Лаура Эскивель

Горячий шоколад на троих

Роман-календарь, в котором кипят любовные страсти и готовятся пикантные блюда

Глава I

Январь

Рождественские булочки с начинкой

ИНГРЕДИЕНТЫ:

1 банка сардин;

1/2 колбаски чорисо;

1 луковица;

душица;

1 банка чили;

10 булочек.

Способ приготовления

Мелко покрошить лук. Мой вам совет — положите кусочек лука на темя, чтобы не рыдать в три ручья, пока его режешь. Ведь что самое ужасное, когда режешь лук? Не то, что ты плачешь, хотя это и само по себе утомительно, а то, что порой, начав плакать, уже не можешь остановиться — так щиплет глаза. Не знаю, как с вами, но со мной такое случалось. Причем неоднократно. Мама считала, что я каким-то образом унаследовала чувствительность к луку от Титы, бабушкиной сестры.

Говорят, что Тита была настолько чувствительна, что еще в животе у прабабки ревела без остановки, пока та резала лук. И плакала она так громко, что даже кухарка Нача, глухая на одно ухо, могла услышать ее, не напрягая слух. В один прекрасный день плач спровоцировал родовые схватки. Прабабка и пикнуть не успела, как Тита выскочила на свет раньше срока, прямо на кухонный стол. И с первым глотком воздуха она вдохнула запахи кипящего вермишелевого супа, тимьяна, лаврового листа, кориандра, кипяченого молока, чеснока и, само собой, лука.

Как вы понимаете, обошлось без обычного в таких случаях шлепка по попе. Ведь Тита начала плакать еще в утробе, как будто уже подозревала, что ей на роду написано остаться старой девой.

Нача говорила, что Титу вынесло в наш мир на гребне гигантской волны слез, которая перехлестнула через край стола и растеклась озером по полу.

Вечером того же дня, когда тревоги остались позади, а озеро испарилось на солнце, Нача смела с красного кафеля кристаллики соли и заполнила ими до краев пятикилограммовую банку. Потом она еще долго обходилась при готовке без покупной соли.

Необычные обстоятельства, сопутствовавшие появлению Титы на свет, объясняют ее горячую любовь к кухне, на которой она провела большую часть жизни, начиная практически с самого рождения. Ведь ей было всего два дня, когда от инфаркта скончался ее отец, мой прадед. У матушки Елены от переживаний пропало молоко. И поскольку в те времена еще не продавали сухих молочных смесей, а кормилицу найти не удалось, вокруг голодного младенца случился настоящий переполох. И тогда Нача, которая знала все о приготовлении пищи, — а сверх того и о многом другом, о чем мы здесь распространяться не будем, — предложила взять кормление Титы в свои руки. Она полагала, что никто лучше нее не справится с этой задачей — «поправить желудок невинной малышке», так она сказала. Пусть у нее никогда не было собственных детей и она не умела ни читать, ни писать, на кухне, как уже говорилось, ей не было равных. Матушка Елена приняла предложение с благодарностью. Скорбь и груз ответственности о ранчо, доходы с которого едва позволяли сводить концы с концами и платить за образование дочерей, совершенно не оставляли времени на заботы о питании грудничка.

С этого дня Тита поселилась на кухне и на атоле[1] и чаях подрастала на редкость здоровой и цветущей. Нетрудно понять, как у нее развилось шестое чувство ко всему, что касалось еды. Например, голод посещал ее согласно установленному на кухне распорядку. Утром, едва ноздри улавливали запах сварившейся фасоли, или в полдень, когда закипевшая вода бульканьем звала ощипывать кур, или вечером, когда из печи тянуло свежеиспеченным хлебом, Тита понимала, что и ей пора подкрепиться.

Иногда она рыдала без всякого на то повода, — это когда Нача крошила лук. Но поскольку обе знали причину этих слез, их не воспринимали всерьез и даже рассматривали как некую забаву. Потому-то в детстве Тита не различала, когда плачут от радости, а когда — от горя. Смех был для нее разновидностью плача.

Схожим образом она верила, что наслаждаться едой и наслаждаться жизнью — это одно и то же. Ей, познавшей жизнь через кухню, вообще было непросто свыкнуться с внешним миром, который для нее начинался за порогом кухни и простирался вглубь дома. Напротив, во дворе, садике и огороде, куда из кухни вел черный ход, она чувствовала себя полноправной хозяйкой. Этим она отличалась от сестер, которых мир за пределами дома пугал неведомыми опасностями. Игры на кухне казались им глупой и рискованной затеей. Но как-то раз Тита убедила их, что нет более захватывающего зрелища, чем танец капель на раскаленной глиняной сковороде — комале. Пока она пела, ритмично встряхивая мокрыми руками, и капли, срываясь с пальцев, пускались в пляс, Росаура сидела в углу и как завороженная смотрела на происходящее. А Гертрудис, поддавшись ритму, музыке и движению, с большой охотой включилась в игру. Наконец не выдержала и Росаура. Но так как руки она намочила лишь самую малость, капли испарялись на лету, не успев коснуться горячей поверхности. Тита, чтобы помочь сестре, схватила ее за ладони и притянула ближе к комалю. Росаура подалась назад. Так они и тянули каждая в свою сторону, пока Тита, разозлившись, не разжала пальцы и ладони Росауры, повинуясь закону инерции, не упали на раскаленный комаль.

Тите тогда крепко влетело. Кроме того, ей строго-настрого запретили играть с сестрами на своей территории. С тех пор ее подругой по играм стала Нача. Они вместе придумывали все новые и новые забавы, всегда связанные с кухней. Как в тот день, когда они увидели на площади сеньора, составлявшего из воздушных шаров фигуры животных, и решили сделать такие же, но из свиных колбасок чорисо. Дав волю фантазии, они не останавливались на обычных животных и мастерили невиданных существ с лебедиными шеями, конскими хвостами и на собачьих лапах.

Но когда приходило время разобрать фигурки, чтобы пожарить колбасу, — начинались сложности. Чаще всего Тита отказывалась это делать, разве что речь шла о приготовлении ее любимых рождественских фаршированных булочек. Ради них она не только соглашалась пожертвовать одной из своих зверюшек, но и с удовольствием наблюдала, как ее поджаривают.

Кусочки чорисо обжарить на медленном огне, следя за тем, чтобы они равномерно прожарились, но не подгорели. По мере готовности выкладывать на тарелку. Удалить все кости из сардин, соскрести ножом черные точки на кожице, положить к колбаскам. Добавить лук, мелко порубленный перец чили, молотую душицу и перемешать. Дать начинке постоять какое-то время, прежде чем класть ее в булочки.

Этот последний шаг нравился Тите больше всего. Ведь пока остывала начинка, можно было наслаждаться ароматами, которые она источала. Запахи обладают свойством пробуждать воспоминания, напоминать о других запахах и звуках, которых никто уже не вернет. Тита любила вдохнуть полной грудью и отправиться в путешествие вслед за запахом, извлеченным будто бы из самых заповедных уголков ее памяти.

Тщетно пыталась она вспомнить, когда впервые учуяла одну из этих булочек. Скорей всего, это случилось еще в материнской утробе. Не исключено, что именно редкое сочетание ароматов жареной колбасы и сардин побудило ее покинуть чрево матушки Елены и присоединиться к семейству Де ла Гарса, которое славилось своей кухней и — не в последнюю очередь — приготовленной по особому рецепту колбасой чорисо.

Приготовление чорисо было возведено в доме матушки Елены в ранг ритуала. За день до этого все женщины семейства — матушка Елена, дочери Гертрудис, Росаура и Тита, кухарка Нача и служанка Ченча — принимались шелушить чеснок, чистить чили и молоть специи. Вечером они усаживались за обеденный стол и работали допоздна, болтая и перебрасываясь шутками и репликами. Наконец матушка Елена говорила:

— На сегодня хватит.

Говорят же: умному свистни, он и смекнет. Так и здесь — как только прозвучали эти слова, никому не нужно было объяснять, что делать. Сначала сообща прибирали со стола, потом каждая бралась за свою работу. Одна сгоняла кур, другая таскала из колодца воду на завтра, третья заготавливала дрова для печи. В этот день не гладили, не шили, не штопали. Завершив все дела, домашние расходились по комнатам — читали, молились и ложились спать.

В один из таких вечеров, прежде чем матушка Елена сказала, что на сегодня хватит, Тита — ей тогда было пятнадцать, — едва сдерживая дрожь в голосе, сообщила:

— Матушка, Педро Мускис хотел бы с тобой поговорить.

— И о чем же этот сеньор хочет со мной поговорить? — спросила матушка Елена, выдержав долгую паузу, от которой душа Титы ушла в пятки.

— Не знаю, — чуть слышно пролепетала она.

Матушка Елена смерила Титу взглядом, который, казалось, вобрал в себя все годы царившей в этом семействе муштры, и произнесла:

— Лучше передай ему, что, если он собрался просить твоей руки, пусть даже не старается. Только зря потратит время — свое и мое. Ты прекрасно знаешь: твой долг как младшей из дочерей — остаться здесь и заботиться обо мне до моей смерти.

Сказав это, матушка Елена медленно поднялась, убрала очки в карман передника и тоном, не терпящим возражений, повторила:

— На сегодня все!

Тита знала, что по правилам, принятым в доме, отвечать запрещено, но все же решилась впервые в жизни возразить матери:

— Но я подумала…

— Ничего ты не подумала, помолчи! Несколько поколений нашей семьи неукоснительно следовали этому правилу. Не хватало еще, чтобы первой его нарушила одна из моих дочерей!

Тита опустила голову, и слезы забарабанили по столу с ожесточением, равным по силе удару, который только что обрушился на нее. И в тот момент оба — стол и Тита — осознали, что не способны отвести от себя действие непостижимых сил. Тех сил, что принуждали стол делить с Титой ее рок, принимая на себя с того самого дня, как она родилась, едкую соль ее слез, а саму Титу — подчиниться бессмысленному решению матушки. Тем не менее с решением этим Тита так и не согласилась. Множество сомнений и вопросов крутились в ее голове. Например, она была бы не прочь узнать, кто положил начало этой семейной традиции. Было бы неплохо объяснить этой изобретательной особе, что в ее безупречном плане — обеспечить женщинам рода достойную старость — имеется маленький изъян. Ведь если Тита не может выйти замуж и родить детей, кто же — когда придет время — позаботится о ней самой? Что на этот счет гласила семейная традиция? Или же предполагалось, что младшие дочери будут умирать чуть ли не в один день с матерями, так и не успев состариться? Ладно, а что было делать женщинам, которые после замужества остались бездетными? Кто о них позаботится? И вообще, хотелось бы знать, почему вдруг решили, будто младшие дочери лучше ухаживают за матерями, чем старшие? Принимались ли во внимание доводы пострадавшей стороны? Позволено ли было бы девушкам, не вышедшим замуж, по крайней мере влюбиться? Или даже на это они не имели права?

Тита отлично знала, что ее сомнения пополнят копилку вопросов без ответов. В семействе Де ла Гарса распоряжения просто выполнялись — и точка. Матушка Елена, даже не взглянув на дочь, разъяренная вышла с кухни и за всю неделю не обмолвилась с ней ни единым словом.

Общение возобновилось, когда, рассматривая платья, которые шили дочери и служанки, матушка Елена обнаружила, что, хотя Тита справилась с работой лучше всех, она, перед тем как приступить к шитью, не озаботилась наметкой.

— Поздравляю, — сказала она, — твои стежки превосходны, но ведь ты не наметывала, не так ли?

— Нет, — ответила Тита, удивившись, что матушка решила больше не наказывать ее молчанием.

— Что ж, придется все распороть. Наметаешь, прошьешь заново и принесешь показать. Чтобы помнила: делаешь наспех — делаешь на смех.

— Но ведь так говорят, когда сделано плохо, а вы сами только что сказали, что мои стежки…

— Снова дерзишь? Ты и так уже позволила себе черт-те что, когда возомнила, что можешь шить не по правилам.

— Прости, мамочка, я больше не буду.

«Мамочка», прозвучавшее в нужный момент и с нужной интонацией, заставило матушку Елену сменить гнев на милость. Она полагала, что «мама» звучит как-то пренебрежительно, и приучила дочерей с самого детства называть ее «мамочкой», и никак иначе. Всех, кроме Титы, которая всячески упиралась либо выбирала такой тон, что рука сама тянулась отвесить ей оплеуху.

Но зато как хорошо у нее получилось сейчас! Матушка Елена возрадовалась, что ей наконец удалось обуздать непокорный нрав младшей. Правда, продолжалась радость недолго. Ведь уже на следующий день Педро Мускис, сопровождаемый почтенным родителем, заявился к ним на порог с твердым намерением просить руки Титы. Его появление вызвало в доме большой переполох. Визита не ждали. Накануне Тита через брата Начи послала Педро письмо, в котором просила его отозвать предложение. Брат Начи клялся и божился, что передал письмо Педро. И все же они пришли.

Матушка Елена приняла их в гостиной. Она была сама любезность и объяснила, почему Тита не может выйти замуж.

— Конечно, вы хотите, чтобы Педро женился, и я хотела бы обратить ваше внимание на мою дочь Росауру. Она всего на два года старше Титы, не связана обязательствами и готова к браку.

Услышав это, Ченча едва не перевернула на матушку Елену поднос с кофе и печеньем, который притащила, чтобы угостить дона Паскуаля и его сына. Рассыпаясь в извинениях, она поспешно ретировалась на кухню, где ее ждали Тита, Росаура и Гертрудис, и в деталях расписала им, о чем говорилось в гостиной. Она ворвалась, как тайфун, и девушки, побросав свои дела, сгрудились вокруг нее, чтобы не упустить ни единого словечка. Они как раз собрались все вместе, чтобы приготовить рождественские фаршированные булочки. Как можно заключить из названия, это блюдо обычно подают на стол к Рождеству. Но на этот раз их делали ко дню рождения Титы. 30 сентября ей исполнялось шестнадцать лет, и она хотела отметить эту знаменательную дату с любимым лакомством на столе.

— Вот так так! Матушка ваша говорит, она к браку готова. Готова, значится, словно о каше какой речь. Разве ж так можно одну девку заместо другой выдавать?! Это ж как пирог на тако[2] поменять!

Подобными замечаниями Ченча обильно приправила весь рассказ о беседе, свидетельницей которой стала. Тита знала, что Ченча горазда преувеличить да приврать, поэтому не позволила отчаянию завладеть сердцем. Она отказывалась верить тому, что только что услышала. Выказывая всем видом полное безразличие, она продолжала разрезать булочки, пока Нача и сестры возились с начинкой.

Лучше всего испечь булочки самим. Если нет возможности, закажите их в пекарне, только попросите сделать поменьше — большие плохо подходят для этого блюда. Начинив, булочки отправляют на десять минут в духовку и подают к столу горячими. Но лучше всего завернуть их в ткань и оставить на ночь пропитаться колбасным соком.

Когда Тита уже заканчивала начинять булочки, приготовленные на завтра, на кухню вошла матушка Елена и сообщила, что Педро все же женится, но только на Росауре.

Услышав подтверждение новости, Тита почувствовала, будто во всем ее теле внезапно наступила зима: сухой мороз пробежал по коже и обжег щеки, и они стали красными, точь-в-точь как яблоки, что лежали перед ней. Этот пугающий холод еще долго не отпускал ее, и ничто не могло ослабить его хватку. Даже то, что поведала ей Нача, которая провожала гостей до ворот ранчо и подслушала их разговор. Дон Паскуаль с сыном плелись за ней следом. Они говорили шепотом, едва сдерживая раздражение.

— Зачем ты так поступил, Педро? Согласившись на брак с Росаурой, мы выставили себя на посмешище. А как же твоя любовь к Тите? Или ты забыл?

— Да нет же, не забыл. Но если бы вам напрочь отказали в женитьбе на той, кого вы любили всем сердцем, и быть рядом с ней вы могли бы, только обвенчавшись с ее сестрой, как бы вы поступили? Разве не так же, как я?

Наче удалось расслышать лишь конец ответа, потому что дворовый пес Пульке залаял и помчался за кроликом, которого принял за кошку.

— …то есть ты хочешь сказать, что женишься не по любви?

— Нет, папа, Тита — моя единственная любовь, отныне и навсегда.

Их голоса становились все тише и тише, сливаясь с шорохом листвы под подошвами сапог. Странно, что Нача, которая, как уже говорилось, была глуховата, вообще смогла хоть что-то расслышать. Тита поблагодарила ее за рассказ, но с тех пор обращалась с Педро с отстраненной уважительностью. Ведь известно, что глухому все вдвое слышится. Может, и Наче послышалось то, чего не было произнесено.

Той ночью Тита не сомкнула глаз. У нее не было слов, способных передать охватившее ее чувство. Жаль, что в то время еще не открыли черных дыр. Иначе она могла бы сказать, что в груди у нее черная дыра, сквозь которую нескончаемым потоком в сердце струится холод.

Всякий раз, когда она закрывала глаза, память воскрешала сцены прошлогоднего рождественского вечера, когда Педро с семьей впервые пришел к ним на ужин. И мороз в ее душе начинал крепчать. Несмотря на то, что времени прошло немало, она отчетливо помнила звуки, запахи, шуршание нового платья по только что навощенному полу и взгляд Педро, скользнувший по ее плечам. Его взгляд! Она несла к столу поднос со сладостями из яичного желтка, когда ощутила его на коже, жаркий, прожигающий насквозь. Тита обернулась, и их глаза встретились. В этот момент она ясно поняла, что испытывает пончик, погружаясь в кипящее масло.

Ей стало так жарко, что она всерьез испугалась, что у нее, как у того пончика, по всему телу — по лицу, животу и груди — пойдут пупырышки. Поэтому Тита не смогла выдержать этот взгляд. Опустив глаза, она быстро пересекла гостиную, прочь от Педро, туда, где Гертрудис наигрывала на механическом пианино вальс «Очи юности». Она опустила поднос на столик в центре, с отсутствующим видом схватила подвернувшийся под руку бокал ликера «Нойо» и присела рядом с Пакитой Лобо с соседнего ранчо. Впрочем, расстояние, отделявшее теперь ее от Педро, мало что изменило. Она чувствовала, как кровь кипит в венах. Густой румянец залил щеки, и как она ни пыталась спрятаться от его взгляда, ей это не удалось.

Пакита заметила, что с Титой творится что-то неладное, и, наклонившись к ней, заботливо спросила:

— Чудесный ликерчик, не правда ли?

— И-и-извините?..

— Тита, да ты сама не своя. Здорова ли ты?

— Да… Да… Благодарю.

— Душа моя, в твоем возрасте не грех пригубить немного ликерчика, но скажи, ты спрашивала разрешения у матушки? Гляжу, ты возбуждена и вся дрожишь. — Она сочувственно добавила: — Лучше бы тебе больше не пить, так и оконфузиться недолго.

Не хватало еще, чтобы Пакита Лобо решила, будто она пьяна! Этого Тита никак не могла допустить, ведь, еще чего доброго, и матушке наябедничает. Страх перед матерью на время заставил ее забыть о Педро, и она принялась разыгрывать перед Пакитой саму трезвость и расторопность. Обсудила с ней кое-какие слухи и сплетни и даже поделилась рецептом ликера «Нойо», который так пришелся той по душе.

А готовится этот ликер так. Четыре унции косточек персика и полфунта косточек абрикоса залить одним асумбре воды и оставить размокать. Спустя сутки косточки перемолоть и настаивать на двух асумбре виноградной водки в течение пятнадцати дней. Получившуюся смесь перегнать, добавить два с половиной фунта предварительно растворенного в воде сахара и четыре унции померанцевой воды, хорошенько перемешать и процедить. И чтобы окончательно развеять все сомнения относительно своего умственного и телесного здоровья, Тита как бы между прочим напомнила Паките, что один асумбре — это 2,016 литра, ни больше ни меньше.

Так что когда матушка Елена подошла к Паките и справилась, хорошо ли ей у них в гостях, та с энтузиазмом ответила:

— Все просто великолепно. У тебя чудесные дочери! И беседовать с ними одно удовольствие.

Матушка Елена послала Титу на кухню за бокадильос[3] и приказала предложить их гостям. Педро, который в этот момент будто бы случайно проходил мимо, вызвался помочь. Тита, не проронив ни единого слова, торопливо двинулась в сторону кухни. Педро шел рядом, и это заставляло ее нервничать. Она вошла в кухню и быстро подхватила поднос с аппетитными бокадильос, которые покорно ожидали своей очереди на кухонном столе. Навсегда запомнила она прикосновение его рук, когда он в тот же миг схватился за тот же поднос. Тогда-то Педро и признался ей в любви:

— Хочу воспользоваться возможностью поговорить с вами с глазу на глаз и сказать, что люблю вас всем сердцем. Знаю-знаю, мое заявление может показаться чересчур дерзким и поспешным, но к вам так трудно приблизиться, и я решил объясниться с вами этим вечером, и ни днем позже. Единственное, о чем прошу, — скажите, могу ли я рассчитывать на взаимность?

— Не знаю, что ответить. Дайте мне время подумать.

— Нет, я не могу, мне нужен ваш ответ прямо сейчас. О любви не думают, любовь чувствуют. Я не красноречив, но за все сказанное ручаюсь своим добрым именем. Клянусь, что буду любить вас вечно. А вы? Чувствуете ли вы ко мне то же, что и я к вам?

— Да!

Да, да, тысячу раз «да»! В тот вечер она полюбила его навсегда. И вот сейчас должна была отречься от него. Нельзя желать будущего мужа сестры. Нужно попытаться во что бы то ни стало изгнать его из своих мыслей, чтобы заснуть. И она принялась за рождественскую фаршированную булочку, которую Нача оставила ей на ночном столике вместе со стаканом молока. Прежде этот способ действовал безотказно. Нача, обладая большим опытом в подобных делах, знала, что нет такого горя, которое нельзя заесть вкуснейшей рождественской булочкой. Но в этот раз все было не так. Пустота в желудке не исчезла, вдобавок к горлу подкатила тошнота. Тита поняла: эта пустота не от голода. Ее одолевала леденящая боль, и бороться с ней следовало иначе. Перво-наперво она надела кофту и укуталась в тяжелое одеяло. Однако теплей не стало. Тогда она натянула шерстяные носки и укрылась еще двумя одеялами. Безрезультатно. Наконец она вытащила из швейного столика покрывало, которое начала вязать в тот вечер, когда они с Педро условились пожениться. Тита рассчитывала связать его за год, примерно ко дню их предполагаемой свадьбы. Но раз уж свадьбы не будет, надо бы закончить работу — чего зря добру пропадать. В отчаянии она принялась орудовать крючком: вязала и плакала, вязала и плакала, плакала и вязала. К рассвету покрывало было готово, и она накрылась им. Но и это не помогло. Ни в эту ночь, ни во все последовавшие за ней, до конца жизни она так и не смогла согреться.

Продолжение следует…

Рецепт второй:

свадебный пирог «Чабела»

Глава II

Февраль

Свадебный пирог «Чабела»

ИНГРЕДИЕНТЫ:

170 граммов сахарного песка высшего сорта;

300 граммов муки высшего сорта, трижды просеянной;

17 яиц;

цедра 1 лимона.

Способ приготовления

Пять яичных желтков, четыре целых яйца и сахар взбить до однородной массы, добавить еще два яйца, снова взбить. Повторять этот шаг, каждый раз добавляя по два яйца, пока они не закончатся.

Чтобы испечь пирог к свадьбе Педро и Росауры, Тита и Нача должны были умножить все в десять раз. Ведь рецепт был рассчитан на восемнадцать человек, а им предстояло накормить сто восемьдесят гостей. Итого — сто семьдесят яиц, притом отменного качества! И собрать их следовало к одному дню.

Чтобы яйца, снесенные лучшими курами, не протухли, они использовали метод, известный на ранчо с незапамятных времен. К нему обращались всякий раз, когда хотели запастись на зиму этим питательным и полезным продуктом. Лучше всего консервировать яйца в августе или сентябре. Они должны быть очень свежими, лучше всего, по мнению Начи, — снесенными в один и тот же день. Итак, яйца кладут в посуду и заливают растопленным бараньим жиром так, чтобы, застыв, он скрыл их целиком. Так они остаются свежими несколько месяцев. Если же речь идет о сроке от года и дольше, яйца помещают в глиняный сосуд и заливают гашеной известью, разведенной водой в пропорции один к десяти. Потом посуду хорошенько закупоривают, чтобы не попал воздух, и ставят в подвал.

Тита и Нача остановились на первом способе, ведь сохранять продукт так долго нужды не было. Посуда с яйцами стояла тут же, под кухонным столом, так что во время приготовления пирога было достаточно просто протянуть руку.

Взбить такое количество яиц — задача, мягко говоря, не из легких. Неудивительно, что на сотом яйце у Титы от напряжения начал ум заходить за разум. Высота в сто семьдесят вообще представлялась заоблачной, хотя Тита только взбивала яйца: разбивала и выливала их в чан Нача.

Всякий раз, когда разбивалось очередное яйцо, дрожь пробегала по всему телу Титы, а кожа покрывалась пупырышками, прямо как у цыпленка. В этот момент она представляла себе яички цыплят, которых они кастрировали за месяц до этого. Таких цыплят, кастрированных и затем откормленных, называют каплунами. Это блюдо выбрали для свадебного стола. Оно считалось одним из самых изысканных — и оттого, что сама процедура была достаточно хлопотной, так и потому, что мясо у каплунов получалось нежнейшим.

Как только было объявлено, что свадьба назначена на 12 января, специально купили две сотни цыплят, которых кастрировали и тут же принялись откармливать.

Кастрацию поручили Наче, самой опытной из всех, и Тите — в наказание за то, что она отказалась присутствовать на торжественной помолвке Педро и Росауры, сославшись на мигрень.

— Я выбью из тебя эту блажь, — напутствовала ее матушка Елена. — Я не позволю тебе разыгрывать из себя жертву и портить свадьбу собственной сестре. С этого момента вся подготовка к банкету — на тебе. Увижу, что ты скорчила кислую мину или пустила слезу, пеняй на себя. Тебе понятно?

Приступая к первой операции, Тита постаралась не забыть о предупреждении. Когда кастрируют цыпленка, делают надрез на кожице, прикрывающей его яички, просовывают туда палец, нащупывают их и вырывают. После этого надрез зашивают и протирают свежим маслом или птичьим жиром. Тита чуть не упала в обморок, делая это впервые. Руки дрожали, на лице выступил обильный пот, желудок крутило, как воздушного змея на ветру.

Матушка Елена бросила на нее строгий взгляд:

— Что с тобой? Чего ты трясешься? Опять за старое взялась?

Тита подняла глаза и взглянула на мать. Ей хотелось крикнуть: «Да, опять! Не той дочери, матушка, вы приказали холостить цыплят, уж лучше занялись бы этим сами! И раз уж меня лишили брака, а мое место рядом с тем, кого я люблю всем сердцем, займет Росаура, то было бы, по крайней мере, справедливо дать мне выговориться». Все это матушка Елена прочла во взгляде Титы, пришла в бешенство и отвесила ей такую сильную пощечину, что та покатилась по полу вместе с цыпленком, который тут же испустил дух.

Тита лихорадочно взбивала и взбивала яйца, желая быстрей покончить с этой пыткой. Еще два яйца — и пора замешивать тесто для пирога. Кроме него, все для свадебного стола — и посуда с приборами на двадцать персон, и холодные закуски — уже было готово. На кухне остались только Тита, Нача и матушка Елена. Ченча, Гертрудис и Росаура вносили последние штрихи в наряд невесты. Нача, облегченно вздохнув, взяла предпоследнее яйцо и уже хотела его разбить, но Тита, вскрикнув «Нет!», отбросила венчик для взбивания и перехватила у нее яйцо. Она отчетливо услышала, как за тонкой скорлупой пискнул цыпленок. Она поднесла яйцо к уху: писк усилился. Матушка Елена отвлеклась от работы и тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросила:

— Что случилось, чего ты кричишь?

— Там, в яйце — цыпленок! Нача не может услышать, она глухая, но я слышу!

— Цыпленок? Ты, верно, спятила? Быть такого не может!

В два больших шага она преодолела расстояние, отделявшее ее от Титы, вырвала яйцо и разбила. Тита что было сил зажмурилась.

— Открой глаза и посмотри, вот он, твой цыпленок!

Медленно Тита открыла глаза и с удивлением увидела, что никакого цыпленка нет, есть лишь белок и желток. Вполне свежие, кстати.

— А теперь послушай меня внимательно, Тита! Ты испытываешь мое терпение! Это было в первый и последний раз! Иначе пожалеешь!

Тита так и не смогла объяснить, что произошло тем вечером: послышалось ли ей это от переутомления, или у нее действительно помутился рассудок. Как бы там ни было, благоразумнее всего было вернуться к тесту. Ей вовсе не хотелось испытывать терпение матери.

Взбить последние два яйца и добавить лимонную цедру. Когда масса достаточно загустеет, прекратить взбивание и всыпать муку, медленно помешивая деревянной лопаткой. Смазать маслом противень, просыпать мукой, выложить на него тесто и поставить на полчаса в печь.

Нача, приготовившая за трое суток двадцать различных блюд, валилась с ног от усталости и не горела желанием ждать, пока тесто отправят в печь: уж очень хотелось прилечь. Но оставлять Титу один на один со стряпней она не рискнула — не тот случай. Под испытующим взглядом матери та старалась сохранять как можно более непринужденный вид. Но как только матушка Елена вышла с кухни и удалилась в свои покои, из груди Титы вырвался протяжный стон. Нача бережно взяла у нее из рук лопатку, обняла и сказала:

— Поплачь, доченька, поплачь, пока на кухне никого нет. Я не хочу, чтобы завтра кто-то видел твои слезы. Особенно Росаура.

Работа на какое-то время застопорилась. Нача смекнула, что у Титы вот-вот начнется нервный припадок. Конечно, она не знала таких мудреных слов, но житейская мудрость подсказала ей, что еще немного — и Тита сорвется. Признаться, она и сама была близка к срыву. Росаура и Нача никогда особо не ладили. Особенно Начу раздражало то, что Росаура с детства была уж чересчур привередлива в еде. Иногда она даже не прикасалась к тому, что оказывалось у нее на тарелке, или тайком скармливала ее содержимое Текиле, мамаше пса Пульке.[4] Нача всегда ставила ей в пример Титу, которая съедала все, что дают, да еще просила добавки. Ну, может быть, за исключением яиц всмятку, которые матушка Елена чуть ли не насильно впихивала в нее.

С тех пор как питание Титы перепоручили Наче, в рационе девочки помимо обычных блюд появились хумилес,[5] черви агавы, карликовые рачки, пауки, броненосцы и другие существа, вселявшие в Росауру ужас и отвращение. Отсюда взяли начало и неприязнь Начи к Росауре, и соперничество между сестрами, точку в котором должна была поставить свадьба Росауры с возлюбленным Титы. Чего Росаура не знала, хотя имелись у нее на этот счет кое-какие подозрения, так это того, что и Педро без памяти влюблен в Титу.

Ясно теперь, почему Нача приняла сторону Титы и старалась, как могла, утешить ее. Вытирая передником слезы, которые катились по щекам Титы, она приговаривала:

— Потерпи, потерпи, дочка, еще немного осталось.

Но провозиться им пришлось дольше обычного: тесто никак не могло загустеть, возможно, оттого, что его обильно смачивали слезами.

А обе женщины так и стояли, обнявшись, и ревели в три ручья, пока Тита не выплакала все слезы. А когда она выплакала все слезы, то продолжала плакать всухую. А плакать всухую, скажу я вам, это очень больно. Это почти, как рожать всухую. Но, по крайней мере, слезы больше не попадали в тесто и можно было приступать к начинке.

НАЧИНКА:

150 граммов абрикосовой пасты;

150 граммов сахарного песка.

Способ приготовления

Абрикосы залить небольшим количеством воды и довести до кипения, продавить через мелкое сито или любое другое решето. Полученную пасту положить в кастрюлю, добавить сахар и снова поставить на огонь. Варить, постоянно помешивая, пока паста не станет похожа на варенье. Снять с огня, дать остыть. Начинить пастой пирог, который перед этим разрезать.

К счастью, за месяц до свадьбы Нача и Тита закатали несколько банок варенья из абрикосов, и им не пришлось в этот день возиться с начинкой.

Заготавливать помногу варенья стало для них своего рода традицией. Его варили в сезон сбора плодов в огромном котле, который подвешивали во дворе. Под котлом разводили большой костер, а руки обматывали старыми тряпками, чтобы лопающиеся пузырьки не обожгли кожу.

Стоило Тите открыть банку, как запах абрикосов унес ее мыслями в день, когда они варили варенье. Она возвращалась из сада и несла абрикосы в подоле, так как забыла взять корзину. Следя за тем, чтобы юбка не задиралась слишком уж высоко, девушка вошла в кухню и неожиданно столкнулась в дверях с Педро, который направлялся на задний двор запрячь бричку. Нужно было съездить в город, развезти приглашения, а так как конюх в этот день на ранчо не появился, пришлось запрягать самому. Увидев, как он входит, Нача, будто ошпаренная, выскочила с кухни, сказав, что ей срочно нужно нарвать душистой травы для фасоли. Тита от неожиданности ослабила хватку, и несколько абрикосов скатились на пол. Педро бросился поднимать их и, нагнувшись, уперся взглядом в ее голень. Не выдержав этого взгляда, Тита непроизвольно одернула юбку, от чего на голову молодому человеку упало несколько абрикосов.

— Извините, Педро. Очень больно?

— Разве может моя боль сравниться с той, что я причинил вам?

— Я не жду от вас объяснений.

— Позвольте мне сказать несколько слов, это очень важно.

— Один раз я уже позволила вам, и вы солгали. Не желаю слышать ничего больше.

Произнеся это, Тита быстро выбежала из кухни через другую дверь, ту, что вела в гостиную, где Ченча и Гертрудис вышивали свадебную простыню, а точнее, обрамляли вышивкой аккуратную прорезь в белом шелке, сделанную специально для того, чтобы новобрачной не было нужды демонстрировать части тела, не задействованные в соитии. На самом деле крупно повезло, что им удалось в эту эпоху политической нестабильности разжиться отрезом настоящего французского шелка. Из-за революционных потрясений ездить на дальние расстояния было небезопасно, и не будь у них знакомого китайца-контрабандиста, вряд ли бы они сумели достать нужную ткань. Матушка Елена ни за что бы не отпустила ни Титу, ни тем более Гертрудис в столицу за всем необходимым для платья и приданого Росауры.

