Хроники Червонной Руси

Вступление

Тёплым и солнечным выдалось на Волыни лето 1080 от Рождества Христова. Нечастые дожди поливали землю, на полях набухала тучная пшеница, предвещая обильный урожай, зеленели полные зверя и птицы леса и рощи дубовые, текли богатые рыбой среброструйные реки — всё в благодатном этом крае обещало покой и достаток, а жизнь радостную и беззаботную. Тем паче, прошли, схлынули, канули в Лету косящие люд тяжкие времена междоусобиц. Русь Червонная, простирающаяся на восход от Карпат, область Волынская до берегов Горыни[1], а также примыкающие к ней земли вдоль болотистой Припяти с городами Туровом и Пинском, и, кроме того, Забужье[2] и Подляшье[3] наслаждались миром и тишиной. Княжил здесь второй год молодой Ярополк Изяславич, племянник великого киевского князя Всеволода. Обширные достались Ярополку волости, дядя щедро наделил его землёй, простирались владения его до самого Днепра, до Вышгорода, богатого торгового, до́бро укреплённого города в пятнадцати верстах к северу от стольного Киева.

Отец Ярополка, прежний киевский владетель Изяслав, два года тому назад пал в сече с буйными крамольными князьями Борисом и Олегом Святославичем, помогая вместе с сыном князю Всеволоду воротить отобранный у того Чернигов, и теперь Всеволод, чтя память погибшего брата, не поскупился на уделы его сыновьям. Святополка утвердил в Новгороде, Ярополку же, почитай, отдал всю Западную Русь. Много хлопотала о сыновнем уделе энергичная мать Ярополка — вдовая княгиня Гертруда, дочь польского короля Мешко Второго[4] и германской принцессы Риксы. Ещё ранее, когда довелось почившему Изяславу с супругой и детьми мыкаться по Европе, будучи лишённым на Руси волости, уговорила Гертруда любимого сына своего перейти в латинскую веру. Побывал тогда Ярополк, Пётр в крещении, в самом Риме, лобызал украшенные крестами сандалии папы Григория и получил от римского святого отца грамоту, в коей присвоен был ему титул «короля Руси».

Супругой Ярополка стала немка Кунигунда, одна из дочерей маркграфа Оттона и Аделы Брабантской, молодшую же сестру свою, совсем ещё девочку, мыслил молодой князь выдать за юного Мешко, племянника польского властителя Владислава Германа[5]. Обрастая широкими связями на Западе, мечтал Ярополк, а ещё более — честолюбивая мать его, о большем.

Одна забота, пожалуй, одна неприятность стояла на пути вверх молодого сына Изяслава. Называлась она: князья-изгои, безудельные родичи.

Один из них, Борис, пал в кровавой битве на Нежатиной Ниве, в которой погиб и отец Ярополка, другого, Олега Святославича, двухродного[6] неугомонного братца, схватили, как сказывали, в приморской Тмутаракани по тайному уговору со Всеволодом лукавые ромеи и выслали на далёкий остров Родос. Но оставались иные князья и жили они у Ярополка под боком, на Волыни. О них и пойдёт у нас речь.

ГЛАВА 1

Высоко над башней Владимирского детинца, в чистом голубом небе парили птицы. Стяг с червонным всадником на жёлтом поле гордо реял над дубовыми зубцами. В хоромах было шумно, готовились обильные яства, на середину обширного двора выносились крепкие столы, накрывались скатерти. Сновали холопы в нарядных праздничных одеждах, гридни[7] в начищенных до блеска кольчатых и дощатых бронях[8] несли стражу у ворот и в переходах.

Съезжалась во Владимир на Луге[9] знать: бояре, князья, иноземные рыцари. Любил молодой князь Ярополк закатывать многодневные пиры, пивать крепкие меды и светлый пшеничный ол[10], любил учинять ловы[11] в сосновых борах, тянущихся на многие вёрсты к северу от города, любил видеть вокруг себя общество блестящих, пышно разодетых вельмож. Ныне повод сыскался хороший собраться им во Владимире — был канун именин Ярополка, Дня святых Петра и Павла, а святой апостол Пётр являлся небесным охранителем волынского князя.

В Гридшины ворота города один за другим въезжали разноцветно разукрашенные возки и всадники на великолепных скакунах с дорогой обрудью[12]. Сверху, из башни, открывался прекрасный вид на переброшенный через крепостной ров подъёмный мост на цепях и взбирающийся из низины посада[13] на городские валы широкий шлях. Несколько женщин в богато отделанных узорочьем одеяниях из шёлка и иноземного сукна с заметным любопытством наблюдали за прибывающими гостями.

Княгиня Гертруда, высокая, поджарая особа с красивым, густо покрытым белилами лицом, в строгом чёрном вдовьем платье и повое[14] на голове, стояла впереди всех. Гордо вздёргивала она вверх голову и смотрела вокруг себя с надменностью знатной матроны, привычной к власти и сознающей своё положение. Пальцы её, долгие и сухие, перебирали чётки, она время от времени поворачивалась лицом к находящимся рядом двум нарядно одетым жёнам и объясняла им:

— Возок княгини Чешской, Свентославы[15]. Украшен львами золотистыми в коронах. Княгиня Свентослава — сестра польского князя Германа, моя племянница и двухродная тётка моего сына… Боярин Ардагаст. На вороном коне с серебряным стременем. Владелец обширных земель на Буге, под Дрогичином… Вон тот всадник, на мышастой[16] лошади, приземистый, в шапке горлатной, с чёрной бородой — Игоревич Давид, безудельный князь… Племянник младший моего покойного супруга.

Гертруда говорила сначала по-русски, а потом повторяла сказанное по-немецки, чтобы слушательницам всё было понятно.

Двадцатитрёхлетняя Кунигунда, во святом крещении Ирина, с живостью в голубых, как море, глазах всматривалась в гостей, с жадностью вслушиваясь в слова свекрови. Сказочно тонкий, словно игрушечный, стан её перехватывал широкий шёлковый пояс, поверх нижнего платья — котта багряного цвета с узкими рукавами была надета безрукавка — сюрко из тонко выделанной шерсти, голову и плечи покрывал мафорий[17] цвета морской волны. В ушах золотились звездчатые серьги с крупными сапфирами и топазами. На пальцах тоже сверкали золотом и каменьями самоцветными перстни-жуковины.

Глядя на сноху, Гертруда досадливо вздыхала. Хороша собой Кунигунда, не одному боярину и отроку[18] вскружила голову. Так и брызжет в глаза весёлая беззаботная молодость и красота её. Всё в снохе привлекает, притягивает восхищённые мужские взоры — и ланиты[19], словно из мрамора выточенные, и ресницы долгие, и брови-стрелки, которые ни подводить, ни выщипывать не надо. Даже немного великоватый мясистый носик нисколько не портит, но, наоборот, как-то по-особенному красит лицо молодой княгини. А ведь привыкла Гертруда быть всегда и везде первой по красоте. Теперь же, глядя в серебряное зеркало, наблюдая морщины окрест век и на некогда свежих, яко спелое румяное яблоко, щеках, видя нос долгий и острый, покрытый точечками угрей, седые власы, оставалось ей лишь вздыхать. Да, прошли, минули молодые лета.

…Рядом с Кунигундой стояла мать её, Адела Брабантская, полная, розовощёкая фламандка, такая же, как и дочь, златокудрая и голубоглазая, облачённая в долгую ромейскую столу[20], в платке, плотно покрывающем голову. Приехала издалека, из Саксонии, из Мейсена[21], поспешила проведать зятя с дочерью, посмотреть на малолетних внучат.

Старшенькая, шестилетняя Анастасия, крутится здесь же, возле матери, хватает ручонками подол платья Кунигунды-Ирины, молодшенькие, Ярослав с Вячеславом, совсем ещё крохотные, гуляют с мамками по дворцовому саду.

Роды не испортили красоты молодой княгини, всё та же худенькая, хрупкая девушка стоит рядом с Гертрудой и слушает её с живым любопытством.

И радостно было за сына, но и обидно немного. Теряла медленно, но неуклонно княгиня-мать первенство в сыновнем терему.

— А вон, смотрите, два угорских[22] королевича — Коломан и Альма. Едут комонные. Тот, что на низенькой лошадке, — старший, Коломан. Горбатый и хромой заика, и слеп на один глаз, как токмо и на свет уродилось чудище этакое! Альма — тот выше намного ростом. Их покойная бабка, королева угров Рихеза, приходилась мне старшей сестрой. Власы у обоих долгие и чёрные, жупаны доброго сукна с серебряной нитью, сапоги тимовые с боднями, тоже серебряными, шапки войлочные.

При виде угорцев Кунигунда зарделась, в глазах появились смешинки, она прикрыла ладонью нос и рот, удержалась, чтобы не расхохотаться. Всему свету известно, что наследный принц угорской короны Коломан давно и безнадёжно влюблён в неё.

— Вот та жёнка полная, уткой переваливается, из возка выходит — это мать их, Софья, дочь князя Изяслава[23]. Только не моего почившего супруга, другого Изяслава — Полоцкого.

— Они, наверное, хорошо знают славянскую речь? — спросила графиня Адела.

— Ещё бы! Не в первый раз на Руси! — Гертруда презрительно хмыкнула. — Ага, вижу отроков княжеских. Справа — худой, длинный, как жердь, Воикин, слева — Радко, пониже ростом, светловолосый. Ближние слуги моего сына, — добавила она, указывая на двоих молодцев в травчатых[24] кафтанах и лихо заломленных шапках-папахах, медленно въезжающих в ворота вслед за угорской свитой королевичей.

Долгой вереницей втягивались в Гридшины ворота возки и кони. Казалось, не будет этому строгому стройному движению конца.

Шумом и гамом весёлым наполнялось княжеское подворье. Слуги Ярополковы сбились с ног, устраивая многочисленных гостей.

Гертруда, решив, что без неё такое дело не обойдётся, собралась уже покинуть башню, когда вдруг Кунигунда, указав пальчиком с розовым ноготком в сторону ворот, неожиданно спросила по-русски:

— А это кто есть? Одеты почему так?

Она говорила с сильным акцентом, растягивая гласные.

Гертруда, взглянув вниз, невольно вздрогнула и, к изумлению снохи и сватьи, чертыхнулась.

Трое всадников в простых суконных вотолах[25] серого цвета неторопливо семенили по широкому подъёмному мосту через ров. Перед воротами они дружно спрыгнули с коней и далее повели скакунов в поводу.

— Чёрт ворогов принёс! — вознегодовала Гертруда. — Эх, сын, сын! Добр вельми, привечает тут всяких!

— И всё же, княгиня! Я должна знать! — настойчиво допытывалась Кунигунда-Ирина. — Кто эти люди?

— Ну так ведай: Ростиславичи это! Изгои безудельные! — бросила с раздражением Гертруда. — Верно, волости просить у твоего супруга приехали! Да вот шиш им!

Вдовая княгиня сложила пальцы в кукиш, высунулась из оконца башни и, смачно выругавшись, потрясла дланью в воздухе.

Внизу, видно, жест её заметили. Один из прибывших, рослый темноволосый юноша, безбородый, с тонкими вислыми усами и крупным носом с горбинкой, насмешливо улыбаясь, послал ей в ответ воздушный поцелуй, прокричав:

— Здорово, тётушка!

— Володарь, гад! — прохрипела возмущённая Гертруда.

Лицо её исказилось от злобы и негодования.

— Изгои! Захребетники! — стиснув длань в кулак, грохнула им княгиня-мать по подоконнику.

— Прошу тебя, успокойся, дорогая княгиня. Лучше расскажи нам, что за люди эти Ростиславичи и почему они так плохо одеты? — попросила Кунигунда-Ирина.

Графиня Адела, не понимающая, в чём дело, удивлённо хлопала глазами, маленькая Анастасия, боясь Гертрудиного гнева, сильней прижималась к матери.

Кунигунда-Ирина ласково погладила её по голове, стараясь успокоить.

— Их дед Владимир[26] был старшим братом моего мужа, — начала нехотя рассказывать Гертруда. — Но он умер раньше своего отца. Поэтому его сыновья Ростислав и Ярополк не получили наследия в Русской земле. Мой покойный муж, да будет ему светлая память, не обделил Ростислава и дал ему во владение Перемышль[27], а потом и самый Владимир. И ещё позволил выгодно жениться на Ланке, моей племяннице, дочери угорского короля Белы и моей сестры Рихезы. Коломану и Альме эта Ланка приходится родной тёткой. Но упрямый мальчишка Ростислав не оценил доброты моего дорогого супруга. Бросил он на Волыни жену и троих маленьких сыновей, убежал самовольно из Владимира и уселся на стол в Тмутаракани[28]. Уговорили его на худое дело два новгородских боярина, Вышата и Порей. Ещё я слышала, что Ростислав увлёкся одной непотребной девицей-гречанкой. Да только не просидел он долго в Тмутаракани! Его отравил один грек. На пиру незаметно подсыпал в вино яд.

При слове «отравил» лицо молодой Кунигунды брезгливо поморщилось, она чуть слышно пробормотала:

— Какая мерзость!

— И что? Гнусный отравитель остался без наказания?! — спросила возмущённая графиня Адела.

— В Херсонесе[29] жители забили этого грека камнями. Да что о нём говорить?! Слепое орудие императора ромеев[30]! — Гертруда брезгливо махнула рукой и продолжила: — Так вот! Узнав о гибели мужа, Ланка просила князя Изяслава отпустить её с детьми в Угрию. Хорошо, мой покойный супруг оказался не столь глуп. Ланку он отпустил, а сынов её удержал на Волыни. Опасался, что начнут они, как подрастут, сговаривать угров помочь им добыть волости на Руси.

— Грустная история, — качнула головой Кунигунда-Ирина. — Думаю, их матери было тяжело расставаться со своими детьми.

Гертруда внезапно злобно ухмыльнулась.

— Как бы не так! Неплохо их мать устроилась. Вышла замуж за короля Хорватии Димитрия! Живёт, как у Христа за пазухой. А эти… они сами по себе. Сидят без уделов, попрошайничают, отираются тут у нас на Волыни.

— Им, наверное, надо было дать города в держание, — сказала, морща гладкое чело, Кунигунда. — Чтобы они не воевали против нас.

— Глупость говоришь! — резко одёрнула её свекровь. — Гнать их надо взашей с Волыни! Всё князь Всеволод со своим сыном, они их привечают!

— Тот, который с тобой говорил — Володарь. Это старший?

— Нет, средний, — нехотя ответила Гертруда. — Самый из них старший — Рюрик. Такой же тёмный на лицо и волос, как Володарь, только ниже ростом. Эти двое пошли в мать, Ланку. Очи такие же, с раскосинкой, как у угров. А молодший самый из них — Василько. Красавец! Белокурый, и глаза большие, голубые, и плечи широкие. Весь в отца своего, Ростислава.

К изумлению снохи, Гертруда неожиданно томно вздохнула. Вспомнила вдовая княгиня, как в давние времена не раз удатный[31] молодец Ростислав проводил с ней время в ложнице[32] в отсутствие мужа. И как безутешно рыдала она, хоронясь от супруга, сведав о кончине Ростислава в Тмутаракани. Его любила, а вот сынов его, особенно двоих старших, терпеть не могла, равно как и мать их, свою племянницу Ланку, не выносила на дух.

Княгини спустились из башни во двор. Гертруда поспешила отдать распоряжения челяди, графиня Адела засеменила за нею следом, Кунигунда же с дочерью удалились в бабинец[33]. Молодая жена Ярополка хмурилась, настроение её после рассказа свекрови заметно ухудшилось. В голове стучало неведомое ранее, казавшееся жутковатым слово: «Изгои!»

ГЛАВА 2

Широко расставив ноги в тёмно-синих портах и высоких сафьяновых сапогах с боднями[34], облачённый в алый праздничный кафтан доброго лунского[35] сукна, двадцатипятилетний князь Ярополк, улыбаясь, распахнул двоюродным племянникам объятия, по очереди пылко расцеловав их в щёки. Пшеничная, торчащая клином борода тряслась от радостного смеха, он хлопнул сначала Володаря, затем Василька по плечу, промолвив:

— Экие молодцы удатные стали! А давно ли без портов по двору владимирскому бегали!

— И ныне портов у нас не лишка! — заметил вполголоса мрачноглазый старший из Ростиславичей, Рюрик.

Ярополк недовольно сдвинул пшеничные брови. Володарь досадливо глянул на брата и тихо шепнул ему на ухо:

— Не время! Погоди, после.

— Вот, поздравить тебя приехали, отметить именины твои. Не забудь уж, угости родичей, — обратился он к Ярополку, приложив руку к груди и чуть склонив голову.

Видя, что неприятный разговор, пусть хоть и на время, но откладывается, Ярополк вновь просиял.

— Нынче ловчие мои медведя погонят. Славную учиним охоту, Бог даст! А собачек моих видали? Экие добрые! — Ярополк взахлёб стал рассказывать, как в прошлый раз завалил он в пуще могучего тура[36], ударил его копьём, достал до самого сердца.

Братья, хмуро переглядываясь, слушали молча, изредка поддакивали, кивали головами. Младший, Василько, кажется, разделял восторг хозяина, голубые глаза его радостно блестели, двое же старших лишь из вежливости поддерживали беседу.

— Заутре на пир прошу, братья! Меды, вина заморские застоялись в бочках. Яства обильные такожде вас ждут — не дождутся. А как попируем — тамо и на ловы соберёмся, — говорил без умолку Ярополк. — И княгини на ловы с нами поедут, и супруга моя, и мать, и иные тож. Хотят косуль да белок пострелять, потешиться.

— Гляжу, весёлая у тебя жизнь при дворе волынском, — с лёгкой усмешкой качнул головой Рюрик.

— Яства обильные, меды рекой струятся, ол янтарный из бочек хлещет. Рай — одно слово, — вторил брату Володарь.

Намёки братии Ярополк хорошо понимал. Дескать, мог бы и нам по городку из своих владений выделить. Не много ли тебе одному — Волынь, Червонная Русь[37], Забужье, Туров с Пинском, Вышгород? Мы же безудельные, лишь милостью дяди твоего, Всеволода, кормимся. Дядя к тебе добр был, к нам же — не шибко, вот и ходим мы в кафтанах латаных, в постолах[38] старых да драных. А ведь, как и ты, братец, одного рода княжеского.

Но молчали покуда братья Ростиславичи, не спешили заводить серьёзную толковню[39], улыбались натянуто, благодарили за приглашение, за то, что не забывает их Ярополк.

Они сидели в долгом просторном покое в одной из теремных башен. Эту палату с майоликовыми[40] щитами на стенах и травчатой муравленой печью князь с дворским отвели троим братьям на время празднеств. В слюдяные окна бил солнечный луч, со двора доносились громкие оклики стражей.

Ростиславичи расположились на лавке у стены, Ярополк же расхаживал по палате, размахивая руками. Наконец, решив, что достаточно уделил своим родичам времени, он заключил:

— Ну, отдыхайте с дороги, братья. Мне, извиняйте уж, недосуг с вами тут. Хлопоты разноличные. Гостей много съехалось.

Лицо его в очередной раз озарила улыбка, он поспешил покинуть двоюродных племянников и исчез в дверях покоя.

Ростиславичи некоторое время сидели молча. Володарь достал кремень, трут и кресало, высек искру, зажёг на поставце лампадку, установил возле неё маленький походный образок апостола Иоанна Богослова — своего небесного покровителя, положил крест.

— Что, молиться будешь? — вопросил Василько.

— И не устал, братец? — насмешливо добавил Рюрик. — Не молитв же ради мы здесь. Думаю, как толковню с Ярополком начать. И когда к нему лучше подступиться?

— После ловов. Еже добыча знатная будет, смягчится Ярополк. Может, нам тогда что и перепадёт, — хмуро промолвил Володарь. — И, главное, чтоб сия ведьма Гертруда поблизости не приключилась. Тётушка, чтоб её черти унесли!

Он трижды плюнул через левое плечо.

— Обидно се. Обидно и стыдно, братья! Будто попрошайки мы какие, но не князья! — вспыхнул вдруг Василько. — Ездим, кланяемся — то Всеволоду, то сыну его, Владимиру Мономаху, то Ярополку вот топерича! А мы — князья, такие же Ярославовы внуки, такие же потомки святой Ольги и Владимира Крестителя! И по ряду, по лествице уделы нам в Русской земле положены!

— Оно так, — протянул Рюрик, морща чело. — Да токмо[41] рать начинать мы не хотим. Миром мыслим дела наши порешить.

Володарь внезапно предостерегающе поднял вверх перст и прислушался. Затем он крадучись подошёл к двери и резко её распахнул. Чёрная тень метнулась по переходу, скользнув по стене. Тихие шаги простучали по крутой винтовой лестнице вниз.

— Подслушивают, подручные Ярополковы, чтоб их! — Володарь сокрушённо качнул черноволосой головой. — Нигде тут не схоронишься. В общем так, братья. Языки покуда за зубами держим. Особо здесь, в тереме этом. Потом, позже найдём место, где и о чём потолковать.

Братья понимающе кивнули.

ГЛАВА 3

Быстроногая косуля вихрем неслась меж раскидистых дубов, то скрывалась из виду её светло-коричневая упругая спина, то снова мелькала впереди. Увлечённый погоней, Володарь гнал скакуна галопом, вонзая ему в бока острые бодни. Вот сходу проскочил конь журчащий, изрыгающий белое пенное крошево ручей, взметнулся вверх по склону крутой гряды, вознёсся на вершину, помчался дальше, ломая тонкие ветки прямоствольных осин и топча густой кустарник.

Косуля обогнула небольшую лесную поляну, выбежала на тропу. Лес стал реже, замаячила перед глазами Володаря неширокая, заросшая высокой травой и кустарником просека. Он натянул тетиву лука, прицеливаясь. Внезапно косуля остановилась, вздрогнула, замерла на месте, затем медленно стала падать на бок. Вылетевшая со стороны поляны стрела впилась ей под лопатку.

Володарь круто осадил коня, стал оглядываться по сторонам, кусая от досады губы. Кто-то опередил его. Видно, добрый стрелок. Сердца животного достигла оперенная, вмиг, разом повалив сильную, быстроногую косулю.

Зашуршала громко листва. На тропу выехал всадник в алом плаще дорогого ромейского шёлка, под которым поблескивала лёгкая кольчатая бронь, и в шапке с парчовым верхом. По посадке на лошади Володарь сразу определил, что это женщина. Когда же он подъехал ближе, то узнал с изумлением молодую княгиню Кунигунду.

— Твоя работа? — с усмешкой спросил он, указывая на косулю. — И почему ты тут одна? Где твои слуги, княгиня?

Кунигунда в ответ звонко расхохоталась.

— Слуги? — переспросила она. — Тебя занимают слуги? Они далеко. Отстали… Не угнаться им за моей Ласточкой.

Княгиня любовно погладила по холке свою гнедую кобылку.

— Однако ловко ты. — Володарь спешился.

Медленно и осторожно стал он доставать стрелу из тела убитого животного.

— Хотела тебя опередить. — Княгиня снова рассмеялась. — Все мужчины ушли ловить медведя. Ты почему не пошёл?

— Там без меня охотников хватит. Не люблю, когда много людей.

— В этом ты похож на меня. Помоги мне сойти с лошади.

Он подставил руки, Кунигунда резко спрыгнула и очутилась мгновение спустя у Володаря на руках.

Длань женская обхватила его за шею. Ростиславич чуть шатнулся, но устоял на ногах. Осторожно опустил он женщину на землю, поставил на ноги перед собой.

— Ну вот, княгиня Кунигунда. Сейчас мы положим твою добычу на коня и привяжем к седлу. А сами лучше пойдём пешими, — предложил Володарь.

— Называй меня Ириной. Это моё крестильное имя. Мне не нравится «Кунигунда». Как-то дико. Как будто я язычница, варварка. А я — русская княгиня. Запомни: Ирина, — повторила она.

В лучистых голубых глазах играли весёлые смешинки. Прекрасной вилой[42] лесной казалась Володарю молодая княгиня, он зачарованно пробормотал:

— Ирина! Княгиня Червонной Руси!

— Вот-вот! Я вижу, ты запомнил!

Голосок нежный, с заметным акцентом растягивающий гласные, дурманил, завораживал, кружил голову.

Когда тебе всего двадцать один год, трудно удержаться от восхищения женской красотой. И Володарь, сам не понимая, как всё это случилось, заключил прекрасную княгиню в объятия и страстно расцеловал её в пылающие уста.

Ирина ответила столь же страстным поцелуем, но затем решительно отодвинула Володаря от себя, уперевшись кулачками ему в грудь, строго свела в линию брови-стрелки и промолвила:

— Не делай так больше… Не можно… У меня муж — князь… Узнает — накажет тебя… Нет… Не надо.

Она игриво погрозила ему пальчиком с широким металлическим кольцом для защиты при стрельбе и опять залилась весёлым смехом.

— Пойдём. Нам надо искать дорогу к стану. Далеко мы ускакали. — Ирина подняла вверх голову, глядя на высокие, одетые ожерельями ярко-зелёной листвы верхушки обступивших их могучих дубов.

— Извини, красавица! — Щёки Володаря запылали от смущения. — Я… я не должен был…

— Это ничего… Это так и должно было быть… Почему ты до сих пор не женат, князь Володарь? — спросила Ирина. — И ты, и твои братья… Надо тебе жениться… Тогда не будешь целовать чужих женщин…

— Где же я и мои братья станем держать жён? В дорожном мешке, что ли? Ведь мы — изгои, мы не имеем, как твой супруг, городов. Лишь из милости кормят нас старшие князья. Какой же владетель или боярин знатный, захочет отдать за нас свою дочь или сестру? — Володарь грустно вздохнул.

Ирина промолчала. Кукольное личико её сразу стало серьёзным.

Володарь уложил убитую косулю поперёк седла княгининой лошади и привязал её крепкими ремнями, после чего, взяв под уздцы обоих скакунов, тронулся вдоль тропы. Княгиня шла рядом, срывая растущие вдоль дороги цветы и складывая из них венок.

Долго они шли молча. Наконец Ирина заговорила вновь:

— Мы правильно идём. Скоро достигнем стана. А тебе надо жениться и попросить дядю Всеволода, чтобы дал тебе удел — город, достойный князя. Жена станет рожать детей. Наследники будут у тебя.

Володарь в ответ лишь грустно усмехнулся и коротко промолвил:

— Там будет видно. Поглядим.

Щебетали птицы на деревьях. Ласково грело летнее солнышко. Шелестели зеленью дубы и грабы. Шли по лесу, любуясь его величавой красой и друг другом, двое молодых людей. Знали прекрасно, что между ними — пропасть, что у каждого из них — своя жизнь, но едва сдерживались, чтобы снова не соединить уста в жарком поцелуе. Отвлекались, болтали оба невесть что, но стучали трепетно сердца. Володарь сам не понимал, что с ним творится. Он слышал тонкий Иринин голосок, смех её, и по всему телу его растекалась нежность. Думалось с отчаянием: «Ну вот почему, почему она не моя?! Почему этому дурню Ярополку досталась? Чем он меня лучше?!»

Меж тем Ирина рассказывала:

— Ты ведь знаешь Коломана, племянника короля венгров? Конечно, он тебе — двоюродный брат. Твоя мать Ланка — его родная тётка. Так вот: этот Коломан влюбился в меня. Косматый, хромой горбун, кривой на левое око, ему дорога в епископы, в монастырь, а он… Было дело в Эстергоме[43]. Я гостила у короля Ласло, его дяди. Коломан и Альма… Они кололи дрова во дворе замка… Так смешно!.. Промахивались топором мимо колоды… Я не выдержала, захохотала… Они заметили… После в замке Коломан как будто из стены вышел. Я испугалась… Он полез целоваться… Ударила его по щеке… Взвизгнул, ушиб свой горб о стену… Потом ещё лез… Его ухаживания стали невыносимы… Моя мать пожаловалась королю, и его величество при всех пристыдил своего племянника… Теперь он, увидев меня, низит глаз и отворачивается…

— Плохо, меня там тогда не было, — молвил Володарь. — Я бы этому Коломану показал! Надавал бы ему тумаков! Как он осмелился приставать к тебе?! Урод!

— А мне его немножко жалко! — вздохнула Ирина.

— Нечего его жалеть. Знаю я его хорошо, поверь. Умеет обратить своё уродство себе на пользу. Да и потом… Коломан — владетельный принц, один из наследников угорской короны. У него и невеста есть — дочь сицилийского герцога. Не то что мы — изгои!

Володарь тотчас подумал, что зря сказал последние слова. Ирина ничего не ответила ему, лишь посмотрела выразительно голубыми своими глазами, в которых читалось участие.

— Я слышу голоса. Это мои слуги! — прислушавшись, сказала княгиня.

— Нам лучше расстаться. Нас не должны видеть вместе. — Володарь поспешил взобраться на коня и, не глядя более на свою спутницу, круто отвернул в сторону. Он долго пробирался сквозь густую чащу, пока наконец не окликнули его показавшиеся впереди братья.

— Эй, ты куда подевался? Два часа тебя ищем, — проворчал, сурово сдвинув лохматые чёрные брови, Рюрик. — Где ж ты был столько времени?

— Да погнался за косулей.

— Ну и что, где добыча? Ушла?

Володарь угрюмо кивнул. Перед очами его всё стояла исполненная веселья молодая Ирина, он словно бы купался в её голубых глазах, а уста его ещё горели от сладострастного поцелуя.

Братьям он после рассказал о случившейся встрече. Рюрик лишь буркнул недовольно:

— Хорошо хоть, ума у тебя хватило не показываться с ней на людях.

Василько же промолвил с добродушной улыбкой:

— Разумею тя, братец! Красная жёнка — княгиня! И я б не удержался!

Младший Ростиславич в свои восемнадцать лет был по уши влюблён в хорошенькую дочь волынского боярина Вышаты Остромировича, Анну, но о предложении руки и сердца покуда и не помышлял. Сперва надо было братьям получить какие-никакие уделы. В том и состояла их нынешняя забота.

Вечером после ловов, когда княжеские слуги жарили на костре убитую Ириной косулю, восхищаясь меткостью и охотничьей сноровкой молодой княгини, братья решили-таки приступить к Ярополку со своей просьбой.

Сидели в богато убранном шатре волынского владетеля, на обшитых бархатом кошмах, смотрели на вначале насторожённое, а после брезгливо-недовольное лицо Ярополка, понимали, что многого им от него не добиться.

Говорил Рюрик:

— Одного мы корня, одного деда внуки. Начертано же в завещанье князя Ярослава Стольнокиевского, Мудрым наречённого, что Земля русская есть владение общее нашего рода. Вот и хотим мы получить от тебя, княже, города. Многого не просим, дал бы нам токмо отцовское бывшее владение, города Червонной Руси — Перемышль, Свиноград да Теребовлю. Верно служить тебе станем. От ворогов вместе борониться будем. На нас в любом деле сможешь ты положиться.

Долго молчал, хмуря высокое чело, Ярополк. Давеча думал он думу со своими боярами, и присоветовали они отослать братьев-изгоев в Киев, ко князю Всеволоду. Пусть он решает их судьбу.

Поразмыслив, ответил Ярополк Ростиславичам так:

— Давно ли я сам, как и вы, мыкался по землям чужим! Вас хоть с Руси никто не гонит, а я аж до Рима самого доскакал. Ныне же старший на Руси князь — стрый[44] мой Всеволод. Он меня наделил волостью. Ежели отдам я вам города, которые вы просите, то, получается, супротив воли его пойду. А воевать со стрыем я не хочу. Потому ничего дать вам не могу. Совет токмо дам. Езжали бы вы в Киев. Чай, князь Всеволод без уделов вас не оставит. Русь велика. Сыщется, верно, и для вас уголок.

Это «уголок» неприятно резануло Володарю слух. Понял он, что пустая затея — просить у Ярополка волостей.

Он первым из братьев поднялся на ноги и процедил сквозь зубы:

— Спасибо тебе, князь, за совет добрый. Так мы и поступим.

Ярополку он не поклонился, повернулся и вышел тотчас из шатра. Следом за ним поспешили и Рюрик с Васильком.

— Заутре воротимся во Владимир, соберёмся и отъедем, — бросил Володарь через плечо братьям.

— И куда? — спросил Василько.

— Там поглядим, — коротко отмолвил ему Рюрик. — Может, к матери в Хорватию, на Дунай, может…

Он не договорил и выразительно переглянулся с Володарем.

Братья укрылись в своей веже. Почти до утра они не сомкнули очей. Каждый из троих думал, как же им теперь быть.

ГЛАВА 4

Не одни Ростиславичи не спали в эту ясную лунную ночь. В шатре Ярополка при неярком свете свечей совещались, жарким шёпотом перебивая порой друг друга, трое людей.

Князь Ярополк, облачённый в пурпурный кафтан с узорочьем по рукавам, вороту и подолу, с толстой золотой цепью на шее в три ряда, больше слушал. Ближний боярин княжеский, Лазарь, кряжистый, широкобородый муж лет сорока, время от времени вытирая с чела шёлковым платом обильный пот, сидел от него по правую руку, по левую расположилась княгиня-мать. Вдовье чёрное платье по-прежнему облегало её худощавое тело. Лицо покрывал густой слой белил. Гертруда говорила хриплым грудным голосом, уста её нервно подрагивали.

— Не друзьями ушли от тебя Ростиславичи. Не успокоятся они, сын, поверь мне. Ковы[45], козни строить начнут против тебя. Не знает никто, как и князь Всеволод себя поведёт. Коварен твой стрый. Мне ли не известны его лукавства! Возьмёт да и отдаст Рюрику с Володарем Перемышль или какую другую из твоих волостей.

— Что же мне делать? Что предлагаешь, матушка? — Серые глаза Ярополка беспокойно забегали.

— Взять их надобно всех троих — да под стражу крепкую! В поруб[46] сунуть, пусть сидят! — выпалила злобно Гертруда.

Она давно уже не шептала, говорила громко, и боярин Лазарь стал опасливо озираться по сторонам — не услыхал бы кто невзначай их толковню.

— За них могут заступиться их родичи в уграх и в Хорватии. Как бы не началась война, — озабоченно пробормотал он.

— Ха! — презрительным смешком оборвала Лазаря Гертруда. — Да кому они нужны, изгои! Родная мать, и та их, малых, бросила! Хорваты далеко, а у угорского короля свои заботы. У него война с германским императором, до Ростиславичей ли ему?!

— А что, княгиня, ты права, — поддержал её наконец Лазарь.

— Что же вы хотите?.. Чтобы я… Сперва в гости их, а потом… Нет, мать… Обманом, лукавством… — Ярополк испуганно затряс светлорусой головой.

— Сын! — гневно вздёрнула вверх голову Гертруда. — Не здесь и не сейчас хватать их надо. Во Владимир возвращаться станем — тогда. И не мешкай. Сердце моё чует — будет иначе нам от Ростиславичей лихо! Вороги они тебе и твоим чадам! И запомни: никого нет на свете хуже безудельных родичей! Нож в спину — вот их оружие!

— Как поедем с ловов, — продолжила она, заметив, что сын в конце концов убеждён, сломлен и готов последовать её совету, — вели Радко с Воикином повязать всех троих. В возок швырнут, охрану учинят, а оттуда прямо и в поруб. Нечего с ворогами нянькаться!

— Хорошо, мать, — после недолгого молчания хмуро вымолвил Ярополк. — А в чём их вина? Что я скажу тому же Радко?

— Что козни они строят, скажи. Что стол владимирский у тебя отнять хотят. Что и среди бояр, и среди простого люда смуту сеют.

— Ну, дак ведь не было вроде сего, — Ярополк развёл руками.

— Вроде! — недовольно хмыкнув, передразнила его Гертруда. — Если потребуется, найдём видоков[47]. Что надо, скажут. Да токмо князю, сын, не пристало пред кем бы то ни было оправдываться. Гордость иметь надо! — заключила она, подавляя наконец в душе сына всякие сомнения.

Разговор был окончен. Боярин Лазарь первым вышел из шатра. У порога стояли оборуженные копьями верные княжеские гридни. Но ни они, ни бдительный Лазарь, ни Гертруда, решительным движением отодвинувшая войлочную занавесь, не заметили, как метнулась от шатра и утонула во мраке ночи чья-то тень.

ГЛАВА 5

Лагерь ещё спал, когда к веже Ростиславичей подкрался некий человек в лёгком дорожном вотоле и сунул в руки усталого Володаря берестяную грамотку.

— От королевича Коломана и королевы Свентославы, — шепнул он, тотчас скрывшись в густых зарослях кустарника.

«Ярополк и Гертруда хотят вас схватить. Немедленно бегите. Укройтесь в Унгваре[48]. Желающая вам добра королева чехов и моравов Свентослава. Брат ваш Коломан Арпад, сын Гезы», — значилось на кусочке бересты.

Взволнованный Володарь дал прочесть грамоту братьям.

— Очень похоже на правду, — заметил Рюрик.

— Почерк Коломана, — узнал Володарь аккуратную вязь двухродного братца.

— Да не лукавит ли он? — засомневался Василько. — Не думаю, что на этакое коварство Ярополк способен.

— Он, быть может, и нет, а Гертруда, конечно, способна! — Володарь ещё раз со вниманием прочёл грамоту и бросил её гореть в чадящий дымом костёр.

— А может, то враки всё и в Унгваре полон нас ждёт? Коломан-то ить, верно, столь же коварен, яко и Гертруда, — продолжал сомневаться младший Ростиславич.

— Это так. Но сейчас Коломану какая выгода избавиться от нас? Угры враждуют с немцами, а Ярополк — друг немцев, — возразил ему Рюрик.

— Тут ты не совсем прав, Рюриче. Ярополк, он скорее — друг римского папы, но не императора Генриха. — Не согласился со старшим братом Володарь. — Потому и чешская тётка подписалась в сей грамотице. Её супруг — вассал императора, воевал на его стороне. Ясно другое: и Коломану, и чехам не нужен сильный сосед на Волыни, который мог бы вмешаться в их дела. Король угров Ласло[49], я слышал, пожаловал Коломану во владение Нитранское княжество. Это земля словаков, совсем недалеко от Перемышля.

— Иными словами, ты предлагаешь нам бежать? — Рюрик вопросительно уставился на Володаря.

— А что мы теряем? Ярополк всё равно не собирается наделять нас городами. Вот мы обиделись на него и решили отъехать. Сей же час, немедля! Почему нет? — Володарь пожал плечами. — В Унгвар пока не поедем, затворимся в Перемышле, там много верных нам людей. А как быть дальше, после помыслим.

…Трое всадников, наскоро оседлав ретивых скакунов, скрылись в предрассветной мгле в близлежащей к стану дубраве. Час спустя за ними была послана погоня, но уже и пыль улеглась на шляхе от копыт скачущих резвым галопом коней. Братья поспешили укрыться за стенами неприступного Перемышля.

…Гертруда, задыхаясь от злости, терялась в догадках. Кто же, какой переветник мог предупредить её врагов? Подозрения её пали на боярина Лазаря, но того не дал в обиду Ярополк, назвав «верным человеком».

Яростно кусала княгиня-мать уста, стискивала в кулаки руки, ругалась, поминала чёрта, сыпала проклятия — всё было тщетно.

За шумом и суетой в лагере она не заметила, как молодой угорский королевич Коломан лукаво подмигнул своим единственным видевшим глазом чешской королеве Свентославе, и та ответила ему тем же, прикрывая ладонью рот, чтобы не рассмеяться.

ГЛАВА 6

— Ты же проведчик, Радко! Не впервой распутывать тебе паутины ков и кознодейств разноличных! — Ярополк торопливо вышагивал по горнице владимирских хором. — Сыщи, кто упредил гадов сих, Ростиславичей! Почто столь скоро улизнули они из моих рук?! Кто ворог мой?! Из бояр, из иноземцев?! Может, подслушал кто нас ночью в шатре, совещались когда, да передал?!

Широкоплечий, статный богатырь Фёдор Радко исподлобья взирал на размахивающего руками князя, с едва заметным неодобрением переводил взгляд на восседавшую на скамье княгиню Гертруду, крутил перстом вислый рыжеватый ус. Дождавшись, когда Ярополк замолчит, сказал веско:

— В обчем, попробую разузнать. Хотя и трудное вельми сие дело.

Облачённый в лёгкий полукафтан с бахромой по подолу, в расширенных у колен шароварах и высоких угорских кавалерийских сапогах, широколицый, с коротко остриженной бородой, светлоглазый волынянин, дружинник Радко внушительным видом своим всякий раз вселял в Ярополка уверенность. Побольше бы таких, как он, иметь в дружине! С такими и сам чёрт не страшен!

Едва только, поклонившись князю, Радко отправился выполнять поручение, как молчащая доселе Гертруда с сомнением хрипло спросила сына:

— Думаешь, сведает?

— А как же! Этот — сведает!

— Жаль, ускользнули от нас вороги! Топерича жди лиха! — вздохнула вдовая княгиня, глянув в слюдяное оконце.

За крепостной стеной вдали зеленел лес, полуденное солнце нещадно палило, в горнице было душно и жарко.

Оставив сына, Гертруда вышла на гульбище[50]. Свежий ветерок приятно дунул в лицо. Слабо улыбнулась княгиня-мать, заметив у столпа играющих внучат — Ярослава с Вячеславом. Будущая надежда Волынской земли! И тотчас тревожно забилось сердце. Володарь с Рюриком — вороги! Сих маленьких чад супротивники злые! От их козней предательских готова была Гертруда, как птица птенцов укрывает крылами, упрятать, оберечь своих внуков.

Пока же она играла с ними, брала на руки, сажала себе на колени, целовала обоих чад. Стало на душе легче, но тревога всё же не улеглась, не прошла. Где-то в глубине души сидела неприятная мысль — вороги не успокоятся. Рати грядут…

…Фёдор Радко первым делом заглянул в гридницу[51] и расспросил нёсших в ту ночь охрану княжеского шатра воинов, не заметили ли они чего подозрительного.

— Да вроде ничего не было. Тихо было, — задумчиво почесал кудлатую голову долговязый Воикин. — Хотя… Погоди-ка! Княгинину косулю мы на костре жарили, потом кабана заколотого. То уже после смены гридней было. Подсел к нам угорец один… Как же его…

— Жольт! — вспомнил молодой торчин Улан. — Ещё вином нас угощал… Вроде и выпил немного, а голова кружилась сильно, и в сон клонило, когда в дозоре стоял.

— Вот как! Угорец… Он тебе, Воикин, подозрительным не показался ли? Может, говорил что? — продолжал допытываться Радко.

— Да вроде нет. Пил с нами вместях. Говорил, что земли наши — соседние, что русских он любит, а вот немцев недолюбливает. Какой-то замок его в уграх разору они предали, — рассказывал, припоминая ночную толковню у костра, Воикин.

— А потом куда он делся?

— Да ушёл. Сказал, что королевичи и мать их ждут его к себе. Служба, мол, как и у нас.

— А ты б, Воикин, узнать сего угорца смог ли?

Долговязый дружинник пожал плечами.

— Я его признаю, — заявил уверенно Улан.

— Потом вот ещё что… Когда стража сменилась, совещались князь со княгиней Гертрудой и боярином Лазарем в шатре… Уже разошлись когда они, тогда Жольт и приходил. А опосля… сам Коломан к нашему костру приполз, — стал рассказывать проводивший ту ночь у другого костра отрок Дмитрий. — У нас у всех уже глаза слипались, спать охота была, а ему, вишь, мяса кабаньего отведать захотелось. Ну, угостили мы его печёнкой с луком. Сидел, нахваливал… А потом, невзначай будто, и вопросил: чего енто князь ваш Ярополк не спит в час столь поздний? Али дела какие важные проворит? Ничего мы ему не ответили, смолчали. Ну, он вроде как о том более и не баил. Всякую чепуху болтал… Псалмы чёл, на небо глядел одним оком, звёзды считал… Урод, он урод и есь! Потом мёд пил, говорил, невеста, мол, к ему едет, нурманка какая-то, откуда-то чуть не с Сицилии, с моря Средиземного. Вот и хочет он последними деньками свободной жизни насладиться, вина доброго попить да на небеса чистые глянуть. Да красой жёнок русских полюбоваться. Вздыхал, хвалил княгиню Ирину.

— Ну, а после… — Радко нахмурился. — Как ушёл он и когда?

Дмитрий с виноватым видом опустил голову.

— Не углядели мы, Фёдор… Сон нас сморил. Да ещё Коломан ентот… Пел сладко в уши всякое… Долго он у костра сидел…

— Эх, вы! Сторожа! — Радко презрительно сплюнул. — Упились медов — и ворогов козни проглядели! Эй ты! — окликнул он Улана. — В обчем, тако. Пойдём-ка в палаты, где угры остановились. Узришь Жольта сего, скажешь тотчас.

Вдвоём они поднялись на верхнее жило, пропетляли по винтовым лестницам и переходам, зашли в гридню, где размещалась свита королевичей.

— Побудь тут покуда. А я с Коломаном и матерью еговой пообщаюсь, — молвил Радко, снимая портупею с мечом и отдавая её одному из стражей. — Сопроводи! — велел он угру на его языке.

…В палатах королевичей стоял терпкий запах ладана. Коломан, в наброшенном на узкие плечи жупане[52] тонкого сукна, маленький, горбатый — в чём душа держится — утопал в мягком кресле, вытянув ноги к печи, в которой весело потрескивали дрова. Несмотря на жару, он мёрз. Тёмные прямые волосы неровно ниспадали королевичу на лоб, чёрный глаз светился лукавинкой, сухие жёлтые руки перебирали цветастые чётки.

— Ты хотел меня видеть? — С наигранным удивлением Коломан повернул к Фёдору своё немного скуластое, смуглое лицо с небольшим прямым носом и тонкими губами под узкой ленточкой усов. — Я слушаю тебя.

Мать Коломана, Софья, дочь Изяслава Полоцкого, весьма пожилая полная женщина с округлым лицом, рябая и курносая, облачённая в голубое парчовое платье, находилась здесь же, возле сына.

«Вовсе не похож на мать», — подумал Радко, глядя на грубоватые черты лица вдовой королевы угров.

— Пришёл вопросить тебя, сын короля Гезы. Ведом ли тебе некий Жольт? Он слуга твой, мечник[53]. Ночью после охоты он приходил к княжескому шатру и пил вино с нашими дружинниками.

— Жольт? — переспросил Коломан. — Человека с таким именем нет в моей свите. Я бы запомнил. Княжеское имя. Его носил один из моих предков. У меня есть Стефаны, Бенедикты, Дьюлы. Есть даже один Людовикус. Но Жольта я не знаю.

— И я не ведаю такого слугу, — подтвердила Изяславна.

— Вы, должно быть, слышали о том, что трое братьев Ростиславичей пренебрегли гостеприимством князя Ярополка. Вчера на рассвете они бежали из стана.

— