняла обычное в таких ситуациях решение — набросилась па самого спокойного.

— Анька, это уже ни в какие ворота не лезет! Нельзя же быть такой неуклюжей! Ну хоть фонариком бы себе посветила, что ли. Перепутать поганое ведро с колодезной водой!

У меня от возмущения даже дыхание перехватило, и единственное, что я сообразила, так это повертеть пальцем у виска.

Да, я привыкла, что Лерка так поступает. И чаще всего просто игнорировала или высмеивала все обвинения. Но не сейчас же!

— Ты сама говорила, что в темноте плохо видишь, — продолжала наседать Валерия.

Я уже открыла рот, чтобы высказать ей все, что думаю о таких идиотских обвинениях, но вдруг заметила, что Лерка делает мне знаки глазами. Показывает на Соню. Та уже перестала возмущаться и теперь стояла над ведрами, опустив плечи, будто не меня обвиняли, а ее. Как побитая.

— Господи, Лер, ну не в два же ведра сразу, успокойся. Это были шуликуны, да?

Мы с Леркой теперь открыто переглянулись и, не сговариваясь, покатились со смеху. Высмеяли Сонино предположение, а сами друг на друга постоянно поглядывали, чтобы убедиться, что не переигрываем. Аха-ха-ха, как смешно! Шуликуны! Ну надо же было до такого додуматься!

И как бы невзначай увели ее в комнату и дверь закрыли, чтобы тепло не выпускать. И заткнулись-то вовремя, не переиграв. Соня поверила. И даже мы сами почти совершенно себе поверили, что не могли же быть эти странные парни шуликунами!

Лера бодро села у магнитофона и принялась крутить колесико настройки радио. Только вот радио при этом не включила. И повернулась к нам спиной.

Мы почему-то держались не вместе, а просто рядом. Какое-то недовольство девчонками, их глупым поведением, их секретиками, вообще всем, с ними связанным, глухо клубилось во мне. Если бы я была одна, такого не произошло бы. Или только мы с Леркой вдвоем. И как могли родители так просто отпустить нас? Взрослые же люди! Ладно, у Соньки еще брат есть, а мы-то с Лерой — единственные. Как могла моя мама так беззаботно расстаться со мной?

В прихожей вдруг что-то тяжело завозилось, издавая недовольное хрюканье и сопение. Как по команде, мы подняли головы и прислушались.

— Это ты там расхрюкалась? — раздраженно прикрикнула Лера.

Похоже, она тоже неосознанно злилась на нас.

Мы с Соней сначала уставились на нее, потом друг на друга.

— Ты это сейчас кому? Мы все здесь.

Лерка вылупилась на нас в обалдении. Наверное, наши физиономии выражали то же самое. Мы с Лерой вместе выглянули из комнаты. Вторая дверь, выходящая на веранду и в коридорчик, как обычно, была незаперта, но сейчас еще и чуть-чуть приоткрыта, хотя мы всегда ее закрывали, чтобы не выпускать из дома тепло. Громкая возня доносилась из-за нее. Просто удивительно, какая громкая.

— Кто входную дверь опять не запер? — почему-то шепотом набросилась Валерия на нас.

— Сдурела? Дверь опять заперли. И ты сама еще проверяла, — тоже шепотом опровергла я ее инсинуации. — Мы же вместе проверяли!

— Да откуда мне знать, может, вы со своим тубзиком опять пооткрывали все!

Надо было бы подойти и запереть дверь в коридор, но никто из нас почему-то этого не сделал. Наоборот, мы вернулись в комнату и сели, глядя друг на друга и прислушиваясь к постороннему шуму, которого быть не должно.

Сонька посмотрела на нас дико, молча подошла к двери в комнату, аккуратно закрыла ее и придвинула к ней тумбочку. А сама прижалась ухом к дверной щели и стала прислушиваться. Хотя шебаршение и похрюкивание были слышны и без этих ухищрений.

— Это что, свинья? — оторвавшись от двери, удивленно, громко прошептала Соня.

— Может, кабан.

Лера сидела, скривившись, будто у нее что-то болело.

— Ты че, сдурела? Какой кабан в деревне?

— А какая свинья?

— Не знаю, я в свиньях не разбираюсь.

— А мы разбираемся?

— Ну, это твоя дача. Ты вполне можешь разбираться в местных свиньях.

— Ну да, ну да. Одна из них, например, у меня в подружках ходит!

— Да помолчите вы, наконец! — тоже яростным шепотом прервала я их препирательства. — Поняли, кто нам воду портит?

— Мне мама рассказывала, что свиньи едят детей, — понизив голос, сообщила Соня.

Лера вытаращилась на нее, будто услышала что-то невероятное. Или просто, как я, не желала слышать больше ничего жуткого.

— Ну, нам-то бояться нечего. Мы уже далеко не дети, — попыталась я разрядить обстановку. — Как бы там поганое ведро не перевернули...

— Технически еще дети, — перебивая меня, не сдавалась Сонька.

Мы ненадолго замолкли, переваривая эту мысль и слушая возню в коридоре. Грязная вода отошла на второй план.

И тут я вспомнила, что в нескольких детективных фильмах видела, как свиньям скармливали человеческие трупы, и немедленно, будто меня кто за язык тянул, поделилась воспоминанием с подругами.

— И они сжирали их без остатка!

— И детей! — добавила Соня.

— Заткнетесь вы, наконец, или нет? — злобно зашипела на нас Лерка.

— Все-таки хорошо, что нас трое, — все же уточнила София, прежде чем замолчать.

Я не сдержалась:

— Что ты этим хочешь сказать? Что свинье есть из кого выбирать?

— Да никакая это не свинья! — в сердцах прошептала Лерка, прислушиваясь.

— А кто?

— Кто-кто... Анисимовна!

— Но у нас же дверь заперта, — сдавленно напомнила Соня.

— И что? Дяде Гене это помешало?

Вот зачем она это сказала?

Теперь противные звуки за закрытой дверью приобрели жуткий оттенок. Явственно представилась старуха Анисимовна, жадно роющаяся в наших вещах в коридоре. Я прямо видела, как она стоит на четвереньках и недовольно похрюкивает. Платок сбился, седые волосы растрепались. Роется, роется. Сунется в ведра с водой, грязь разведет, с подбородка слюна тянется. А когда поймет, что поживиться нечем, принюхается и вспомнит про нас. А вторая дверь незаперта.

Шлеп — узловатые артритные руки застучат по деревянному полу...

— Бывают оборотни-свиньи? — в последней попытке справиться со своим воображением прошептала я.

— Бывают! — яростно, тоже шепотом, подтвердила Лера.

— А глаза у нее козьи, — еще жалобнее прохныкала Сонька, изо всех сил стараясь дышать потише, но выходило совершенно наоборот.

«Едит тебя коза!»

Нарочно! Нарочно! Мне захотелось ее пристукнуть чем-нибудь, лишь бы она замолчала. Почему мы должны учитывать ее бзики, но игнорировать свои? Почему я должна изображать, что я сильная и справлюсь, если мысленно я беспрерывно кричу, сердце бухает прямо в ушах и внутри все трясется от ужаса?

Если Анисимовна смогла войти, то и эти... Нет, нет, они же не вошли. Они не смогли.

Оказывается, когда ругаешься шепотом, то выходит особенно злобно:

— Свинья, коза или сорока — разберитесь уже!

— Не смешно совсем.

— Ну а что? Что?

— То, что это все равно она! Что угодно!

— Может быть, и ты тоже? Типа в тебя превратилась?

— Скорее уж в тебя. Ты такая же чокнутая, как Анисимовна!

— Да заткнитесь вы!

Соня будто хлестнула нас своим отчаянием. И мы замолкли. Слышно было только, как София глотает воздух открытым ртом.

Как всегда говорит моя мама, лучшая борьба со страхом — высмеять его. Смешное не может быть страшным. Легко говорить, когда это касается боязни тараканов или пауков, например. Но сейчас мне никак не удавалось найти в ситуации хоть что-нибудь забавное.

— А мне мама рассказывала, что, когда они с бабушкой и дедом еще жили на старой квартире, ну, в том доме, который потом снесли, она раз как-то из школы вернулась... Она раньше всех приходила, — вдруг шепотом опять начала Лера, — делала уроки, потом шла гулять. А поздно вечером уже родители с работы приходили. И вот она как-то раз после школы открывает дверь, заходит, только сменку бросила и собралась сапоги снимать. А там от двери шел такой коридор длинный, который упирался в кухню И вот мама видит, как из кухни к пей на всех парах побежало что-то низкорослое. То ли ребенок, то ли карлик. Быстро, не разглядеть лица. Прямо на нее помчался. Мама так испугалась, что с одним сапогом в руке выскочила за дверь на лестничную площадку, замок заперла и до прихода родителей во дворе сидела. У них никаких домашних животных не было. И зима, так что все окна и форточки заперты были. Мама встретила бабушку, и они вместе вошли и все проверили. Никого, конечно, в квартире не оказалось. Бабушка сказала, что маме просто почудилось что-то. Ну, резко нагнулась потому что, когда сапоги снимала. Но мама на всю жизнь запомнила, как ей жутко было. И что было бы, если бы она осталась и это что-то до нее добежало.

— Думаешь, мы тоже все вместе резко нагнулись? — шикнула я.

Сейчас опять Сонька заведется, и что мы будем делать?

Но Соня сразу ухватилась за версию Леркиной бабушки и как-то сразу успокоилась. За разговорами мы отвлеклись от возни за дверью и не заметили, когда она прекратилась.

Если держаться как ни в чем не бывало, то довольно быстро получается убедить себя, что ничего и не произошло.

Да, странно. Да, опасно.

Но мы же в доме, в безопасности.

Не сговариваясь, мы начали готовиться ко сну. Лера колебалась, выключать ли лампу, но оказалось, что при свете спать совершенно невозможно, даже при таком слабом.

Укутавшись в одеяло, как в кокон, я повернулась носом к бревенчатой стенке и вдохнула запах дерева. Все же здорово, что Леркины родители не стали никак облагораживать стены, клеить обои. Летом бревна были теплые и пахли смолой. Не удержавшись, я выпростала из-под одеяла руку и приложила ладонь к стене.

И тут же в стену кто-то постучал.

Тук-тук... Тук!

Похоже, с той стороны. Но там не было другой комнаты.

Инстинктивно отдернув руку, я прислушалась. Я ведь совершенно четко ощутила вибрацию от стука. Но этого никак быть не могло. Кто мог простучать бревенчатую стену? Молотом разве что. Бред! Кто станет стучать ночью зимой в стену? Да еще именно тогда, когда я решила ее потрогать?

Девчонки, кажется, уже задремали.

Я снова приложила ладонь к стене, а потом подвинулась поближе, и еще ткнулась к шершавому дереву ухом. И снова услышала отчетливый стук. Будто кто изнутри бревна постукивал. Не шуршал, нет.

Тук-тук... Тук!

Ладно, давайте рассуждать здраво. Это мыши. Или крысы... Нет, лучше мыши! Я же видела, что мышка... Это ведь была мышка?..

Или просто ветер поднялся, одна какая-то деревяшка стучит о другую или об стену, а кажется, будто кто-то простукивает бревна у меня прямо над ухом.

Или на чердаке...

Не могут же это быть те парни! Какой идиот станет ночью в полной темноте шастать по сугробам? Или...

— Анька, ну хватит!

Сонин голос прозвучал так неожиданно и громко, что я вздрогнула. И Лера немедленно откликнулась, с точно таким же раздражением:

— Ты спецом стучишь, чтобы мы струсили и позорно уехали домой пораньше! Нас родители больше никогда одних не отпустят. Из-за тебя все, твоих шуточек вечно дурацких.

— Вы чего, дуры? — возмутилась я. — Вот мои руки, чем я стучу, по-вашему?

И я с неожиданной для себя злостью обеими ладонями хлопнула по одеялу там, где, кажется, бугорком поднималось чье-то колено. Сонькино, потому что она вскрикнула.

Стук сделался еще громче. Я приподнялась, собираясь хлопнуть и по Лерке, но Сонька пихнула меня обратно. Вдруг кто-то словно обеими ногами прыгнул на стену и пробежал вдоль нее, как если бы она была полом.

И наступила тишина...

Из стопки на растопку

Они с Кристиночкой жили вдвоем, с тех пор как умер ее папа. Она даже и не думала что-то менять в жизни. Им было спокойно, не одиноко, да и кандидатов на самом-то деле не находилось подходящих, чтобы сразу и муж хороший, и отец подрастающей девочке.

Кристиночка умница выросла. После института сразу работать пошла, не глупила. Возвращалась частенько очень поздно, жизнь-mo молодая. И чтобы она не волновалась, не ждала до последнего, дочь как придет, так обязательно обозначится, мол, я дома, спи дальше. Чтобы выспалась на работу. Она до самой пенсии работала в трамвайном депо и ни разу не опоздала.

Так и повелось. Как бы поздно ни приходила, дочь ноготочками в дверь стучала, всегда так деликатно, вежливо. Умиляло это ее уважение личного пространства. И такт. Берегла мать.

А тут Кристиночка на целых две недели улетела на Гоа. Название-mo какое! Волнительно, конечно, что далеко, добираться долго. Мало ли что, по телевизору столько ужасов рассказывают!

Она ту-то ночь не спала, ждала звонка, что дочь благополучно приземлилась. А то, знаете, всякое бывает. Зато после, услышав родной голос, настолько успокоилась, что в одно мгновение заснула, как выключили.

Время текло ровно, привычно. Конечно, скучно без дочки. Хотя она обычно дома только вечером бывает и утром упархивает, а все же не ощущаешь такого одиночества. Может, были бы у них домашние животные, было бы полегче. Только вот с детства у Кристиночки аллергия, намучились с ней. А как просила маленькая дочка котеночка завести!..

Уже дня два прошло, она даже немного попривыкла. Да и дочь не забывала звонить. Хорошая выросла, заботливая.

Дочь пришла очень поздно, почти час ночи был. Как всегда, тихо-тихо постаралась войти, чтобы мать не потревожить.

Она проснулась от родного постукивания ноготочками по двери. У Кристиночки до чего красивые ногти! В салоне делает, длинные, со стразами, с рисунками. Прямо произведение искусства.

- Спокойной ночи, Кристиночка! - привычно откликнулась.

И только тогда ее как жаром обдало. А потом сразу холодом, так что под одеяло забралась с головой, а все равно зуб на зуб не попадает. В голове калейдоскопом завертелись воспоминания. Когда она решила, что дочь предупреждает стуком о своем приходе'? Они никогда это не обсуждали. И сколько раз было, что утром она выходит из своей комнаты, а Кристиночка уже ушла на работу. А может, и не приходила домой вовсе?

А она, дура, еще радовалась: мол, какая дочь аккуратная, никогда за собой даже чашки грязной не оставит, все помоет, уберет. Или думала, что на работе завтракает, в кафе. Может ведь себе позволить в кафе позавтракать. Никогда это не обсуждала с дочерью, сама домысливала. Личное пространство берегла!

И новая волна жара: она никогда раньше не оставалась так долго одна в квартире. Как-то так получалось. Зачем, зачем оно стучит снова ноготочками? Чем оно стучит?

— Мамочка, ты спишь? — Снова дробный стук ноготочками. — Я зайду к тебе.

А голос Кристиночкин, родной голос!

И она закричала...

Мы замолчали, обиженные друг на друга, и не стали желать спокойной ночи. И все же даже в темноте я видела, как шевелятся Сонькины губы. Я точно могла прочесть по ним, что она шепчет: «На новом месте приснись жених невесте!»

Ну и ладно. Я отвернулась от обеих лицом к стенке и тоже старательно прошептала про себя заговор.

Мне снилось, что на самом деле Любовь, Смерть, Месть, Справедливость, Болезнь и так далее выглядят как люди со сверхъестественными способностями, но с виду точь-в-точь как мы, обычные. Смерть, к примеру, — обыкновенный мужчина средних лет с мужественным лицом, в черном плаще с капюшоном, как мы привыкли, но ничуть не более страшный, чем первый встречный на улице. Они всегда вместе друг с другом и всегда рядом с нами — в соседней комнате, например. По долгу службы они вынуждены разбирать наши, человеческие дела, чем и занимаются без всякой предвзятости. В трудных случаях они советуются друг с другом и радуются успехам и завершению какого-то дела. Потому что все дела у них общие.

Я была что-то типа помощника, девочки на побегушках или, скажем, ученика Торжествующей Справедливости. Прежде чем вмешаться, Справедливость внимательно выслушивает стороны.

Кстати, всех этих персонажей, хотя они ходят рядом, видят лишь те, кто к ним непосредственно обращается. Наш случай был следующий: некий мужчина желал снять с себя обвинение в убийстве жены и хотел воссоединиться со своей слепой дочерью-подростком, заботиться о ней и жить нормальной семьей. Он доказывал, что, хотя и не испытывал к бывшей супруге положительных чувств, все же не стал бы убивать се, тем более в присутствии дочери, которую любил и любит.

Честно говоря, мне этот мужчина не понравился Скользкий тип, даже внешне выглядящий подозрительно. Несмотря на изначально густую шевелюру, он брился под ноль (якобы ему не нравилась седая прядь, которая его старила), имел привычку не смотреть собеседнику в глаза и вообще походил на уголовника. И еще он заключил сделку с какой-то нечистью, поступившись принципами, и скармливал ей совершенно посторонних людей, за что получал материальное везение. Конечно, я решила, что нечисть — это всего лишь символ.

Хотя разве может символ выглядеть как смутная женская фигура в подобии савана, пахнущая болотом? Видно было, что эта болотная тварь высасывает из отца слепой девушки жизненную силу и при этом не подпускает к нему никого, словно оберегая. Но все равно мужчина не вызывал никаких теплых чувств.

Торжествующая Справедливость следила за ходом событий и выводов никаких мне не сообщала. Она, правда, уходила в ту самую пресловутую соседнюю комнату, советовалась со Смертью и, кажется, Местью. Между тем появилась жуткая мумия умершей жены. Торжествующая Справедливость послала меня за Живой Водой. Не мешкая, я отправилась в пустынное место, с обеих сторон зажатое горами, где струился среди камней, песка и пыли самый что ни на есть невзрачный ручеек. Это и была Живая Вода, хотя мне всегда казалось, что вокруг должна произрастать буйная растительность, кипеть жизнь.

Набрав ее в странную емкость типа грелки, я заспешила обратно, рассуждая про себя: «Конечно, мумию оживлять глупо. Кому какой прок от ожившей мумии? Это же уже мертвец, все к этому привыкли, смирились. Лучше я брызну на слепую девушку. Ей, во всяком случае, не повредит...»

И, проходя мимо, слегка брызнула на голову девушки Живой Водой. Ничего не произошло. Придя в соседнюю комнату, я поинтересовалась у Смерти, почему Вода не действует.

— Ничего страшного, — сказала успокаивающе Смерть. — Подействует только часа через два или дня через два...

Когда я вышла из соседней комнаты, оказалось, что Вода действительно подействовала — девушка прозрела и праздновала воссоединение со своим отцом. Его оправдали. Все были счастливы. Наконец был снят страшный груз, лежавший на этих людях столько лет, — это и есть Справедливость.

Но все же ощущение, что эта справедливость какая-то однобокая, не покидало меня.

А как же те люди, которыми папаша расплачивается за свое благополучие? Они толпились в дальнем конце комнаты, словно бы измазанные какой-то тиной. Пара пенсионного возраста. Девушка. Семья с девочкой. Мне сразу вспомнилась заметка о пропавших дачниках. Они озирались, не понимая, где находятся. Разве это справедливо? Или этому папаше снова помогла нечисть? Или никому она не помогала, кроме самой себя...

Никто нас уже не видел, а из соседней комнаты все исчезли... Дело было сделано. И вдруг все словно сжалось в одну точку, обрушилось вокруг. Хлынуло из всех щелей пестрое безумие, красные колпаки. Завизжало:

— Зимой договор не действует!

Из ниоткуда возникший отец девушки повернулся ко мне с бледным, искаженным от ужаса лицом:

— А почему я здесь? Почему я? Я умер? Я умер? — Голос его сорвался.

Видеть взрослого человека в такой панике было очень тревожно. Тварь за его спиной отпрыгнула, растворилась, впиталась в пол. А красные колпаки, размахивая сковородками, полными раскаленных углей, все визжали, клацая зубами:

— Зимой договор не действует!

Что за красные колпаки? Откуда я их помню?

Они кружили вокруг нас, и было непонятно — я все еще под защитой Справедливости или точно так же в опасности, как этот неприятный мужчина...

И тут он уставился на меня:

— А ты кто? Я теперь как все? Ты тоже умерла?

Мне стало так жутко, что даже в груди все сжалось в холодный твердый ком. И тут меня словно толкнуло изнутри. Сон оборвался.

Вытаращив глаза в темноту, слыша недоброе потрескивание печи, с сердцем, колотящимся у самого горла, я лежала и пыталась справиться с приступом паники.

В голове еще раздавались отголоски хриплого отчаянного вопля: «Я умер? Я умер?»

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

— Ну и кто вам приснился?

Кажется, мы уже довольно долго лежали в темноте, проснувшись и прислушиваясь к потрескиваниям, поскрипыванию досок пола и будто бы мелким шажочкам, которые, разумеется, были плодом исключительно нашего воображения.

Лера первая нарушила молчание. Похоже, спросила первое пришедшее в голову, только бы разбить эту тишину и показать, что мы не в ссоре.

Соня не торопилась рассказывать, поэтому ответила я:

— Все граждане мужского пола, как один, были весьма неприятными личностями. Жуткими. И кажется, мертвыми.

— Что, и у тебя? — Лерка даже села.

— Может, мы неправильно сформулировали свои желания? — хрипло предположила Соня.

— Куда уж яснее-то! — фыркнула Лерка.

— Может, мы угорели? — продолжала свою мрачноту Сонька. — Заслонку забыли отодвинуть, и все. Кирдык.

Лерка молча спрыгнула на пол и босиком подбежала к печке. Загремела заслонкой, выругалась, когда уронила ее на пол, наконец включила лампу и демонстративно принялась запихивать заслонку обратно. Понятно, что ничего мы не забыли. Не идиотки же мы.

И дверь мы всегда запирали!

— Или еще угорим. Попозже, — никак не могла успокоиться Сонька со своими дурацкими пророчествами.

Как будто нарочно себя накручивала, чтобы не только у нее приступ начался, но и мы запаниковали.

— Сама ты угорела! — огрызнулась Валерия.

Собралась было выйти в коридор, но сначала задержалась у закрытой двери и прислушалась.

Мы злились на Соньку, готовили завтрак, съели его, по привычке оделись на прогулку, практически не разговаривая друг с другом. И тут как-то запоздало пришло осознание того, что вчера могло с нами приключиться нехорошее. Очень-очень нехорошее. И вот тогда стало страшно выходить.

Каждый треск в печи заставлял нас замирать и напрягать слух. Конечно же к магнитофону мы даже не притрагивались. Лера сгоняла на чердак, чтобы проверить окрестности. Только тогда мы, стоя буквально плечом к плечу, мешая друг другу, но все равно стараясь быть максимально рядом, открыли замок...

Вчерашние паршивцы (это ведь никакие не шуликуны, правда?) перетащили снеговика прямо на ступеньки крыльца, так что мы хором заорали, открыв дверь и едва не наткнувшись на снежную фигуру.

Нос-перец, очевидно, отвалился, но они рот снеговику чем-то красным измазали. Отвратительно! Мне опять показалось, что он злобно буравит нас своими угольками-глазками. И эта башка... Да они налепили ему точно такую же островерхую шапку, как у них!

Соня вдруг с силой оперлась на наши с Лерой плечи и с каратешным криком яростно пнула снеговика ногой прямо в живот. Вопреки нашим опасениям, снежная баба легко распалась на комья, как и полагается после такого удара. Но Соньке этого было мало.

Она молниеносно цопнула перец-нос, валявшийся, оказывается, на ступеньках, и зашвырнула в сторону соседнего участка. Красный дротик перелетел за забор и воткнулся в сугроб на участке Анисимовны. А Соня стала бешено топтать снежные комочки, оставшиеся от снеговика, будто собиралась полностью стереть его с лица земли.

— Сонь, хватит. Сонь. Соня! — пыталась я ее удержать.

Лера молча сходила за веником и принялась сметать снег со ступенек. Я вдруг почувствовала себя бесполезной. В районе солнечного сплетения начал разливаться какой-то отвратительный холодок. И мне было очень горько. И страшно. Почему-то показалось, что девочки хоть что-то делают и этим как бы объединяются и одновременно отгораживаются от меня, беспомощной и ненужной, вычеркивают из своей компании.

Я тупо стояла и смотрела, как они уничтожают снеговика. А потом просто посторонилась, пропуская Леру, которая относила обратно веник. И только тогда я спустилась с крыльца, прошла мимо Сони и уставилась на снежную тропинку, ведущую к калитке. Потом повернулась к тому месту, где раньше стоял наш снеговик. Вот следы от наших валенок.

Везде только следы от наших валенок, и больше на снегу нет никаких следов. Даже собачьих. У криксинского дома тоже не было никаких следов.

И никаких признаков подкопа.

И тут меня осенило, что вчера не давало мне покоя своей неправильностью. Под окнами мы не расчищали снег, и тот, кто вздумал бы там передвигаться, в любом случае провалился бы в сугроб чуть ли не по колено. И уж точно не смог бы бегать на цыпочках — это физически невозможно.

Однако под окнами и вокруг дома снег был абсолютно нетронутый. Не то что не затоптанный, но даже нигде не проваленный. На этом фоне четко выделялся пятачок, на котором мы соорудили снеговика.

Зато за калиткой прямо у забора Анисимовны по белоснежному насту шла странная цепочка следов: тонкие длинные ступни с узкой треугольной пяткой с углублением, как от шпор, и длинными, широко расставленными пальцами с ямками, как от когтей. Будто какая-то огромная, в человеческий рост, птица прошлась.

Бывают ли массовые галлюцинации?

Вопреки обычаю, Вадимка не караулил у забора. И Анисимовны было не видать. Но если с противной старухой мне совершенно не хотелось встречаться, то судьба пса беспокоила. Конечно, он как прибежал в Шилиханово, так мог и вернуться обратно, где он там обитает.

Но вдруг вчерашние (не шуликуны, не шуликуны!) что-то с ним сделали? Их было много, он один... Думать об этом было жутковато. Если они так легко справились с собакой, то... Нет, лучше не рассуждать. Просто не строить никаких предположений.

Побродив туда-сюда по тропинке, выглянув за калитку (деревня все так же равнодушно молчала), мы, не сговариваясь, вернулись домой. Мы не хотели признаваться не только друг дружке, но и самим себе, что только в доме чувствуем себя в безопасности.

Соня тут же присела у печки и бездумно, не разглядывая, принялась хватать макулатуру и охапкой запихивать в топку. Бессмысленные действия, которые, очевидно, ее успокаивали. В огонь полетели рукописные бумажки, квитанции, журналы. Они словно сопротивлялись, шумели, не хотели гореть. Или мне так просто чудилось. После особенно громкого и отчаянного треска из топки, неожиданно изданного обычными тетрадными листками, я пристроилась рядом с подругой и стала помогать, правда, просматривая страницы перед тем, как разодрать и передать Соне.

Рвать и сжигать! Рвать и сжигать! Настроение у нас как-то само собой поднялось. Среди макулатуры попалась газетная вырезка с рецептами давней давности, где предлагалось создавать великолепные блюда из фигни, завалявшейся, по мнению автора заметки, в каждом доме. Пока мы бурно обсуждали вкусности, Лерка незаметно для нас вышла из комнаты.

Решив, что хоть какая-то фигня для предложенных блюд может найтись даже на даче, перебрасываясь шуточками, мы с Сонькой ввалились в комнату-холодильник для инспекции запасов, включили свет и одновременно застыли, вытаращив глаза на нашу подругу, хозяйку дома.

Лера, почему-то сильно растрепанная, на четвереньках быстро и ловко пересекла комнату по периметру и, каким-то образом пригнувшись так, чтобы не стукнуться спиной, забежала под кровать.

— Что это было? — сдавленным от удивления и испуга голосом прошипела Соня.

Действительно, выглядело жутковато, хотя, казалось бы, бег на четвереньках обычно смотрится комично. К тому же я не ожидала, что Лерка так умеет. Вроде даже по физкультуре не блистала, а тут, смотри-ка...

Поскольку Валерия не собиралась вылезать, только шуршала там чем-то и возилась, будто поудобнее устраивалась, мы синхронно подошли к кровати, присели на корточки и обе заглянули под нее, приподняв покрывало. Все пространство под кроватью целиком занимали плотно составленные друг к другу чемоданы и коробки, в которых с лета хранилась всякая одежда и мелочевка. Заползти между ними мог разве что таракан, но никак не четырнадцатилетняя девочка. Но мы же своими глазами обе видели...

— Лера?..

— Вы чего там забыли?

Валерия стояла в дверях, глядя на нас с веселым удивлением.

От неожиданности мы с Соней вскрикнули и отпрянули от кровати. И уставились друг на дружку.

— Это шизофрения началась, да? — дрожащим голосом предположила Соня и шумно задышала.

Лерино лицо начало меняться с веселого на испуганное.

— Девчонки, вы чего?

Мы часто разыгрывали друг друга, поэтому следили, чтобы не купиться на розыгрыш. Но на этот раз даже подозрительная Лера поняла, что мы совсем не шутим.

— Нам показалось... Лер, если это ты, то больше, пожалуйста, так не делай...

— Да что такое?

Соня решительно встала, рывком подняла меня с пола, потянув за рукав, и потащила вон из комнаты.

— Давай, давай, пошли, пошли! — Она вытолкала в коридор Леру, выволокла меня и с треском захлопнула за нами дверь.

— Так, Валерия, похоже, у нас с Аней глюки.

— Глупости. Не может одно и то же показаться одновременно двоим.

— А вот и может!

— Да вы объясните, наконец, что произошло? — взорвалась Лерка, зачем-то запирая дверь торчащим в замке ключом.

Я даже не знала, что он действующий.

В комнате-холодильнике остались все наши продукты, но лучше было помереть от голода, чем еще раз туда зайти...

После того как мы все рассказали Лере и даже попытались изобразить, как она бежала на четвереньках, я озвучила беспокоившую меня мысль:

— Ведь это же твой папа дом строил, значит, ты должна знать, что за ересь здесь творится.

— Но летом ничего такого не было!

Соня смотрела на нас как на полудурочных. А потом тихо сказала:

— Летом это жилой дом. И калитка скрипит, только когда мы проходим. Потому что живые...

Мы замолчали. Тихо потрескивала печка. Но теперь этот звук не казался уютным.

— Я тебя, Лер, уже второй раз вот так вижу. Прошлый раз ты меня на чердак звала.

— Почему ты молчала?! — набросилась на меня Лерка.

— Не знаю... Решила, что померещилось... Наверное, стыдно было признаться. А потом я забыла...

И тут на Лерку накатило. С какой-то даже злостью она с удвоенной силой накинулась на нас:

— Вы что, не могли раньше об этом сказать? Мы бы сразу уехали!

— Мы и говорили. Но ты сама отказалась...

— «Говорили, говорили», — передразнила Лера. — Вас же двое! Если бы вы собрались и пошли, я бы ни за что одна здесь не осталась. Я же не сумасшедшая.

Я даже растерялась:

— А зачем же тогда...

— Да потому что это моя дача! Я не хочу ничего такого на моей собственной даче. Не хочу, чтобы со мной, как с теми дачниками, про которых в газете писали... Не хочу, чтобы вы потом со мной общаться перестали, как с Настькой странной, и сюда ездить тоже перестали.

— Да при чем здесь Настька? Мы же с тобой общаемся, и это нам мерещится. И Настя не изгой. И дальше будем общаться.

— Ага, как же. Это ты сейчас так говоришь, а потом первая отвернешься!

Я открыла было рот, чтобы горячо защищаться, но вместо этого издала какое-то невнятное мычание, почувствовав полную беспомощность. Разве не то же самое я думала о своих подругах? Что они внимательно выслушают, поддержат, а потом просто перестанут меня замечать. Зачем им такая ненормальная в друзьях?

— Господи, да что вы мямлите! Все, с меня хватит! — решительно хлопнула ладонью по столу молчавшая во время нашей перепалки Соня. — Уезжать надо отсюда, и немедленно!

Когда она была убеждена, что принимает правильное решение, то совершенно переставала волноваться. И сразу всем стало легче. То есть не совсем, но, по крайней мере, появился предводитель, который был готов решать за всех.

Я рысцой, не переставая при этом оглядываться по сторонам, добежала до бани, достала телефон и зашла в сообщения, чтобы скинуть маме короткое «Едем домой. Все норм». На самом деле ничего было не норм. Но это я ей уже лично расскажу. Или не расскажу. А то она вообще меня больше никуда не отпустит.

И первое, что я увидела:

свое же собственное «Доехали. Все норм».

Сообщение не отправлено.

«Все ок».

Сообщение не отправлено.

«Целую. Все норм».

Сообщение не отправлено.

Недостаточно средств на счете.

— Блин! Как же так! Ни одно сообщение не отправилось, хотя я своими глазами видела! Мне мама лично шестьсот рублей кинула на баланс перед отъездом! Ну я понимаю, интернетный тариф здесь не работает, но это-то!..

— Может, у меня отправилось, — тут же успокоила Соня. — Я же тоже маме писала. И Лера своим писала.

Но при этом она не достала свой телефон, чтобы уточнить отправку. И что-то в ее тоне было неискреннее и тревожное. И дышать она начала громче обычного. Мне это не понравилось, но спорить я не стала. И так паршиво. Ладно, если что — позвоним из Шишикино.

Мы не стали даже прибираться перед выходом. Побросали валенки в коридоре, помойное ведро не вылили. Втроем ходили по дому, закрывая двери, отрубая электричество. Ни на секунду не оставались одни, не стесняясь своего страха. Угли в печи залили водой. Правда, Соня начала волноваться:

— А если вдруг надо будет вернуться? Мы же не разожжем обратно!

— Не вернемся, — категорично отрезала Лера. Потом посмотрела на наши мигом вытянувшиеся лица (уж очень двусмысленно прозвучало это «не вернемся»') и добавила: — В крайнем случае выгребем все.

Калитка на прощание завизжала так отчаянно, что, мне кажется, даже в Шишикино было слышно. Что же она молчала, когда ходили к нам все эти страшные чужаки?

Мне напоследок в глаза бросился красный перец, который с такой яростью швырнула Соня. Почему-то он украшал сугроб уже на нашем участке. Я даже не захотела об этом думать. Если игнорировать все эти тревожные моменты, то можно убедить себя, что ничего страшного не происходит.

Теперь деревня выглядела особенно мертво. Раз уж мы уходили, можно было назвать вещи своими именами. Как такое возможно, чтобы зима настолько меняла населенный пункт и, что самое удивительное, его жителей? В спячку, что ли, они все впали? А Анисимовна — медведь-шатун. И дядя Гена...

Нет, обойдемся без него.

Почему мы раньше не заметили, что общим колодцем никто, кроме нас, не пользовался? Ведь это же ненормально! Вот мы миновали корявое дерево, которому четыре дня назад так радовались. Теперь мы шли по дороге молча, не толкаясь и не подначивая друг друга. Да еще поднялся какой-то непонятный ветер, завихрил поземку, швырял снег прямо в лицо. Пару раз мне казалось, что поземка скручивается в маленькие смерчи, но стоило только начать вглядываться, сощурив глаза, и они словно бы рассыпались, как не бывало. Своими наблюдениями я решила не делиться. Да и смысл? Мы и так старались идти очень быстро, насколько это было возможно.

Вот Шишикино точно было жилым. Еще на подходе к деревне потянуло печным дымком. На дороге виднелись следы шин, вот кто-то в валенках прошел, а вот на столбе замерзшая собачья метка.

На автобусной остановке, то есть на столбе со знаком остановки, никакой информации с расписанием не было, поэтому мы решили, что переждем время в магазине.

Но тут наше везение закончилось...

Закутанная по самые глаза продавщица уже запирала свой магазинчик на висячий замок. Кажется, это была не та тетенька, что работала летом, хотя лично я помнила летнюю продавщицу весьма смутно. Собственно, только то, что она была полная и в синем фартуке. Да еще у этой зимней половина лица была спрятана в шарф, а шуба скрывала даже очертания фигуры.

— Простите, а когда будет автобус? — вежливо поинтересовалась у нее Соня.

От неожиданности женщина аж вздрогнула всем телом, а потом уставилась на нас во все глаза. Они были какие-то водянистые, серые, но зато очень густо накрашены тушью и обведены зелеными тенями.

— Это ж откуда ж вы? — вместо ответа воскликнула продавщица, немного невнятно из-за шарфа.

— Из Шилиханова, — терпеливо сказала Соня.

Продавщица недоверчиво сузила глаза, а потом, чтобы ее было лучше слышно, даже оттянула под подбородок шарф, обнаружив яркие малиновые губищи:

— Да заливаете!

Мы даже обалдели от такого поворота.

Соня, как самая ответственная, раз уж взяла разговор в свои руки, то и дальше продолжала с тем же невероятным терпением:

— Почему вы решили? Мы из Шилиханова, на каникулы приехали. А теперь хотим уехать обратно. Вы знаете, когда автобус?

Продавщица еще раз дернула для надежности навесной замок на двери магазина и оценивающе всмотрелась в Сонино лицо. Убедилась, видимо, что ее не разыгрывают, и только тогда подала голос:

— Да это ж в каком доме-то, в Шилиханове? Там же нету никого!

— Ну что вы говорите! — не выдержала Лера. — Как это нету! Мы соседи Анисимовны. Она...

— Ну да, уехала к дочке в город. На всю зиму. Завсегда ее к себе забирают.

— Что значит: на всю зиму?

— А что там зимой-то делать? Все избы, считай, заперты. Вы, небось, на лето приехали и уехали, городские. А старикам-то что там делать потом? Кто присмотрит? Идти-то вон далече. На печи помирать? Всех забирают, все уезжают, дома запирают. Вы что же, даже не заметили, что деревня вся пуста?

— Но дорога-то расчищенная. По улице свободно можно ходить.

— Дык трактор ездит. Как снегопад, дык потом ездит. Председатель велел. На позапрошлой неделе Васек раскатывал. А больше снега-то и не валило.

Продавщица снова настороженно стала вглядываться в наши лица.

Значит, не показалось мне тогда про дым. В смысле что его не было. А потом показалось. Всем нам.

— Да не пустая она... — начала было Лерка, но Соня дернула ее за рукав и снова тем же терпеливым тоном спросила в двадцатый раз:

— А автобус до города когда будет?

На этот раз сработало. Тетка всплеснула руками:

— Да вы что же? И автобус прозевали? Нету сегодня уже его. Три часа как последний уехал. Кто ж вас таких одних из дому отпустил?

Мы переглянулись. Мне показалось, будто под свитер насыпали горстку ледяного снега. Девчонки выглядели не лучше. Пустая деревня.

А кто же тогда?.. Мы же разговаривали с ней! Были у Анисимовны в доме! А дядя Гена?..

Нет, про дядю Гену даже спрашивать не будем.

— Что все это значит?

Лучше бы я молчала, потому что голос у меня звучал как-то жалобно, жалко. Лера молча смотрела на нас, сжав губы. Соня, как обычно, решительно взяла все в свои руки:

— Что же нам делать, может, подскажете? Нам необходимо попасть обратно именно сегодня.

Тетка снова натянула шарф на нос и только покачала головой:

— Ну не знаю... Может, подхватит кто. Может, поедет кто мимо, подхватит вас. Да кто ж поедет...

Она задумалась на секунду, глаза расфокусировались. Потом, явно что-то про себя решив, тряхнула замотанной головой:

— Я могу поспрашать, если кого встречу. Может, на машине кто едет.

— Пожалуйста, поспрашивайте. Мы заплатим, — торопливо добавила Соня.

— Вам, того, лучше тогда к дороге идти-то, к шоссе, ага, — заторопилась внезапно продавщица. — А я уж спрошу, если что.

Мы молча смотрели, как она, поскальзываясь, торопится от нас прочь.

— Стойте! Стойте! — вдруг сорвалась с места Лерка.

Несмотря на то что тетка и не думала останавливаться, Лера все равно догнала ее и что-то стала втолковывать. Похоже, та была не рада, но все же утвердительно закивала.

— Ты ей денег дала? — неодобрительно спросила Соня, когда Валерия вернулась к нам.

— Какие еще деньги? Телефон родительский, чтобы позвонила нашим. Наверняка ведь у них здесь связь есть.

Мы посмотрели на подругу с уважением.

Даже летом тут было не особо оживленно, а уж зимой и подавно. За все время, пока мы брели под тяжестью своих сумок, поскальзываясь и проваливаясь в сугробы, не проехала ни одна машина. Я вообще не узнавала местность и не понимала, дошли мы до шоссе или нет. Одна надежда, что Лерка точно знает, куда идти. Все же ее дача.

Мы уже начали прикидывать, сколько нам понадобится времени, чтобы пешком добраться до ближайшего населенного пункта со связью, и не придется ли заночевать прямо в сугробе. Я попыталась немного развеселить подружек, начав обсуждать способы постройки иглу, но они на меня зашикали.

— Слушайте, а мы точно идем в правильном направлении? — вдруг ни с того ни с сего спросила Соня.

— Лера знает, — пробурчала я.

— Да почему это я знаю? — вспылила Лерка.

— Ну было бы логично...

— Да я точно так же, как вы! Просто иду!

— Так, спокойно! Спокойно! Конечно, ты знаешь, — тут же принялась успокаивать всех Соня. — Просто не задумываешься, на автопилоте. Да тут и дороги-то другой нет.

Мне сразу стало зябко и как-то неуютно. Достав из глубин куртки телефон, я еще раз убедилась, что связи нет. И что проклятый сенсорный экран отказывается работать на морозе. А Лера без выражения пробурчала:

— Да нет никакого автопилота. Хватит на меня все спихивать. Зря вообще голос подала.

Сонька начала хватать раскрытым ртом воздух и одновременно всхлипывала. Слезы предательски катились по ее щекам. Я такие крупные только в кино видела.

— Прекрати истерику! — взвилась Лерка.

— На морозе нельзя плакать, простудишься, — пробормотала я первое пришедшее на ум.

Сонька толкнула меня со всей дури, так что я грохнулась в снег. Потом вытерла, не снимая перчатки, слезы и помогла мне встать.

— Нам надо идти. Надо идти, — монотонно повторяла Валерия. Она словно не заметила, что только что произошло. — Какая разница, что это были мертвецы? Мы печь топили. Да какая, блин, разница?! Мы же здесь, а не там! Мы идем домой! Живые! Живые...

И тут мне стало очень страшно. Нет, глупости. Мы — живые. Продавщица — чокнутая дурища. Может, это вообще не продавщица, а местная сумасшедшая.

Я уже открыла рот, чтобы порассуждать на этот счет, но Лерка с такой злостью стрельнула глазами, что рот захлопнулся сам собой.

Нет, она права, конечно. Сонька только-только пришла в себя. Или не пришла. Но хотя бы замолчала и не плачет. И дышит вроде нормально.

Когда сзади послышалось тарахтение мотора, мы даже не среагировали сначала. Решили, что в ушах шумит от невыносимой тишины. Но это на самом деле был автомобиль, какой-то прошлого века, маленький, с пятнами шпатлевки поверх ржавчины. Даже удивительно, что он вообще двигался своим ходом, да еще по снегу.

Мы остановились и, не снимая с плеч сумок, молча дождались, пока колымага не притормозит рядом с нами. Окошко со стороны водителя опустилось, и оттуда пахнуло застарелым куревом, жжеными спичками и какой-то непромытостью.

— Это вам, что ли, до города? — сипло, будто через силу спросил водитель. Простуженный, наверное.

Все-таки та продавщица, похоже, не бросила нас на произвол судьбы. Может, и не совсем сумасшедшая.

Но что-то непонятное цепляло меня, ныло, настораживало, только я не могла понять, как давно это ощущение появилось: до или после водителя?

По привычке мы с Лерой посмотрели на Соню, как па самую разумную из пас. Она, нахмурившись, окинула недоверчивым взглядом старый, еще советский автомобиль, потом всмотрелась в мужчину за рулем.

Это был молодой парень внешности непримечательной. Даже когда он сидел, было заметно, какой он низкорослый. Мне показалось, что втроем мы с ним, если что, справимся. К тому же я не слышала, чтобы здесь водились маньяки. Летом точно. А уж зимой откуда им взяться? Правда, про мертвяков в деревне я раньше тоже не слышала.

Соня, уже совсем пришедшая в себя, похоже, пришла к тому же выводу, поэтому первой открыла дверцу:

— Да, пожалуйста.

Мы вместе с сумками забрались на заднее сиденье колымаги. Тут уж выбирать не приходилось.

— У вас такая шапка интересная, — вдруг подала голос упорно до этого молчавшая Лера.

Водитель обернулся к ней и заулыбался. Только сейчас я заметила, что все зубы у парня железные. То есть оскал был точно весь в коронках, будто фольгой обернута челюсть. Даже странно такое наблюдать в двадцать первом веке. Я пихнула Соньку в бок, но она никак не отреагировала. Словно зачарованная смотрела на шапку шофера и с шумом вдыхала воздух, как будто бы его начало не хватать. Я тоже наконец посмотрела.

Шлем не шлем, колпак не колпак, острая шапка сидела на макушке парня будто приклеенная, попирая все законы тяготения.

Знакомая такая шапка. Красная.

Как у тех людей на поле. И как у мальчишек у колодца, судя по всему. И как у тех парней, которые пытались ворваться к нам в дом...

— У моего друга такая же! — кивнул водила за окно машины, и мы с ужасом увидели, как рядом с автомобилем, не снижающим скорости, бежит какой-то человек в островерхой шапке. Невысокий, коренастый. Бежит, размахивая руками, и тоже скалится железнозубой улыбочкой. И хотя он вовсе не курит, изо рта рвутся клубы грязно-серого дыма. И с другой стороны машины тоже неизвестно откуда появился парень, то ли близнец, то ли отражение этих двух.

Страшно было оборачиваться: вдруг сзади еще клоны в шапках?

Эти, снаружи, двигались как-то дергано, странно, мельтешили по дороге, как будто не могли бежать прямо, словно постоянно огибали какие-то препятствия, перепрыгивали через кочки или ямы. Это могло бы показаться смешным, если бы не выглядело так жутко. И только сейчас до меня дошло: мешанина несочетаемых цветов в одежде, будто связанный из обрывков ненужных тряпок половичок, — вот что цепляло меня, а я, как дура, как слепая, ничего не разглядела у себя под носом...

Я видела, как Лера судорожно роется в кармане, явно пытаясь на ощупь набрать номер на телефоне. Мой-то давно был у меня в руке, но ни один номер не отвечал — связи не было вообще, даже самой плохонькой.

— Ха! — гаркнул водитель уже совсем не сипло.

Именно в этот момент экран телефона окончательно погас.

— Как, как мы могли так попасть? — напряженно забормотала Лера. — С чего решили, что надо садиться? Это все вы, вы!

— Да блин! Господи, за что?! — неожиданно и отчаянно, сквозь слезы, задыхаясь, закричала Сонька.

Острая шапка даже не обернулся.

И вдруг так явственно, словно через наушники, в голове у меня прозвучал голос дяди Гены. Или кто это был? Не важно! Отчетливо, внятно:

— Вы, этого, девки, ежели что не так, ежели случилось что, первые слова-то запоминайте. Что первым-mo скажут.

Да, точно, именно так. Запоминать первые слова.

Перед глазами услужливо всплыла сцена: Сонька вздрагивает и бросает в топку тетрадные листки. Огонь пожирает буквы, бумага ежится. Чернеют, превращаясь в пепел, написанные торопливым почерком строчки:

Что сказано самым первым, то повторить.

С чего начал, то и вернул обратно.

Почему я это запомнила? Почему я об этом вспомнила?

Первые слова... Он сказал, как тот водитель автобуса в самом начале. Как вообще возможно такое быстро вспомнить? Однако почему-то удалось очень быстро. И, глупо повысив голос, будто это могло как- то помочь, я процитировала:

— Это вам, что ли, до города.

Чьи? Чьи первые слова? Все было быстро, как-то лихорадочно. Пожалуйста, пожалуйста, вспоминай! Кто из нас что ответил?

Не я. Соня!

Да, пожалуйста.

Она так и сказала:

— Да, пожалуйста!

— Ты с ума сошла? — взвизгнула Соня. — Что за «Да, пожалуйста»?!

И тут меня ударили по голове. Наверное.

Что-то горячее и тяжелое словно со всех сторон сдавило голову, так что я на мгновение потеряла ориентацию. Провалилась в темную душную яму. Будто запуталась в толстом одеяле во время болезни, с высокой температурой, когда одновременно очень жарко и страшно холодно. Когда очень страшно.

Вот и все…

– Але! Але!

– Я вас слушаю.

— Але, Лариса? Лариса?

– Да, я вас слушаю.

– А это соседка ваша, с Шилиханова, ага.

— Мария Анисимовна, здравствуйте! Не узнала вас сначала. Номер не определился... Что-то случилось?

– А, нет. Нет, ничаво. Девчушки-mo ваши...

— С ними все в порядке?

– А, да. Все хорошо. Посадила же их на автобус, да.

— Ой, Мария Анисимовна, хорошо, что вы позвонили! Спасибо большое, что позаботились о них!

– А, да. На автобус. Поехали, да.

— А то мы дозвониться не могли. Ну, думали, вы обязательно сообщили бы, если что.

– Да, деточка. Сообщила ж. Поехали оне. А трое их, поехали. Посадила их.

— Спасибо большое. Сами-то как?

— А, да. Все хорошо. Посадила же их на автобус, да.

— Мария Анисимовна?

— …

— Мария Анисимовна?..

Щелк.

Я открыла глаза без всяких усилий, без страха. Просто моргнула. И...

Мы стояли посреди заснеженного поля. Мне не было нужды удостоверяться, что мы здесь одни. Девочки молчали, но никакого желания повернуть голову и убедиться, что справа от меня — Лера, а слева — Соня, не возникало.

«Предводитель трехголовых вшей» ... Очень смешно, аха-ха-ха...

Где-то изнутри началась противная нервная дрожь, не то от холода, не то от ужаса. Далеко-далеко в стороне виднелись крыши домов. Обычных деревенских домов, какие могут быть где угодно. В какой угодно деревне, жилые или брошенные. Уже смеркалось. Небо будто обложили серой ватой, и оно нависло над нами, хоть руками трогай. Зимой рано темнеет. Плечо мне оттягивала моя сумка с вещами. Почему-то совсем не хотелось проверять, все ли на месте. И вообще ничего не хотелось. В голове царила пустота, такая неприятная и зябкая, что лучше не думать. Было холодно.

Я смотрела на эти далекие крыши и боялась повернуться, взглянуть на лица девчонок. Убедиться, что мы все здесь, все целые.

Так странно... Очень странно...

Мне что, приснилось?..

— Мы приехали или уезжаем? — хрипло, словно сто лет не разговаривала, нарушила молчание Соня.

— Нам надо идти, — после паузы так же сипло ответила Лера.

И мы, проваливаясь в неожиданные рытвины, заполненные снегом, побрели в сторону деревни.

Я даже не поверила, когда ощутила вибрацию телефона.

Кажется, появилась связь...

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В итоге так оно и случилось, как говорила Лера. Конечно, мы по-прежнему общались друг с другом — на переменах в школе. А потом Соня перешла в другое школьное отделение, а Лерка перевелась в параллельный класс. В гости больше к себе не приглашали.

Мы никогда не обсуждали произошедшее. Да и что обсуждать?

Я ведь не помню, как мы вернулись. Совсем не помню.

В нашей комнате дверь скрипит. Сто лет уже, сколько здесь живем. Маме с бабушкой все равно, и я раньше внимания не обращала, а сейчас постоянно прислушиваюсь. Вдруг кто-то из моих зайдет или вдруг я дверь открою, а она?.. А дверь будет молчать. Мне вообще теперь важны привычные, знакомые звуки. Я без них после сна боюсь открыть глаза, жду, особенно когда холодно. Не выношу холода. Мама удивляется, но ни о чем не спрашивает.

Но если я прикрываю глаза и внезапно чувствую озноб, то замираю и жду. Привычного звука, который убедит меня, что я там же, где была. Пусть даже холодно мне, но я там же.

Потому что если не дождусь, потороплюсь и открою глаза... вдруг увижу вокруг себя опять этот снег, и дальние крыши, и сумка будет оттягивать плечо, и рядом Сонин голос напряженно спросит:

— Мы приехали или уезжаем?..

Каталог телеграм книжных каналов: @book2me

Content

Мастрюкова Татьяна Тихие гости