Этот китаец был тот еще пройдоха: он сбывал товар в столице за банкноты северной революционной армии, которые там не имели хождения и почти ничего не стоили, а брал его на севере, где покупательная способность этих банкнот возрастала в несколько раз.

На севере, само собой разумеется, он точно так же скупал за бесценок ассигнации, выпущенные центральным правительством. Этим он занимался всю революцию и к концу ее стал миллионером. Но главное, что благодаря ему у Росауры были самые красивые и изысканные ткани для свадьбы, которые только можно себе представить.

Тита даже застыла на месте, зачарованно вглядываясь в белизну простыни, — всего на несколько секунд, но и их хватило, чтобы ей завладел странный род слепоты. Куда бы она ни направила взгляд, она видела один лишь белый цвет. Росаура, которая сидела за столом и подписывала приглашения, показалась ей привидением.

О новой напасти Тита предпочла умолчать. Не очень-то хотелось получить нагоняй от матушки Елены. Никто из домашних ни о чем не догадался. Но, когда семейство Лобо пожаловало к ним со свадебными подарками, ей пришлось сильно напрягать глаза, чтобы понять, с кем она здоровается. Благо, писклявый голосок Пакиты помог ей разобраться, кто есть кто, и она приветствовала всех, не перепутав.

А потом, провожая гостей до ворот ранчо, она заметила, что даже ночь видится ей совершенно по-другому, точно утонувшей в молоке.

Тита испугалась, что нечто подобное происходит с ней и сейчас. Как ни силилась она сосредоточиться на приготовлении помадки для пирога, у нее ничего не получалось. Белизна сахара внушала ей ужас, ей казалось, что белый цвет вот-вот сведет ее с ума и она не сможет ему противостоять. В голову лезли детские воспоминания. Ей вспомнились те майские дни, когда, наряженная в белоснежное платьице, она приносила белые цветы в дар Непорочной Деве. Тита шла сквозь ряды других одетых в белое девочек, и белый свет сквозь витражи церквушки, выбеленной известью, струился на алтарь, на котором громоздились белые цветы и горели белые свечи. И не случалось, чтобы она, придя в церковь, не представляла, как идет к алтарю под руку с мужем. Но сейчас нужно было выбросить из головы болезненные воспоминания. Собрав все силы в кулак, Тита принялась за глазурь.

ИНГРЕДИЕНТЫ ДЛЯ ГЛАЗУРИ:

800 граммов сахарного песка;

60 капель лимонного сока и вода, чтобы растворить сахар.

Способ приготовления

Сахар высыпать в кастрюлю, залить водой и, помешивая, довести до кипения. Процедить в другую кастрюлю, снова поставить на огонь, влить лимонный сок и нагревать до состояния мягкого шарика, время от времени протирая края посуды мокрой тряпкой, чтобы сироп не засахарился. Перелить сироп во влажную кастрюлю, слегка сбрызнуть водой и дать немного остыть. Взбить деревянной лопаткой в крем, влить ложку молока и подогреть на слабом огне. Как только глазурь разжижится, добавить каплю кармина и полить пирог.

Нача поняла, что с Титой творится что-то неладное, когда та спросила, не пора ли капнуть кармина.

— Разве ты не видишь, что глазурь порозовела?

— Нет.

— Иди-ка ты спать, дочка, говорят, чужая душа потемки, но что у тебя на душе, мне ясно как божий день. И прекращай плакать, а то зальешь мне безе, а это уже ни в какие ворота. Давай-давай, ступай себе с миром.

Расцеловав Титу в обе щеки, Нача вытолкала ее с кухни. Бог знает, откуда у Титы взялись новые слезы, но откуда-то они взялись и даже подмочили безе. Пришлось все переделывать. Нача торопилась — уж очень ей хотелось спать. Чтобы приготовить безе, нужно взбить десять яичных белков и полкило сахара, нагретого до тягучего состояния.

Когда с безе было покончено, Нача запустила палец в глазурь и облизала, чтобы убедиться, что Тита не испортила ее слезами. И вроде бы вкус был как обычно, да только на Начу неожиданно нахлынули воспоминания. Она вспомнила один за другим все свадебные банкеты, на которых она готовила для семейства Де ла Гарса, теша себя иллюзиями, что следующая свадьба будет ее собственной. Когда тебе восемьдесят пять, глупо проливать слезы по несостоявшемуся замужеству, не говоря уже о банкете. Хотя тогда, много лет назад, казалось, что дело сладится. И жених у Начи был. Был-то был, да вот только мамаша матушки Елены изрядно потрудилась, чтобы отослать его подальше с ранчо. И с тех пор у Начи осталась одна радость — обстряпывать чужие свадьбы, что она и делала долгие годы, смирившись с участью старой девы. Отчего же сейчас ей хотелось кричать?

Она не знала. И как ни уговаривала себя, что все это глупость несусветная, но ничего с собой поделать не могла. Как нельзя лучше украсив пирог глазурью, она отправилась в свою комнату, задыхаясь от сильной боли в груди. И проплакала всю ночь, а наутро не пошла на венчание, сказавшись больной. Тита отдала бы все на свете, чтобы очутиться на ее месте. Но ей волей-неволей пришлось тащиться в церковь и — что сложнее всего — сделать так, чтобы никто из присутствующих не догадался, каково ей. Впрочем, Тите казалось, что эта задача ей по силам, главное — не встречаться глазами с Педро. Случайный взгляд мог разрушить возведенную ей стену показного спокойствия.

Тита понимала, что внимание собравшихся обращено на нее, а не на Росауру, что свадьба для них — лишь повод насладиться видом чужих страданий. И не хотела доставлять им такого удовольствия. Она не слышала, но чувствовала каждой клеточкой тела, как несутся ей вослед едкие смешки и перешептывания.

— А вы видели Титу? Бедняжка. Это ж надо, собственная сестрица увела из-под носа жениха! А я вот видела их как-то на площади, за руки держались! Такими счастливыми казались, а тут вишь оно как.

— Да что ты говоришь? А Пакита тут проболталась, мол, видела, как однажды во время мессы Педро передал Тите любовное письмо, надушенное и все такое!

— Говорят, они будут жить все вместе! Куда только Елена смотрит?!

— Глупости. Черта с два она им позволит!

Тите было не по себе от этих пересудов. Бедняжка? Еще чего не хватало! В глазах окружающих она должна была выглядеть победительницей. И она исполнила эту трудную роль достойно, вложив в нее весь свой артистизм. А чтобы звуки свадебного марша или слова священника не сбивали с толку, она попыталась занять мысли приятными воспоминаниями.

Вот, скажем, когда ей было девять, она с одноклассниками сбежала с уроков. И хотя ей строго-настрого запрещали играть с мальчишками, она пошла с ними, ведь игры с сестрами к тому моменту приелись ей хуже пареной репы. Вместе они побежали к большой реке, чтобы проверить, кто быстрее ее переплывет. Когда Тита первой достигла другого берега, ее радости не было предела.

Другую большую победу — притом самую настоящую — она одержала в четырнадцать лет тихим воскресным днем. Она ехала с сестрами в экипаже, когда какие-то сорванцы бросили петарду. Раздался хлопок, лошади испугались и, вылетев из города, понесли. Кучер от неожиданности выронил поводья. И тогда Тита оттолкнув его в сторону, перехватила поводья и сама, без посторонней помощи, осадила четверку лошадей. Нагнавшие их всадники, которых снарядили им в спасение, изумились отваге Титы.

Весь город встречал ее как героиню.

Это и другие воспоминания на время вернули ей доброе расположение духа. Всю церемонию она простояла, улыбаясь, как сытая кошка, пока не пришло время поздравлять сестру. Педро, стоявший подле нее, спросил:

— А меня вы не хотите поздравить?

— Ну конечно, будьте счастливы, — пролепетала Тита.

Обняв ее чуть крепче, чем дозволяли приличия, Педро использовал эту возможность, чтобы прошептать ей на ухо:

— Конечно, я буду счастлив. Ведь сегодня я достиг того, о чем мечтал с нашей первой встречи, — быть рядом с вами, моей единственной любовью…

Слова Педро, словно свежий ветерок, раздули угли уже угасшего в душе Титы костра. Лицо, привыкшее за столько месяцев подавлять любые эмоции, преобразилось само собой: на нем проступили умиротворение и счастье. Желание, дремавшее у нее внутри, пробудилось от дыхания Педро, которое обожгло ей шею, его горячих рук на ее спине, его мощной груди, коснувшейся ее грудей. Она хотела бы длить это мгновение вечно, если бы не взгляд матушки Елены, который заставил ее отпрянуть от Педро. Приблизившись к ней, матушка Елена прошипела:

— Что он тебе сказал?

— Ничего, мамочка!

— Не ври мне, мерзавка, я тебя насквозь вижу, так что нечего разыгрывать передо мной пай-девочку. Еще раз увижу тебя рядом с Педро, пожалеешь!

После этих грозных слов Тита старалась держаться от Педро как можно подальше. Однако даже матушке Елене не удалось стереть с ее лица довольной улыбки. С этого момента свадьба приобрела для нее совершенно иное значение. И ком уже не подкатывал к горлу, когда она видела, как Педро с Росаурой ходят от стола к столу, принимая приглашения, как танцуют вальс и разрезают пирог. Теперь она знала точно: Педро не соврал, он любит только ее. Она умирала от нетерпения, ожидая, когда же, наконец, банкет закончится, все доедят ее пирог и разъедутся по домам. Ведь правила хорошего тона запрещали ей уходить с праздника раньше гостей. А ей так хотелось рассказать обо всем Наче!

Увлеченная своими мыслями, она даже не заметила, что вокруг творится нечто странное. Какая-то загадочная хандра напала на собравшихся, как только те проглотили первый кусочек пирога. Не миновала она и Педро, который не отличался плаксивостью. Тем более странно было наблюдать, как он едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Матушка Елена, не пустившая ни единой слезинки на похоронах супруга, сотрясалась теперь от беззвучных рыданий. Плач был только первым симптомом странного отравления, которое началось с великой печали и отчаяния. Вскоре всех присутствующих, где бы они не находились — во дворе, саду или ванной комнате, — вывернуло наизнанку. Лишь некоторым счастливчикам удалось добежать до туалета, а остальные принялись блевать прямо посреди двора. Единственной, кого миновала чаша сия, оказалась Тита. Доев свой кусок пирога, она улизнула с праздника, чтобы сказать Наче: «Ты была права, он любит только меня и никого больше». Представляя себе, как обрадуется стряпуха, она не обратила внимания на стихийное бедствие, которое разворачивалось вокруг нее и уже достигло поистине угрожающих масштабов.

Не обошла эта напасть и Росауру, которая спешно ретировалась с почетного места во главе стола, сдерживая, как только можно, накатывающую тошноту. Но тошнота побеждала. Тогда Росаура решила во что бы то ни стало спасти свадебный наряд от гостей и родственников, фонтанирующих остатками непереваренной пищи. Она бросилась бежать через двор, но поскользнулась и плюхнулась в лужу блевотины. Мощная волна подхватила ее и протащила несколько метров, так что она, уже не в силах сдерживать позывы, извергла из себя рвотную лаву прямо на глазах у остолбеневшего Педро. Мучительные воспоминания об этом инциденте, омрачившем свадебное торжество, преследовали Росауру всю жизнь. И чем дальше, тем больше она утверждалась в подозрении, что это Тита подмешала в пирог какой-то отравы.

Ту ночь новобрачная провела, охая над тазиком. Одна мысль, что она может испачкать простыни, вышитые с таким старанием, внушала ей ужас. Педро тут же предложил перенести кульминацию их бракосочетания на другой день. Но прошло несколько месяцев, прежде чем Росаура сказала, что чувствует себя превосходно, дав таким образом понять мужу, что пора бы уже исполнить супружеский долг. Педро, смекнув, что уклониться от обязанностей быка-осеменителя не получится, в ту же ночь накрыл Росауру венчальной простыней и, стоя на коленях перед кроватью, произнес на манер молитвы:

— Господи, не ради блуда, не ради наслаждения, но дабы зачать дитя тебе во служение.

Тита даже представить себе не могла, что с началом супружеских отношений можно тянуть так долго. Ее вообще мало интересовало, как произошло это знаменательное событие и удачно ли для него выбрали время, скажем, не пришлось ли оно на какой-нибудь церковный праздник. Больше всего ее заботило спасение собственной шкуры. В ночь после свадьбы матушка Елена устроила ей такую взбучку, какой не устраивала ни раньше, ни позже. Причиной столь сурового наказания стала уверенность матушки Елены, что Тита, сговорившись с Начей расстроить свадьбу Росауры, подмешала в пирог рвотное. Тита так и не смогла убедить ее, что единственным инородным ингредиентом в злосчастном пироге были слезы, которые она роняла, когда его готовила. А Нача уже ничего не могла сказать в ее защиту. Когда Тита прибежала к ней в день свадьбы, то обнаружила ее мертвой. Нача лежала с открытыми глазами, на висках — компрессы из пропитанных жиром кружочков бумаги, в руках — фотография исчезнувшего жениха.

Продолжение следует…

Рецепт третий:

перепела в лепестках роз

Глава III

Март

Перепела в лепестках роз

ИНГРЕДИЕНТЫ:

12 роз, предпочтительно красных;

12 каштанов;

2 столовые ложки сливочного масла;

2 столовые ложки кукурузного крахмала;

2 капли розовой эссенции;

2 столовые ложки аниса;

2 столовые ложки муки;

2 головки чеснока;

6 перепелов;

1 питайя.[6]

Способ приготовления

Аккуратно отделить лепестки розы от стебля. Старайтесь не поранить пальцы. Помимо того, что эти уколы крайне болезненны, кровь, попадая на лепестки, впитывается, что не только портит вкус блюда, но и вызывает небезопасные химические реакции.

Но об этой незначительной детали Тита и думать забыла — от сильного волнения, которое она испытала, когда Педро подарил ей букет роз. Это было первое сильное переживание со дня свадьбы сестры, когда Тита услышала от него тайное признание в любви. Матушка Елена, будучи от природы женщиной проницательной, догадывалась, что может случиться, если оставить Педро и Титу наедине. Вот почему она, демонстрируя чудеса изобретательности, до сих пор ухитрялась держать их друг от друга на расстоянии. Правда, она не учла одного нюанса. После смерти Начи никто, кроме Титы, не мог претендовать на ее место на кухне, а значит, строгий контроль главы семейства не распространялся на вкус, запах и состав готовящихся блюд, а также на чувства, которые они могли вызывать. Тита была последней в длинной эстафете стряпух, которые, начиная еще с доколумбовых времен, хранили и передавали от поколения к поколению секреты кулинарного искусства и, по общему признанию, достигли в нем невиданных высот. Поэтому все с великой радостью встретили новость о ее назначении старшей по кухне. Тита охотно приняла эту обязанность, но не переставала горевать из-за утраты Начи.

Неожиданная смерть прежней кухарки стала для девушки большим ударом. Она чувствовала, что осталась совсем одна, словно лишилась настоящей матери. Педро, желая помочь ей справиться с горем, подумал, что было бы неплохо принести ей букет роз. Ведь прошел ровно год с тех пор, как она стала хозяйкой на кухне. Однако Росаура, ожидавшая первенца, была иного мнения. Увидев, как он вошел с букетом роз и дарит его не ей, а Тите, она разревелась и выбежала из гостиной.

Одним взглядом матушка Елена приказала Тите выйти и избавиться от букета. Следующий взгляд предназначался Педро, до которого только сейчас дошло, какую глупость он совершил. Педро бросился искать Росауру, чтобы вымолить у нее прощение. А Тита, добравшись до кухни с крепко прижатым к груди букетом, обнаружила, что лепестки, от природы розовые, окрасились багровой кровью, которая обильно сочилась из пальцев и груди. Требовалось быстро сообразить, как поступить с розами. Они были таким красивыми. Мысль выбросить их в мусор казалась Тите кощунственной. Во-первых, ей до этого никто и никогда не дарил цветов, во-вторых, эти розы подарил ей сам Педро. И тут в голове послышался внятный голос Начи. Она надиктовывала старый, известный еще древним ацтекам рецепт, в котором использовались лепестки роз. Тита почти забыла об этом блюде, ведь его готовили из фазанов, а такой птицы на ранчо сроду не водилось. Зато водились перепела, так что Тита решила внести некоторые коррективы в рецепт — не пропадать же цветам.

Недолго думая, она вышла во двор и, поймав шесть перепелов, вернулась на кухню. Теперь предстояло их умертвить. Для Титы, которая столько времени кормила и пестовала их, решиться на такое было совсем непросто. Глубоко вздохнув, она схватила первую птицу и попыталась свернуть ей шею, как это не раз на ее глазах делала Нача. Но надавила она так слабо, что бедный перепел не окочурился, а вырвался из рук и принялся бегать по кухне со свесившейся набок головой. Эта картина ужаснула ее. Она поняла: когда убиваешь кого-нибудь, нельзя проявлять слабость. Этим ты обрекаешь живое существо на ужасные страдания. И Тита пожалела, что Бог не наградил ее тяжелой рукой матушки Елены. Та убивала одним махом, не жалеючи. Хотя, если подумать, не всегда. Для нее матушка явно сделала исключение. Титу начали убивать, едва она появилась на свет, делали это постепенно, оттягивая время решающего удара. После свадьбы Педро и Росауры она жила со сломанной, как у этого перепела, шеей и искалеченной душой. «Нет уж, никто не заслуживает таких мучений», — подумала она и быстрым милосердным движением довершила начатое. С остальными птицами дело пошло легче. Тита вообразила, будто у каждой в зобе застряло вареное яйцо, а она всего лишь по доброте душевной помогает ей от него избавиться. Сколько раз, будучи ребенком, она хотела умереть, когда в нее за завтраком насильно запихивали вареное яйцо. В такие моменты она чувствовала, как стенки пищевода схлопываются и проглоченный кусок застревает на полпути. И так продолжалось до тех пор, пока матушка не отвешивала ей подзатыльник, после чего комок в горле чудесным образом рассасывался и яйцо беспрепятственно проскальзывало в желудок.

Окончательно успокоившись, Тита продолжила готовку, и теперь дело спорилось. В нее как будто вселился дух покойницы Нами и теперь ощипывал, потрошил и жарил птиц.

Ощипанным и выпотрошенным перепелам связать лапки — так они будут выглядеть аппетитнее — и зажарить в масле, посыпав паприкой и солью по вкусу.

Ощипывать птиц лучше всухую, так как от кипятка вкус мяса меняется. Это одна из тех кулинарных премудростей, которая постигается только на практике. Поскольку Росаура, с тех пор как обожгла руки на комале, держалась от кухни подальше, то и в кулинарии она не смыслила ровным счетом ничего. Но то ли для того, чтобы произвести впечатление на Педро, то ли желая утереть нос Тите на ее же территории, она решила что-нибудь приготовить. Тита без задней мысли сунулась было с советами, но Росаура, надувшись как мышь на крупу, попросила оставить ее на кухне одну.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что рис в этот день слипся, мясо оказалось пересоленным, а десерт подгорел. Но никто за столом не осмелился высказать недовольство вслух, после того как матушка Елена нарочито громко произнесла:

— Хм, очень даже недурно на первый раз. Как вы считаете, Педро?

Педро, собрав волю в кулак и не желая расстраивать супругу, согласился:

— Да, на первый раз неплохо.

Конечно, в тот вечер все семейство маялось животами. Впрочем, это происшествие оказалось сущим пустяком по сравнению с напастью, что обрушилась на ранчо после того, как все отведали перепелов. А всему виной была кровь Титы, которая впиталась в лепестки роз, что привело к поистине роковым последствиям.

Напряжение уже витало в воздухе, когда домашние уселись за стол, но ничего особенного не происходило, пока не подали перепелов. Педро — как будто ему мало было ревности жены — проглотив первый кусочек, закатил глаза от наслаждения и воскликнул:

— М-м-м, пища богов.

Матушке Елене тоже понравились перепела, но вовсе не понравился этот комментарий. Поэтому она процедила:

— Соли многовато.

Росаура, сославшись на тошноту и головокружение, проглотила только три кусочка. Зато с Гертрудис произошло нечто странное. Судя по всему, блюдо подействовало на нее как афродизиак. Она ощутила, как по ногам поднимается волна жара, а в промежности зазудело так, что она принялась ерзать на стуле. На лбу выступила испарина. Она представила, будто сидит на лошади и ее обнимает капитан армии Панчо Вильи — тот самый, которого она заприметила неделей ранее, когда он въезжал в город, распространяя повсюду запах пота, чернозема, тревожных туманных рассветов, жизни и смерти. Она шла на рынок вместе с Ченчей, когда он проехал по главной улице Пьедрас-Неграс во главе отряда. Их взгляды встретились, и то, что она увидела в его глазах, вызвало у нее дрожь. Она увидела множество ночей у костра, которые он мечтал разделить с женщиной. Той, которую он мог бы целовать, которую он мог бы обнимать. С женщиной… такой, как она.

Она достала платок, чтобы стереть пот со лба, а с ним — и греховные помыслы. Тщетно! Нечто невообразимое творилось с ней. Она попыталась найти поддержку у Титы, но та сидела с отсутствующим видом или, точнее, без признаков жизни в глазах, точно в ходе какого-то алхимического эксперимента все, что было в ней живого, ушло в соус из роз, в тушки перепелов, в каждый из ароматов приготовленного ей блюда. И вместе с ними Тита проникла в тело Педро — сладострастная, ароматная, жаркая, бесконечно чувственная. Казалось, что они изобрели свой собственный телеграф, в котором Тита была передатчиком, Педро — приемником, а Гертрудис — проводником необычной сексуальной связи, установленной с помощью еды. Педро не сопротивлялся, позволяя волне наслаждения проникать все глубже и глубже, до самых потаенных уголков его существа, пока они как зачарованные вглядывались друг в друга, не в силах отвести глаз. Наконец он сказал:

— Никогда не ел ничего подобного. Большое спасибо.

И он был прав. Блюдо действительно получилось восхитительным. Розы придали ему поразительно тонкий вкус.

Лепестки истолочь с анисом в ступе. Каштаны по отдельности выложить на комаль, обжарить, очистить от кожуры, сварить и растолочь в пюре. Чеснок мелко нарезать и обжарить на сливочном масле до золотистого цвета, добавить к нему каштановое пюре, перемолотую питайю, мед, лепестки роз, соль по вкусу. Чтобы соус получился гуще, всыпать две столовые ложки кукурузного крахмала. Наконец пропустить все это через сито и влить две капли розовой эссенции — ни в коем случае не больше, иначе блюдо может потерять надлежащий вкус. Довести до кипения и снять с огня. Погрузить перепелок в соус на десять минут, только чтобы они пропитались его запахом, по истечении этого времени вынуть.

Аромат толченых лепестков оказался таким стойким, что не выветривался из ступы еще несколько дней. Гертрудис должна была вымыть ее вместе с другой кухонной утварью. Этой работой она обычно занималась во дворе после каждого завтрака, обеда и ужина, попутно скармливая объедки домашней скотине. Огромные кухонные котлы и сковородки сподручней всего было мыть под колонкой. Но в день, когда подали перепелов, Гертрудис попросила Титу помыть посуду за нее, так как чувствовала, что эта задача ей не по силам: по всему телу у нее выступил розовый пот, который к тому же благоухал умопомрачительным ароматом цветов. Она подумала, что не прочь принять душ, и побежала сделать необходимые приготовления.

В задней части двора — между курятником и сараем — матушка Елена приказала соорудить незамысловатую душевую кабину. Это была небольшая коробка, сколоченная из досок. Щели между досками были такими широкими, что снаружи без особых проблем можно было увидеть, кто сейчас моется.

В любом случае это было первое в своем роде устройство для мытья в городе. Его изобрел кузен матушки Елены, живший в Сан-Антонио, что в штате Техас. Душ представлял собой деревянную коробку высотой два метра, на которой установили бак объемом сорок литров. Он работал под действием силы тяжести. Бак заполняли водой заранее. Таскать ведра по деревянной лестнице было невероятно трудно, но наградой служило наслаждение, которое ты ощущал, повернув кран и подставляя под струи все тело целиком, а не по частям, как если обливаешься из ковшика. Через несколько лет гринго выкупили изобретение у кузена за сущие гроши и, усовершенствовав, продали тысячи таких душей. Правда, уже без бака, ведь для подачи воды в них использовались водопроводные трубы.

Если бы Гертрудис только знала об этом! Ей, бедняжке, пришлось десять раз поднимать по лестнице тяжелое ведро с водой. Она чуть не лишилась чувств, ведь от нечеловеческого напряжения зуд в промежности усилился. Девушку держала на ногах лишь мечта об освежающем душе, но, к несчастью, ей не суждено было сбыться. Капли воды испарялись в воздухе, не успев коснуться тела, от нестерпимого жара, который оно источало. И этот жар был настолько сильным, что доски начали потрескивать и дымиться. Испугавшись, что может запросто сгореть в деревянной коробке, Гертрудис выскочила из душа в чем мать родила.

Тем временем аромат роз, распространяемый ее телом, разнесся далеко-далеко за пределы города и достиг поля, на котором сошлись в ожесточенной битве революционеры и федералы. Среди них выделялся храбростью тот самый капитан Панчо Вильи, который неделю назад въезжал в Пьедрас-Неграс и повстречался ей на площади. Розовое облако окутало его, отчего он совершенно потерял голову и, пришпорив коня, помчался во весь опор в сторону ранчо матушки Елены. Хуан, так его звали, бросив недобитого противника, покинул поле битвы. Зачем? Он и сам не знал. Его гнала необоримая потребность как можно быстрей оказаться неведомо где и найти там неведомо что. И это оказалось нетрудно. Хуана вел запах тела Гертрудис. Он подъехал как раз вовремя, чтобы увидеть, как она бежит нагишом через поле. И наконец понял, ради чего проделал весь путь. Этой женщине срочно был нужен мужчина, способный потушить пламя, пылавшее у нее внутри. Мужчина, который так же, как и она, нуждался бы в любви, такой, как он. Гертрудис остановилась, как только он поравнялся с ней. Обнаженная, с распущенными волосами, которые спадали до пояса, окруженная сиянием — в ней будто бы слились воедино ангел и дьявол, девственная хрупкость и сладострастие, сочившееся из каждой клеточки ее тела. К этому гремучему коктейлю подмешивалось желание Хуана, которое накопилось в нем за годы войны. Их встреча обещала быть захватывающей.

Он подхватил ее за талию, даже не сбавляя галопа, только бы не терять зря время, посадил на круп перед собой, но так, чтобы быть лицом к ней, и помчал. Лошадь, по-видимому, тоже следуя некоему приказу свыше и будто точно зная, куда ехать, продолжала скакать, хотя Хуан отпустил поводья, чтобы как можно крепче прижаться к Гертрудис и слиться с ней в бесконечном поцелуе. Копыта стучали в такт ритму, в котором двигались их тела в отчаянном и опасном для жизни акте совокупления. Все происходило так быстро, что отряд, посланный за Хуаном, так и не смог его догнать. Пришлось им поворачивать назад и возвращаться в расположение части, чтобы доложить: их капитан в ходе битвы тронулся рассудком и дезертировал.

Так по большей части и пишется история — основываясь на показаниях очевидцев, которые не всегда соответствуют действительности. Например, точка зрения Титы на эти события не совпадала с донесением революционеров. Она в тот момент надраивала сковородку и видела, как все было на самом деле, пусть ей и застили глаза облако розового пара и дым от горевшей душевой кабинки. Педро, который собрался на велосипедную прогулку, также оказался во дворе, недалеко от нее, и мог наблюдать ситуацию воочию.

Словно завороженные зрители в кино, Педро и Тита со слезами на глазах смотрели на храбрецов, предававшихся любви, которая им самим была заказана. И был миг — один-единственный миг — когда Педро мог изменить ход истории. Он взял ее за руку и произнес было:

— Тита…

И тут его оборвал оклик матушки Елены, поинтересовавшейся, что случилось. Если бы Педро попросил Титу бежать вместе с ним, она бы не колебалась ни секунды, но вместо этого он вскочил на велосипед и рванул вперед, вымещая на бедном механизме всю злость на свою беспомощность. Педро не мог изгнать из памяти образ Гертрудис, бегущей через поле… абсолютно голой. Ее полные груди, колыхаясь на бегу, гипнотизировали его. Никогда ему не приходилось видеть обнаженной женщины. Исполняя супружеский долг перед Росаурой, он ни разу не испытал желания ни увидеть ее без одежды, ни коснуться ее нагого тела. В этих случаях всегда использовалась брачная простыня, открывающая обозрению лишь благородные части тела его супруги. После соития Педро сразу же уходил из спальни, не дожидаясь, пока Росаура скинет простыню.

Но теперь в нем пробудилось настойчивое желание видеть Титу без одежды как можно дольше, изучить до последнего сантиметра ее статное пригожее тело. Какая она под платьем? Скорей всего, похожа на Гертрудис, они ведь сестры.

Единственной частью тела Титы, которую ему посчастливилось увидеть, помимо лица и рук, была упругая голень. Это воспоминание преследовало его по ночам. Ничего не хотелось ему так, как обласкать этот кусочек плоти, а потом и всю ее целиком, так как это на его глазах делал похитивший Гертрудис солдат. Чувственно, необузданно, страстно!

Титу же подмывало крикнуть, чтобы он увез ее подальше, туда, где никто не запретит им любить друг друга, где еще не выдумали правил, которые нужно уважать и которым нужно следовать, где нет матушки Елены, — но с ее губ не сорвалось ни единого звука, будто слова застревали в гортани и умирали. Она почувствовала себя такой одинокой, такой забытой! Последний перчик чили, оставшийся на подносе после большого застолья, не ощущал большего одиночества. Сколько раз ей приходилось доедать на кухне этот деликатес, чтобы только не выбрасывать. Никто не желает показаться голодным настолько, чтобы съесть последний чили на подносе, и не отважится на такое, даже если очень хочет. Пренебречь чудесным фаршированным перчиком, в котором соединились все мыслимые вкусы — сладость цуката, острота чили, пикантность орехового соуса, свежесть граната, под тонкой кожицей которого спрятано столько любовных секретов! Секретов, которые не суждено разгадать, ведь они принесены в жертву приличиям.

Будь прокляты приличия! Это они виноваты в том, что ее обрекли увядать день за днем. Будь проклят Педро, такой воспитанный, такой вежливый, такой мужественный… и такой любимый!

Знала бы Тита, что недалек тот день, когда и она познает любовь, — не убивалась бы так.

Новый окрик матушки Елены оторвал ее от горестных мыслей. Нужно было срочно придумать ответ. Вот только какой? Сказать ли сперва, что в глубине двора разгорается пожар, или что Гертрудис удрала с капитаном Панчо Вильи верхом на лошади… да притом голышом? Поразмыслив, она выдала версию, в которой было пополам правды и лжи. Дескать, федералы — а их Тита терпеть не могла, — налетев гурьбой, подожгли душ и похитили Гертрудис.

Матушка Елена в историю поверила и от огорчения слегла. А неделю спустя чуть не скончалась, узнав, что Гертрудис работает в борделе на границе. Об этом ей сообщил отец Игнасио, приходской священник, а откуда он узнал — одному Богу известно. С того дня матушка Елена строго-настрого запретила произносить имя дочери вслух, а ее фотографии и свидетельство о рождении приказала сжечь.

Но ни огонь, ни само время не могли вытравить стойкий аромат роз с того места, где раньше стоял душ, а сегодня располагается автостоянка многоэтажного дома. Точно так же ни огонь, ни годы не стерли из памяти Педро и Титы картины, свидетелями которых они стали и которые преследовали их во сне и наяву. С этого дня перепела в лепестках роз превратились для них в беззвучное напоминание об этом удивительном происшествии. Тита готовила их каждый год. Это был ее способ отпраздновать день, когда сестра обрела свободу. Оттого-то она так заботилась об украшении блюда.

Перепелов выложить на большое блюдо и полить сверху соусом. В центр блюда — или каждой тарелки, уж кому как угодно, — поместить целый розовый бутон, а по краям посыпать лепестками.

Тита предпочитала украшать каждую тарелку по отдельности. Ведь так не нарушалась гармония целого, когда кто-то брал перепела с блюда. Она даже внесла эту деталь в поваренную книгу, которую начала писать той же ночью, связав по своему обыкновению добрый кусок покрывала. И пока она вязала, в голове снова и снова проносился образ Гертрудис, бегущей по полю, и другие картины, изображавшие то, что, по мнению Титы, случилось с беглянкой, когда та скрылась из виду. Разумеется, ее воображение за отсутствием какого бы то ни было опыта в таких делах сильно хромало. Титу снедало любопытство, носит ли ее сестра теперь какую-нибудь одежду или так и ходит… нагишом! Она забеспокоилась, не мерзнет ли Гертрудис, подобно ей самой, но быстро заключила, что нет. Скорей всего, она коротает время у костра в объятиях мужчины, так что ей должно быть тепло.

Неожиданно промелькнувшая в голове мысль заставила Титу вскочить и впиться глазами в звездное небо. Она знала, точнее испытала на себе, какой могучей огненной силой может обладать взгляд. Одним взглядом можно зажечь солнце. А если так, то что произошло бы, если бы Гертрудис взглянула на одну из звезд? Нет сомнений, что взгляд, вобравший в себя весь жар ее распаленного любовью тела, пронесся бы сквозь бесконечный космос и, не растеряв по дороге ни крупицы энергии, достиг бы звезды, на которую был обращен. Эти огромные звезды существуют миллионы лет лишь благодаря способности отражать огненные лучи, посылаемые им по ночам влюбленными всего мира. Иначе они поглощали бы чудовищное количество тепла, от которого их рано или поздно разорвало бы на тысячи кусочков. А так, поймав чей-либо взгляд, они, подобно зеркалу, отбрасывают его назад к Земле. Оттого и мерцают по ночам. У Титы зародилась надежда, что если она отыщет среди звезд ту, на которую сейчас смотрит ее сестра, то и ей перепадет немного отраженного тепла, которого у Гертрудис в избытке.

Но, сколько ни вглядывалась Тита в звездное небо, никакого тепла она не почувствовала, а напротив, начала зябнуть. Передернув плечами, она вернулась в кровать в полной уверенности, что Гертрудис уже давным-давно спит, оттого-то эксперимент и не удался. Она закуталась в покрывало, которое к тому времени уже можно было складывать втрое, проверила только что записанный рецепт — не забыла ли чего — и дописала рядом: «В день, когда мы съели это блюдо, Гертрудис убежала из дома».

Продолжение следует…

Рецепт четвертый:

моле[7] из индейки с миндалем и кунжутом

Глава IV

Апрель

Моле из индейки с миндалем и кунжутом

ИНГРЕДИЕНТЫ:

1/4 перца чили мулато;

3 перца чили пасилья;

3 перца чили анчо;

1 горсть миндаля;

1 горсть кунжута;

бульон из индейки;

1/3 бисквитного пирожного;

земляные орехи;

половина луковицы;

вино;

2 ломтика шоколада;

анис;

смалец;

гвоздика;

корица;

молотый перец;

сахар;

семена чили;

5 зубчиков чеснока.

Способ приготовления

Индюшку выпотрошить и сварить на третий день после забоя.

Мясо индейки получается нежным, если за птицей хорошо ухаживают: содержат в чистом птичнике, кормят и поят до отвала. За пятнадцать дней до забоя ей начинают скармливать маленькие грецкие орехи. В первый день — один орех, во второй — два, и так далее в течение пятнадцати дней. Кроме того, все это время ей подсыпают в кормушку кукурузу, которую она ест сама.

Тита постаралась откормить индюшек на славу, ведь намечался большой праздник, которого с нетерпением ожидали все обитатели ранчо, — крестины ее племянника, первенца Педро и Росауры. Это событие заслуживало пышного застолья, украшением которого должно было стать моле из индейки. Ради такого случая даже заказали специальную глиняную посуду с именем Роберто — именно так звали этого очаровательного младенца, которого домашние и друзья семьи неустанно одаривали подарками и знаками внимания. Тита вопреки ожиданиям испытывала к племяннику безграничную нежность, будто забыв, что он плод союза Росауры и Педро. За день до крестин она всецело отдалась приготовлению моле. Звуки, долетавшие с кухни в гостиную, вызывали у Педро новые ощущения. Звон ударяющихся друг о друга кастрюль, запах обжаренного на комале миндаля, мелодичный голос Титы, которая пела во время готовки, будили в нем желание. И подобно тому, как ласки предшествуют соитию, эти звуки и запахи, особенно аромат жареного кунжута, известили Педро, что близится миг истинного кулинарного наслаждения.

Миндаль и кунжут обжарить на комале. Чили анчо очистить от прожилок, положить на отдельную сковороду, смазанную смальцем, и тоже обжарить, но не сильно, иначе будет горчить, затем перемолоть в ручной мельнице с миндалем и кунжутом.

Перемалывая миндаль и кунжут, Тита ритмично раскачивалась из стороны в сторону. Под платьем свободно колыхались тугие груди, никогда не знавшие лифчика. В ложбинке между ними исчезали капли пота, стекавшие по шее. Педро уже не мог противиться доносившимся до него запахам. Ноги сами понесли его в кухню, но, переступив ее порог, он застыл, зачарованный чувственной позой Титы. Не отрываясь от работы, Тита подняла голову. Их глаза встретились — и они словно растворились друг в друге, словно слились в цельное существо с общим для двоих зрением, ритмичными движениями, возбужденным дыханием и одним-единственным стремлением.

Оборвав экстатический танец взглядов, Педро опустил голову и вперился в вырез ее платья. Бросив мельницу, Тита выпрямилась, гордо подняв грудь, чтобы он сумел обозреть ее целиком. Произошедшее на кухне навсегда изменило отношения между ними. После того как его взгляд чуть не прожег ей платье, уже ничто не могло оставаться прежним. Тита поняла, почему соприкосновение с огнем изменяет суть вещей: почему тесто становится хлебом и почему грудь, не знавшая огня любви, — это тот же кусок теста, бесформенный и бесполезный. Всего за несколько минут Педро лишил ее грудь невинности, даже не прикоснувшись к ней.

Один Бог знает, что могло бы произойти между ними, если бы не вернулась Ченча, которую посылали на рынок за перцем. Возможно, Педро уже мял бы без устали груди Титы, которые чуть ли не сами просились к нему в руки. Притворившись, будто зашел за лимонадом, Педро схватил со стола кувшин и был таков.

Тита продолжила готовить моле, словно ничего не произошло, но руки у нее заметно дрожали.

Хорошо перемолотые миндаль и кунжут залить подсоленным по вкусу бульоном из индейки и перемешать. Растолочь в ступе гвоздику, корицу, анис и арахисовую галету, предварительно раскрошенную и обжаренную вместе с чесноком и мелко нашинкованным луком. Влить вино, перемешать и добавить ко всему остальному.

Орудуя пестиком, Ченча из кожи вон лезла, чтобы завладеть вниманием Титы, но напрасно. Какими бы фантастическими подробностями ни сдабривала она свой рассказ, как ни живописала ужасы происходивших в городе сражений, Титу все это нисколько не интересовало. Пережитое ей всего несколько минут назад поглотило ее всю без остатка. Кроме того, Тита прекрасно знала, чего пытается добиться Ченча. Поскольку она уже давно вышла из возраста, когда верят в ведьм, вампиров и привидений, Ченче не оставалось ничего другого, как пугать ее историями о том, как кто-то кого-то повесил, расстрелял, расчленил, обезглавил и даже принес в жертву, вырвав сердце прямо в разгаре битвы. При других обстоятельствах Тита с удовольствием послушала бы ее небылицы и, может статься, поверила бы в то, что Панчо Вилья[8] вырывает у врагов сердца и пожирает их. Но не сейчас.

Взгляд Педро заставил Титу вновь поверить в его любовь. Все долгие месяцы после свадьбы ее грызли сомнения. А что, если тогда, в день венчания, Педро солгал ей, сказав, что любит, лишь для того, чтобы она не страдала? А что, если на самом деле он любит Росауру? Эта тревога родилась не на пустом месте, а оттого, что Педро вдруг перестал хвалить ее блюда. Тита мучилась. Она пыталась готовить все лучше и лучше. По ночам, связав очередной кусок покрывала, девушка в отчаянии придумывала все новые и новые рецепты, призванные восстановить связь, которую она установила с Педро посредством еды. В ту пору терзаний родились ее лучшие рецепты.

Как поэт играет словами, так и она играла ингредиентами и дозами, добиваясь феноменальных результатов. Но напрасно. Как она ни старалась, у Педро не находилось для нее ни единого доброго словечка. Тита не знала, что матушка Елена настоятельно «попросила» Педро не расхваливать ее стряпню — не стоило Росауре, которая и без того чувствовала себя не в своей тарелке, заметно расплывшись от беременности, выслушивать комплименты, которые ее муж отпускает другой женщине под предлогом, что та, дескать, чудесно готовит.

Как одиноко чувствовала себя Тита в эти месяцы! Ей так не хватало Начи! Она возненавидела всех, даже Педро. Ей казалось, что она уже никогда не сможет полюбить. До самой смерти. Конечно, эти мысли тут же улетучились, когда она впервые взяла на руки первенца Росауры.

Стояло зябкое мартовское утро. Тита собирала в курятнике яйца на завтрак. Некоторые были еще теплыми, и она засовывала их под блузу, прижимая к груди, ведь постоянно донимавший ее холод в последнее время усилился.

В этот день Тита, которая всегда просыпалась первой, встала на полчаса раньше обычного — нужно было собрать чемодан с одеждой для Гертрудис. Николас как раз отправлялся со стадом на зимнюю заимку. Вот она и решила тайком от матери попросить его отвезти чемодан сестре. Титу не покидала мысль, что Гертрудис по-прежнему ходит в чем мать родила — не потому, что того требует работа в борделе, а оттого, что вся ее одежда осталась на ранчо.

Она быстро всучила Николасу чемодан и конверт с адресом места, где предположительно обреталась Гертрудис, и вернулась к обычным делам. Внезапно она услышала, как Педро закладывает повозку. Она удивилась, что он поднялся так рано, но, увидев, что солнце стоит уже высоко, поняла, что собирала чемодан гораздо дольше, чем думала. Ведь вместе с вещами Гертрудис нужно было упаковать туда ее прошлое. С трудом поместился в чемодане их общий — один на троих — день первого причастия. Зато свеча, книга и фотография на фоне храма поместились свободно. Не хотели влезать запахи тамале[9] и атоле, которые готовились Начей, а затем поглощались в компании родных и близких. Нашлось место для абрикосовых косточек, которыми они играли в школьном дворе, но не для улыбок, сопровождавших эти игры, не для учительницы Ховиты, не для качелей, запаха спальни и свежевзбитого шоколада. Хорошо, что крикам и затрещинам матушки Елены тоже не нашлось места. Тита захлопнула чемодан прежде, чем они смогли в него проскользнуть.

Тита вышла во двор, когда Педро громко звал ее, уже отчаявшись отыскать. Он должен был срочно отправиться в Игл-Пасс за доктором Брауном, лечившим все семейство. У Росауры начались предродовые схватки.

Педро упросил ее посидеть с сестрой, пока он не вернется. Больше просить было некого. Матушка Елена и Ченча отправились на ярмарку — пополнить кладовые, ведь со дня на день ожидалось рождение ребенка, и хозяйка хотела, чтобы в доме было вдосталь всего, что требуется в таких случаях. Они не могли заняться этим раньше, так как в окрестностях рыскали федералы, наводя ужас на обитателей городка. К тому же никто не думал, что младенец может появиться на свет раньше срока. А вышло именно так.

И не оставалось Тите ничего другого, как стать повитухой, хотя она и надеялась, что скоро ее сменят. Ее мало заботило, кто родится — мальчик, девочка или невесть кто еще. Но она не могла предвидеть, что чертовы федералы задержат и не пустят к доктору Брауну Педро, а матушка Елена и Ченча не сумеют вернуться из-за перестрелки в городе и будут вынуждены укрыться в доме семейства Лобо. И что ей — ну и дела! — придется принимать роды самой, в полном одиночестве!

За время, проведенное рядом с сестрой, она поняла больше, чем за все годы учебы в городской школе. Она костерила на чем свет стоит и матушку, и учителей за то, что никто из них не сподобился рассказать ей, как принимать роды. К чему, спрашивала она себя, было зубрить названия планет и тысячу и одно правило хорошего тона, если сестра на волоске от смерти, а она никак не может ей помочь?! Росаура и раньше была толстушкой. А за беременность она прибавила еще тридцать килограммов, что усугубило ее положение. Тита увидела, как у сестры раздувается до чудовищных размеров тело — сначала ноги, затем лицо и руки. Тогда она принялась вытирать ей пот со лба и попыталась приободрить, но Росаура, казалось, ее не слышала.

Конечно, Тита видела, как рожает домашняя скотина, но вряд ли эти знания могли пригодиться ей сейчас. В конце концов, она всегда лишь наблюдала со стороны. Животные и сами прекрасно знали, как им нужно рожать, а она, напротив, не знала ничего.

Она приготовила простыни, горячую воду и простерилизованные ножницы. Тита знала, что ей предстоит перерезать пуповину, но не знала, как, когда и где именно нужно резать. Знала, что нужно что-то сделать с новорожденным, когда он появится на свет, но не знала, что именно. Единственное, что она знала точно, так это то, что перво-наперво ребенок должен родиться. Но как ей понять, когда наступит этот момент?

То и дело она заглядывала сестре между ног, но ее взгляд тонул в темном глубоком безмолвном тоннеле. Стоя на коленях перед Росаурой, она в отчаянии взмолилась Наче: «Помоги! Просвети!» Если уж та могла надиктовывать ей рецепты, то уж точно сможет прийти на помощь в такой трудный момент. Кто-то же должен помочь Росауре, если ее сестра такая неумеха.

Тита не помнила, как долго молилась, но, когда она подняла глаза, темный тоннель внезапно превратился в красную реку, огнедышащий вулкан, рвущуюся на части бумагу. Плоть ее сестры раскрылась, чтобы дать дорогу новорожденному. Тита до конца жизни помнила, как из лона Росауры показалась головка племянника и торжествующий крик возвестил победу в битве жизни и смерти. Головка выглядела неказистой, по форме она напоминала приплюснутую тыкву, видимо, из-за давления, которому подвергались кости все эти долгие месяцы. Но Тите она показалась самой красивой из всех, которые она когда-нибудь видела.

Плач ребенка заполнил все пустоты в сердце Титы. Она поняла, что снова любит жизнь, этого младенца, Педро, даже сестру, которую так долго ненавидела. Взяв ребенка на руки, она поднесла его к Росауре, и они вдвоем, обняв его, всплакнули. Тита уже знала, что делать дальше, — ей подсказал это голос Начи, звучавший в голове: перерезать пуповину (Нача не преминула указать, когда и в каком месте), протереть малыша миндальным маслом и, перебинтовав ему пупок, спеленать.

Тита ни секунды не колебалась, когда сперва натянула на него распашонку и рубашку, потом перехватила широкой лентой пупок, потом надела марлевый подгузник, потом — еще один, из ситца, потом — вязаную кофточку, бедра обернула фланелью, ножки спрятала в носочки и пинетки. Наконец она запеленала младенца в махровую пеленку, прижав ему ручки к груди, чтобы он не оцарапал личико. Когда к ночи воротились матушка Елена и Ченча, сопровождаемые семейством Лобо, они изумились, как ладно у Титы все получилось. Спеленатый младенец сладко спал.

Педро привез доктора Брауна лишь на следующее утро — раньше не пускали федералы. С его возвращением все выдохнули с облегчением — живой! — и принялись с удвоенной силой хлопотать вокруг Росауры. Она сильно распухла, и ее состояние по-прежнему внушало серьезные опасения. Доктор Браун осмотрел ее тщательнейшим образом. Только после этого все узнали, насколько опасными были роды. Если верить доктору, Росаура перенесла острый приступ токсикоза, едва не сведший ее в могилу. Его сильно удивило, что в столь тяжелой ситуации Тита действовала так умело и решительно. Но непонятно, что произвело на доктора большее впечатление — то, что Тита сумела управиться совершенно одна, хотя никогда раньше не принимала роды, или то, что зубастая девчонка, которую он помнил, неожиданно для него превратилась в молодую красивую женщину.

После того, как пять лет назад умерла его жена, он перестал обращать внимание на женщин. Она скончалась вскоре после свадьбы. Боль от утраты, казалось, убила в нем саму способность любить. Тем более странным казалось то, что произошло с ним, когда он увидел Титу. Мурашки забегали по всему телу, пробуждая и оживляя дремлющие чувства. Он смотрел на нее так, будто видел впервые. И теперь ее крупные зубы, так дивно гармонирующие с тонкими и изящными чертами лица, казались ему идеальными.

Голос матушки Елены отвлек его от раздумий:

— Доктор, вас не затруднит навещать нас дважды в день, пока опасность для моей дочери не минует?

— Конечно, нет! Во-первых, это мой долг, а во-вторых, я несказанно рад бывать в вашем чудесном доме.

По счастливому стечению обстоятельств матушка Елена была так озабочена здоровьем Росауры, что совсем не заметила восхищенного блеска в глазах Джона (так звали доктора), когда он смотрел на Титу. Иначе она не распахнула бы перед ним с такой легкостью двери.

До сих пор доктор не давал ей повода для беспокойства. Сейчас матушку Елену тревожило лишь то, что у Росауры так и не появилось молока. К счастью, в деревне нашлась кормилица. Она приходилась Наче родней, только что произвела на свет восьмого ребенка и охотно приняла на себя заботы о прокорме внука матушки Елены. Целый месяц она превосходно справлялась со своими обязанностями. Но однажды утром, когда она поехала в город навестить семью, шальная пуля, пущенная из гущи сражения повстанцев и федералов, отправила ее на небеса. Один из ее родственников принес эту печальную новость на ранчо как раз тогда, когда Тита и Ченча смешивали все ингредиенты моле в большом горшке.

Делают это в самом конце, когда, как уже говорилось, все ингредиенты уже перемолоты. Их перемешивают в большом горшке, добавляют куски индейки, шоколад, а также сахар по вкусу. Все это нагревают и, как только загустеет, снимают с огня.

Тита заканчивала готовить моле одна, так как Ченча, услышав новость, помчалась в город, чтобы найти другую кормилицу. Она так и не вернулась до наступления темноты, потому что никого не нашла. Ребенок плакал, не переставая. Давали ему коровье молоко, но он отказывался его пить. Тогда Тита вспомнила, что, когда сама она была маленькой, Нача поила ее чаем. Но и чай младенец пить не стал. Тите подумалось, что если накрыть малыша шалью, которую оставила Люпита, кормилица, то, может быть, почувствовав знакомый запах, он успокоится. Но не тут-то было, тот разревелся пуще прежнего. Ведь запах подсказывал, что еда близко. Отчего же его никто не кормит? В поисках молока младенец принялся тыкаться в груди Титы. Ни одно зрелище в этом мире не причиняло ей такую боль, как вид голодного человека, которого она не в силах накормить. Когда терпение иссякло, Тита расстегнула блузу и сунула младенцу свою девичью грудь, надеясь, что она послужит племяннику соской и на какое-то время отвлечет его.

Малыш поймал сосок и принялся сосать с такой силой, что сумел-таки что-то высосать. Когда она увидела, как отчаяние на лице ребенка сменяется спокойствием, то заподозрила, что творится нечто невообразимое. Неужели он питается от нее? Чтобы проверить эту догадку, она отняла племянника от груди и увидела, как на соске пузырится молоко. Тита не могла взять в толк, что происходит. У тех, кто не рожал, не бывает молока, но у нее оно каким-то чудом появилось. Как только ребенок почувствовал, что еда от него уходит, он принялся рыдать снова. Тита позволила ему снова поймать сосок и уже не отнимала от груди, пока он не насытился и не заснул сном праведника. Она так пристально смотрела на ребенка, что не заметила, как в кухню вошел Педро. В тот миг Тита предстала перед ним воплощением Цереры, богини плодородия. Он нисколько не удивился и не попросил объяснений. Он просто подошел и поцеловал Титу в лоб. Она опустила младенца, и Педро увидел то, что раньше мог созерцать лишь сквозь одежду, — ее груди.

Смутившись, девушка спешно принялась зашнуровывать блузу. Педро помог ей с величайшей нежностью, не проронив при этом ни слова. Противоречивые чувства обуревали обоих: любовь, желание, нежность, стыд… страх быть застигнутыми врасплох. Звук шагов матушки Елены известил их об опасности. Тита еле успела одернуть блузу, а Педро — отскочить на внушительное расстояние. Войдя в кухню, матушка Елена увидела абсолютно спокойных дочь и зятя и не заметила ровным счетом ничего, что нарушало бы приличия.

Но все же нечто неуловимое, витавшее в воздухе, обострило чувства матушки Елены, и она решила разобраться, что именно ее тревожит.

— Тита, что с ребенком? Тебе удалось его накормить?

— Да, мамочка, он выпил чаю и заснул.

— Слава богу. А ты, Педро, чего ждешь? Неси его скорей к жене, ребенка не следует надолго разлучать с матерью.

Педро унес малыша, а матушка Елена продолжала буравить Титу пристальным взглядом. В глазах дочери она уловила едва заметную тень смущения, и это ей не понравилось.

— Ты сделала чампуррадо[10] для сестры?

— Да, мамочка.

— Дай его мне, я отнесу. Росаура должна пить днем и ночью, чтобы у нее было молоко.

Но сколько бы чампуррадо ни пила Росаура, молоко у нее так и не появлялось. А у Титы отныне его было столько, что хватило бы для прокорма трех таких малышей, как Роберто. Поскольку Росаура все еще не окрепла, никто не удивился, что кормлением младенца занялась Тита. Но никто и представить себе не мог, что она кормит его грудью. Тита с помощью Педро искусно скрывала это обстоятельство от глаз окружающих.

Выходило так, что рождение ребенка не разъединило, а еще больше сблизило их, будто именно Тита, а не Росаура была его матерью. Она и впрямь чувствовала себя матерью и не скрывала этого от Педро. С какой гордостью она носила племянника и показывала его приглашенным в день крещения! Росаура все еще испытывала недомогание и не смогла прийти в церковь. Так что именно Тита заняла ее место на празднике.

Доктор Браун не мог отвести от нее взгляда. Джон принял приглашение на крестины лишь для того, чтобы увидеть ее и переговорить с глазу на глаз. Хотя они и виделись почти каждый день, когда доктор Браун приходил проведать Росауру, у него не выдавалось удобного повода поговорить с ней без свидетелей.

Воспользовавшись тем, что Тита проходила мимо стола, за которым он расположился, Джон поднялся и подошел к ней, словно желая посмотреть на ребенка.

— Какой очаровательный малыш, и какая красавица у него тетушка!

— Спасибо, доктор.

— Подумать только, как бы вы сияли, будь этот ребенок вашим.

Тень печали легла на лицо Титы. Заметив это, доктор поспешил исправить свою оплошность:

— Простите, кажется, мои слова были не вполне уместны.

— Нет-нет… Просто я не могу ни выйти замуж, ни завести детей, потому что должна заботиться о матери до ее смерти.

— Как такое возможно?! Что за нелепость…

— Увы, но это так. А сейчас прошу извинить, меня ждут другие гости.

Тита быстро ушла, оставив Джона совершенно сбитым с толку. Ей, признаться, тоже стало не по себе, но все быстро прошло, как только она перевела взгляд на Роберто, который мирно посапывал у нее на руках. Какое ей дело до того, что сказал доктор, если она могла обнимать этого малыша. Она считала его своим. Пусть никто не называл ее матерью, но она была ею. Педро и Роберто принадлежали ей, а все остальное ее не волновало.

Тита была так счастлива, что не заметила, как матушка, точно так же, как Джон, хотя и по другой причине, не сводит с нее глаз. Уверившись, что между Педро и Титой что-то происходит, она так увлеклась слежкой, что даже не прикоснулась к еде и не заметила, какой оглушительный успех имело праздничное застолье. Все сошлись во мнении, что по большей части это заслуга Титы. Моле получилось просто пальчики оближешь! Весь вечер Тита купалась в похвалах. В ответ на вопрос, в чем же, собственно, секрет ее кулинарного мастерства, девушка не уставала повторять, что секрет лишь в большой любви, с которой она готовила моле. При этом Тита то и дело обменивалась заговорщицкими взглядами с Педро. Оба вспоминали сцену на кухне. В один из таких моментов орлиный взор матушки Елены за двадцать метров уловил в их глазах блеск, который возмутил ее до глубины души. Из всех присутствующих она единственная была не в духе. Прочие — те, кто отведал моле, — пребывали в странной эйфории. Они смеялись и шумели, как никогда прежде, а после этого еще долгие годы не испытывали подобной радости. Впервые за это смутное революционное время жители городка позволили себе забыть, что повсюду свистят пули.

Лишь матушка Елена, раздумывавшая, как покончить с причиной своего недовольства, не потеряла самообладания. Улучив момент, когда Тита была достаточно близко, чтобы услышать каждое слово, она громко сообщила отцу Игнасио:

— По тому, как идут дела, падре, боюсь, в один прекрасный день Росауре потребуется врач и мы не сможем его привезти, как уже случилось при родах. Думаю, лучше всего отослать их с мужем и сыном к моему кузену в Сан-Антонио, что в Техасе, как только она немного придет в себя. Там у нее будут самые лучшие доктора.

— Не могу согласиться с вами, донья Елена. При нынешней политической обстановке в доме нужен мужчина, чтобы его защищать.

— Я всегда превосходно управлялась сама и с ранчо, и с дочерьми. В этой жизни, падре, мужчины не так уж важны, чтобы без них нельзя было обойтись, — добавила она со значением. — А революции не так ужасны, как их малюют. Беда не беда, были бы хлеб да вода.

— Что есть, то есть, — ответил священник, посмеиваясь. — Ай да донья Елена, за словом в карман не лезете! Но подумали ли вы, где будет работать Педро в Сан-Антонио?

— Да хоть бы и бухгалтером в компании моего кузена. Не вижу проблемы. Английский он знает превосходно.

Для Титы слова матушки Елены прозвучали как гром среди ясного неба! Она не могла позволить, чтобы это произошло. Невозможно, чтобы именно сейчас у нее отняли ребенка. Она должна была помешать этому любой ценой. Но так или иначе матушке Елене удалось испортить праздник! Первый праздник, которому Тита радовалась от всей души.

Продолжение следует…

Рецепт пятый:

колбаса чорисо по-северному

Глава V

Май

Колбаса чорисо по-северному

ИНГРЕДИЕНТЫ:

8 килограммов свиной корейки;

2 килограмма свиных обрезков или головы;

1 килограмм чили анчо;

60 граммов тмина;

60 граммов орегано;

30 граммов перца;

6 граммов гвоздики;

2 чашки чеснока;

2 литра яблочного уксуса;

250 граммов соли.

Способ приготовления

Поставить уксус на огонь, бросить в него перцы, которые перед этим нужно очистить от семян. Как только закипит, снять с огня и накрыть крышкой, чтобы перцы распарились.

Опустив крышку, Ченча побежала в сад, чтобы помочь Тите накопать червей. Тут же на кухню заявилась мать, чтобы проверить, как движется приготовление чорисо и когда ей уже согреют воды для ванной. Девушки запаздывали и с тем, и с другим. А все потому, что после отъезда Педро, Росауры и Роберто в Сан-Антонио Тита утратила всякий интерес к жизни. Единственным, кто мог рассчитывать на ее внимание, был беззащитный голубенок, которого она из жалости подкармливала червяками. Даже если бы дом рухнул, она не обратила бы внимания.

Ченча боялась и представить себе, что начнется, если матушка Елена прознает, что Тита отлынивает от приготовления чорисо. А приготовить ее решили потому, что это был один из самых экономичных способов запастись свининой впрок, чтобы она хранилась как можно дольше и не испортилась. Они уже успели заготовить много солонины, ветчины, бекона и смальца. Мясо свиньи нужно было использовать как можно более практично, потому что никакой другой скотины не осталось после того, как два дня назад нагрянули солдаты революционной армии.

В день, когда это произошло, на ранчо были только матушка Елена, Тита, Ченча и двое пеонов — Росалио и Гуадалупе. Николас, управляющий, еще не вернулся со скотиной, которую его послали купить. Едоков в доме прибавилось, еды стало катастрофически не хватать, и пришлось пустить всех коров на мясо. Нужно было пополнить стадо. В помощь себе Николас взял двух самых расторопных работников. На хозяйстве он оставил сына Фелипе, но матушка Елена тут же отправила юношу в Сан-Антонио за новостями о Педро и его семье. На ранчо беспокоились, не случилось ли чего дурного, ведь они не подавали вестей с отъезда.

Росалио примчался на взмыленной лошади и сообщил, что к ранчо приближается отряд.

Матушка Елена тут же достала ружье и, чистя его, размышляла, куда спрятать от этих прожорливых и порочных людей все ценное. То, что она слышала о революционерах, не предвещало ничего хорошего. Впрочем, эти сведения она почерпнула не из самых надежных источников — от отца Игнасио и мэра Пьедрас-Неграс. Если верить их рассказам, то эти безбожники врывались в дома, переворачивали все вверх дном, а девушек, которые встречались им на пути, насиловали. Поэтому матушка Елена приказала Тите и Ченче спуститься в подвал и прихватить с собой свинью.

Когда нагрянули революционеры, матушка Елена встретила их на пороге дома, пряча под юбками ружье. Рядом стояли Росалио и Гуадалупе. Она посмотрела прямо в глаза капитану отряда, и тот сразу понял, что перед ним женщина не робкого десятка.

Добрый день, сеньора, вы хозяйка этого ранчо?

— Совершенно верно. Что вам нужно?

— Мы прибыли попросить вас — по-хорошему — внести посильный вклад в наше общее дело.

— Что ж, а я по-хорошему говорю вам: забирайте какую хотите провизию в амбаре и на скотном дворе. Но к тому, что находится в доме, вы и пальцем не прикоснетесь, понятно? Все, что есть в доме, — мое личное имущество.

Капитан шутливо вскинул руку к козырьку и отчеканил:

— Есть, мой генерал!

Солдаты встретили его выходку одобрительным гулом и смехом, но капитан смекнул, что с матушкой Еленой шутки плохи, к ее словам следует отнестись серьезно… очень серьезно. Стараясь не выдать смущения, которое внушал ее властный испытующий взгляд, он приказал обыскать ранчо. Добыча не обрадовала солдат: немного кукурузы в початках да восемь куриц. Один из сержантов подошел к капитану и раздраженно сказал:

— Эта старуха все спрятала в доме! Давайте войдем и обыщем.

Матушка Елена, положив палец на курок, отозвалась:

— Я тут с вами не в игры играю, я же ясно сказала, в дом никто не войдет.

Сержант усмехнулся и двинулся ко входу, зажимая в каждой руке по курице. Матушка Елена вскинула ружье, оперлась на стену, чтобы отдача не сбила ее с ног, и выстрелила в одну из птиц. Во все стороны полетели перья, запахло паленым.

Росалио и Гуадалупе вытащили пистолеты, дрожа как осиновые листья, в полной уверенности, что настал их смертный час. Солдат, стоявший рядом с капитаном, хотел было выстрелить в ответ, но тот жестом остановил его. Все ждали приказа для атаки.

— У меня отличный глазомер и тяжелый характер, капитан. Следующий выстрел будет предназначен вам, и я уверяю, что убью вас раньше, чем ваши люди убьют меня. Так не лучше ли нам уважать друг друга? От моей смерти никому не будет ни прибытка, ни убытка, но нация вряд ли переживет гибель такого героя, как вы, согласны?

Выдержать взгляд матушки Елены было задачей не из простых даже для такого лихого вояки, как капитан. Этот взгляд внушал неописуемый ужас. Те, кто ощущал его на себе, чувствовали себя приговоренными к казни за неизвестные им самим преступления. Взгляд будил спрятанный глубоко под кожей детский страх перед материнской властью.

— Да, вы правы. Не беспокойтесь, никто не будет вас убивать или бесчестить! Еще чего не хватало! Ваше мужество заслуживает искреннего восхищения, — сказал капитан и, обращаясь к солдатам, добавил: — Никто не войдет в этот дом. Посмотрите еще раз, что можно взять, и выступаем.

Им удалось найти только большую голубятню, которая занимала целый чердак под двухскатной крышей огромного дома. Чтобы добраться туда, нужно было вскарабкаться по семиметровой лестнице.

Три повстанца, поднявшись, застыли от удивления. Их заворожили размеры голубятни, царившая в ней полутьма и курлыканье множества птиц, влетавших и вылетавших через маленькие боковые окошечки. Придя в себя, солдаты прикрыли дверь и окошки, чтобы ни одна из птиц не могла проскользнуть мимо них, и принялись хватать всех подряд — и взрослых голубей, и птенцов. Так они набрали еды на целый батальон.

Перед самым уходом капитан на лошади объехал задний двор, глубоко вдыхая все еще стоящий здесь запах роз. Он закрыл глаза и на какое-то время замер. Потом он подъехал к матушке Елене и спросил:

— Слыхал, что у вас три дочери. Где же они?

— Старшая и младшая в Соединенных Штатах. Средняя умерла.

Казалось, эта новость потрясла капитана.

— Жаль, очень жаль, — едва слышно произнес он Отряд попрощался с матушкой Еленой и ушел так же тихо, как и пришел, оставив ее в некотором замешательстве: уж как-то слишком не были они похожи на безжалостных головорезов, которых она ожидала увидеть. С этого дня она предпочитала не возводить напраслину на революционеров. Откуда ей было знать, что капитан, командовавший отрядом, — тот самый Хуан Алехандрес, который несколько месяцев назад похитил ее дочь Гертрудис. А командир не знал, что прямо перед их приходом матушка Елена приказала забить и зарыть в золу на заднем дворе двадцать куриц. Птицам засыпали в глотку кому овес, кому пшеницу и затолкали неощипанными, с перьями, в большой сосуд из эмалированной глины, который плотно закупорили куском материи. Так на ранчо с незапамятных времен сохраняли убитую на охоте дичь, позволяя ей оставаться свежей больше недели.

Выбравшись из подвала, Тита не услышала знакомого ей с детства воркования голубей, и это поразило ее до глубины души. Во внезапно наступившей тишине она еще острей, чем когда бы то ни было, ощутила одиночество. Рана, нанесенная отъездом Педро, Росауры и Роберто, заныла с новой силой. Тита быстро поднялась по ступеням высоченной лестницы и обнаружила в голубятне лишь разбросанные повсюду перья и привычную грязь.

Временами ветерок, который врывался в открытую дверь, подхватывал с земли перышко, но оно тут же безмолвно опускалось на пол.

Вдруг Тита услышала приглушенный писк: маленький, едва вылупившийся птенец чудом избежал побоища. Она взяла его и решила спуститься, но на мгновение задержалась, дожидаясь, пока на дороге не осядет пыль из-под копыт лошадей только что ускакавшего отряда.

Девушка удивилась, обнаружив мать целой и невредимой. Сидя в подвале, она молилась, чтобы с матушкой Еленой не случилось ничего плохого, но где-то в глубине души надеялась, что, когда выйдет на поверхность, найдет ее мертвой. Устыдившись этих мыслей, Тита сунула голубка в лиф и, держась обеими руками за опасную лестницу, осторожно спустилась на землю.

С этого дня кормление несчастного птенчика стало ее главным делом, единственным, что придавало жизни смысл. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с заботой о человеческом детеныше, но определенное сходство она находила. Боль от расставания с племянником день за днем иссушала ее груди. И пока они с Ченчей копали червей, она не переставая думала, кто же сейчас кормит Роберто. Эта мысль не давала ей покоя днем и ночью. Целый месяц она мучилась бессонницей. Единственная польза от этого была в том, что ее и без того огромное покрывало стало впятеро шире.

Чтобы отвлечь Титу от горестных мыслей, Ченча вытащила ее на кухню, посадила перед ручной мельницей и заставила молоть специи вместе с чили.

Чтобы мололось лучше, нужно в процессе время от времени добавлять по нескольку капель уксуса. Измельченные специи и чили смешивают с мясом, мелко нарубленным или прокрученным в мясорубке. Затем фаршу дают отстояться, желательно целую ночь.

Они только начали молоть, когда в кухню вошла матушка Елена и с порога спросила, почему ее ванна до сих пор не наполнена. Она не любила мыться слишком поздно, потому что тогда не успевала как следует высушить волосы перед сном.

Подготовка ванны для матушки Елены была сродни торжественной церемонии. Воду для ванны кипятили с цветами лаванды — этот аромат матушка любила больше всего. Затем отвар процеживали и добавляли несколько капель агуардьенте.[11] Наконец ведра тащили в небольшую темную комнатку без окон в глубине дома, рядом с кухней. Посреди комнатки стояла лохань, которую заполняли водой. Рядом ставили свинцовый сосуд с разбавленным соком алоэ для мытья головы.

Лишь Тита, избранная ухаживать за матушкой до самой ее смерти, была допущена к церемонии и могла лицезреть ее обнаженной. Больше — никто. Потому-то в комнате и не прорубили ни одного окна, чтобы никто ненароком не подсмотрел. Сначала Тита омывала мать целиком, потом мыла ей волосы, потом, пока та нежилась в воде, гладила одежду, которую матушка надевала, встав из лохани.

Когда мать подавала знак, Тита помогала ей вытереться и надеть проутюженное белье, чтобы она не простудилась. После этого девушка чуть-чуть приоткрывала дверь, так, чтобы тепло уходило как можно незаметней. При слабом свете, который проникал в дверь, создавая причудливые сочетания с клубами пара, Тита расчесывала матушке волосы, пока они не высыхали, после чего заплетала их в косу. На этом церемония заканчивалась.

Девушка неустанно благодарила Бога за то, что матушка принимала ванну всего раз в неделю, иначе жизнь Титы превратилась бы в сущий кошмар. По мнению матушки, купала ее дочь столь же нерадиво, сколь готовила еду. Как бы Тита ни старалась, она всегда делала что-то не так: то на рубашке оставалась складочка, то вода была недостаточно горячей, то коса заплетена криво. Одним словом, казалось, матушку Елену хлебом не корми — дай к чему-нибудь придраться. Но в этот вечер она разошлась не на шутку. И не без причины. Тита умудрилась испортить чуть ли не каждую деталь церемонии. Вода была такой горячей, что матушка Елена обожгла ноги, только вступив в лохань, Тита забыла налить в сосуд разбавленный сок алоэ для мытья волос, сожгла утюгом юбку и исподнее и вдобавок ко всему слишком широко открыла дверь. В конце концов она дождалась того, что матушка Елена отругала ее и вытолкала взашей.

Тита поспешила на кухню с грязным бельем под мышкой, проклиная себя на чем свет стоит за то, что так опростоволосилась. Больше всего ее удручала необходимость выводить пятна с испорченной утюгом одежды. Такая неприятность случилась с ней лишь однажды. Теперь она должна была замочить рыжие пятна в хлорате калия, который разбавляют чистой водой, подливая слабый раствор щелочи, и тереть до тех пор, пока пятно не исчезнет. Вдобавок к этой не самой приятной работе нужно было еще постирать и черное платье матушки. Для этого требовалось развести бычью желчь небольшим количеством горячей воды, смочить в этом растворе губку, протереть ею ткань, сразу же прополоскать платье в чистой воде и повесить сушиться.

Тита принялась ожесточенно тереть одежду, как она это частенько делала, когда застирывала пятна на подгузниках Роберто. Для этого она кипятила мочу, окунала туда подгузник и тут же полоскала его под водой. Пятна легко сводились. Но вот теперь, как бы ни окунала она подгузники в мочу, никак не удавалось состирать с них эту жуткую черную грязь. Но… О ужас! Это же не подгузники Роберто, а платье матушки, которое она старательно погружает в ночной горшок! Тот самый горшок, который оставила под раковиной еще с утра и так и не удосужилась помыть. Всплеснув руками, она бросилась исправлять ошибку.

Оказавшись на кухне, Тита попыталась взять себя в руки. Нужно было любой ценой выбросить из головы мучительные воспоминания, иначе не миновать ей гнева матушки Елены. Еще до купания Тита достала колбасный фарш, уже достаточно настоявшийся. Можно было начинять кишки — для чорисо используются коровьи, обязательно целые и хорошо промытые. Их набивают через воронку, как можно плотнее, туго перевязывают через каждые четыре пальца, после чего протыкают иголкой пузыри, чтобы выпустить воздух. Иначе колбаски могут испортиться.

Как ни пыталась Тита отогнать воспоминания, они роились вокруг и сбивали с толку. Да и как могло быть иначе? Длиннющая колбаса, которую она сжимала в руках, напоминала о летней ночи, когда все домашние, спасаясь от нестерпимого зноя, отправились спать во двор. Для этого там развесили гамаки, а на стол поставили кадку со льдом и нарезанным на куски арбузом на случай, если кого-то ночью замучит жажда. Матушка Елена мастерски разрезала арбузы: остро заточенным ножом она врезалась в зеленую корку, не задевая при этом мякоть. Она делала несколько хирургически точных надрезов, затем брала арбуз в руки и ударяла его известным лишь ей местом о камень. Всего лишь раз, но его хватало, чтобы арбуз раскрылся, как цветок, явив миру неповрежденную сердцевину. Несомненно, когда требовалось что-нибудь разломать, разрушить, расчленить, разорить, разлучить, разрезать, растерзать или разъять на части, матушке Елене не было равных. И когда она отошла в мир иной, никто не смог повторить этот ее фокус с арбузом.

Из гамака Тита услышала, как кто-то поднялся съесть кусок арбуза. Сама же она проснулась оттого, что захотелось по малой нужде. Весь день она пила пиво — не из-за жары, а чтобы запасти побольше молока для племянника. Тот спокойно спал рядом с сестрой. Тита поднялась и наугад — ночь выдалась хоть глаз выколи — побрела в сторону туалета, силясь вспомнить, где висят гамаки, чтоб случайно не наткнуться на них. Педро сидел в гамаке, ел арбуз и думал о Тите. Мысль о том, что его любовь так близко, будоражила воображение. Он не мог сомкнуть глаз, зная, что она спит всего в нескольких шагах от него… и от матушки Елены. Услышав в темноте звук шагов, он затаил дыхание. Это была Тита. Этот разлитый в воздухе аромат, вобравший запахи жасмина и кухни, могла источать только она. На мгновение он вообразил, что Тита поднялась, чтобы отыскать его. Когда шаги зазвучали у самого уха, сердце забилось так часто, что готово было выскочить из груди. Но нет, едва приблизившись, шаги стали удаляться в сторону туалета. Педро поднялся и, ступая по-кошачьи бесшумно, догнал ее.

Тита удивилась, почувствовав, как кто-то тянет ее к себе и зажимает ладонью рот. Но быстро поняла, чьи это руки, и не сопротивлялась, когда одна из них скользнула по шее, потом по груди, потом пробежала по всему телу. Пока губы Педро закрыли ей рот горячим поцелуем, вторая рука, взяв ее руку, пригласила прогуляться по его телу. Тита робко погладила твердые как сталь мускулы и точно высеченную из гранита грудь Педро. Ниже пульсировала под бельем пламенная головня. Тита тут же отдернула ладонь, испугавшись не того, к чему вдруг прикоснулась, а окрика матушки Елены:

— Тита, ты где?

— Я здесь, мамочка, иду в туалет.

Опасаясь, как бы мать не заподозрила неладное, Тита быстро вернулась в гамак и всю ночь промаялась от нужды, усиленной желанием иного рода. Но ее жертва оказалась напрасной. На следующий день матушка Елена, которая уже, казалось, забыла, что хотела отправить Педро и Росауру в Сан-Антонио, приказала им собираться. Через три дня молодая семья покинула ранчо.

Внезапное появление матери отвлекло Титу от воспоминаний. Девушка даже выронила колбасу. Она всегда подозревала, что матушка Елена умеет читать мысли. За ней на кухню, безутешно рыдая, вбежала Ченча.

— Не плачь, деточка! Не могу смотреть, как ты плачешь! Что случилось?

— Так это, Фелипе вернулся, грит, помер он!

— Что-что?! Кто помер?

— Так это, малыш.

— Какой малыш?

— Ну как какой? Внучок ваш. Он что ни ел, все ему хуже и хуже становилось. Так и отдал Богу душу!

В голове Титы точно рухнул тяжелый шкаф со всей кухонной утварью. Она подскочила на месте как ужаленная.

— Сядь и работой. Не смей плакать! Бедное создание, надеюсь, что Господь сподобит его славы Своей. А нам горевать некогда, вот еще сколько дел не переделано. Сперва закончи, а потом делай что хочешь. Но только не плакать! Слышишь?

Тита почувствовала, как всем ее существом овладевает ярость. Она не отвела глаз под прицельным взглядом матери, только руки все это время тискали забитую фаршем кишку. И, когда та замолкла, не подчинилась приказу, а схватила все колбаски, что попались под руку, и принялась ломать их на мелкие кусочки, крича так, как будто с нее живьем сдирали кожу:

— Вот! Посмотрите, как я обойдусь с вашими приказами! Хватит с меня! Устала я вам подчиняться!

Матушка Елена подошла, схватила со стола деревянную поварешку и ударила Титу по лицу.

— Это вы виноваты в смерти Роберто! — крикнула Тита и убежала, вытирая кровь, хлещущую из сломанного носа. Она схватила птенца и банку с червяками и забралась в голубятню.

Матушка Елена приказала убрать лестницу, чтобы Тита осталась там на всю ночь. А сама вместе с Ченчей в полном безмолвии закончила набивать чорисо. И как ни старалась она не оставлять воздуха внутри, спустя неделю, когда колбаски достали из подвала, где они сушились, в них кишмя кишели черви.

На следующее утро она послала Ченчу за Титой. Она и сама бы это сделала, но пуще смерти боялась высоты. От одной мысли, что придется карабкаться по семиметровой лестнице, да еще и открывать маленькую дверцу наружу, ей становилось дурно. Поэтому проще было разыграть оскорбленную гордость и отправить за Титой кого-нибудь другого. Хотя, видит бог, ничего ей так не хотелось в тот миг, как ворваться в голубятню, схватить мерзавку за волосы и стащить ее вниз.

Ченча обнаружила Титу с голубем в руках. Она, казалось, так и не поняла, что птенчик околел, и все еще пыталась скормить ему червяка. Судя по всему, он и умер-то оттого, что съел слишком много. Взгляд у Титы был отсутствующий, а на Ченчу она посмотрела так, будто видела ее впервые.

Спустившись вниз, Ченча доложила, что Тита вроде как помутилась рассудком и не хочет покидать голубятню.

— Что ж, если она спятила, пусть отправляется в сумасшедший дом. Этот дом — не для сумасшедших.

И действительно, тут же послала Фелипе к доктору Брауну, чтобы тот отвез Титу в лечебницу. Доктор, придя и выслушав версию матушки Елены, тут же полез на чердак.

Он нашел Титу обнаженной, с разбитым носом, с ног до головы перепачканной голубиным пометом. Несколько перышек прилипло к коже и волосам. Увидев доктора, она бросилась в угол и свернулась там в позе эмбриона.

Никто не знает, что сказал доктор за те долгие часы, которые провел с ней на чердаке.

Но под вечер он спустился вместе с Титой, уже одетой, усадил ее в свою коляску и увез. Ченча, в слезах бегавшая вокруг, едва успела накинуть Тите на плечи огромное покрывало, которое та вязала долгими бессонными ночами. Оно было таким большим и тяжелым, что не поместилось в коляску. Но Тита вцепилась в него с такой силой, что ничего не оставалось, как позволить ему волочиться за экипажем, застилая едва ли не километр дороги, подобно длинному шлейфу подвенечного наряда. На это покрывало Тита пустила все нитки, которые попадались ей под руку, и теперь оно, словно гигантский калейдоскоп, переливалось всеми цветами, оттенками, формами и текстурами в клубах пыли.

Продолжение следует…

Рецепт шестой:

зажигательная смесь для спичек

Глава VI

Июнь

Зажигательная смесь для спичек

ИНГРЕДИЕНТЫ:

1 унция селитры (порошок);

1/2 унции сурика;

1/2 унции порошка гуммиарабика;

1/4 унции фосфора;

шафран;

картон.

Способ приготовления

Растворить гуммиарабик в горячей воде так, чтобы получилась жидковатая кашица, затем растворить в ней фосфор и селитру. Добавить немного сурика для цвета.

Тита наблюдала, как доктор Браун безмолвно проделывает эти манипуляции.

Она сидела у окна в небольшой лаборатории, которую доктор оборудовал в помещении на заднем дворе дома. Свет, проникавший в окно, падал ей на спину, но тепла Тита почти не чувствовала. Непрестанный холод не выпускал ее из когтей, хоть она и куталась в тяжелое покрывало, которое продолжала по ночам довязывать из пряжи, купленной Джоном.

Во всем доме это место Тита любила больше всего. О его существовании она узнала спустя неделю после приезда к доктору Джону Брауну. Вопреки просьбам матушки Елены доктор не отдал ее в лечебницу, а оставил пожить у себя. Трудно себе представить, как Тита была ему благодарна. Ведь, оказавшись в сумасшедшем доме, она действительно сошла бы с ума. Вместо этого, окруженная со всех сторон лаской и заботой Джона, она с каждым днем чувствовала себя все лучше и лучше. Она смутно помнила тот день, когда доктор привез ее. В память впечаталась резкая боль, которую она испытала, когда Джон точным движением вправил ей нос.

Затем сильные и любящие руки, сняв с нее одежду, искупали ее, осторожно смыв с тела следы голубиного помета, и оно вновь стало чистым и благоухающим. Наконец они бережно расчесали ей волосы и уложили ее в кровать на накрахмаленные простыни. Эти руки избавили ее от ужаса, и об этом она никогда не забудет.

Когда-нибудь, когда Тита захочет поговорить, она поблагодарит Джона за все, но пока предпочитает тишину. С тех пор, как она покинула ранчо, у нее накопилось много такого, о чем хотелось бы ему рассказать, но прежде надо собраться с мыслями и найти нужные слова. Она все еще не пришла в себя.

Первое время она даже отказывалась выходить из спальни. Еду ей приносила Кэт, семидесятилетняя американка, которая готовила еду и нянчила Алекса, маленького сына доктора. Мать Алекса умерла при родах. Тита слышала, как мальчик смеется и бегает по двору, но не испытывала желания познакомиться с ним.

Иногда она даже не прикасалась к еде, которая казалась ей ужасно безвкусной. Вместо этого она предпочитала часами смотреть на свои руки. Она изучала их, словно младенец, и только-только признала собственными. Она могла шевелить ими, но вот чем их занять, кроме вязания, — не знала. Раньше у нее никогда не было времени задуматься об этом. Когда она жила с матерью, руки делали лишь то, что та приказывала. Тита должна была встать, одеться, растопить печь, приготовить завтрак, накормить скотину, помыть посуду, заправить постели, приготовить полдник, помыть посуду, погладить белье, приготовить ужин, помыть посуду. И так день за днем, год за годом. Не останавливаясь, ни не секунду не задумываясь, того ли она хочет. А сейчас, когда впервые за много лет руки не подчинялись матушке, Тита не знала, о чем их попросить, ведь она никогда не решала этого сама. Вот бы вместо рук у нее выросли крылья и унесли ее далеко-далеко!

Подойдя к окну, выходящему во двор, он протянула руки к небу. Ей хотелось сбежать от себя, она не хотела ничего решать, не хотела больше говорить. Не хотела, чтобы ее слова кричали от боли.

Всем сердцем она желала, чтобы руки подняли ее над землей. Так она простояла довольно долго, вглядываясь в синеву небес через неподвижные пальцы. И ей показалось, что чудо свершилось, когда она заметила, что пальцы начали превращаться в слабую струйку дыма, возносящуюся к небу. Тита уже приготовилась оторваться от земли, подхваченная высшей силой, но ничего такого не произошло. С разочарованием она обнаружила, что дым исходит не от нее.

Он струился из маленькой пристройки в глубине двора, распространяя вокруг волшебный и в то же время знакомый аромат. Тита открыла окно, чтобы вдохнуть его полной грудью.

Закрыв глаза, она обнаружила, что сидит рядом с Начей на кухонном полу и лепит кукурузные лепешки, увидела горшок, в котором тушилось ароматное мясо, рядом начинала побулькивать фасоль… Недолго думая, Тита решили разузнать, кто это готовит. Это была не Кэти. Тот, кто создал такой запах, явно знал толк в кулинарии. И еще не видя его, Тита поняла, что во что бы то ни стало должна познакомиться с ним.

Она быстро пересекла двор, открыла дверь и увидела красивую женщину лет восьмидесяти, очень напоминающую Начу. Длинные косы, уложенные крест-накрест, обвивали ей голову. Женщина то и дело стирала пот с лица фартуком. В лице явственно угадывались индейские черты. В глиняном горшке кипел чай.

Женщина подняла взгляд и ласково улыбнулась, приглашая Титу присесть рядом с ней. Тита так и сделала. Тут же в руках у нее оказалась чашка вкуснейшего чая. Тита пила его медленно, наслаждаясь насыщенным ароматом трав, который казался ей одновременно экзотическим и родным. Ей было необычайно приятно от этого запаха и этого тепла. Так они просидели целую вечность. Они не произнесли ни слова, но в словах и не возникало нужды: между ними установилась безмолвная связь.

С этого дня Тита приходила сюда ежедневно, но все чаще вместо женщины встречала доктора Брауна. Когда это произошло впервые, она сильно удивилась. Уж очень непривычно было ей видеть не только его, но и перемены в обстановке. Откуда-то вдруг взялось множество приборов, пробирок, ламп, термометров. Маленькая плитка, на которой кипятился чай, переместилась в угол. И пусть такая перестановка показалась Тите несправедливой, она не хотела, чтобы с ее губ сорвался хоть один звук, поэтому решила высказать свое мнение на этот счет как-нибудь позже. Куда подевалась незнакомка с индейскими чертами лица и кто она такая, Тита тоже пока предпочитала не спрашивать. К тому же она должна была признаться себе, что ей нравится компания Джона. Единственное различие между ним и женщиной заключалось в том, что он говорил и, вместо того чтобы готовить, проводил научные эксперименты, призванные подтвердить или опровергнуть его теории.

Страсть к экспериментам он унаследовал от бабушки, индианки из племени кикапу, которую его дед похитил и заставил жить с собой. И даже несмотря на то, что он официально обвенчался с ней, его спесивая американская родня так и не признала ее за свою. Тогда-то дед и соорудил в глубине двора пристройку, в которой бабушка Джона проводила целый день, посвящая себя тому, что любила больше всего на свете, — изучению лекарственных свойств растений.

Кроме того, эта комнатка служила ей убежищем от нападок родственников мужа. Те отказывались называть ее настоящим именем и звали просто Эй-кикапу, рассчитывая посильнее унизить. Для Браунов «кикапу» воплощало все самое худшее в этом мире. Но Первый Луч, как ее звали на самом деле, страшно гордилась этим прозвищем.

Это был маленький пример, который демонстрировал огромную пропасть, разделявшую представителей двух культур, столь непохожих одна на другую, что у Браунов даже не возникало мысли найти общий язык с Первым Лучом. Прошло немало времени, прежде чем они перестали чураться культуры кикапу. А случилось это, когда прадедушку Джона Питера стали донимать бронхи. От постоянных приступов кашля он становился фиолетовым. Воздух не мог свободно проникать в легкие. Его жена Мэри, дочь врача, кое-что смыслила в медицине. Она знала, что Питер страдает оттого, что организм вырабатывает слишком много эритроцитов, и что нужно сделать кровопускание, чтобы не случилось инфаркта или закупорки сосудов. Каждый из этих вариантов был чреват летальным исходом.

Итак, прабабушка Джона, Мэри, взялась приготовить пиявок, чтобы пустить мужу кровь. Ее переполняла гордость, что она может заботиться о здоровье близких, используя новейшие достижения медицины, не то что эта дикарка Эй-кикапу со своими травами. Пиявок на час опускают в стакан с водой, налитой примерно на полпальца. Ту часть тела, на которую предполагается их ставить, промывают теплой подслащенной водицей. Затем пиявок достают из стакана на чистую тряпицу и ей же накрывают сверху. После этого их сажают на ту часть тела, к которой они должны присосаться, приматывая платком и легонько придавливая, чтобы они не присосались в другом месте. Если после того как их убрали, есть необходимость продолжить кровопускание, нужно омыть участок кожи горячей водой. Чтобы остановить кровь и закрыть ранку, прикладывают кусочек тополиной коры или тряпицу, а потом заклеивают вымоченным в молоке хлебным мякишем, который отлепляют, когда ранка полностью затянется.

Мэри исполнила эту процедуру точно по нотам, но вот беда — как только пиявку отняли от руки Питера, у него началось кровотечение, которое никак не удавалось остановить. На доносящиеся из дома крики прибежала Эй-кикапу. Она тут же подошла к больному и, положив руки на раны, заставила кровь немедленно свернуться. У всех глаза вылезли на лоб от изумления. Затем она попросила оставить ее наедине с Питером. После увиденного никто не посмел отказать ей. Она весь вечер хлопотала над свекром, напевая странные мелодии, накладывая травяные компрессы и окуривая его ладаном и копалем.[12] Лишь поздней ночью она распахнула двери и, выпустив облака благовонного дыма, вышла, а за ней в дверях возник Питер, живой и здоровый.

С этого дня Эй-кикапу заботилась о здоровье семьи Браунов. И все гринго в округе признали ее целительницей, творящей настоящие чудеса. Дед хотел отвести ей более просторную комнату, где было бы сподручнее проводить исследования, но она отказалась. Во всем доме она не могла бы сыскать места лучше, чем ее маленькая лаборатория. Да и Джон ребенком, а затем подростком пропадал здесь днями напролет. Правда, поступив в университет, он стал наведываться к бабушке все реже и реже: современные медицинские теории, которые там преподавали, в корне противоречили тому, что он узнал от нее. Но по мере того, как медицина двигалась вперед, он все больше признавал правильность усвоенных в детстве уроков. И вот теперь, спустя долгие годы учебы и врачебной практики, он вернулся в бабушкину лабораторию в полной уверенности, что именно здесь он окажется на передовой медицинской науки. Джон верил, что, если ему удастся научно обосновать чудесные открытия, который совершила Первый Луч, он сможет поделиться ими со всем миром. Тите доставляло истинное наслаждение наблюдать, как он работает. От него она узнала многое, о чем раньше и слыхом не слыхивала. Вот и сейчас, готовя зажигательную смесь для спичек, он прочел ей целую лекцию о фосфоре и его свойствах.

В 1669 году Брандт, химик из Гамбурга, пытался отыскать философский камень и походя изобрел спички. Он считал, что, соединив экстракт мочи с металлом, получит золото, но получил вещество, которое светилось само по себе и воспламенялось с невиданной прежде легкостью.

Долгое время фосфор добывали, обжигая остатки выпаренной мочи в глиняной реторте, горлышко которой опускали в воду. В наши дни фосфор извлекают из костей животных, содержащих фосфорную кислоту и известь. Пока доктор рассказывал все это Тите, его руки, казалось, работали сами по себе. Такой уж он был человек: мыслями мог витать в облаках, но движения оставались выверенными и точными. Так что Тита не только услышала, но и своими глазами увидела, как изготавливают спички.

— Итак, мы получили горючую массу. Теперь нужно сделать палочки. Для этого растворим селитру в фунте воды, добавим немного шафрана для цвета и ненадолго окунем в эту жидкость картон. Когда он высохнет, разрежем его на тонкие полоски, а с одного конца нанесем немного горючей массы. Чтобы просушить спички, присыплем их песком.

Пока полоски сушились, врач показал Тите эксперимент. Хотя фосфор не воспламеняется на открытом воздухе при нормальной температуре, но стоит его подогреть — и… взгляните!

Доктор поместил кусочек фосфора в трубку, запаянную с одного конца и заполненную ртутью. Потом он растопил фосфор, подержав трубку над пламенем свечи. Затем, поместив трубку под маленький колокол, медленно закачал в него кислород. Как только кислород достиг верхней части колокола и соприкоснулся с расплавленным фосфором, тот тут же воспламенился, ослепив их, будто молнией, белой вспышкой.

— Видите ли, в каждом из нас содержится все необходимое, чтобы сделать спички. И даже больше. Скажу вам кое-что, чего не говорил никому. У моей бабушка была очень интересная теория: она говорила, что хотя мы все родились с коробкой спичек внутри, мы не в силах зажечь их в одиночку. Как и в эксперименте, нам нужны кислород и свеча. Правда, в этом случае кислород мы можем получить, например, от дыхания любимого или любимой, а свечой может оказаться какая-нибудь еда, музыка, ласковое прикосновение, слово или звук. И вот когда они соединятся вместе, срабатывает детонатор — и в нас зажигается одна из спичек. На мгновение нас ослепляют сильные эмоции. Мы чувствуем приятный жар, который с течением времени ослабевает, пока очередной взрыв не вдохнет в него новые силы. Каждый должен узнать, какие у него детонаторы, ведь только так он сможет жить. Жар, возникающий при горении, — не что иное, как энергия, питающая наши души. Если вовремя не обнаружить свой собственный запал, коробок отсыреет, и мы никогда не зажжем ни одной спички. И как только это произойдет, душа покинет тело и будет блуждать в полной темноте, тщетно пытаясь найти для себя пищу, ведь только тело, покинутое ей и оттого остывшее, способно утолить ее голод.

Какие правильные слова! Кто-кто, а Тита это понимала. Но, к несчастью, вынуждена была признать, что ее спички безнадежно отсырели, так что уже никто не сумел бы извлечь из них огонь. Самое печальное в том, что она-то знала, какие у нее детонаторы. Однако всякий раз, когда она пыталась зажечь спичку, ее тут же гасили.

Точно прочитав ее мысли, Джон пояснил:

— Вот почему следует держаться подальше от людей с холодным дыханием. Одно их присутствие способно погасить даже самое сильное пламя. А о последствиях мы уже знаем. И чем больше расстояние, отделяющее их от нас, тем проще защититься от их дыхания. — Взяв ее руку в свои, он добавил: — Есть много способов высушить отсыревший коробок, и, поверьте, это можно сделать всегда.

По щекам Титы покатились слезы. Джон нежно вытер их носовым платком.

— Конечно, мы должны быть осторожны, зажигая спички одну за одной. Если из-за сильного чувства спички вспыхнут все разом, сияние их во сто крат превзойдет привычное для человеческого глаза. И перед нашими глазами разверзнется великолепный тоннель, указывая нам путь, о котором мы забываем, как только появляемся на свет. Этот путь уводит нас к утраченному божественному началу. Душа, покинув обессиленное тело, стремится воссоединиться с источником, из которого однажды вышла. С тех пор как умерла бабушка, я пытаюсь найти этой теории научное подтверждение. Возможно, когда-нибудь мне это удастся. А вы как думаете?

Доктор Браун выдержал длинную паузу, давая Тите собраться с ответом. Однако та молчала как рыба.

— Ну ладно, не буду утомлять вас своей болтовней. Нам пора отдохнуть, но, прежде чем мы уйдем, я хотел бы показать вам игру, в которую со мной часто играла бабушка. Мы проводили здесь много времени, и именно через игры она передала мне часть своего знания. Бабушка была немногословной женщиной, как и вы. Она садилась перед этой плитой, косы уложены на голове крест-накрест, и пыталась угадать, о чем я думаю. И знаете, у нее получалось. Я хотел узнать, как она это делает, и бабушка дала мне первый урок. Она, используя невидимое вещество, писала на стене какую-нибудь фразу. Днем я ее, разумеется, не видел, но ночью, взглянув на стену, сразу догадывался, что там написано. Хотите, и мы попробуем?

Так Тита узнала, что женщина, которую она столько раз встречала в лаборатории, — покойная бабушка Джона. Теперь нужда в расспросах отпала.

Взяв кусочек фосфора, доктор протянул его Тите:

— Я не хочу нарушать ваш обет молчания, и все, что я узнаю, останется между нами. Но, прошу вас, когда я выйду, напишите на этой стене, почему вы молчите, идет? А завтра я при вас угадаю ответ.

Конечно, доктор не сказал Тите, что одно из свойств фосфора позволит ему ночью прочитать все, что она напишет днем. Скорее всего, он и без этой уловки догадался бы, о чем она думает, но надеялся, что это подтолкнет Титу восстановить контакт с миром, пусть и в письменной форме. Джон почувствовал, что она готова к этому. Как только доктор ушел, Тита взяла фосфор и подошла к стене.

Заглянув ночью в лабораторию, Джон Браун удовлетворенно улыбнулся. На стене высветилось: «Потому что хочу». Написав эти три слова, Тита сделала первый шаг к свободе.

А тем временем она не могла сомкнуть глаз, размышляя над словами Джона. Разве возможно сделать так, чтобы ее душа вновь трепетала от жара? Она стремилась к этому всем существом. Во что бы то ни стало Тита должна была найти человека, который разожжет в ней желание жить.

А вдруг этот человек — Джон? Она вспомнила приятное ощущение, когда он сжал ее руку в лаборатории. Нет. Она не могла знать точно. Единственное, в чем она была убеждена, так это в том, что ей не хочется ни возвращаться на ранчо, ни жить рядом с матушкой Еленой.

Продолжение следует…

Рецепт седьмой:

бульон из бычьих хвостов

Глава VII

Июль

Бульон из бычьих хвостов

ИНГРЕДИЕНТЫ:

2 бычьих хвоста:

1 луковица;

2 зубчика чеснока;

4 красных помидора;

250 граммов стручковой фасоли;

2 картофелины;

4 перца чили морита.

Способ приготовления

Нарезанные бычьи хвосты положить в кастрюлю вместе с половиной луковицы и одним зубчиком чеснока, посолить и поперчить по вкусу, залить водой и поставить вариться. Нужно налить лишь чуть больше воды, чем при тушении, ведь мы хотим получить бульон, а он должен быть густым, а не водянистым.

С помощью бульона можно вылечить любую болезнь, неважно, поразила она тело или душу. По крайней мере, так говорила Нача. Тита хотя и относилась к этому утверждению с некоторым скепсисом, но спустя годы поверила.

Три месяца назад, когда она проглотила ложку бульона, который принесла в дом доктора Брауна Ченча, к ней окончательно вернулся рассудок.

Прислонившись к стеклу, Тита смотрела в окно на Алекса, сынишку Джона, который гонял по двору голубей. На лестнице послышались шаги доктора. Он заходил к ней ежедневно, и каждый раз она с нетерпением ожидала его прихода. Слова Джона были единственной ниточкой, связывавшей ее с миром. Ах, если бы она могла говорить и сказать ему, как для нее важны его общество и беседы! Если бы могла спуститься и поцеловать Алекса, словно сына, которого у нее никогда не было, а потом играть с ним до изнеможения! Если бы могла вспомнить хотя бы, как сварить пару яиц. Если бы могла насладиться вкусом какого-нибудь блюда. Если бы она могла… жить! Донесшийся с лестницы запах застал ее врасплох. Он был чужеродным для этого дома.

Джон открыл дверь и появился с подносом в руках. На подносе дымилась тарелка. Бульон из бычьих хвостов! Она не верила своим глазам. Из-за спины доктора выбежала Ченча, вся в слезах, и бросилась ей на грудь. Объятия были недолгими — чтобы бульон не остыл. Едва Тита проглотила первую ложку, как перед ней возникла Нача. Пока девушка ела, стряпуха сидела рядом, гладила ее волосы и без остановки целовала в лоб, как делала это в детстве, когда Тита болела. И тут, словно из дырявого мешка, посыпались воспоминания — игры, в которые они с Начей играли на кухне, выходы на базар, свежеиспеченные лепешки, абрикосовые косточки, рождественские фаршированные булочки, родной дом, запахи кипяченого молока, хлебцев со сливками, чампуррадо, тмина, чеснока, лука. И конечно, почувствовав запах лука, она не смогла сдержать слез, которые хлынули из нее нескончаемым потоком, как в день ее появления на свет. Как чудесно было сидеть рядом с Начей и говорить с ней, не произнося ни слова, прямо как в те старые добрые времена, когда кухарка была еще жива и они бессчетное количество раз варили бульон из бычьих хвостов. Сейчас они смеялись и плакали, воскрешая в памяти эти моменты и вспоминая, как готовится это блюдо. И как только Тита подумала, что надо бы нарезать лук, она вспомнила.

Вторую половину луковицы и зубчик чеснока мелко нарезать и обжарить, плеснув на сковороду немного масла. Как только они слегка подрумянятся, добавить картофель, стручковую фасоль и нарезанные помидоры и держать на огне до тех пор, пока овощи не пустят сок.

Воспоминания прервал вбежавший в комнату Джон.

Его не на шутку встревожил поток прозрачной жидкости, струящийся по лестнице. Сообразив, что это слезы Титы, он возблагодарил Ченчу и ее говяжий бульон за чудо, которое не удалось совершить ему самому со всеми его лекарствами. Этот бульон заставил Титу рыдать. Тут доктор подумал, что сейчас, вероятно, не самый подходящий момент для визитов, и собрался было ретироваться, но его остановил голос Титы — мелодичный голос, молчавший шесть долгих месяцев:

— Джон, не уходите, пожалуйста.

Джон остался с ней и вскоре увидел, как слезы на лице Титы сменились улыбкой. А еще он услышал от Ченчи множество сплетен и новостей. Так, доктор узнал, что матушка Елена категорически запретила навещать Титу. В семействе Де ла Гарса могли закрыть глаза на некоторые проступки, но тот, кто шел против воли родителей или, чего хуже, осмеливался осуждать их, навечно становился изгоем. Будь Тита хоть трижды сумасшедшей, матушка Елена никогда не простит ей обвинения в смерти внука. Она запретила домашним упоминать о Тите, как раньше поступила с Гертрудис. Кстати, Николас недавно вернулся с новостями о беглянке.

Он и правда нашел ее в приграничном борделе и передал ей одежду. А от нее привез письмо, которое Ченча вручила Тите, а та прочла в полном молчании.

«Милая Тита!

Ты даже не представляешь, как я тебе благодарна за одежду. К счастью, я все еще нахожусь здесь и смогла ее получить. Завтра я покидаю это место, потому что оно мне не подходит. Не знаю, как сложится жизнь и куда она меня приведет, но уверена, что найду что-нибудь более подходящее. А здесь я оказалась потому, что ощущала, как очень сильное пламя сжигает меня изнутри. Человек, похитивший меня в поле, буквально спас мне жизнь. Вот бы встретиться с ним снова. К сожалению, мы расстались. Он обессилел, но так и не смог погасить мое внутреннее пламя. Но в любам случае сейчас, после того как я пропустила через себя стольких мужчин, я чувствую большое облегчение. Возможно, однажды я вернусь домой и смогу тебе это объяснить так, чтобы ты поняла.

С любовью,

твоя сестра Гертрудис».

Тита положила письмо в карман платья и ничего не сказала. Ченча даже не попыталась расспросить ее о содержании письма — а значит, уже перечитала его вдоль и поперек.

Позже Тита, Ченча и Джон сообща вытерли лужи слез, оставшиеся в спальне, на лестнице и на первом этаже. Прощаясь с Ченчей, Тита сообщила, что решила никогда не возвращаться на ранчо, и попросила известить об этом мать. И когда Ченча уже пересекала мост между Игл-Пасс и Пьедрас-Неграс, она все еще ломала голову, как ей преподнести эту новость матушке Елене. Границу она пересекла, даже не обратив на нее внимания. Пограничники с обеих сторон пропустили Ченчу без лишних вопросов, так как помнили ее еще ребенком. Кроме того, они развеселились, увидев, как она бредет и разговаривает сама с собой, покусывая кисти шали. Ченча, обычно такая изобретательная, как ни силилась, не могла выдумать ничего путного, до того ей было страшно.

Какую бы историю она ни выдумала, матушка Елена все равно разгневается. Значит, нужно обставить все так, чтобы самой не влетело. Но как объяснить матушке Елене, с какого перепугу ее понесло встречаться с Титой? Вряд ли найдется такая причина, которую матушка сочла бы уважительной. Она ведь велела и думать забыть о своей младшей. Так, словно ее и не было вовсе! Ченча позавидовала мужеству Титы, решившей не возвращаться на ранчо. Она и сама была бы не прочь последовать ее примеру, но только духу не хватало. С малых лет ее пичкали историями о печальной участи женщин, которые, ослушавшись родителей или хозяев, сбегали из дому. Чаще всего они оканчивали свои дни в сточной канаве или где похуже.

Ченча нервно крутила края шали, словно пытаясь выжать из нее лучший из своих обманов. Раньше шаль ни разу ее подводила. Обычно, крутанув кисть раз сто туда и столько же обратно, она находила годную выдумку. Для Ченчи вранье служило способом выжить, во всяком случае с тех пор, как она оказалась на ранчо. Например, лучше было сказать, что отец Игнасио заставил ее собирать подаяние на храм, чем признаться, что она разлила молоко, заболтавшись с торговками на рынке. Ведь в таком случае ее наказывали не так строго.

В конце концов, все что угодно может оказаться правдой или ложью. Важно лишь то, во что ты веришь. Скажем, всего, что она нафантазировала насчет Титы, никогда не случалось на самом деле. Все эти месяцы она мучилась, представляя, как, должно быть ужасно страдает Тита вдали от кухни. Как она ходит в смирительной рубашке, окруженная сумасшедшими, которые отпускают ей вслед самые гнусные скабрезности. Как ее кормят всякой дрянью — ну а чем еще могут кормить в сумасшедшем доме у гринго. А оказалось, что Тита чувствует себя хорошо, в лечебнице и дня не провела, обходятся с ней в доме доктора, судя по всему, неплохо и кормят не так уж скверно — Тита даже прибавила килограмм-другой. Правда, здесь ей сроду не предложат ничего, даже отдаленно похожего на бульон из бычьих хвостов. Это уж к гадалке не ходи. Иначе с чего бы ей над тарелкой рыдать?

Бедняжка Тита! Как расстались, так, верно, снова в слезы ударилась, места себе не находит, вспоминает, как хорошо было на кухне, сожалеет, что уже никогда не вернется туда стряпать вместе с ней, Ченчей. А уж страдает-то как!

Знала бы Ченча, что как раз в этот момент Тита, красивая, в атласном, с кружевными узорами, платье, ужинает при луне и выслушивает признания в любви. А если бы и узнала, то вряд ли поверила бы, даже для ее безудержной фантазии это было чересчур.

Тита сидела у костра и поджаривала маршмеллоу. Джон Браун, присев рядом, предлагал ей руку и сердце. Тита согласилась сопровождать Джона на вечеринку на соседнем ранчо и отметить свое выздоровление. Тогда-то Джон и подарил ей великолепное платье, которое приобрел в Сан-Антонио, в штате Техас, несколькими днями ранее. Расцветка этого платья напомнила Тите переливающее радугой оперение на шеях голубей. Но никаких болезненных воспоминаний о том дне, когда она заперлась в голубятне, у нее не возникло. Она полностью поправилась и была готова начать новую жизнь с Джоном. Нежный поцелуй скрепил их намерения. Хотя это было совсем не то, что поцелуй Педро, но она решила, что ее душа, пораженная сыростью, постепенно загорится от дыхания этого замечательного человека.

Проблуждав три часа, Ченча, как ей казалось, наконец придумала идеальную ложь. Она скажет матушке Елене, что, прогуливаясь по Игл-Пасс, встретила нищенку в грязной и рваной одежде. Движимая состраданием, она наклонилась, чтобы протянуть несчастной десять сентаво, и с изумлением узнала в ней Титу. Та сбежала из сумасшедшего дома и бродила по миру, расплачиваясь за то, что посмела оскорбить родную мать. Ченча предложила ей вернуться, но Тита отказалась — она не заслужила того, чтобы жить под одной крышей с такой замечательной матерью. И попросила Ченчу рассказать матушке, что дочь очень ее любит и никогда не забудет, сколько она для нее сделала. И однажды, когда Тита опять станет достойной женщиной, она вернется к матери, чтобы подарить ей всю любовь и уважение, которого та заслуживает.

Ченча думала этой ложью снискать себе уважение матушки Елены, но судьба распорядилась иначе. В ночь, когда она вернулась, на дом напали бандиты. Ченчу изнасиловали, а хозяйку, которая пыталась защитить ее честь, огрели по спине, да так сильно, что ее парализовало ниже поясницы. В такой ситуации обеим стало не до новостей.

С другой стороны, может, и хорошо, что не сказала. Чего бы стоила ее благочестивая ложь, когда Тита, узнав о несчастье, спешно вернулась домой — окруженная сиянием красоты и силы. Мать встретила ее молчанием. Тита впервые в жизни выдержала ее пристальный взгляд, а та отвела свой. В глазах Титы горел странный огонь.

Мать не узнавала дочери. Без слов они высказали друг другу взаимные упреки. Так разорвались связывавшие их узы крови и послушания, которым уже никогда не суждено было восстановиться. Тем не менее дочь заботилась о матери, как только могла. Тита с большим старанием готовила ей еду, особенно бульон из бычьих хвостов, и искренне надеялась, что матушка однажды поправится.

Она скинула лук, фасоль, картофель и помидоры со сковороды в кастрюлю, где уже варились бычьи хвосты. Необходимо, чтобы все это поварилось еще полчаса, после чего бульон надо снять с огня и сразу же подать на стол.

Тита налила бульон в тарелку и отнесла его матери на чудесном серебряном подносе, покрытом полотняной салфеткой с великолепными узорами, выбеленной и накрахмаленной до рези в глазах. Она волновалась, надеясь, что матери хотя бы понравится ее стряпня, но та, еще не проглотив первую ложку, выплюнула ее содержимое на покрывало и с воплем приказала убрать поднос с глаз долой.

— Но… но почему?

— Потому что он горчит так, что горло сводит. Я не буду есть. Убери немедленно! Оглохла?!

Но Тита не бросилась тут же исполнять каприз матери, а лишь отвернулась, пытаясь скрыть горькое разочарование, затуманившее ее глаза. У нее в голове не укладывалось, как кто-то, тем более близкий родственник, может вот так бессовестно и грубо отвергнуть искреннюю заботу. Тита попробовала бульон, прежде чем подать матушке, и знала, что он получился превосходным. Иначе и быть не могло, ведь она вложила в это блюдо столько стараний.

Ах, какая же она дура! Ну зачем она помчалась на ранчо к матери? Не лучше ли было остаться у Джона и предоставить больную ее участи? Но тогда ее заела бы совесть. Единственный путь к освобождению Титы лежал через смерть матери, но донья Елена не давала надежды на подобный исход.

Тите захотелось сбежать далеко-далеко, чтобы уберечь от холодного дыхания матери огонек, который с таким трудом разжег в ней Джон. Казалось, плевок матушки Елены угодил в самый центр этого едва разгоревшегося костра и потушил его. У Титы запершило в горле, как будто горький дым поднялся изнутри к горлу и выплыл наружу черным облаком, застлавшим глаза и заставившим ее плакать.

Тита открыла дверь и бросилась бежать. И неожиданно столкнулась на лестнице с Джоном, который как раз пришел навестить больную. Наверное, они оба упали бы, но Джон в самый последний момент успел подхватить девушку. Его теплое объятие спасло Титу от холода. Объятие длилось всего несколько мгновений, но и их хватило, чтобы вернуть ей душевный покой. Тита никак не могла понять, что же считать любовью, — чувство умиротворенности и безопасности, которое дарил ей Джон, или же вожделение и муку, которые она ощущала рядом с Педро. Усилием воли отстранив Джона, Тита выбежала из дома.

— Тита, вернись, я кому сказала!

— Донья Елена, успокойтесь, вам нельзя нервничать. От этого боль только усилится. Я заберу этот поднос, но неужели вы не голодны?

Матушка Елена попросила доктора закрыть дверь и чуть ли не шепотом пожаловалась, что пища горчит. Доктор предположил, что это может быть связано с действием лекарств, которые она принимает.

— Ни в коем случае, доктор, если бы это было лекарство, горечь стояла бы у меня во рту постоянно, но это не так. Мне что-то подмешивают в еду. Причем с того самого дня, как вернулась Тита. Не могли бы вы взять пробы?

Джон, посмеявшись про себя столь нелепому обвинению, подошел и зачерпнул ложкой говяжьего бульона, который так и стоял нетронутым на подносе.

— Так, ну давайте узнаем, что же они подмешивают в пищу. М-м-м-м! Какая вкуснятина. Тут есть зеленая фасоль, картофель, чили и… я не могу понять, что это за мясо.

— Я с вами не в игры играю. Неужели вы не чувствуете горечь?

— Нет, донья Елена, совсем не чувствую. Если вам угодно, я пошлю суп в лабораторию. Не хочу, чтобы вы волновались. Но, пока не придут результаты, не стоит отказываться от еды.

— Тогда найдите мне хорошего повара.

— Но как?! Разве есть такое место на Земле, где готовят лучше, чем в вашем доме? Я имею в виду, что ваша дочь — кулинар от бога. И скоро я попрошу у вас ее руки.

— Вы знаете, что она не может выйти замуж! — яростно вскрикнула больная.

Доктор промолчал. Ему не хотелось еще больше злить матушку Елену. Впрочем, ее мнение не значило для него ровным счетом ничего. Он был убежден, что женится на Тите, с благословением матушки или без него.

Он знал также, что Титу теперь не сильно заботят нелепые капризы матери. Как только ей исполнится восемнадцать, они поженятся. На этом Джон раскланялся с пациенткой, попросив больше не тревожиться и заверив, что завтра же пришлет к ней новую кухарку. И обещание свое сдержал, хотя матушка даже не соизволила взглянуть на новенькую. Стоило доктору обмолвиться насчет женитьбы, как она прозрела. Ну конечно, доктор закрутил интрижку с Титой!

Как только матушка Елена это поняла, она окончательно уверилась, что дочь желает сжить ее со света, чтобы побыстрее выскочить замуж. Это желание мать читала в каждом ее жесте, слове и взгляде. Больше она ни секунды не сомневалась, что Тита пыталась ее отравить, чтобы устранить единственное препятствие на пути к замужеству с доктором Брауном. Поэтому она наотрез отказалась есть приготовленное дочерью и распорядилась, что отныне одна лишь Ченча будет стряпать для нее. Словно этого было мало, служанку обязали пробовать каждое блюдо на глазах хозяйки, прежде чем та его отведает.

Титу никак не задела эта новость. Напротив, после того, как она перепоручила все заботы о матери Ченче, у нее как гора свалилась с плеч, и она наконец смогла начать вышивать простыни для приданого. Она твердо решила выйти замуж за Джона, как только матушка встанет на ноги.

Единственной пострадавшей в результате оказалась Ченча, которая и без того еще не пришла в себя от пережитого нападения. Сначала она даже обрадовалась: ее освободили от всех прочих обязанностей, знай себе готовь и относи матушке. Но после первых же криков и упреков служанка сообразила, что угодила из огня да в полымя. Однажды, когда она пошла к доктору Брауну снять наложенные швы — после изнасилования остались разрывы, — Тита приготовила еду за нее. Они думали, что смогут обвести матушку Елену вокруг пальца, но не тут-то было. Едва попробовав, матушка сразу же почувствовала во рту горечь. Швырнув поднос на пол, она выгнала нерадивую служанку из дома. Ченча, воспользовавшись этим предлогом, отправилась навестить родственников. Ей нужно было забыть об изнасиловании и о самом существовании матушки Елены. Тита попыталась убедить ее не принимать слова хозяйки близко к сердцу. Ведь она не первый год живет с ней и знает, как с ней поладить.

— Оно-то конечно, детка, но мне и без того несладко. Ты уж отпусти меня, не будь злюкой.

Тогда Тита обняла ее, как делала это каждую ночь после возвращения. Она не знала, чем еще может приободрить Ченчу. Ведь та вбила себе в голову, что после того, как ее изнасиловали, никто не захочет на ней жениться.

— Сама знаешь, каковы мужчины. Все твердят: не бери жену богатую, а бери непочатую.

Конечно, Тита ее отпустила, понимая, что, если служанка останется на ранчо рядом с матушкой, спасу ей не будет. Лишь расстояние способно залечить раны. На следующий день она попросила Николаса отвезти Ченчу в ее деревню.

Теперь Тите не оставалось ничего другого, как нанять кухарку. Но через три дня та спешно покинула дом, не вынеся капризов и брани матушки Елены. Затем нашли еще одну, но и она задержалась лишь на два дня, и еще одну, пока в городе не осталось ни одной женщины, которая согласилась бы поступить к ним в услужение. Дольше всех, пятнадцать дней, продержалась глухонемая девушка, но и она ушла, потому что матушка Елена умудрилась жестами втолковать ей, какая она идиотка.

Так матушке пришлось смириться с тем, что для нее готовит Тита. Однако она по-прежнему держала ухо востро. Мало того, что она заставляла дочь пробовать еду, которую та подавала ей, так еще и потребовала давать ей перед каждым приемом пищи стакан теплого молока — противоядие от подмешанного в еду горького зелья, как она считала. Иногда и этого ей было недостаточно, и, чтобы унять боль в желудке, она выпивала глоток настойки из ипекакуаны[13] и другой настойки, из мексиканского лука, которые действуют как рвотное. Продолжалось это недолго. Месяц спустя матушка Елена скончалась в ужасных муках, которые сопровождались сильными спазмами и конвульсиями.

Поначалу Тита и Джон не могли объяснить столь странную смерть, ведь никакими недугами, кроме паралича, матушка Елена, как показало вскрытие, не страдала. Лишь обнаружив на ночном столике пустую флягу от ипекакуановой настойки, Джон предположил, что сильнодействующее рвотное, которое матушка втихаря попивала, и стало причиной смерти.

Во время бдения Тита не могла отвести взгляд от лица матери. Только сейчас, после того как матушка Елена умерла, она увидела ее по-настоящему и начала понимать. Глядя со стороны, можно было подумать, что лицо Титы искажено болью, но никакой боли она не чувствовала. Лишь теперь до нее стал доходить смысл выражения «свеж как огурец». Странно и непривычно ощущать себя огурцом, отделенным от стебля, на котором вырос. Но в то же время глупо думать, что этот огурец переживает разлуку с другими огурцами, с которыми лишь рос рядом.

Тита не могла представить, что рот матери тоже знал сладость поцелуя, а ее щеки заливались жарким багрянцем в пылу страсти. Но все же это было. Тита узнала об этом слишком поздно, да и то по чистой случайности. Обряжая мать, она сняла с ее пояса огромную связку ключей, которую та носила, сколько Тита себя помнила. В доме все хранилось под замком и строго контролировалось. Никто не мог взять чашки сахара без разрешения матушки Елены. Тита знала, какой ключ от какой двери или сундука. Но, кроме этой увесистой грозди ключей, Гиза обнаружила небольшой кулон в форме сердца, висевший у матери на шее, а в кулоне — еще один крохотный ключик, который крайне ее заинтересовал.

Она сразу же поняла, к какому замку может подойти этот ключик. Однажды в детстве, играя в прятки, она спряталась в шкафу матушки Елены и там, между простынями, нашла маленький сундучок. Пока ее искали, она попыталась открыть сундучок, но тщетно. В итоге обнаружила ее матушка Елена, хотя она и не играла в прятки, а просто по какой-то надобности открыла шкаф и запустила руки в белье. За это Титу отправили в сарай и заставили очистить целую сотню кукурузных початков. Наказание, по мнению девочки, было слишком суровым: прятаться в шкафу среди туфель и простыней — невеликий проступок. И вот теперь, вскрыв сундук, Тита поняла, что наказали ее тогда вовсе не за то, что она пряталась в шкафу, а за то, что она слишком близко подобралась к тайне матушки Елены. В сундуке хранились письма, отправленные матери неким Хосе Тревиньо, и ее дневник. Прочитав все бумаги и сопоставив все даты, Тита в подробностях узнала историю любви матушки к этому Хосе. Ее единственной любви.

Ей не позволили выйти за него замуж, потому что в его жилах текла кровь черных рабов. Рядом с городом обосновалась колония чернокожих, бежавших из США от Гражданской войны и линчевания. Хосе был плодом незаконной любви Хосе Тревиньо-старшего и красивой негритянки. Когда родители матушки Елены узнали, что их дочь влюблена в мулата, они ужаснулись и поспешили выдать ее замуж за Хуана Де ла Гарса, отца Титы. Но даже свадьба не смогла помешать переписке с Хуаном. И не только переписке. Ведь если верить этим письмам, настоящим отцом Гертрудис был Хосе, а не Хуан. Узнав, что беременна, матушка Елена хотела бежать с возлюбленным, но, ожидая его ночью на балконе, стала свидетельницей ужасной сцены. Незнакомец, появившись из ниоткуда, из темноты, без всякой причины заколол ее Хосе. Матушка Елена долго горевала, но — ничего не поделаешь — осталась жить с законным мужем. Хуан Де ла Гарса и знать не знал об этой истории. Лишь несколько лет спустя, когда родилась Тита и он отправился в таверну отпраздновать ее рождение, какой-то сплетник нашептал ему, кто на самом деле был отцом Гертрудис. От этого страшного известия у него случился сердечный приступ, унесший его в могилу. Вот и все…

Тита почувствовала себя виноватой, что влезла в тайну матери. Кроме того, она не знала, как поступить с письмами. Сначала она думала их сжечь, но, поразмыслив, отказалась от этой идеи: раз уж мать не решилась на такое, то и ей не пристало. Поэтому она сложила письма и дневник обратно в сундучок и вернула его на прежнее место.

Когда матушку Елену зарывали в землю, Тита впервые за эти дни искренне расплакалась. Она оплакивала не злобную фурию, которая терзала ее, пока была жива, но женщину, познавшую любовь и лишившуюся ее. И она поклялась на материнской могиле, что не отступится от своей любви, чего бы ей это ни стоило. В тот момент ей казалось, что ее истинная любовь — Джон. Он все это время находился рядом и поддерживал ее. Но, увидев, как к склепу приближается группа людей, а среди них — Педро и Росаура, Тита усомнилась в своих чувствах.

Росаура несла перед собой большой округлившийся живот. Увидев Титу, она подошла и с плачем обняла ее, то же сделал и Педро. И от его объятия тело Титы затрепетало, как желе. Тита благословила покойницу за то, что она дала ей повод вновь увидеть Педро. Впрочем, этот мужчина не заслуживал ее любви. Не он ли сбежал и бросил ее, будто последний слабак? Нет, она не могла его простить.

По дороге на ранчо Джон взял Титу за руку, а та крепко сжала его ладонь, чтобы показать всем, что их связывает нечто большее, чем дружба. Она хотела, чтобы Педро испытал ту же боль, что и она сама, когда видела его с сестрой.

Педро, прищурившись, внимательно наблюдал за обоими. Ему не нравилось, что Джон вот так запросто держит Титу за руку, а та шепчет что-то ему на ухо. В чем дело? Тита принадлежит лишь ему, и он не позволит, чтобы ее у него отняли. Особенно теперь, когда со смертью матушки Елены исчезло единственное препятствие для их союза.

Продолжение следует…

Рецепт восьмой:

чампандонго[14]

Глава VIII

Август

Чампандонго

ИНГРЕДИЕНТЫ:

250 граммов говяжьего фарша;

250 граммов свиного фарша;

200 граммов грецких орехов;

200 граммов миндаля;

1 луковица;

1 аситрон;[15]

2 помидора;

сахар;

250 граммов сливок;

250 граммов овечьего сыра;

250 граммов моле;

тмин;

куриный бульон;

кукурузные тортильи; растительное масло.

Способ приготовления

Мелко нарубить лук и обжарить вместе с мясом на небольшом количестве масла. Во время жарки всыпать молотый тмин и ложку сахара.

Как всегда, нарезая лук, Тита рыдала в три ручья. Глаза так застилало слезами, что она ненароком порезала палец. Вскрикнув от боли и гнева, она как ни в чем не бывало продолжила готовить чампандонго. Отвлекаться на порез было некогда. Джон собирался зайти попросить ее руки, и на то, чтобы приготовить отличный ужин, оставалось каких-то полчаса. А Тита ненавидела спешить.

Она всегда отводила на приготовление пищи столько времени, сколько требовалось, и организовывала все таким образом, чтобы стряпать без суеты и спешки, — поэтому ей и удавалось готовить превосходные блюда в срок. Но сейчас Тита запаздывала, торопилась как на пожар, вот и полоснула ножом по пальцу.

Причина опоздания крылась в племяннице, очаровательной малютке трех месяцев отроду, которая родилась, как и Тита, недоношенной. Росаура была так подавлена смертью матери, что, разрешившись от бремени раньше срока, не находила в себе сил кормить дочурку грудью.

Но на этот раз Тита даже не пыталась примерить роль кормилицы, как с племянником. Возможно, опыт подсказал ей, что не стоит слишком сильно привязываться к детям, если они не твои собственные.

Вместо молока Тита по примеру Начи давала Эсперансе кисель-атоле и чай — то, что ела она сама, когда была беззащитной крохой. Имя племяннице тоже придумала Тита. Педро хотел, чтобы его дочку звали Хосефитой — одним из уменьшительных от полного имени Титы. Но тетка решительно воспротивилась. Не хватало еще, чтобы племянница унаследовала вместе с именем ее судьбу. Явление девочки в этот мир и без того было не безоблачным. Роды протекали с тяжелыми осложнениями. Джону даже пришлось сделать операцию, чтобы вытащить роженицу с того света. Правда, рожать после этого она больше не могла.

Джон объяснил Тите, что иногда случается аномалия и плацента не только прирастает к матке, но вживляется в нее так, что при рождении ребенка ее невозможно отделить. Она врастает настолько глубоко, что если неподготовленный человек попытается вытащить плаценту за пуповину, то может вырвать всю матку. Поэтому в таких случаях требуется операция по удалению матки, после которой женщина на всю жизнь лишается возможности забеременеть.

Росауру прооперировали не потому, что Джону не хватало опыта: просто не было другого способа отделить плаценту. Вот и осталась Эсперанса единственной и самой младшей дочерью. А значит, если следовать семейной традиции, именно она должна была заботиться о матери до конца ее дней. Возможно, Эсперанса уже заранее знала, что ее ожидает в этом мире, потому-то и не спешила покинуть материнскую утробу. Тита молила Бога, чтобы Росауре не пришло в голову продолжить эту жестокую традицию. И дабы избежать ненужных ассоциаций, наотрез отказалась делиться с племянницей своим именем и добилась того, чтобы ту назвали Эсперансой.

И тем не менее кое в чем Эсперанса следовала пути, проторенному ее теткой. Например, она все время проводила на кухне: ее мать еще не оправилась от родов, а Тита могла следить за ней лишь здесь. Эсперанса расцветала среди ароматов и запахов этого жаркого местечка, на киселях и чаях.

А вот Росаура придерживалась на этот счет другого мнения. Точнее сказать, она вся извелась от мысли, что Тита крадет у нее время и внимание дочери. И когда оправилась от операции, тут же распорядилась, чтобы Эсперансу после кормления приносили к ней в кровать, где ей и надлежит спать. Но Росаура опоздала. Эсперанса так прикипела к кухне, что не желала оставлять ее без боя. Как только она оказывалась вдали от натопленной добела печи, поднимался такой ор, что Тите приходилось тащить в спальню горячий котелок с тушеным мясом. И лишь когда малютка засыпала, убаюканная запахами теткиной стряпни и жаром, исходящим от горшка, Тита могла вернуться к готовке.

Но в этот день что-то не задалось. Видимо, девочка почуяла, что тетя вскоре выйдет замуж и уедет с ранчо и что о кухне придется забыть. Так или иначе, но она прорыдала с утра до ночи. Тита совсем выбилась из сил, таская туда-обратно по лестнице одну посудину за другой. И случилось то, что должно было случиться. Спускаясь с лестницы раз восьмой или девятый, Тита споткнулась и скатилась по ступеням вместе с котелком, в котором, на беду, томилось моле. Четыре часа непрерывной работы полетели псу под хвост.

Обхватив голову руками, Тита села на ступеньку перевести дух. Она специально поднялась в пять утра, чтобы выкроить несколько часов на моле, но, как оказалось, напрасно. Нужно было все начинать сначала.

Не иначе, Педро решил, что Тита попросту прохлаждается, поскольку худшего момента, чтобы попытаться отговорить ее от брака с Джоном, он бы выбрать не смог.

— Тита, по-моему, вы совершаете ужасную ошибку. Еще есть время отказаться. Прошу вас, не выходите за Джона.

— Кто вы такой, Педро, чтобы указывать мне, что я должна делать, а чего — нет? Когда вы женились на моей сестре, я вам и слова против не сказала, хотя эта свадьба чуть не свела меня в могилу. Вы распорядились своей жизнью, как сочли нужным, так что теперь оставьте меня в покое.

— Не проходит и дня, чтобы я не корил себя за это решение, потому и вам не желаю такой судьбы. Вам известно, что побудило меня жениться на вашей сестре. Но, видит бог, как я заблуждался. Сейчас я думаю, что лучше нам было сбежать куда глаза глядят.

— Что бы вы себе ни думали — уже поздно. Время назад не воротишь. Я прошу вас не мучить меня больше и раз и навсегда прекратить эти разговоры. Не хватало еще, чтобы нас услышала сестра. В этом доме и без нее есть кому страдать. Так что всего хорошего! Ах да — когда в следующий раз влюбитесь, не будьте таким трусом!

Яростно фыркнув, Тита подхватила горшок и направилась на кухню. Там, грохоча кастрюлями и сковородками, она наскоро приготовила моле и занялась начинкой.

Когда фарш подрумянится, добавить нарезанные помидоры и аситрон, мелко молотые грецкие орехи и миндаль.

Горячий пар, валивший из котелка, смешивался с жаром, которым веяло от Титы. Она чувствовала, что раздражение поднимается в ней, как закваска на дрожжах, заполняет каждый уголок ее тела, лезет наружу из ушей, носа и всех пор.

Она гневалась сразу по нескольким причинам, и разговор с Педро был не главной из них. Падение с лестницы злило ее куда больше. Но всех превзошла Росаура, которая несколькими днями ранее ляпнула такое, от чего Тите захотелось вцепиться ей в глотку.

Они собрались в спальне у сестры — Тита, Джон и Алекс. Джон, отправляясь проведать Росауру, взял с собой сына, потому что тот сильно скучал по Тите и хотел с ней повидаться. Мальчик склонился над колыбелькой Эсперансы и поразился ее красоте. Со всей непосредственностью, присущей детям его возраста, он звонко воскликнул:

— Эй, папочка, я тоже хочу жениться, но только на этой малышке!

Эта милая откровенность развеселила всех, кроме Росауры. Скривившись, она принялась втолковывать Алексу, что Эсперанса-де не может выйти замуж, она должна заботиться о своей матери, пока та не умрет. Тита пришла в бешенство. Сестрица, верно, спятила, если всерьез решила продолжить эту жестокую традицию.

Тите ужасно захотелось, чтобы Росаура онемела, чтобы она проглотила эти воняющие, нелепые, несправедливые слова и держала их в себе, пока их не сожрут гниль и черви. И она решила, что костьми поляжет, но не даст сестрице осуществить злодейский замысел.

Тита сама не понимала, почему так завелась, будучи в двух шагах от, возможно, самого счастливого дня в своей жизни. Возможно, плохим настроением она заразилась от Педро. Вернувшись на ранчо и узнав, что Тита собралась замуж, он стал мрачнее тучи и даже не поговорил с ней. Рано утром он садился на лошадь и скакал куда глаза глядят, возвращался к ужину и сразу же запирался у себя в спальне.

Никто не мог понять, что с ним происходит. Решили, что его так расстроило известие, что у него больше не будет детей. Как бы там ни было, его гнев передался всем домашним. Тита буквально кипела, как чайник. Ее раздражало решительно все и вся. Даже голуби, которые вновь поселились под крышей и которым она, вернувшись на ранчо, обрадовалась, как родным. Почувствовав, что голова вот-вот лопнет, как зернышко кукурузы на раскаленной плите, она обхватила ее руками.

Вдруг кто-то тронул ее за плечо. В этот момент Тита испытала острое желание ударить того, кто осмелился это сделать. Она резко обернулась. Перед ней, улыбаясь и радостно посверкивая озорными глазенками, стояла Ченча. Как обрадовалась ей Тита — сложно описать. Она не была так рада, даже когда Ченча навестила ее в доме Джона. Как всегда, служанка свалилась как снег на голову именно тогда, когда Тита в ней больше всего нуждалась. И самое удивительное, что от тоски и отчаяния, обуревавших Ченчу, когда она уезжала с ранчо, не осталось и следа. А рядом с Ченчей стоял тот, кого следовало благодарить за это. На его лице играла широкая белозубая улыбка.

Сразу было видно, что человек он честный, но не слишком разговорчивый. Впрочем, как тут поймешь, если Ченча ему и рта не дала открыть. Как только он произнес: «Хесус Мартинес к вашим услугам», она, по своему обыкновению, завладела беседой и превзошла сама себя, умудрившись втиснуть все, что с ней приключилось за время отсутствия на ранчо, в какие-то две минуты.

Хесус был ее первым женихом и никогда не забывал ее. Родители Ченчи противились их любви, и, если бы она не вернулась в деревню, он так бы и не узнал, где ее искать. Ему было безразлично, девственница она или нет. Тут же сыграли свадьбу, и Ченча с Хесусом поехали на ранчо, рассчитывая теперь, когда умерла матушка Елена, начать новую жизнь, нарожать кучу детей и жить вместе долго и счастливо.

Выпалив все это на одном дыхании, Ченча замолкла, так как уже начала синеть от удушья. Тита воспользовалась паузой и сказала, хотя и не так тараторя, что безумно рада видеть их обоих, что завтра похлопочет о работе для Хесуса, а сегодня придут просить ее руки, поэтому не окажет ли ей Ченча любезность, продолжив готовить ужин вместо нее? Тите очень хотелось принять холодный душ, чтобы не выглядеть к приходу Джона загнанной лошадью.

Ченча практически вытолкала Титу с кухни и сразу же взялась за дело. Уж что-что, а чампандонго она могла приготовить с закрытыми глазами и связанными руками.

Когда фарш готов, обжарить в растительном масле лепешки, но не до хруста. Нанести на противень слой сметаны, чтобы пирог не прилип. Выкладывать в такой последовательности: лепешка — слой фарша — слой моле — ломтики сыра со сметаной. Поставить противень в духовку, дождаться, когда сыр расплавится, а лепешки станут мягкими, и вытащить. Подавать с рисом и фасолью.

Камень свалился с плеч Титы, когда Ченча сменила ее на кухне. Наконец-то она могла заняться собой. Легкой походкой Тита пересекла двор и направилась в душевую. Всего десять минут оставалось у нее на то, чтобы помыться, одеться, надушиться и расчесать волосы. Она так торопилась, что даже не заметила Педро, пинавшего камни в другом конце двора.

Выскользнув из одежды, Тита забралась в душевую и подставила голову под струю холодной воды. Какое облегчение! Когда глаза закрыты, осязание обостряется: она могла ощущать каждую каплю, что коснулась тела. Она чувствовала, как затвердевают соски, как струйка воды бежит по спине и, обогнув каскадом округлые ягодицы, стекает по ногам до самых пят. Постепенно к ней вернулось доброе расположение духа, а головная боль исчезла. Вскоре Тита почувствовала, что вода становится все горячее и горячее. Наконец она превратилась в обжигающий кипяток. Так часто случается летом, когда чан с водой прогревается на солнце. Но солнце уже давно зашло, да и день был не летний. Испугавшись, что душевая вновь загорелась, она открыла глаза и увидела Педро, который внимательно наблюдал за ней сквозь широкую щель в дощатой стене.

Глаза Педро блестели так, что нельзя было не увидеть их в полумраке, — так блестят робкие росинки в первых лучах солнца. Будь проклят Педро с его взглядом! Будь проклят плотник, который отстраивал душевую и не удосужился законопатить щели между досками! Когда Педро приблизился к ней с плохо скрываемым вожделением во взгляде, она выскочила из короба, едва успев что-то на себя накинуть. В два счета добежала она до спальни и закрылась на ключ.

Тита едва успела привести себя в порядок, как постучалась Ченча и сообщила, что Джон только что приехал и ожидает ее в гостиной. Она не могла спуститься к нему сразу же — нужно было еще накрыть на стол.

Под скатерть нужно подложить подстилку, чтобы бокалы и тарелки, ударяясь о столешницу, не звенели. Подойдет белая, в тон скатерти, фланель. Тита осторожно расправила ее на огромном столе на двадцать персон, который использовался в их доме лишь в особых случаях. Она старалась не шуметь, даже затаила дыхание, чтобы услышать разговор Росауры, Педро и Джона. Не дожидаясь, пока дело дойдет до конфликта, Тита быстро расставила тарелки, бокалы, солонки и подставки для ножей, разложила столовое серебро. Потом она вставила свечи в нагреватели для блюд первой, второй и третьей смены, а сами нагреватели закрепила на серванте. Сбегала на кухню и принесла несколько бутылок бордо, которые загодя поставила в водяную баню. Вино достают из подвала за несколько часов до подачи на стол и помещают в теплое место, чтобы, слегка нагревшись, оно раскрыло свой вкусовой букет. А так как Тита запамятовала и не позаботилась об этом заблаговременно, пришлось искусственно ускорить процесс. Оставалось установить посреди стола бронзовую позолоченную вазу для цветов, но сами цветы, чтобы они дольше сохраняли свежесть, лучше вносить за мгновение до того, как гости рассядутся за столом. Так что Тита поручила это Ченче, а сама, шелестя накрахмаленным платьем, помчалась в гостиную.

Открыв дверь, она застала Джона и Педро ожесточенно спорящими о политической ситуации в стране. Оба, казалось, забыли об элементарных правилах приличия, гласящих, что во время приемов не стоит затрагивать конкретных персон, трагедии и неприятности, а также религию и политику. Появление Титы заставило обоих понизить тон и перевести беседу в чуть более спокойное русло.

В такой не самой располагающей обстановке Джон решился попросить руки Титы, и Педро на правах главного мужчины в доме, насупившись, дал согласие, после чего принялись обсуждать детали. Когда перешли к выбору даты, Джон попросил немного повременить. Он хотел отправиться на север США и привезти свою тетушку, последнюю оставшуюся в живых, чтобы та могла присутствовать на свадьбе. Титу такая перспектива мало обрадовала: ей хотелось как можно скорее уехать с ранчо, избежав тем самым опасной близости Педро.

В знак серьезности намерений Джон надел на палец Тите великолепное кольцо с бриллиантом. Тита долго любовалась игрой света на его гранях. Блеск бриллианта тут же напомнил ей, как сверкали глаза Педро, когда он увидел ее обнаженной. Тут же пришло на ум стихотворение индейцев-отоми, которому в детстве обучила ее Нача:

В капле росы светит солнце.

Капля росы высыхает,

В моих глазах сияешь ты,

И я живу, и я живу.

Росауру тронули слезы в глазах Титы — она приняла их за слезы счастья. Впервые со дня свадьбы ее не грызла совесть за то, что она, сама того не желая, отняла возлюбленного у сестры. Обрадовавшись, она раздала всем бокалы с шампанским и предложила выпить за здоровье жениха и невесты. Педро с такой силой ударил бокалом о бокал Джона, что он разлетелся на тысячи осколков, залив всех, кто стоял рядом.

В этот момент в дверях возникла Ченча и провозгласила: «Пожалуйте за стол». Эти слова волшебным образом успокоили собравшихся и вернули вечеру, казалось бы, утраченную торжественность. Когда речь заходит о еде, важность которой очевидна всякому благоразумному человеку, лишь хворые и глупцы могут думать о чем-то другом. А поскольку ни тех, ни других среди присутствующих не наблюдалось, вскоре все в добром расположении духа расселись по местам.

Ужин прошел как по маслу, чему немало поспособствовала Ченча, которая продемонстрировала в этот вечер верх услужливости и предупредительности.

Чампандонго удалось Тите не так, как другие блюда, возможно, оттого, что она готовила его в дурном настроении, но нельзя сказать, что оно вовсе не получилось. Испортить изысканный вкус чампандонго никакому дурному настроению не под силу. Под конец вечера Тита проводила Джона к двери, и он подарил ей долгий поцелуй. К утру он собирался отправиться в путь, чтобы как можно скорей вернуться.

Вернувшись на кухню, Тита поблагодарила Ченчу за помощь и отправила ее приводить в порядок комнату, которую отвели ей и Хесусу. Прежде чем заселяться, нужно было вывести клопов из матраса. Служанка, жившая в этой комнате до них, буквально наводнила кровать этими маленькими прожорливыми чудовищами, а у Титы, у которой с рождением Эсперансы прибавилось хлопот, все никак не доходили руки их вытравить.

Лучшее средство от клопов — пол-унции скипидарной эссенции и столько же камфарного порошка на стакан винного спирта. Смешать и разбрызгать в местах скопления клопов. Они полностью исчезнут.

Тита, вымыв пол на кухне, принялась расставлять по местам горшки и посуду. Спать ей не хотелось, а ворочаться в постели от бессонницы — тем более. Ее обуревали противоречивые чувства, и не было для нее лучше способа упорядочить их, чем навести порядок. Взяв большой глиняный горшок, она понесла его в темную каморку, служившую матушке Елене ванной комнатой. После ее смерти все по-прежнему предпочитали мыться во дворе, а комнатушку переоборудовали в кладовую.

Тита осторожно переступала через сгруженный на полу хлам, пробираясь к полке, где хранилась утварь, которой пользовались лишь время от времени. В одной руке она сжимала горшок, а другой держала перед собой керосиновую лампу. Вдруг чья-то тень скользнула в каморку и осторожно прикрыла дверь. Почувствовав движение за спиной, Тита обернулась, и лампа выхватила из темноты лицо Педро.

— Педро, что вы здесь делаете?

Не говоря ни слова, он подошел к ней, погасил лампу, привлек ее к себе и потянул туда, где стояла железная кровать, некогда принадлежавшая Гертрудис. На этой-то кровати Педро и лишил Титу девственности, заставив познать настоящую любовь.

Росаура бродила по спальне, пытаясь убаюкать дочь, которая рыдала не переставая. Проходя мимо окна, она заметила странное сияние, исходящее из темной комнатушки. Фосфоресцирующие завитки взлетали в небо, подобно искрам бенгальских огней. Напрасно звала она то Титу, то Педро, чтобы кто-нибудь разобрался, что происходит. На ее крик заглянула лишь Ченча, которая как раз собралась поменять белье. Увидев такое невиданное диво, Ченча впервые в жизни не нашлась что сказать — просто стояла и хватала губами воздух, как рыба. Даже малютка Эсперанса притихла и с любопытством взглянула на нее. Между тем Ченча, выйдя из оцепенения, рухнула на колени и принялась молиться, то и дело осеняя себя крестом.

— Пресвятая Дева, забери к себе на небо душу матушки Елены, чтоб не блуждала она в мрачной юдоли чистилища.

— Ченча, что ты такое говоришь?

— Да неужто сами не видите? Это ж призрак матушки вашей, покойницы. Должно быть, расплачивается теперь, бедняжка. Вы уж как хотите, а я в то гиблое место ни ногой!

— Я тоже!

Знала бы бедная матушка Елена, какую бесценную услугу она оказала той ночью Тите и Педро, отпугнув от них Росауру и дав обоим возможность безнаказанно предаваться любовным утехам на кровати Гертрудис! Она бы воскресла и умерла снова!

Продолжение следует…

Рецепт девятый:

шоколад и «Крендель волхвов»

Глава IX

Сентябрь

Шоколад и «Крендель волхвов»

ИНГРЕДИЕНТЫ:

2 фунта какао-соконуско;

2 фунта какао-маракаибо;

2 фунта какао-каракас;

4–6 фунтов сахара по вкусу.

Способ приготовления

Первым делом обжарить зерна какао. Для этого желательно взять не комаль, а железный противень, чтобы масло, которое выделяется при жарке, не оседало в порах камня. Очень важно соблюсти это требование. Качество шоколада зависит от трех факторов: от качества самого зерна, от сортов, которые используются в смеси, а также от степени прожарки. Рекомендуется обжаривать какао до состояния, пока оно начнет выделять масло. Если снять его раньше, шоколад будет серым на цвет и неприятным на вкус. Напротив, если зерна пережарить, шоколад станет горьким.

Тита вычерпала пол-ложечки масла какао, чтобы смешать его с миндальным маслом и сделать отличную мазь для губ. Зимой губы Титы трескались, что бы она ни предпринимала. Когда она была еще ребенком, ей это сильно досаждало, ведь стоило ей засмеяться, как губы начинали кровоточить и болеть. С возрастом она свыклась с этой болью. Вернее, боль тревожила ее все меньше, потому что все меньше оставалось причин для смеха. Так что она вполне могла протянуть до весны, когда трещины затягивались сами собой.

Мазь она решила сделать только потому, что вечером на «Крендель волхвов» ждали гостей. Не то чтобы Тита собиралась много смеяться, просто ей хотелось, чтобы губы стали мягкими и блестящими. Ей было не слишком весело, так как она подозревала, что забеременела. Такого исхода, занимаясь любовью с Педро, Тита не ожидала. Она собиралась рассказать ему об этом ночью, но еще не знала, как он отреагирует и как им двоим решить проблему. Поэтому сочла за благо не накручивать себя и заняться чем-нибудь полезным — например, сделать мазь, для которой нет ничего лучше, чем масло какао. Но сначала нужно было приготовить шоколад.

Когда какао обжарено способом, описанным выше, зерна очищают с помощью сита, в котором шелуха отделяется от ядра. Под ручную мельницу помещают жаровню с сильным пламенем. Когда мельница как следует прогреется, нужно смолоть зерна, смешать их с сахаром и еще раз перемолоть. Тут же разделить массу на куски. Руками слепить плитки, круглые или продолговатые, на свое усмотрение, и положить их сушиться. При желании можно провести на плитках бороздки острием ножа.

За лепкой пластинок Тита с грустью вспоминала, как праздновала день Богоявления в детстве, когда еще никто не загружал ее работой по дому. В те дни ее волновал лишь один вопрос: почему волхвы дарят ей не то, что она просит, а то, что считает подходящим матушка Елена? Лишь однажды дарители поступились этим принципом, да и то, как она узнала впоследствии, благодаря Наче. Служанка выкроила денег из своего жалования и купила Тите «киношку», которую та увидела однажды в витрине магазина. «Киношкой» Тита называла небольшой аппарат, с помощью которого, используя масляную лампу как источник света, можно было проецировать на стену разные картинки, словно в настоящем кино. На самом деле аппарат назывался зоотропом. Когда Тита, проснувшись утром, обнаружила его рядом с туфлями, радости ее не было предела.

Долгими вечерами они с сестрами, затаив дыхание, следили, как нарисованные на стеклянных полосках картинки сменяют друг друга, складываясь в увлекательные сюжеты. Какими счастливыми ей казались дни, когда рядом была Нача… Нача! Тита смертельно соскучилась по ее запаху — от нее пахло фасолевым супом, чилакилес,[16] чампуррадо, сальсой в ступе-молкахете, хлебцами со сливками, старыми добрыми временами. Ничто не сможет заменить вкус ее атоле, ее бульонов, ее жировых компрессов на висках от мигрени, того, как она заплетала Тите волосы, как укрывала на ночь, ухаживала, когда та болела, как готовила все, что ни взбредет девочке в голову, как молола какао!

Если бы Тита могла вернуть хотя бы на миг то счастливое время и приготовить «Крендель волхвов» с той же охотой, что и раньше! Время, когда она, еще не зная, что ей на роду написано не выходить замуж, делила этот крендель с сестрами — Росаурой, с которой они еще не оспаривали любовь одного мужчины, и Гертрудис, даже не подозревающей о том, что однажды сбежит из дома и устроится работать в бордель. Время, когда, вытащив из своего куска кренделя фарфоровую куколку, Тита верила, что загаданное ей желание в точности исполнится.

Жизнь научила ее тому, что не так проста, как кажется, что далеко не каждый, будь он хоть семи пядей во лбу, добивается исполнения своих желаний, и что право распоряжаться своей собственной судьбой получить гораздо труднее, чем она себе представляла. Ах, если бы Гертрудис была здесь, она бы ее поддержала! Но скорей мертвый встанет из могилы, чем Гертрудис вернется домой. С тех пор как Николас передал ей в борделе одежду, от нее не было новостей. Погрузившись в раздумья, Тита и сама не заметила, как слепила все плитки, а значит, пора была браться за «Крендель волхвов».

ИНГРЕДИЕНТЫ:

30 граммов свежих дрожжей;

1,25 килограмма муки;

8 яиц;

2 ложки флердоранжевой воды;

1,5 чашки молока;

300 граммов сахара;

300 граммов сливочного масла;

250 граммов неочищенных фруктов;

1 фарфоровая фигурка.

Способ приготовления

Руками или с помощью вилки размять дрожжи в четверти килограмма муки, постепенно влив в тесто полчашки теплого молока. Все это слегка замесить, скатать шар и дать тесту время подняться вдвое.

Тита как раз ставила тесто томиться, когда в кухню вошла Росаура. Ей требовалась помощь с диетой, которую прописал Джон.

Вот уже которую неделю ее донимало несварение желудка — живот постоянно пучило, а во рту появился неприятный запах. Расстроенная Росаура решила, что им с Педро лучше спать в разных комнатах, во всяком случае до тех пор, пока ее не перестанут донимать газы.

Джон посоветовал Росауре исключить из рациона злаки и бобовые, больше двигаться и находить себе занятия, но дело осложняла ее чрезвычайная полнота. Никто не знал отчего, но после возвращения на ранчо Росауру разнесло как на дрожжах, хотя ела она то же, что и всегда. Ей стоило невероятных усилий сдвинуть с места рыхлое оплывшее тело. Все эти напасти доставляли ей массу проблем, и главное — Педро старался держаться от нее на расстоянии. Она не винила его: ее и саму воротило от зловония, которое выходило у нее изо рта. Но дальше так жить она не могла.

Впервые Росаура открывала душу перед Титой, особенно по такому деликатному вопросу. Она даже призналась, что раньше и не обмолвилась бы с ней об этом, потому что ревновала. Росаура была уверена, что Педро изменяет ей с Титой и оба водят ее за нос. Но теперь, когда она увидела, как Тита влюблена в Джона и как рвется стать его женой, то поняла, как нелепы ее подозрения. Она надеялась, что еще не поздно восстановить добрые отношения.

Что правда, то правда, отношения сестер до последнего времени напоминали отношения воды и кипящего масла. Со слезами на глазах Росаура умоляла ее не держать зла за то, что она вышла замуж за Педро, и спрашивала, как она может искупить этот грех. Будто Тита знала… С горечью поведала Росаура и о том, что Педро уже много месяцев не делит с ней ложе. Да что там говорить, он избегает ее, как только может. Сначала это не слишком ее беспокоило, ведь Педро никогда не отличался чрезмерной страстностью, но в последнее время он даже не скрывал отвращения к ней.

Более того, она отлично помнила, что все это началось в ту самую ночь, когда явился призрак матушки Елены. Она не ложилась спать, ожидая Педро с прогулки. А он, когда жена попыталась рассказать ему о призраке, даже не стал слушать, и вид у него был отсутствующий. Всю ночь Росаура пыталась его обнять, но он либо крепко спал, либо притворялся спящим и не обращал внимания на ее намеки. Позже она услышала его едва слышный плач и тоже сделала вид, что спит.

Она чувствовала, что ее полнота, газы и зловоние с каждым днем отдаляют ее от мужа, и не знала, что делать. Тита — единственная, кому она могла довериться и в чьей помощи нуждалась больше, чем когда бы то ни было. Росауре становилось все хуже и хуже. И она понятия не имела, как себя вести, если однажды поползут слухи, что Педро ее бросил. Единственным своим утешением она считала Эсперансу, которой, к счастью, предстояло остаться с ней навсегда.

До этого места Тита всем сердцем сочувствовала сестре, хотя в начале разговора ей стало не по себе. Но когда Росаура во второй раз призналась, какая судьба уготована Эсперансе, Тите пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы не крикнуть: «Это самая большая нелепость, которую мне только доводилась слышать!» Однако Тита не стала возражать, так как отчасти считала себя виновницей горестей сестры и всей душой желала помочь ей. Отложив обсуждение будущего племянницы до лучших времен, Тита пообещала Росауре составить специальное меню, чтобы та могла сбросить вес. И по-свойски подсказала ей сохранившийся в семье способ избавиться от запаха изо рта:

— Зловоние рождается в желудке по нескольким причинам. Чтобы избавиться от него, нужно начать с полоскания горла соленой водой, в которой растворены несколько капель камфарного уксуса. Этой же водой нужно прочищать и нос. Кроме того, нужно постоянно жевать листья мяты. Делай, как я говорю, и от запаха не останется и следа.

Рассыпаясь в благодарностях, Росаура помчалась в сад нарвать мятных листьев, хотя спешка не помешала ей попросить Титу держать разговор в секрете. Сестра, казалось, испытала большое облегчение, Тита же, напротив, почувствовала себя раздавленной. Как ей искупить вину перед Росаурой, Педро, самой собой, Джоном? С каким лицом она встретит жениха, когда он через несколько дней вернется из США? Ведь это тот самый Джон, которому она была безгранично благодарна, тот самый Джон, который вернул ей способность мыслить, тот, кто указал ей путь к свободе. Воплощенное миролюбие, спокойствие, здравомыслие. Он не заслуживает такой судьбы! Что сказать? Как ей поступить? Но пока суд да дело, следовало заняться кренделем, тем более что и тесто, пока она говорила с Росаурой, успело подняться.

Из килограмма мука сформировать на столе колодец. В центр колодца положить ингредиенты и замешать, начиная с центра и постепенно двигаясь к краям, пока не израсходуете всю муку. Когда дрожжевое тесто поднимется вдвое, смешивать его с только что приготовленной массой, пока оно не начнет легко отклеиваться от ладоней. Скребком отодрать тесто, прилипшее к столу, и добавить его к общей массе. Поместить тесто в хорошо смазанную маслом форму, накрыть салфеткой и снова дать ему возможность подняться вдвое. Имейте в виду: для того чтобы объем теста удвоился, оно должно постоять не меньше двух часов, а ставить его в печь можно после того, как это произойдет трижды.

Когда Тита накрывала салфеткой миску, в которой томилось тесто, сильный порыв ветра ударил в дверь и, ворвавшись в кухню, наполнил ее ледяным холодом. Салфетка взметнулась в воздух, и по спине Титы пробежали мурашки. Она обернулась и вскрикнула от ужаса, увидев перед собой матушку Елену, которая пристально смотрела на нее.

— Сколько раз я приказывала тебе и близко не подходить к Педро, но ты не послушалась!

— Я пыталась, мамочка, но…

— Что «но»? Тому, что ты сделала, нет прощения! Ты забыла о морали, уважении, хороших манерах! И грош тебе цена, если ты сама себя ни во что не ставишь! Ты опозорила нашу семью. Наши предки ворочаются в гробах, зная, что ты носишь под сердцем этого ублюдка.

— Мое дитя не ублюдок!

— «Твое дитя»! Проклинаю вас обоих на веки вечные!

— Нет, пожалуйста!..

Появление Ченчи заставило матушку Елену развернуться и выйти в дверь, через которую она проникла в кухню.

— Девочка, ты дверь-то закрой, или не чуешь, как морозит? Что-то ты, гляжу, в последнее время рассеянная стала. Чего не так-то?

Да вроде ничего. Просто уже целый месяц у нее нет менструации, а значит, судя по всему, она забеременела. И что теперь делать? То ли сказать Джону, когда он вернется, то ли разорвать помолвку, то ли сбежать с ранчо и родить ребенка так, чтобы никто о нем и не узнал, то ли навсегда отказаться от Педро и не портить жизнь сестре. Только это, а больше ничего!

Но кому она об этом могла рассказать? Ченче? Так наутро о ее беременности узнает весь город. Тита предпочла сменить тему, как поступала сама Ченча, когда ее ловили на какой-нибудь промашке.

— Ой, тесто убежало! Дай уже крендель допеку, а то до ночи не управимся.

Тесто, конечно, никуда не убегало, просто это был способ переключить внимание Ченчи на что-нибудь другое.

Когда тесто во второй раз увеличится вдвое, выложить его на стол, растянуть и слепить длинную колбаску. По желанию внутрь кладут куски фруктов или только фарфоровую куколку — на счастье. Колбаску свернуть, соединив один конец с другим, поместить в смазанный маслом и присыпанный мукой противень. Придать тесту форму кренделя, следя, чтобы до края противня оставалось достаточно места, ведь пирог увеличится вдвое. Печь нужно разжечь заранее, на кухне должно быть достаточно тепло, чтобы тесто поднялось.

Перед тем как погрузить фарфоровую куколку в тесто, Тита внимательно ее рассмотрела.

По традиции вечером 6 января крендель разрезают, и тот, кому достается куколка, должен устроить застолье 2 февраля, в день Сретения Господня, когда младенца Иисуса принесли в храм. Когда Тита и сестры были еще маленькими, они устроили из этой традиции своего рода состязание: кому посчастливилось найти в своем куске кренделя куколку, тот и победил. На ночь счастливица, крепко сжав находку в руках, могла нашептать ей любое заветное желание.

Разглядывая хрупкую куколку, Тита подумала, как просто желать чего-нибудь в детстве, когда нет ничего невозможного. Но стоит вырасти, как все, чего ни пожелай, то запрещено, то греховно, то непристойно.

Пристойность? Что это вообще такое? Отказаться от того, кого действительно любишь? Вот бы ей проснуться завтра и забыть о Педро, самом его существовании, так, словно никогда и ничего не было, словно она и не беременела от него. Вот бы мать перестала преследовать ее повсюду и корить за непристойное поведение. Вот бы Эсперанса вышла замуж и жила долго и счастливо, как бы Росаура ни противилась этому. Вот бы ей самой набраться храбрости, как Гертрудис, и убежать из дома, если так будет нужно. Вот бы Гертрудис вернулась домой именно сейчас, когда Тита больше всего нуждается в ее поддержке. Загадав последнее желание, Тита сунула фарфоровую фигурку в пирог и поставила его на стол, чтобы он поднялся еще раз.

Когда тесто поднимется в третий раз, украсить его неочищенными фруктами, залить взбитым яйцом и посыпать сахаром. После этого поставить на двадцать минут в печь и затем остудить.

Когда крендель испекся, Тита попросила Педро помочь поставить его на стол. Она могла попросить кого угодно, но решила поговорить с Педро без посторонних.

— Педро, нам нужно встретиться наедине.

— Нет ничего проще. Почему бы нам не вернуться в нашу каморку? Там никто не помешает. Я так долго ждал, когда вы придете.

— Вот именно об этом я и хочу с вами поговорить.

Тут вошла Ченча и сообщила, что семейство Лобос уже приехало и ждет не дождется, когда можно будет разрезать крендель. Педро и Тите не оставалось ничего другого, как прервать беседу и отнести поднос в столовую.

Проходя по коридору, Тита увидела мать, которая стояла у двери гостиной и бросала на нее злобные взгляды. Пес Пульке тоже увидел ее, а, когда матушка Елена угрожающе двинулась к дочери, зарычал и принялся пятиться. Шесть у него на холке встала дыбом. Сам того не заметив, Пульке угодил лапой в латунную урну, заполненную водой, и с воем начал крутиться на месте, разбрызгивая во все стороны ее содержимое. Шум в коридоре привлек внимание гостей, и они начали обеспокоенно выглядывать в коридор. Педро пришлось объяснить, что Пульке, возможно, от старости слегка тронулся умом и вытворяет черт-те что, но все в порядке. Однако Пакита Лобо не преминула заметить, что Тита близка к обмороку. Она попросила, чтобы кто-нибудь другой помог Педро отнести крендель в столовую, а сама взяла Титу за руку, отвела в гостиную и дала понюхать ароматической соли. Вскоре девушка вполне пришла в себя.

Затем все решили перейти в столовую. Но уже в дверях Пакита на мгновение подхватила Титу за локоток и спросила:

— Ты хорошо себя чувствуешь? Голова не кружится? Взгляд у тебя… Если бы я не знала тебя как девушку порядочную, решила бы, что ты на сносях.

Хохотнув, чтобы скрыть замешательство, Тита ответила:

— На сносях? Ну и почудится же вам такое! А что такое у меня во взгляде?

— Голубушка, я беременность по глазам вижу.

От расспросов Пакиты Титу спас Пульке, который снова залаял, как тысяча дьяволов. Сквозь его лай послышался топот копыт. Все гости были в доме. Кого еще нелегкая принесла? Тита открыла дверь и увидела, что Пульке радостно вьется у ног лошади, на которой сидит человек, возглавляющий отряд революционеров. И когда они подъехали поближе, она с изумлением узнала свою сестру Гертрудис. А рядом скакал Хуан Алехандрес, ее похититель, и на его плечах блестели генеральские эполеты. Гертрудис спрыгнула с лошади и непринужденно, точно и не уезжала с ранчо, сказала, что, поскольку сегодня Богоявление, она бы не отказалась от куска пирога и чашки горячего шоколада. Тита, взволнованно обняв сестру, тут же повела ее к столу.

В доме Де ла Гарса неукоснительно следовали каждой букве кулинарного ритуала — от выпечки пирога до приготовления шоколада, что также было немаловажно. Если не умеешь взбивать шоколад, будь он самого отменного сорта, он превратится в неудобоваримую жижу, то же самое может случиться, если его переварить, если он чересчур загустеет или даже сгорит.

Избежать всех перечисленных ошибок просто: поставить воду с плиткой шоколада на огонь. Воды должно быть чуть больше, чем нужно для того, чтобы заполнить посуду, в которой варят шоколад. Как только она закипит, снять с огня. В горячей воде плитка растворяется легко.

Затем пропустить шоколад через ручную мельницу, чтобы он хорошо перемешался с водой. Снова поставить смесь на огонь, когда она закипит и начнет убегать, — снять и тут же вернуть, и так еще два раза. После этого снять шоколад с огня и взбить. Половину перелить в небольшой кувшин, вторую половину снова взбить. Подавать, полив сверху взбитой пеной. Вместо воды можно взять молоко, но в этом случае доводить до кипения всего один раз, а во второй раз поставив смесь на огонь, помешивать ее, чтобы не загустела. Шоколад на воде усваивается лучше, чем на молоке.

С каждым глотком шоколада Гертрудис закрывала глаза. Жизнь могла бы быть намного приятней, если бы каждый мог взять с собой, куда бы ни отправлялся, запахи материнского дома. Конечно, это уже был не дом ее матери. Она знала, что мать умерла. Это известие ее сильно расстроило. Ведь она вернулась с твердым намерением показать матушке Елене, кем она стала. А стала она генералом революционной армии. Этого звания она добилась сама, геройски сражаясь на поле битвы. Дар подчинять себе людей был у нее в крови, так что, поступив в армию, она начала быстро расти в чинах, вскоре добравшись до самого верха. Удача сопутствовала ей не только в карьере. На ранчо она вернулась счастливой женой Хуана. Они встретились спустя почти год после того, как расстались, и однажды возникшая между ними страсть вспыхнула с новой силой. О чем еще можно было мечтать! Ей так хотелось увидеть мать и чтобы мать увидела ее — хотя бы для того, чтобы снова сказать дочери, что усы от шоколада нужно стирать салфеткой.

Этот шоколад был приготовлен, как в старые добрые времена.

В молчаливой молитве Гертрудис попросила Боженьку даровать Тите долгих лет жизни, дабы сохранялось кулинарное искусство семьи Де ла Гарса. Ни она сама, ни Росаура не знали рецептов, так что со смертью Титы эта часть семейного наследия должна была безвозвратно кануть в Лету. Пообедав, компания перебралась в гостиную, где начались танцы. Комнату ярко освещало множество свечей. Хуан поразил гостей игрой на гитаре, гармонике и аккордеоне, а Гертрудис каблучками отбивала ритм исполняемых им песен.

Из глубины гостиной Тита с гордостью смотрела, как любопытные гости, обступив сестру, забрасывают ее вопросами о революции. Попыхивая сигареткой, Гертрудис непринужденно рассказывала удивительные истории о битвах, в которых ей довелось участвовать. Присутствующие раскрыли рты от изумления, когда она поведала им, как командовала первым в своей жизни расстрелом. Но как только заиграла полька «Иезуит в Чиуауа»[17] в мастерском исполнении Хуана, она, отбросив излишнюю серьезность, пустилась в пляс, причем так лихо, что юбка у нее задиралась чуть ли не до колен.

Кое-кто из присутствующих дам не смог удержаться от ехидных комментариев.

— Бог весть откуда у Гертрудис взялось чувство ритма. Мама не любила танцевать, да и папа, говорят, тоже плясал как корова на льду, — прошептала Росаура на ухо Тите.

Та в ответ только пожала плечами. Она-то прекрасно знала, от кого Гертрудис унаследовала чувство ритма и прочие способности. Эту тайну она поклялась унести с собой в могилу, но слова не сдержала. Так уж получилось, что первенец у Гертрудис родился с кожей шоколадного цвета. Хуан рассвирепел и грозился бросить ее, он думал, что жена принялась за старое. И тогда Тита, чтобы спасти их брак, призналась во всем. К счастью, она не осмелилась сжечь письма матери, в которых раскрывалось «темное происхождение» Гертрудис, так что они подтвердили невиновность сестры.

В любом случае для Хуана это было ударом, но по крайней мере они не расстались, и жизнь давала им больше поводов для радости, чем для ссор. А Титу беспокоило, что она как-то уж слишком много знает — и о происхождении Гертрудис, и о том, почему трещит по швам брак Росауры, и о том, чьего ребенка носит под сердцем. Чего она не знала — так это, как ей выбираться из сложившегося положения, а ничто не имело сейчас большего значения. Она надеялась, что Гертрудис останется на ранчо, выслушает ее и поможет советом. Ченча же, напротив, всеми фибрами души желала, чтобы Гертрудис как можно скорей убралась. Это из-за нее и ее воинства Ченче, вместо того чтобы наслаждаться праздником, пришлось накрывать стол и варить шоколад еще на полсотни прожорливых ртов.

Продолжение следует…

Рецепт десятый:

гренки на сливках

Глава X

Октябрь

Гренки на сливках

ИНГРЕДИЕНТЫ:

1 чашка сливок;

6 яиц;

корица;

сироп.

Способ приготовления

Разбить яйца, отделить белок от желтка. Шесть желтков взбить, влив чашку сливок, до однородной массы, которую затем перелить в кастрюльку, предварительно смазанную маслом. Высота жидкости не должна превышать одного пальца. Поставить на медленный огонь и дождаться, пока масса загустеет.

Тита готовила гренки по просьбе Гертрудис — это было любимое лакомство сестры. Давно уже она не ела эти гренки и очень хотела отведать их перед отъездом, который намечался на следующий день. Она и так провела на ранчо целую неделю, гораздо дольше, чем планировала. Смазывая кастрюльку, в которую Тита должна была вылить взбитые сливки с желтками, Гертрудис без умолку болтала. Ей так много нужно было рассказать, что, наверное, не хватило бы и месяца. Тита слушала ее с большим интересом и вместе с тем побаивалась, что Гертрудис остановится. Ведь тогда настанет ее черед говорить. У Титы оставался всего день, чтобы рассказать Гертрудис о своей проблеме, и, хотя ей страшно хотелось открыть перед сестрой душу, она не знала, как та отреагирует на ее признание. Пребывание Гертрудис и ее отряда на ранчо не только не утомило Титу, но и дало ей неожиданную передышку.

При таком количестве посторонних глаз Педро даже не пытался ни заговорить с Титой, ни тем более затащить ее в темную комнату. Это успокаивало Титу, поскольку к разговору с ним она была не готова. Сперва требовалось решить, что ей делать с беременностью, и выбор предстоял непростой. На одной чаше весов — их с Педро счастье, на другой — благополучие сестры. Росаура не обладала сильным характером, репутация в обществе значила для нее все, и она по-прежнему оставалась дурно пахнущей толстухой. Средства Титы оказались бессильны. Что произойдет, если Педро ее бросит? Что станет с Росаурой? А с малышкой Эсперансой?

— Я, верно, утомила тебя своей болтовней?

— Нет, конечно, нет, Гертрудис, что ты такое говоришь?

— Да то и говорю, что вид у тебя отсутствующий. Это все из-за Педро, да?

— Да.

— Если ты любишь его, зачем выходишь замуж за Джона?

— Уже не выхожу, не могу этого сделать.

Тита обняла Гертрудис и тихо зарыдала у нее на плече. Гертрудис ласково гладила ее по голове, не забывая посматривать через плечо на плиту, где поспевали гренки. Ей будет жалко до слез, если она их не попробует. И когда они чуть было не начали подгорать, она мягко отстранила Титу и сказала:

— Я только сниму гренки, а потом плачь сколько душе угодно. Идет?

Тита улыбнулась сквозь слезы. В такой момент Гертрудис куда больше беспокоила судьба гренок, чем родной сестры. И ее можно было понять: во-первых, Тита рассказала ей слишком мало, чтобы она осознала всю серьезность ситуации, а во-вторых, она так соскучилась по любимому блюду.

Вытерев слезы, Тита сняла кастрюлю с огня, так как Гертрудис, пытаясь это сделать, обожгла руку.

Как только сливки остынут, разрезать их на кусочки, чтобы они не разваливались, окунуть во взбитые белки, а затем обжарить в масле. Наконец, полить их сиропом и посыпать молотой корицей.

Пока остывали сливки, Тита рассказала Гертрудис обо всем, что ее тяготило. Сперва она показала вздувшийся живот — это из-за него ей стали тесны платья и юбки. Затем сказала, что каждое утро, как только она просыпается, ее начинает тошнить и кружится голова. А грудь болит так сильно, что к ней не прикоснуться. И вероятнее всего, что она немножко… забеременела. Гертрудис выслушала ее спокойно. За время революции она слышала и видела много чего похуже неожиданной беременности.

— Росаура уже знает?

— Нет, что ты! Я не представляю, что она сделает, когда узнает правду!

— «Правду»! «Правду»! А ведь правда, Тита, в том, что одной на всех правды и нет вовсе. Каждый сам решает, что для него правда. Вот взять, скажем, вас с Педро. Правда в том, что Росаура, выйдя за него замуж, поступила нехорошо, и ее мало заботило, что вы с ним любите друг друга. Разве не так?

— Конечно, но сейчас-то она его жена, не я!

— И что с того? Разве эта свадьба изменила хоть что-нибудь в ваших чувствах? Уверена, что нет. Ну тогда за чем дело стало? Любовь — вот единственная правда, которую я видела в своей жизни. Вы с Педро допустили ошибку, когда решили утаить правду, но еще есть время все исправить. Слушай меня, мама уже на том свете, и, видит бог, она и впрямь ничего не понимала. Но Росаура, она другая, она знает, что к чему, и потому поймет тебя. В глубине души она всегда знала, где правда. Вам остается лишь держаться своей правды, и точка!

— Советуешь мне поговорить с ней?

— Слушай, скажу тебе, что бы сделала на твоем месте… Ты бы сироп поставила, нам бы пошевеливаться, а то времени уже ого-го.

Последовав совету сестры, Тита принялась готовить сироп, стараясь при этом не пропустить ни единого словечка из того, что она говорила. Гертрудис стояла лицом к двери, что вела на задний двор, а Тита — с другой стороны стола, то есть спиной к двери. Потому-то она и не заметила Педро, приближавшегося к ним с мешком фасоли на плече — эта фасоль должна была пойти на пропитание солдат. Взглядом опытного бойца оценив дистанцию и прикинув время, за которое Педро пересечет порог кухни, Гертрудис подгадала нужный момент и сказала:

— Я думаю, и Педро стоит узнать, что ты носишь его ребенка.

В яблочко! Педро пошатнулся, словно его ударили, и выронил мешок на пол. Любовь к Тите вспыхнула в его сердце. А та, обернувшись, увидела, что Педро смотрит на нее со слезами на глазах.

— Педро, какое совпадение! А сестра как раз хотела вам кое-что сказать. Может быть, вы оба погуляете в саду, а я пока сварю сироп? А? — пропела Гертрудис.

Тита не знала, ругать ей сестру или благодарить. Но с ней она могла поговорить позже, а сейчас нужно было объясниться с Педро. Тита молча отдала Гертрудис кастрюльку, в которой уже начала делать сироп, потом достала из ящика стола бумажку с рецептом и тоже протянула ей. И вслед за Педро вышла из кухни.

Ну конечно, Гертрудис не могла обойтись без рецепта. И она принялась его вдумчиво изучать, чтобы сделать все в точности так, как в нем написано:

«Взбить белки с водой и сахаром в следующей пропорции: один белок — полкуартильо воды — 2 фунта сахара, 2 белка — соответственно, куартильо воды и 4 фунта сахара и так далее. Сироп прокипятить трижды, при этом всякий раз, когда он начнет убегать, нужно брызнуть в него несколько капель холодной воды. После того как сироп закипит третий раз, остудить и снять пенку. Затем влить немного холодной воды, добавить апельсиновые корки, анис и гвоздику и снова вернуть на огонь. Когда сироп нагреется до состояния шарика, процедить через сито или натянутую ткань».

Гертрудис с равным успехом могла читать китайские иероглифы. Она понятия не имела, сколько это — четыре фунта сахара или куартильо воды, не говоря уже о том, что такое «состояние шарика». Одним словом, она совершенно запуталась и вышла во двор кликнуть Ченчу, чтобы та ей помогла.

Ченча как раз заканчивала накладывать фасоль пятой смене солдат. Это была последняя смена завтракающих. Но после завтрака Ченча должна была сразу начинать готовить обед, чтобы успеть накормить первую смену. Эта круговерть длилась без остановки до десяти вечера. Нетрудно понять, почему Ченча ужасно злилась, если кто-то просил ее о дополнительной услуге. И Гертрудис не была исключением. Ченча наотрез отказалась ей помочь. В конце концов она не солдат и слепо повиноваться приказам генеральши не обязана.

Отчаявшись, Гертрудис бросилась было искать Титу, но вовремя смекнула, что негоже встревать в разговор влюбленных: возможно, именно сейчас решается вся их жизнь.

Тита медленно брела среди фруктовых деревьев, и запах апельсинового цвета смешивался с ароматом жасмина, который исходил от ее тела. Педро с бесконечной нежностью сжимал ее руку.

— Почему вы мне не сказали?

— Потому что хотела сначала принять решение.

— И что ж, приняли?

— Нет.

— Полагаю, прежде чем вы что-то решите, вам следует выслушать и мое мнение. Иметь ребенка от вас — величайшее счастье для меня. И чтобы насладиться им сполна, нам нужно уехать отсюда как можно дальше.

— Мы не можем думать только о себе. Есть Росаура и Эсперанса. Что будет с ними?

Педро не смог ответить. До сих пор он не задумывался ни о Росауре, ни об Эсперансе. Конечно, ему не хотелось причинять им боль, и уж конечно, он не желал расставаться с дочерью. Нужно было найти беспроигрышное решение. Но в одном Педро был уверен: Тита уже не уедет с ранчо вместе с Джоном Брауном.

Их встревожил шум сзади. Педро мгновенно выпустил руку Титы и обернулся посмотреть, кто бы это мог быть. Это оказался пес Пульке, который устал от причитаний Гертрудис и сбежал в поисках тихого местечка, где бы мог соснуть. Однако Тита и Педро решили продолжить разговор, когда представится более подходящий случай. По дому шаталось слишком много посторонних людей, так что обсуждение столь личных вопросов было делом далеко не безопасным.

А тем временем на кухне Гертрудис без особого успеха пыталась заставить сержанта Тревиньо сварить сироп, но даже приказы оказались здесь бессильны. Она уже пожалела, что выбрала для этой ответственной миссии именно Тревиньо. Но так уж получилось, что он единственный из ее отряда знал, что в одном фунте четыреста восемьдесят граммов, а один куартильо примерно равен четверти литра. Вот она и подумала, что он справится, но ошиблась.

По правде, это был первый раз, когда Тревиньо не смог выполнить ее поручение. Гертрудис вспомнила, как он разоблачил шпиона, проникшего в их отряд.

Гертрудис не могла себе позволить осмотреть всех солдат. Мало того, что ее неправильно бы поняли, слухи и кривотолки могли запросто вспугнуть предателя.

Тогда она поручила эту задачу Тревиньо. Для него это тоже было непростым делом. Начни он заглядывать товарищам между ног, о нем подумали бы еще хуже, чем о Гертрудис. Поэтому он терпеливо ждал, пока отряд не доберется до Сальтильо.

А когда они вошли в город, он принялся прочесывать бордель за борделем, завоевывая сердца местных проституток одному лишь ему известными приемами. Главный его секрет заключался в особом обхождении: он обращался с продажными девками как с благородными дамами, был изыскан и галантен, сыпал комплиментами и читал стихи. После ночи, проведенной с ним, любая проститутка чувствовала себя чуть ли не королевой и ради своего принца была готова душой и телом служить делу революции.

Не прошло и трех дней, как он вычислил предателя и с помощью новых подруг заманил его в ловушку. Изменник как-то явился в бордель к одной пергидрольной блондинке по прозвищу Сиплая. За дверью ее комнаты его поджидал Тревиньо. Он захлопнул дверь, после чего забил мерзавца насмерть с невиданной жестокостью. А пока тот умирал, отрезал ему все, что болталось между ног.

Когда Гертрудис спросила Тревиньо, почему он просто не застрелил предателя, тот ответил, что это была месть. Когда-то человек с родимым пятном в форме паука в промежности изнасиловал его мать и сестру. Сержант заставил его признаться и в этом злодеянии — и кровью смыл позор с чести семьи. Впредь он больше не позволял себе подобных жестокостей, а напротив, вел себя с исключительным великодушием и благородством, даже когда ему приходилось убивать. Он больше никогда не мучил жертв понапрасну. После поимки шпиона за ним укрепилась репутация отчаянного бабника, и это было недалеко от истины. Но любовью всей его жизни оставалась Гертрудис. Он безуспешно добивался ее расположения много лет, пока она вновь не встретила Хуана. Тогда-то Тревиньо и понял, что его поезд ушел навсегда.

«Чтобы получить особенно чистый сироп, которым, например, можно подслащивать ликеры, нужно после всех шагов, описанных выше, наклонить посуду, в которой он варился, дать осадку осесть, а затем декантировать сироп, или, иными словами, аккуратно слить жидкость в другую емкость, оставив на дне лишь осадок».

В рецепте никак не объяснялось, что такое «состояние шарика», поэтому Гертрудис приказала сержанту найти ответ в большой поваренной книге. Тревиньо изо всех сил пытался отыскать нужную информацию, но был не силен в грамоте, и его палец медленно скользил от слова к слову, что еще больше взбесило Гертрудис.

«Различают множество степеней готовности сиропа: тонкая нитка, средняя нитка, толстая нитка, слабая помадка, помадка, треск, карамель, сироп… сироп… шарик».

— Нашел, нашел шарик, мой генерал!

— Ну наконец-то, а то я уже отчаялась.

Гертрудис взяла книгу и принялась медленно читать сержанту:

— Степень готовности сиропа определяют так: обмакнуть пальцы в холодную воду, затем в сироп, затем снова в воду. Если после остывания сироп сворачивается в шарик, на ощупь напоминающий тесто, это называется «мягкий шарик». Все ясно?

— Да, думаю, да, мой генерал.

— Лучше бы тебе не ошибиться. А то, богом клянусь, прикажу тебя расстрелять!

Наконец Гертрудис собрала всю информацию, которую искала. Теперь дело было за сержантом, на которого и возложили обязанность доготовить обожаемые его генералом гренки. Тревиньо, невзирая на полное отсутствие опыта в кулинарных делах, ухитрился выполнить приказ. Очевидно, он воспринял угрозу Гертрудис со всей серьезностью.

Тревиньо приветствовали как героя. Да он и сам был на седьмом небе оттого, что все так удачно разрешилось. По поручению Гертрудис он сам отнес несколько гренок Тите. Она не спустилась к столу и провела весь день в постели. Тревиньо вошел в спальню и поставил гренки на столик, который Тита использовала всякий раз, когда ей хотелось поесть у себя, а не в столовой. Она поблагодарила сержанта и, надкусив первый гренок, нашла его вкусным, о чем и не преминула сообщить. А пока она ела, Тревиньо сокрушался, что ее так некстати подкосила болезнь. Он-то рассчитывал сплясать с ней разок на танцах, которые устраивались в честь отъезда их отряда. Тита пообещала, что с удовольствием спляшет с ним, как только ей станет чуть лучше. Тревиньо тут же удалился и весь вечер хвастался перед товарищами обещанием, которое она ему дала.

Как только сержант ушел, Тита откинулась на кровати. Ей не хотелось двигаться, любое шевеление вызывало страшные боли в животе. Она подумала, сколько раз ей приходилось проращивать пшеницу, фасоль, люцерну, другие зерна. Тита даже не представляла, что они все испытывают, пока растут и преображаются прямо на глазах. Теперь ее восхищало, с какой готовностью они открывали чрево воде, которая заполняла их целиком и разрывала на части, чтобы дать дорогу новой жизни; с какой гордостью они выпускали первый росток; с каким смирением теряли присущую им форму; с какой жертвенностью показывали миру свои листочки. Тите хотелось превратиться в такое же крошечное семечко, чтобы, не говоря никому ни слова, без страха стать изгоем, просто носить свой живот, в котором прорастает новая жизнь. У семян не было таких проблем, потому что у них не было матери, которая научила бы их бояться общественного порицания. Конечно, у Титы теперь тоже не было матери, но ее до сих пор не отпускало ощущение, что матушка Елена следит за ней и в любой момент может обрушить на ее голову ужасное наказание. Это ощущение она помнила с детства. Матушка била и ругала ее всякий раз, когда обнаруживала, что она осмелилась поступиться хотя бы одной буквой рецепта, как будто эти рецепты были выбиты на священных скрижалях. Но даже неотвратимость наказания не могла удержать ее от соблазна преступить столь жестко навязанные матерью законы кухни… и жизни.

Какое-то время Тита лежала в постели и набиралась сил. Потом поднялась, услышав, что Педро запел под окном любовную песню. Она подошла к окну и открыла его. Как ему только пришла в голову такая дерзость?! Взглянув на Педро, Тита тут же поняла, в чем дело: он был мертвецки пьян. Стоявший рядом Хуан аккомпанировал ему на гитаре. Тита смертельно перепугалась. Только бы Росаура не проснулась, а то такое начнется, что мало не покажется! Разумеется, призрак матушки Елены не преминул возникнуть из пустоты и наброситься на нее с обвинениями:

— Видишь, до чего дошло? Какие же вы с Педро бесстыдники! Если не хочешь, чтобы в доме пролилась кровь, убирайся туда, где никому не сможешь навредить!

— Кто и должен убраться, так это вы. Хватит мучить меня. Оставьте меня в покое раз и навсегда!

— И не подумаю, пока не станешь порядочной женщиной и не научишься вести себя прилично!

— Ах, вести себя прилично?! Как вы себя вели, да? — Именно!

— Вот я и следую вашему примеру. Или это не вы забеременели от любовника?

— Не смей со мной так разговаривать!

— А вы со мной как разговариваете?!

— Закрой рот! Да кем ты себя возомнила?!

— Я человек, который имеет право жить так, как ему хочется. Оставьте меня в покое и не приходите больше! Я ненавижу вас, я всегда вас ненавидела!

Эти слова подействовали на матушку Елену магически. Призрак начал таять, пока не превратился в слабое свечение. И по мере того как он таял, боль отступала и по всему телу разливалась нега. Перестал болеть живот, исчезло покалывание в груди. Мышцы в глубине чрева расслабились, открывая дверь бурному потоку крови. Тита вздохнула облегченно. Она не была беременна.

Но беды на этом не закончились. Маленький огонек — все, что осталось от призрака матери, — волчком завертелся на месте, разбил оконное стекло и вылетел во двор, крутясь в воздухе, как пороховая шутиха. Педро, будучи пьяным, даже не заметил опасности. Окруженный революционерами, тоже еле стоящими на ногах, он увлеченно горланил под окном Титы романс Мануэля М. Понсе «Звездочка». Гертрудис и Хуан тоже не почувствовали запаха жареного. Они плясали как ни в чем не бывало в свете расставленных по всему двору керосиновых ламп. Шутиха, описав дугу в ночном небе, врезалась в одну из ламп, висевшую рядом с Педро. Лампа разлетелась на тысячи осколков, горящий керосин выплеснулся ему на лицо и тело.

Тита, закончив обычные процедуры, сопровождающие начало месячных, услышала шум. Она бросилась к окну, снова распахнула его и ужаснулась: Педро метался по двору, словно живой факел.

Первой к нему успела подбежать Гертрудис. Она сбила Педро с ног и, оторвав подол юбки, набросила на него, чтобы сбить пламя. Тита кубарем скатилась с лестницы и уже через несколько секунд оказалась возле Педро, как раз в тот момент, когда Гертрудис принялась срывать с него горящую одежду. Педро выл от боли. Солдаты бережно отнесли его в дом. Рядом шла Тита, державшая его за левую руку, которой посчастливилось избежать пламени. Когда они поднимались по лестнице, Росаура, почуяв запах паленых волос, выскочила из своей комнаты на лестницу, чтобы посмотреть, из-за чего весь шум, и столкнулась с солдатами, которые тащили наверх дымящегося Педро. Рядом шла рыдающая Тита. Первым желанием Росауры было броситься на помощь мужу. Тита даже выпустила руку Педро, чтобы дать сестре пройти, но тот вдруг застонал:

— Тита, не уходи, не бросай меня.

Он впервые обратился к возлюбленной на «ты».

— Нет, Педро, не брошу.

И Тита вновь взяла Педро за руку. Сестры обменялись красноречивыми взглядами. Сообразив наконец, что она здесь лишняя, Росаура удалилась к себе и закрылась на ключ. Она не показывалась целую неделю.

Тита не могла, да и не хотела отлучаться от Педро, поэтому попросила Ченчу принести взбитые с растительным маслом яичные белки и много сырого картофеля, который требовалось хорошенько размять, — лучшие средства от ожогов из всех, что она знала. Белок наносят на обожженную кожу тонким перышком и повторяют эту процедуру всякий раз, когда он подсохнет. Затем нужно приложить компресс из сырого размятого картофеля — он уменьшит воспаление и приглушит боль. Тита всю ночь не сомкнула глаз, врачуя несчастного этими средствами.

Накладывая картофельный компресс, она вглядывалась в черты возлюбленного. Огонь начисто слизнул и густые брови, и длинные ресницы. Квадрат подбородка, раздувшись, превратился в овал. Титу эти метаморфозы не пугали, но она знала, что Педро боится физического уродства больше, чем смерти. Что же такое придумать, чтобы не осталось шрамов? Голос Начи в голове напомнил ей о средстве, о котором ей в свое время рассказывала и Первый Луч: лучше всего помогает кора дерева тепескоуите. Тита побежала во двор и, хотя было уже далеко за полночь, разбудила Николаса. Она велела ему отправляться к лучшему знахарю в округе и без коры не возвращаться. Уже под утро боль утихла и Педро заснул. Воспользовавшись передышкой, Тита пошла попрощаться с Гертрудис, так как услышала на дворе возню, голоса солдат и храп седлаемых лошадей.

Прощание затянулось. Гертрудис жалела, что не может задержаться и помочь Тите с ее бедой. Но тут уж ничего не попишешь — поступил приказ взять штурмом Сакатекас. Поблагодарив Титу за счастливые дни, которые они провели вместе, революционерка посоветовала ей не отступаться от Педро и напоследок рассказала, что полковые девки после соития всегда подмываются кипяченой водой, в которую капают несколько капель уксуса. Так они предупреждают нежелательную беременность. Их прервал Хуан, который подошел к Гертрудис и напомнил, что пора выдвигаться. Хуан крепко обнял Титу и передал Педро пожелание скорейшего выздоровления. Сестры тоже обнялись. Гертрудис вскочила в седло и была такова. В переметной суме, притороченной к седлу, лежала банка со вкусом детства — гренки на сливках в сиропе с фруктами.

Тита провожала ее со слезами на глазах. Как, впрочем, и Ченча, но у нее слезы выступили от радости. Наконец-то она отдохнет!

Тита уже заходила в дом, когда услышала испуганный крик Ченчи:

— Быть того не может! Едут обратно!

И действительно, было похоже на то, что кто-то из отряда отделился и скачет назад к ранчо, вот только из-за пыли, клубившейся на дороге, Тита и Ченча не могли понять, кто именно. А когда пыль улеглась, они увидели фургон Джона. Он возвращался. Тита почувствовала, что совсем запуталась. С одной стороны, она была рада снова его увидеть, с другой — ей предстояло отменить помолвку, и оттого на душе скреблись кошки. Едва коляска остановилась, Джон выскочил к ней с огромным букетом цветов. Крепко обнимая и целуя Титу, он уловил в ней какую-то перемену.

Продолжение следует…

Рецепт одиннадцатый:

крупная фасоль с чили по-тескокски[18]

Глава XI

Ноябрь

Крупная фасоль с чили по-тескокски

ИНГРЕДИЕНТЫ:

крупная фасоль;

свинина;

зельц;

чили анчо;

репчатый лук;

тертый сыр;

салат-латук;

авокадо;

редис;

чили торначили;

оливки.

Способ приготовления

Отварить фасоль с текеските,[19] промыть и вновь поставить вариться с кусочками свинины и зельцем.

Проснувшись в пять утра, Тита первым делом поставила вариться фасоль. Сегодня к ним на обед должны были пожаловать Джон и его тетушка Мэри, приехавшая из Пенсильвании специально ради свадьбы. Тетушка страсть как желала поскорей познакомиться с избранницей любимого племянничка, но ради приличия вынуждена была ждать целую неделю, пока Педро наконец не пошел на поправку. Признаться, Тите ее визит был не в радость, и еще больше удручало, что отменить ее визит не представлялось никакой возможности. Тетушке Джона было уже за восемьдесят, и она проделала весь этот долгий путь исключительно для того, чтобы увидеться с Титой. Хороший обед — единственное, чем Тита могла порадовать эту милую старушку и Джона. Особенно после того, как она объявит, что не может стать его женой. Тита чувствовала себя опустошенной, как блюдо, на котором от великолепного торта остались жалкие крохи. Не лучше обстояло дело и на кухне. Недавний визит Гертрудис с ее отрядом совершенно опустошил их закрома. Кроме кукурузы, из которой пекли лепешки, в амбаре оставалось немного фасоли да рис. Проявив смекалку и фантазию, из этого можно было состряпать недурной обед. Скажем, рис с жареными бананами-мачо и фасолью по-тескокски.

Поскольку фасоль была не с куста, ее следовало варить дольше обычного, потому-то Тита и поставила ее пораньше, а сама между тем принялась чистить чили анчо.

Перцы, очищенные от семян и прожилок, вымочить в горячей воде и перемолоть.

Залив перцы кипятком, Тита приготовила завтрак и отнесла его Педро. Он уже почти оправился от ожогов. Тита, заручившись согласием Джона, регулярно прикладывала к обожженным участкам кожи кусочки коры тепескоуите, чтобы не осталось шрамов. Интересно, что доктор и сам какое-то время проводил исследования с корой этого дерева, которые начала еще его бабушка Первый Луч.

Педро с нетерпением ждал прихода Титы. Вкусные блюда, которые она ему готовила каждый божий день, и задушевные разговоры, которые они вели за едой, сыграли не последнюю роль в его скором выздоровлении. Однако этим утром Тита не могла остаться с ним надолго — нужно было готовиться к визиту Джона.

Педро, снедаемый ревностью, заявил:

— Вместо того чтобы приглашать его на обед, ты бы лучше сказала ему, что не выйдешь за него, потому что ждешь от меня ребенка.

— Я не могу, Педро.

— А что так? Боишься обидеть своего докторишку!

— Я не боюсь, просто мне это кажется несправедливым. Я уважаю Джона и хочу объясниться с ним, когда для этого придет время.

— Если ты не скажешь, то я скажу.

— Ты этого не сделаешь. Во-первых, я запрещаю тебе, ну а во-вторых, я уже не беременна.

— Как так?

— То, что я сочла беременностью, оказалось всего лишь причудой организма. Сейчас у меня все в порядке.

— Ах, вот в чем дело? Я-то прекрасно понимаю, что с тобой происходит. Ты все еще колеблешься, не знаешь, выйти ли тебе за Джона или остаться со мной, бедным калекой. Оттого-то ты никак и не признаешься ему. Так ведь?

Тита не могла понять, почему Педро ведет себя как капризный ребенок, которому не дали сладкого. Он как будто собрался болеть до конца жизни, но ведь это глупость: еще день-два — и он окончательно поправится. Похоже на то, что после всего случившегося он слегка помутился рассудком. Вероятно, из его головы до сих пор не выветрился дым, и подобно тому, как сгоревший хлеб заполняет весь дом запахом гари, так и его прокоптившийся мозг не способен исторгнуть из себя ничего, кроме этих злых и несправедливых мыслей. Как он может сомневаться в ней? Как он может изменять собственному благородству, которое всегда было его второй натурой?

Возмущенная Тита выбежала из комнаты. Но, прежде чем за ней захлопнулась дверь, Педро крикнул вдогонку, что больше не желает, чтобы она приносила ему еду. Пусть она поручит это Ченче, а сама развлекается с Джоном сколько ее душеньке угодно. Окончательно разозлившись, Тита влетела на кухню и принялась готовить завтрак себе. У нее не получилось позавтракать раньше — сперва нужно было накормить Педро, а потом уже все остальное. Почему, почему Педро не ценит ее внимание? Почему ранит ее обидными словами и мыслями? Это все ревность. Ревность превратила его в эгоистичное чудовище!

Она поджарила несколько чилакилес и присела за стол. Ей не нравилось есть в одиночестве, но в последнее время никто не мог составить ей компанию. Педро не вставал с постели, Росаура заперлась в своей спальне и ни под каким предлогом не желала оттуда выходить, Ченча взяла отгул, чтобы родить первенца.

Оттого-то еда Тите сегодня была не в радость. Внезапно раздались чьи-то шаги. Открылась дверь, и на пороге кухни возникла Росаура. Ее вид поразил Титу до глубины души. Она была еще худее, чем до замужества. Казалось бы, невозможно сбросить почти тридцать килограммов всего за неделю, но ей это удалось. Тита вспомнила, что то же самое случилось с сестрой, когда они переехали в Сан-Антонио. Там она быстро похудела, но вновь начала стремительно набирать вес, стоило ей вернуться на ранчо.

Росаура вошла в кухню и села за стол перед Титой. Пришло время для решающего боя, но Тите не хотелось делать первый выстрел. Она отодвинула тарелку, отпила кофе и принялась общипывать по краям тортильи, из которых до этого делала чилакилес. Так они обычно поступали со всеми тортильями, чтобы потом скормить крошки курам.

Сестры какое-то время пристально смотрели друг другу в глаза и молчали. Первой заговорила Росаура:

— Думаю, нам есть что обсудить. Что скажешь?

— Думаю, ты права. Нам стоило все обсудить еще тогда, когда ты выходила замуж за моего жениха.

— Ну что ж, прекрасно. Если ты не против, давай обсудим. Твой жених? Не смеши меня. Не было у тебя никакого жениха, и не могло быть!

— Это кто же так решил, матушка или ты?

— Это традиция нашей семьи, которую ты нарушила.

— И нарушу еще столько раз, сколько потребуется.

Плевать я хотела на эту дурацкую традицию. Я имела точно такое же право выйти замуж, как и ты. А вот ты не имела права вставать между двумя людьми, зная, что они любят друг друга больше жизни.

— Так уж и больше жизни. Как видишь, Педро променял тебя на меня и даже глазом не моргнул. Будь у тебя хоть капля гордости, ты забыла бы о нем навсегда.

— Педро согласился на брак с тобой, чтобы быть ближе ко мне. Но тебе самой об этом прекрасно известно, хотя ты и не хочешь признать правду.

— Послушай, давай оставим прошлое в покое, меня не интересует, почему Педро женился на мне. Женился, и точка. Но я не позволю вам обоим глумиться надо мной. Слышишь меня?! Не позволю!

— Никто не глумится над тобой, Росаура, ты ничего не понимаешь.

— Да что ты говоришь?! Я-то как раз прекрасно понимаю, какая роль отведена мне во всем этом непотребстве. Думаешь, я слепая и не замечаю, как ты на глазах у всех рыдаешь над Педро и тискаешь его руку? Да вы просто делаете из меня посмешище! Бог не простит тебе этого! Послушай меня хорошенько, мне плевать, что вы с Педро обжимаетесь по темным углам. Попадете в ад — туда вам и дорога. Более того, с этого дня можете обжиматься сколько угодно. Если никто не видит, мне до этого и дела нет. Но я его больше к себе не подпущу.

У меня достоинство есть! Пусть для своих пакостей ищет себе кого-нибудь вроде тебя. Но в этом доме и в глазах всего мира я его жена и ею останусь. Поэтому если вас застукают и вы снова выставите меня на посмешище, клянусь, я заставлю вас об этом пожалеть.

В крики Росауры ворвался плач Эсперансы. Видимо, она плакала уже давно, постепенно повышая тон. Конечно, малютка хотела есть. Росаура медленно поднялась и процедила:

— Я пойду кормить дочь и впредь буду делать это сама. Еще подцепит от тебя какую-нибудь заразу. У тебя ей нечего взять, кроме дурных советов и дурного примера.

— О, в этом можешь не сомневаться, я уж подам пример. Я не позволю тебе отравить ей существование блажью, которая поселилась в твоей больной башке! Не позволю нашей дурацкой традиции отравить ей жизнь.

— Ты? Не позволишь? Да как же ты это сделаешь? Думаешь, я подпущу тебя к дочери? Так заруби себе на носу, милочка, не бывать этому. Где это видано, чтобы шлюх подпускали к девочкам из приличных семей.

— Это наша-то семья приличная? Ты сама веришь в этот бред?

— Моя семья — несомненно. И если хочешь жить с нами, не смей подходить к моей дочери, а если ослушаешься, придется выставить тебя из дома, который мамочка завещала мне. Понятно?

Росаура сняла с плиты кастрюльку с кашей, которую Тита готовила для Эсперансы, и вышла с кухни. Худшего исхода Тита и представить себе не могла. Росаура отлично знала ее слабое место.

Не было для Титы в этом мире существа роднее, чем Эсперанса. Чтобы заглушить накатившую боль, она принялась крошить остатки последней тортильи, желая, чтобы разверзся ад и поглотил ее сестру. Это было наименьшее, чего та заслуживала. Так мало-помалу, сама не замечая того, Тита искрошила все, что оставалось, и теперь на тарелке возвышалась гора крошек. Яростно подхватив тарелку, она выскочила во двор, чтобы высыпать крошки цыплятам, а уж потом заняться фасолью.

На всех веревках во дворе висели белоснежные пеленки Эсперансы. Красивее этих пеленок не было на всем белом свете. Много вечеров потратили женщины семейства Де ла Гарса, расшивая их по краям. На ветру пеленки колыхались, точно пенные волны прибоя. Тита отвернулась. Если она хотела вовремя поспеть с обедом, нужно было перестать думать о малышке, которая впервые ест без нее. Тита вернулась на кухню и продолжила готовить фасоль.

Лук мелко нарезать и обжарить на жире. Как только он подрумянится, добавить перемолотый чили анчо и соль по вкусу. Когда смесь даст сок, добавить фасоль с мясом и зельцем.

Тщетно пыталась Тита не думать об Эсперансе. Та никак не шла у нее из головы. Перекладывая фасоль в горшок, она тотчас вспомнила, как малышка любит фасолевый суп. Обычно Тита сажала ее на колени, повязывала на грудь большую салфетку и кормила ее этим супом с серебряной ложечки. Как она радовалась, когда услышала стук ложечки о первый зубик Эсперансы! А теперь у нее вылезло еще два зуба. Чтобы, не дай бог, не повредить их, Тита кормила племянницу с величайшей осторожностью. Ей хотелось, чтобы и Росаура поступала так же, да разве она сможет? Ведь до сего дня она ни разу не кормила малышку, ни разу не готовила ей ванну с листьями латука, чтобы той спокойно спалось. Она не умела ни одевать, ни целовать, ни обнимать, ни убаюкивать, как Тита. И Тите подумалось, что, может, и впрямь лучше уехать с ранчо. Педро ее разочаровал. Росаура в ее отсутствие сумеет наконец наладить свою жизнь, и малютке рано или поздно придется привыкнуть к родной матери.

Если Тита еще больше привяжется к ней, она обречена страдать, как это было с малышом Роберто. В конце концов, Эсперанса не ее дочь, их ничто не связывает, а ее саму в любой момент могут выставить за порог, как случайно попавший в фасоль камешек. А Джон предлагает ей создать свою семью, которую у нее никто и никогда не отнимет. Джон прекрасный человек и любит ее. Со временем и она могла бы полюбить его.

От размышлений Титу отвлекло надрывное кудахтанье кур. Казалось, что они разом спятили или превратились в боевых петухов. Они набрасывались друг на друга, рвали из клюва соперницы крошки тортильи, прыгали и как угорелые носились по двору. Среди них выделялась одна, самая злобная, она так орудовала клювом, пытаясь выклевать глаза товаркам, что умудрилась забрызгать кровью белоснежные пеленки Эсперансы. Испугавшись, Тита набрала в ведро воды и выплеснула ее на дерущихся кур, но вода еще больше разъярила их, и вскоре драка переросла в настоящую бойню.

Куры образовали круг, внутри которого принялись стремительно гоняться друг за другом. Постепенно всех их захватил безумный вихрь, в котором кружились перья, кровь, клочья плоти и клубы пыли. Этот вихрь разрастался на глазах, пока не превратился в чудовищный торнадо, который сметал все на своем пути. И начал он с белоснежных пеленок Эсперансы. Тита попыталась спасти несколько, но стоило ей сделать шаг, как ее подхватило, подняло на пару метров над землей, несколько раз перевернуло в воздухе и швырнуло, будто мешок картошки, в противоположный конец двора.

Тита лежала, прижавшись к земле и не смея пошевелиться. Если смерч вновь ее подхватит, куры выклюют ей глаза. А между тем торнадо вырыл посреди двора глубокий колодец, в который и попадало большинство кур. Сверху их завалило землей. Спастись удалось лишь трем ободранным одноглазым хохлаткам. Из пеленок на веревках не осталось ни одной.

Отряхиваясь от пыли, Тита оглядела двор: кур как корова языком слизнула. Но больше всего ее расстроило, что исчезли пеленки, которые она с таким старанием вышивала. Срочно нужно было найти новые. Хотя, если подумать, ей-то какое дело. Росаура ведь ясно выразилась — не приближаться к Эсперансе, не так ли? Вот пусть и ищет, где хочет, а у Титы своих дел по горло. Например, прямо сейчас нужно закончить приготовление обеда для Джона и тетушки Мэри. Она вернулась на кухню, чтобы доварить фасоль, и сильно удивилась, когда обнаружила, что за те долгие часы, пока кастрюля стояла на огне, фасолины оставались твердыми.

Черт знает что ¡верилось на ранчо. Тита вспомнила, как однажды Нача говорила ей, что если две кумушки умудрились поссориться, пока готовится тамале, то лепешки останутся сырыми. Можно варить их хоть до посинения, без толку. А все потому, что они впитали в себя женскую злость. В этом случае нужно спеть им что-нибудь приятное, тогда тамале развеселятся и быстро сварятся. Тита подумала, что нечто подобное случилось и с ее фасолью, которая стала невольной свидетельницей их с Росаурой перебранки.

Так что, хотелось ей или нет, нужно было взять себя в руки, сменить печаль на радость и потешить фасоль какой-нибудь песенкой, ведь до обеда оставались считаные часы. Лучше всего во время пения думать о чем-нибудь хорошем. Тита закрыла глаза и запела на мелодию вальса:

Я счастлива с тех пор, как встретила тебя,

Любовь я отдала и сердце потеряла.

В памяти пронеслись картины их первого с Педро свидания в темной каморке. Вспомнилась страсть, с которой он срывал с нее одежду, заставляя тело трепетать под его горячими руками. Кровь вскипела, и сердце застучало часто-часто, лихорадочно разгоняя по венам флюиды желания. Мало-помалу страсть уходила, уступая место бесконечной нежности, которая проливалась теплым дождем на их истосковавшиеся души.

Тита пела, а фасоль весело булькала, наливаясь собственным соком и чуть ли не лопаясь. Девушка подцепила вилкой одну фасолину и попробовала — сварилась. До прихода гостей еще оставалось время привести себя в порядок. Удовлетворенно вздохнув, она направилась в свою комнату. Сперва следовало почистить зубы. После того как Титу, подхваченную куриным вихрем, швырнуло на землю, в зубах застрял песок. Она набрала щеткой порошка и принялась драить зубы. Такой порошок ее научили делать в школе. Нужно измельчить и смешать пол-унции винного камня, пол-унции сахара и пол-унции кости каракатицы, а еще две драхмы флорентийского ириса и драцены. Этот рецепт продиктовала ей и другим ученикам Ховита, маленькая хрупкая женщина, которая была их учительницей три года. Они помнили ее и после школы — не потому, что так уж ценны оказались полученные от нее знания, а потому, что она была прелюбопытным созданием. Говорят, в восемнадцать лет Ховита осталась вдовой с маленьким ребенком на руках. Она не вышла второй раз замуж, не желая, чтобы сын рос с отчимом. Никто не знает, какой смысл она находила в своем добровольном безбрачии, но, видимо, оно так повлияло на нее, что бедняжка совсем тронулась умом. Чтобы в голову не лезли дурные мысли, она день и ночь истязала себя работой, приговаривая при этом: «Безделье — мать всех пороков». Так она и жила: с каждым днем работала все больше, а спала все меньше. Со временем забот по дому перестало хватать, чтобы насытить ее беспокойный дух. И тогда Ховита стала выходить из дома засветло и мести тротуары — как перед своим домом, так и перед домами соседей. Постепенно сфера ее ответственности расширилась до четырех кварталов, а вслед за тем и до всего города Пьедрас-Неграс, который она ухитрялась вымести до того, как в школе начнутся занятия. Иногда у нее в волосах застревал мусор, и дети поднимали ее на смех. Глянув на себя в зеркало, Тита заключила, что уж больно смахивает на бывшую учительницу. Возможно, сходство ограничивалось лишь застрявшими в волосах перьями, но Тита не на шутку переполошилась.

Не хватало еще уподобиться Ховите! Она стряхнула перья и принялась энергично расчесывать волосы. За этим занятием и застал ее лай Пульке, извещающий, что Джон и тетушка Мэри уже прибыли на ранчо.

Тита встретила их в гостиной Тетушка Мэри оказалась точно такой, какой она себе ее представляла — учтивой и приятной старушкой. Годы не отняли у нее чувства стиля. Скромная шляпка пастельных тонов, украшенная искусственными цветами, выгодно оттеняла ее седину. Перчатки из белой лайки вторили цвету волос. При ходьбе тетушка Мэри опиралась на палку красного дерева, увенчанную серебряным набалдашником в виде лебедя. Старушка общалась легко и непринужденно и пришла в восторг от Титы. Она поздравила племянника с удачным выбором, а девушку похвалила за превосходный английский.

Тита принесла извинения за отсутствие сестры, сказав, что той нездоровится, и пригласила гостей в столовую.

Тетушку восхитил и рис с поджаренными бананами, и фасоль, которую перед подачей посыпают тертым сыром и украшают листочками латука, кусочками авокадо и редиса, перцами чили и оливками. Конечно, Мэри привыкла к другой пище, но это не помешало ей по достоинству оценить кулинарные таланты Титы:

— М-м-м, это божественно…

— Вы очень добры…

— Ну и повезло же тебе, мой мальчик. Теперь тебя будут кормить, как следует. Ведь согласись, Кэти готовит из рук вон плохо. А вот женишься и, глядишь, еще и располнеешь.

Джон заметил, как Тита погрустнела при упоминании о женитьбе, и спросил по-испански:

— Тебя что-то тревожит?

— Да, но я расскажу об этом позже, хорошо? И говори, пожалуйста, по-английски, тетушка может обидеться.

— Ничего страшного, тетушка глуха как крот, — возразил Джон все так же, по-испански.

— Как же ты с ней говоришь?

— Она читает по губам, но только по-английски, не беспокойся. К тому же, когда она ест, мир вокруг для нее перестает существовать, так что, прошу тебя, скажи, что происходит. У нас не было времени поговорить, а до свадьбы осталось меньше недели.

— Джон, думаю, лучше ее отложить.

— Но почему?

— Не заставляй меня говорить об этом сейчас.

Тита, пытаясь скрыть от тетушки, что они обсуждают нечто сугубо личное, улыбнулась ей, и Мэри ответила тем же. Увлеченная поеданием фасоли, она выглядела счастливой и абсолютно спокойной. Действительно, по-испански она по губам не читала. Тита могла говорить с Джоном, не опасаясь, что их подслушают. А Джон настаивал на разговоре.

— Ты разлюбила меня?

— Не знаю.

Как нелегко Тите давались слова. Она видела, как лицо Джона исказилось от боли. Но он тут же взял себя в руки.

— Пока тебя не было, я потеряла невинность с мужчиной, которого любила всегда. Вот почему я больше не могу выйти за тебя замуж.

Воцарилось долгое молчание. Наконец Джон спросил:

— Ты больше влюблена в него, чем в меня?

— Не могу ответить, потому что не знаю. Когда тебя нет, я думаю, что люблю его, а когда вижу тебя, все меняется. Рядом с тобой я чувствую себя спокойной, уверенной, беззаботной… Но… Не знаю… Прости меня.

По щекам Титы скатились две слезинки. Тетушка Мэри взяла ее за руку и с глубокой нежностью сказала:

— Какая прелесть — влюбленная женщина плачет от счастья. Я тоже плакала, когда выходила замуж.

Джон сообразил, что от слов тети Тита может разрыдаться, и тогда ситуация выйдет из-под контроля.

Он наклонился к девушке, взял ее за руку и сказал, улыбнувшись, чтобы тетушка ничего не заподозрила:

— Тита, неважно, что ты сделала. В жизни всякое случается, и не стоит придавать этому значения, если оно не меняет главного. Так вот, то, что ты рассказала мне, не изменит моего отношения к тебе, и я по-прежнему охотно поведу тебя под венец. Но я хочу, чтобы ты сама решала, тот ли я, кто тебе нужен. Если да, уже через пару дней мы сыграем свадьбу. Если же нет, я первый пожму руку Педро и пожелаю вам обоим счастья.

Ее не удивило услышанное — такой уж Джон был человек, — но поразило то, что Джон знает, что его соперник Педро. Она недооценила его удивительную интуицию.

Тита не могла больше оставаться за столом. Извинившись, она вышла во двор и выплакалась и, успокоившись, вернулась, чтобы подать десерт. Джон поднялся и пододвинул ей кресло, сделав это с присущим ему тактом. Этот человек, поистине заслуживающий уважения, еще больше вырос в ее глазах, и оттого сомнений у Титы прибавилось. Жасминовый шербет на десерт вернул ей расположение духа. Первый же глоток освежил тело и очистил разум. А тетушка от шербета пришла в дикий восторг. Она и знать не знала, что жасмин можно еще и есть. Заинтригованная, она тут же захотела узнать все тонкости приготовления этого восхитительного лакомства, чтобы приготовить его, как только вернется домой. Тита медленно, чтобы тетушка могла прочесть по губам, продиктовала ей рецепт:

— Растолочь гроздь жасмина и хорошенько замешать в трех куартильо воды с половиной фунта сахара. Когда весь сахар растворится, просеять смесь через плотную ткань и заморозить в шербетнице.

Остаток вечера прошел просто замечательно. Уже стоя на пороге, Джон поцеловал Тите руку и сказал:

— Я не хочу давить на тебя, но, поверь, со мной ты будешь счастлива.

— Я знаю.

Конечно, она знала. Конечно, она подумает и об этом, когда будет принимать решение, от которого зависит вся ее дальнейшая жизнь.

Продолжение следует…

Рецепт двенадцатый:

чили в ореховом соусе

Глава XII

Декабрь

Чили в ореховом соусе

ИНГРЕДИЕНТЫ:

25 перцев чили поблано;

8 гранатов;

100 грецких орехов;

100 граммов свежего сыра;

1 килограмм молотой говядины;

100 граммов изюма;

250 граммов миндаля;

250 граммов лесных орехов;

500 граммов помидоров;

2 средние луковицы;

2 аситрона;

1 персик;

1 яблоко;

тмин;

белый перец;

соль;

сахар.

Способ приготовления

Грецкие орехи очистить заранее, за несколько дней, так как это очень кропотливая работа, которая отнимает много времени. При этом нужно удалить не только скорлупу, но и кожицу, иначе она, попав при перемалывании и смешивании орехов со сметаной в соус, заставит его горчить, и все старания пропадут даром.

Тита и Ченча за обеденным столом заканчивали колоть орехи для соуса к чили — главного блюда к завтрашней свадьбе. Все остальные в этот день под тем или иным предлогом уклонились от помощи, предоставив им двоим сражаться с твердыми ореховыми скорлупками. И, положа руку на сердце, Тита на них не обижалась. Они и так помогали ей целую неделю.

Шутка ли — очистить тысячу орехов! Единственным человеком, способным делать это денно и нощно и даже не вспотеть, была матушка Елена. Она не только могла в считаные дни переколоть несколько корзин орехов, но и получала от этого несказанное удовольствие. Дробить, крушить и обдирать — в этом была вся она. Матушка садилась во дворе с мешком, полным орехов, и не вставала, пока мешок не опустеет.

Расколоть тысячу орехов было для нее сущим пустяком, а для всех остальных — мучительной пыткой. Орехи берутся из расчета сто штук на каждые двадцать пять перцев чили, то есть на двести пятьдесят перцев требуется тысяча орехов.

На свадьбе ожидалось восемьдесят гостей — родственников и самых близких друзей. Каждый, если пожелает, съест самое меньшее три перца. Пусть свадьба была, что называется, для узкого круга, но Тита желала, чтобы обед непременно состоял из двадцати блюд. И конечно же, она не могла забыть о чили в ореховом соусе. Это блюдо должно было стать украшением стола, хоть его приготовление отнимало много времени и сил. Но как бы ни почернели пальцы у Титы после того, как она очистила столько орехов, свадьба стоила такой жертвы. Для Титы она значила очень много. Как и для Джона, который принял деятельное участие в подготовке торжественного обеда и одним из последних покинул кухню, чтобы немного поспать. Он это заслужил.

Когда Джон наконец добрался до своего дома, едва живой от усталости, он отправился в ванну и долго мылил руки. После орехов у него ныло под ногтями. Чувствуя, что не в силах совладать с переполняющими его эмоциями, он решил поспать. Всего через несколько часов они с Титой станут ближе друг к другу — мысль об этом наполняла его несказанной радостью. Свадьба была назначена на двенадцать часов. Он перевел взгляд на смокинг, лежащий на стуле. Вся одежда, предназначенная для завтрашнего дня, подбиралась и готовилась с особой тщательностью, чтобы в нужный момент явить миру своего владельца во всем великолепии. От блеска начищенных штиблет рябило в глазах, галстук-бабочка, пояс и рубашка выглядели безупречно. Убедившись, что все в порядке, Джон глубоко вздохнул, лег в кровать и провалился в глубокий сон.

Педро, напротив, не мог сомкнуть глаз. Его снедала ревность. От одной мысли, что он должен присутствовать на свадьбе и видеть Титу рядом с Джоном, у него сжимались кулаки. А докторишка-то каков гусь! Знает же об их с Титой отношениях, и хоть бы хны! Вот накануне Тита пыталась разжечь печь, но не могла найти спичек. Так этот франт несчастный тут же бросился ей помогать! Это еще не все! Он зажег огонь и протянул Тите коробку со спичками, а когда та взяла, на мгновение обхватил ее руку своими. С чего он решил, что Тите нужны его дурацкие подарки? Доктору был нужен лишь повод, чтобы прикоснуться к Тите у него на глазах. И будь Педро хоть трижды цивилизованным человеком, он покажет этому щеголю, на что способен мужчина, если кто-то посягает на его женщину. Прямо сейчас пойдет и набьет Джону морду!

Подбежав к двери, Педро остановился. А ну как пойдут слухи, что свояк Титы подрался с Джоном накануне свадьбы? Тита ему этого не простит. В гневе швырнув пиджак на кровать, он принялся искать таблетку от головной боли, которую стократно усиливал шум, доносившийся с кухни.

Чистя последние орехи, Тита думала о сестре. Росауре наверняка захотелось бы присутствовать на этой свадьбе. Но год назад бедняжка умерла. В семье на год объявили траур, как того требовали приличия.

Смерть пришла к ней нежданно-негаданно. Она поужинала и удалилась к себе в спальню. Немногим позже Педро встал и отправился к ней пожелать доброй ночи. Тита и Эсперанса, беседовавшие в столовой, ничего не заподозрили, так как спальни располагались поодаль. Педро же поначалу не удивился, услышав, как по ту сторону закрытой двери Росаура пускает ветры. Не желая ее беспокоить, он погрузился в чтение, но шум и вонь все усиливались, и вскоре Педро сообразил, что навряд ли кто-то способен пукать настолько громко. За стеной трещало так, что трясся пол и мигала лампа на потолке. Педро даже подумал, что началась революция, но тут же отбросил это предположение: с чего бы ей начаться, если в стране все спокойно. Шум напоминал тарахтение двигателя автомобиля, но ни один автомобиль в мире не распространял вокруг себя такого зловония.

Но что еще удивительней, даже дым древесного угля, смешанного с сахаром, которым он заблаговременно окурил всю комнату, оказался бессилен перед смрадом, хотя Педро не знал более эффективного средства против запахов.

Еще ребенком он видел, как подобным образом очищали от вони комнату, в которой жил страдающий кишечной болезнью. Встревожившись, Педро подошел к двери, разделявшей обе спальни, и постучал. Ему никто не ответил. Тогда он выбил дверь и обнаружил жену лежащей на полу. Губы у Росауры посинели, глаза вывалились из орбит, тело сдулось, словно напоровшийся на гвоздь мяч. Прямо у него на глазах она испустила последний зловонный ветер. Острая желудочная гиперемия — таков был диагноз Джона.

На похороны собралось совсем мало народу, потому как особо никого и не звали — после смерти зловоние, исходящее от Росауры, усилилось. Но кто не преминул появиться, так это стервятники, которые кружили над похоронной процессией до тех пор, пока гроб не опустили в землю. Лишь тогда, убедившись, что поживиться им не суждено, они с разочарованным клекотом улетели, оставив Росауру покоиться с миром.

А Тита все еще не могла перевести дух. Тело молило ее: остановись! Хватит! Но ей во что бы то ни стало нужно было доделать ореховый соус. Тут уж не до воспоминаний, следовало поторапливаться, иначе поспать ей в ближайшие сутки не светило.

Когда все орехи очищены, смолоть их в ручной мельнице вместе с сыром и сливками. Добавить по вкусу соль и белый перец. Этим соусом полить фаршированные чили, а затем украсить их зернами граната.

НАЧИНКА ДЛЯ ПЕРЦЕВ:

Обжарить лук в небольшом количестве растительного масла. Когда он приобретет золотистый цвет, добавить перемолотое мясо, тмин и немного сахара. Как только мясо слегка поджарится, тушить вместе с ним персики, яблоки, орехи, изюм, миндаль и мелко нарезанный помидор, пока все не станет мягким. Когда смесь готова, посолить по вкусу и подержать еще немного на огне.

Чили обжарить отдельно, очистить от кожи, а затем, сделав надрез, удалить все семена и прожилки.

Тита и Ченча закончили украшать двадцать пять подносов с перцами и поместили их в ледник. На следующий день подносы извлекли и расставили на столе официанты.

Праздник был в полном разгаре, звенели бокалы с вином. Появление на торжестве Гертрудис привлекло всеобщее внимание. Она приехала на «форде» марки «Т». Эту марку совсем недавно запустили в серийное производство. Когда она выходила из автомобиля, с нее чуть не слетела огромная широкополая шляпа со страусовыми перьями. Ее платье с подплечниками выглядело модным и вызывающим. Хуан был ей под стать: элегантная куртка, расшитое золотом сомбреро, узкие брюки. Их старший сын превратился в изящного, словно статуя, мулата с тонкими чертами лица. Шоколадный цвет кожи подчеркивал синеву глаз. Кожу он унаследовал от деда, а голубые глаза — от матушки Елены.

За ними шел сержант Тревиньо, который после революции стал личным телохранителем Гертрудис.

У входа на ранчо все прибывающих и прибывающих гостей встречали Николас и Росалио в праздничных костюмах чарро.[20] Они проверяли приглашения, очень красивые, сделанные Алексом и Эсперансой собственноручно.

Бумага и черная тушь, золотая краска по краям конвертов, сургучные печати — тут было чем гордиться. Все было изготовлено на старинный манер, по рецептам семьи Де ла Гарса. Черную тушь специально делать не пришлось, ее в избытке осталось со свадьбы Педро и Росауры. Правда, она высохла, но в нее подлили немного воды, и тушь стала краше прежней. Делали ее, смешав восемь унций гуммиарабика, пять с половиной унций чернильных орехов, четыре унции сульфата железа, две с половиной унции кампешевого дерева и пол-унции медного купороса.

Чтобы позолотить края конвертов, нужно взбить пять или шесть белков, высыпать в них одну унцию аурипигмента и одну — мелко дробленного хрусталя и хорошенько перемешать. Сургуч готовят так: варят вместе фунт шеллака, полфунта бензоя, полфунта канифоли и фунт киновари. Все это снимают с огня, выливают на стол, предварительно смазанный миндальным маслом, и, пока не остыло, лепят палочки либо бруски.

Ради этих приглашений Эсперанса и Алекс провели множество вечеров, изучая старинные рецепты. И результат превзошел ожидания. Каждое приглашение было произведением искусства. Они принадлежали прекрасной эпохе кустарного мастерства, которая, к сожалению, выходила из моды вместе с длинными платьями, любовными письмами и вальсами. Но разве могли Педро и Тита думать о какой-то там моде, когда оркестр по настоятельной просьбе Педро заиграл вальс «Очи юности»? Педро вывел Титу в центр зала, и они заскользили по начищенному до блеска паркету. Тита выглядела великолепно. Двадцать два года, прошедшие со дня свадьбы Педро и Росауры, казалось, не оставили на ней следа. В свои тридцать девять она выглядела свежо и аппетитно, как только что сорванный с грядки огурец.

Джон смотрел на танцующих, и в его глазах отражались нежность и смирение. Педро то и дело касался щекой щеки Титы, которой казалось, что его ладонь вот-вот прожжет ей спину.

— Ты помнишь, когда мы услышали этот вальс в первый раз?

— Еще бы, такое не забудешь!

— Той ночью я не смог заснуть, все думал, как мне попросить твоей руки. И не знал, что двадцать два года спустя снова предложу тебе стать моей женой.

— Ты это серьезно?

— Серьезнее некуда. Я не успокоюсь, пока это не свершится. Я всегда представлял, как мы входим в церковь, заполненную белыми цветами, и самый прекрасный цветок — ты.

— Я в белом?

— Почему бы и нет! Кто нам сможет помешать? И знаешь что, как только мы поженимся, я непременно хочу от тебя ребенка. Ведь мы же еще можем иметь детей, так? Эсперанса уезжает от нас, кто-то должен ее заменить.

Тита не нашлась с ответом. К горлу подкатил ком, а на глазах блестели слезы. Первые в ее жизни слезы радости.

— И даже не пытайся меня отговаривать. Мне все равно, что обо мне подумает дочь или кто бы то ни было. Слишком долго мы боялись злых языков, но, клянусь тебе, начиная с этой ночи нас никто не сможет разлучить.

И верно, после всего, что они пережили, Тите тоже было все равно, что подумают люди. Если они узнают, что они с Педро любят друг друга, — что ж, так тому и быть! Двадцать долгих лет она блюла договор, который они оба заключили с Росаурой, — но теперь с нее хватит! По этому договору Тита и Педро обязались соблюдать осторожность и держать свою связь в тайне. Для Росауры было крайне важно поддерживать видимость брака. Она считала, что дочь должна расти, веря в святость семейных уз, — только так и можно воспитать порядочную женщину. Поэтому для посторонних они будут нормальной семьей. Тита обещала не рожать незаконнорожденных детей, а взамен Росаура соглашалась, чтобы сестра разделила с ней заботу об Эсперансе. С одним условием: Тита кормит, а Росаура воспитывает девочку. Со своей стороны, она обещала жить с ними в мире и согласии и не устраивать сцен ревности.

В общих чертах договор соблюдался всеми сторонами — за исключением пункта, который касался воспитания Эсперансы. Тита всеми силами пыталась уберечь девочку от судьбы, на которую обрекла ее мать. И потому Тита, хотя это по договору и не входило в крут ее обязанностей, использовала любой момент, чтобы познакомить девочку с отличным от материнского взглядом на жизнь. А таких моментов случалось предостаточно, ведь Эсперанса любила наведываться к ней на кухню, и со временем Тита стала ее лучшей подругой и поверенной во всех тайнах.

Поэтому неудивительно, что, когда сын Джона Алекс принялся ухаживать за Эсперансой, Тита первая узнала об этом, и произошло это, конечно же, на кухне. Тита быстро смекнула, чем дело пахнет.

Они снова встретились спустя много лет на праздничном вечере, организованном школой, в которой училась Эсперанса. Алекс доучивался последний год на медицинском факультете. Их сразу же потянуло друг к другу. Эсперанса призналась Тите, что, когда Алекс задержал на ней взгляд, она почувствовала себя пончиком, который погрузили в кипящее масло. Так Тита поняла, что Алекс и Эсперанса будут вместе.

Росаура изо всех сил противилась их союзу и не скрывала этого. Педро и Тита вступились за Эсперансу и тем самым развязали настоящую войну. Росаура кричала, что они нарушили договор, а это нечестно.

Эсперанса не впервые становилась предметом раздора. Сестры схлестнулись, когда Росаура решила, что дочери незачем посещать школу. Раз уж Эсперанса должна ухаживать за матерью, пока та не умрет, обширные познания ей ни к чему, достаточно научиться играть на фортепьяно, петь и танцевать. Так ей будет проще развлекать мать, когда та состарится. Кроме того, овладев этими навыками, она сможет участвовать в местных праздниках и снискать известность в высшем обществе.

Огромных усилий стоило им после долгих разговоров убедить Росауру, что пения, танцев да игры на фортепьяно недостаточно, что больше всего у людей благородных ценится умение поддержать интересную беседу, а для этого крайне желательно посещать школу.

Росаура скрепя сердце признала, что будет весьма недурно, если Эсперанса научится азам непринужденного общения, чем обеспечит себе признание среди сливок общества Пьедрас-Неграс. Лишь тогда они смогли отдать девочку в лучшую школу города, где она с превеликим удовольствием погрузилась в чтение, арифметику и чистописание. А воротившись домой, на кухню, она под опытным руководством тетки совершенствовалась в науках иного рода, постигая тайны жизни и любви. Победа над Росаурой дала временную передышку, но лишь до тех пор, пока не появился Алекс и на горизонте не замаячила перспектива замужества Эсперансы. То, что Педро и Тита всегда становились на сторону девушки, возмущало Росауру до глубины души. Она дралась как львица, защищая незыблемость семейных устоев, главный из которых состоял в том, что младшей дочери надлежит заботиться о матери до самой ее смерти. Она кричала, топала ногами, вопила, плевалась, блевала, грозилась обрушить на их головы всевозможные кары. Впервые она сама нарушила договор и припомнила Педро и Тите, сколько ей пришлось вынести из-за их беспутства.

Дом превратился в поле битвы. От непрерывного хлопанья двери слетали с петель.

К счастью, продлилось это недолго — после трех дней отчаянной борьбы Росаура из-за серьезных проблем, связанных с пищеварением, умерла… как именно умерла, описано выше. Свадьба Алекса и Эсперансы была величайшим триумфом Титы. Как она гордилась своей воспитанницей и подругой — сколько у нее ума, такта, таланта и женственности, как хорошо сидит на ней подвенечное платье, когда она кружится с Алексом в вальсе «Очи юности»!

Как только музыка стихла, Пакита и Хорхе Лобос подошли поздравить Педро и Титу. Хорхе обнял счастливого отца.

— Мои поздравления, Педро. Вряд ли твоя дочь могла подыскать себе пару лучше, чем Алекс. Полсвета обойди, а таких не сыщешь!

— Да, Алекс Браун — чудесный юноша. Жаль только, что они нас покидают. Алекс выиграл стипендию в докторантуре Гарварда. Они уедут сразу же после свадьбы.

— Ах, какая жалость! Что же ты теперь будешь делать, Тита? — подпустив сарказма в голос, спросила Пакита. — После того как Эсперанса уедет, ты уже не сможешь жить рядом с Педро. Но прежде чем ты подыщешь себе другой дом, запиши мне рецепт чили с ореховым соусом. Они выглядят так аппетитно!

А блюдо действительно удалось на славу. Оно сочетало в себе все цвета мексиканского флага: зеленые перцы, белый соус, красные зернышки граната. Правда, продержалась эта патриотическая идиллия недолго.

Перцы разлетелись с подносов в мгновение ока… Как же это было не похоже на тот день, когда Тита почувствовала себя последним перчиком в ореховом соусе, который никто не решается съесть, боясь показаться чревоугодником. А сейчас… То ли чревоугодие перестало считаться смертным грехом, то ли чили были настолько вкусными, что гости совсем потеряли страх, — так или иначе, но ни одного, даже самого завалящего перчика не осталось. Гости пришли в совершеннейший восторг. Какой разительный контраст со свадьбой Педро и Росауры, когда все отравились и блевали прямо за свадебным столом! Здесь же не было места ни печали, ни тоске. Напротив, чили в ореховом соусе пробудили в гостях тот сладостный недуг, который в свое время охватил Гертрудис, когда она отведала перепелов в соусе из лепестков роз. Да и сама она ощутила его симптомы, когда весело выплясывала с Хуаном польку «Мой любимый капитан». Каждый раз, выкрикивая: «Ай, ай, ай, ай, мой любимый капитан!», она вспоминала тот далекий день, когда в чем мать родила встретила в открытом поле Хуана, бывшего тогда всего лишь в капитанском чине.

Тут же в ногах пробудился знакомый жар, в животе начало покалывать, а в голову полезли греховные мысли, так что она решила, что пора им срочно отступать, пока никто ничего не заметил. Гертрудис первой дезертировала с поля боя. Остальные вскоре последовали ее примеру, в глазах у них играли огоньки неприкрытой похоти. Новобрачные мысленно поблагодарили гостей: им уже давно хотелось собрать чемоданы и уехать. Разумеется, только после страстной ночи в отеле.

На ранчо остались лишь Тита, Педро, Джон и Ченча. Гости и работники разбрелись кто куда и совокуплялись там, где их застигло непреодолимое желание. Кто попроще, делали это под мостом, соединявшим Пьедрас-Неграс и Игл-Пасс, кто поприличнее да благовоспитаннее — в задних сидениях кабриолетов, кое-как припаркованных на обочине. Остальные — где, кто и как мог: на реке, на лестнице, в ванной, в камине, на печи, на прилавке аптеки, в шкафу, в кронах деревьев. Потребность — мать всех ухищрений и поз. В тот день было проявлено столько изобретательности, сколько никогда прежде в истории рода человеческого.

Тита и Педро изо всех сил пытались сдерживать собственное влечение, но оно все равно прорывалось сквозь поры кожи и выходило наружу в виде жара и специфического запаха. Джон сообразил, что он здесь третий лишний, и засобирался домой. Тите было жаль, что он уходит один. Ему следовало жениться на ком-нибудь другом, когда Тита разорвала помолвку, но он этого так и не сделал.

Как только Джон ушел, Ченча попросила разрешения съездить к себе в деревню: несколько дней назад туда отправился муж строить дом, и ей вдруг сильно захотелось его повидать. Если бы Педро и Тита решили остаться наедине в свой медовый месяц, они не могли бы обстряпать это лучше. Впервые за много лет они могли любить друг друга, не боясь, что их застанут вдвоем. И не было больше страха, что Тита вдруг забеременеет. И не нужно было больше до крови прикусывать себе руку, чтобы приглушить разрывающие грудь стоны. Все это осталось в прошлом.

Не говоря ни слова, они взялись за руки и пошли в темную каморку. Перед самым порогом Педро подхватил ее на руки, медленно открыл дверь, и оба они обомлели от восторга и изумления: комната полностью преобразилась. Исчезло все барахло, лишь в центре возвышалась железная кровать. Шелковая простыня и одеяло были абсолютно белыми, как и устилавший пол ковер из цветов, как и двести пятьдесят свечей, что освещали комнату, которую вряд ли кто-то назвал бы теперь темной. Тита поразилась: сколько же сил и времени потратил ее возлюбленный, чтобы навести всю эту красоту! Не меньше нее был поражен и Педро: он ума не мог приложить, как Тите удавалось все это до поры до времени скрывать от него.

Они так были увлечены друг другом, что не заметили, как в дальнем углу Нача зажгла последнюю свечу и растворилась в воздухе. Педро опустил Титу на кровать и начал медленно снимать с нее одежду. Насладившись взаимными ласками и бесконечно нежными взглядами, они дали выход страсти, которая копилась в них столько лет. Удары железного изголовья о стену и стоны влюбленных смешались с воркованием тысяч голубей, которые в одночасье взмыли в небо. Присущее всем животным шестое чувство подсказало, что самое время бежать с ранчо. Следом за ними удрали другие птицы и скот — коровы, свиньи, куры, перепелки, ягнята, лошади.

Но Тита даже не подозревала об этом. Она так явственно чувствовала приближающийся оргазм, что, закрыв глаза, увидела, как открывается сияющий тоннель!

И ей вспомнились слова Джона: «Если из-за сильного чувства спички вспыхнут все разом, сияние их во сто крат превзойдет привычное для человеческого глаза. И перед нашими глазами разверзнется великолепный тоннель, указывая нам путь, о котором мы забываем, как только появляемся на свет. Этот путь уводит нас к утраченному божественному началу. Душа, покинув обессиленное тело, стремится воссоединиться с источником, из которого однажды вышла».

Тита сдержала крик. Ей не хотелось умирать. Она хотела снова и снова переживать этот взрыв чувств еще много раз. Это было только начало. Она усилием воли заставила себя дышать медленнее и ровнее и лишь сейчас услышала, как бьют крыльями покидающие ранчо голуби. А еще она отчетливо услышала биение сердец — своего и Педро. Сердце возлюбленного колотилось так сильно, что, казалось, сейчас прорвет кожу и вырвется наружу. Но внезапно стук оборвался. И Тита поняла: Педро мертв.

Вместе с Педро для нее умерла надежда когда-либо снова зажечь свой внутренний огонь, с ним сгорели все ее запалы. Она знала, что естественное пламя, которое пылает в ней, постепенно погаснет, как только закончится единственное вещество, способное поддерживать его горение, — ее самость. Конечно, Педро умер в тот момент, когда, достигнув оргазма, вошел в сияющий тоннель. Она горько пожалела, что не последовала за ним. Теперь она уже никогда не увидит этого сияния и не испытает этого всеохватывающего чувства. Должен был быть способ, пусть самый что ни на есть рукотворный, снова разжечь огонь, чтобы он указал ей путь, который вернет ее к истокам — и к Педро. Но сначала нужно было унять леденящий холод, который подступал к ней со всех сторон. Она встала с кровати, сбегала в свою спальню и набросила на плечи покрывало, бесконечно длинное, стоившее ей стольких бессонных одиноких ночей. Этого покрывала хватило бы, чтобы покрыть все три гектара, на которых располагалось ранчо. Потом она достала из ящика ночного столика коробок спичек — подарок Джона.

Ее тело как никогда нуждалось в фосфоре. И она стала поедать одну спичку за другой, пока не съела весь коробок. Тщательно пережевывая каждую спичку, она с закрытыми глазами пыталась оживить в памяти самые волнующие моменты их с Педро романа. Первый его взгляд, первое прикосновение, первый букет роз, первый поцелуй, первая ласка, первое соитие. И она добилась своего: всякий раз, когда пережеванная спичка соприкасалась с воспоминанием, она ярко вспыхивала. Так постепенно перед ней снова открылся тоннель. И у самого входа она увидела обрамленный сиянием силуэт Педро. Он ждал ее. В этот раз Тита не колеблясь шагнула к возлюбленному, и они на мгновение замерли в объятии, которое заставило ее вновь почувствовать сладостную любовную истому. А потом, взявшись за руки, они зашагали в сторону потерянного рая. И больше никогда не разлучались.

Тем временем охваченные пламенем тела Педро и Титы стали разбрасывать вокруг себя искры, от которых сначала загорелось покрывало, а от него запылало и все ранчо. Стоит отдать должное чутью животных, покинувших это место, прежде чем начался пожар. Темная комната превратилась в бушующий вулкан, разбрасывающий далеко вокруг камни и куски лавы. Достигнув небес, камни разлетались на тысячи разноцветных осколков. Жители окрестных домов решили было, что это фейерверк, устроенный в честь свадьбы Алекса и Эсперансы. Но когда фейерверк затянулся на неделю, любопытство взяло верх, и они мало-помалу начали стекаться к ранчо.

А ранчо уже не было, его погребло под толстым слоем пепла. Когда моя мать Эсперанса вернулась из свадебного путешествия, под развалинами того, что некогда было ее родным домом, она нашла кулинарную книгу, которую и завещала мне после смерти. Каждый рецепт в этой книге повествует об истории любви Титы и Педро. Любви, превратившей их в пепел.

Поговаривают, что этот пепел так хорошо удобрил землю, что она стала самой плодородной во всем штате.

В детстве мне выпало счастье наслаждаться вкуснейшими фруктами и овощами, выращенными на этой земле. Со временем мама велела выстроить на этой земле небольшой жилой дом. В одной из его квартир до сих пор живет Алекс, мой отец. Сегодня вечером он придет ко мне, и мы вместе отпразднуем мой день рождения. Поэтому я и готовлю рождественские булочки с начинкой — мое любимое лакомство. Мама пекла мне их каждый год. Мамочка!.. Как мне не хватает вкусов и запахов твоей кухни, твоих разговоров за готовкой, твоих рождественских булочек. Не могу взять в толк — почему они получаются у меня совсем другими, не такими, как у тебя. И почему я всегда плачу, когда их готовлю. Не потому ли, что я столь же восприимчива к луку, как и моя двоюродная бабушка Тита? Она будет жить, пока есть хоть кто-то, кто готовит по ее рецептам.

Примечания

1

Традиционное для Мексики и Центральной Америки блюдо, кисель или каша из кукурузной муки. Здесь и далее — примеч. пер.

2

Кукурузная или пшеничная лепешка (тортилья), которую подают с разнообразной начинкой.

3

Блюдо испанской кухни, закрытые бутерброды, подаются горячими или холодными.

4

Пульке, как и текила, — алкогольный напиток из сока агавы, издавна производящийся в Мексике.

5

Насекомые, употребляемые в блюдах индейской кухни в сыром, поджаренном и сушеном виде.

6

Название плодов нескольких видов кактусов, распространенных в Мексике, Центральной и Южной Америке.

7

Острый пряный соус, а также блюда, в которых он применяется.

8

Хосе Доротео Аранго Арамбула, известный как Франсиско Вилья или Панчо Вилья, — один из вождей Мексиканской революции 1910–1917 годов.

9

Приготовленная на пару кукурузная лепешка, обернутая кукурузными листьями.

10

Кисель-атоле с добавлением топленого шоколада.

11

«Испанский самогон», крепкий алкогольный напиток.

12

Копаль — смола некоторых тропических деревьев, принадлежащих к семейству бобовых.

13

Ипекакуана — «рвотный корень», лекарственное травянистое растение.

14

Мексиканский слоеный пирог.

15

Традиционное мексиканское кондитерское изделие, засахаренные кусочки эхинокактуса.

16

Традиционное блюдо мексиканской кухни, основу которого составляют обжаренные кусочки кукурузной тортильи.

17

Название штата (и его столицы) на севере Мексики.

18

Тескоко — название озера в центральной части Мексики, а также города-государства империи ацтеков и расположенного в настоящее время на его территории муниципалитета, входящего в состав штата Мехико.

19

Разновидность соли, известная в Мексике с доколумбовых времен.

20

Мексиканский ковбой.

Content

Лаура Эскивель
Горячий шоколад на троих

Глава I Январь

Глава II Февраль

Глава III Март

Глава IV Апрель

Глава V Май

Глава VI Июнь

Глава VII Июль

Глава VIII Август

Глава IX Сентябрь

Глава X Октябрь

Глава XI Ноябрь

Глава XII Декабрь

Примечания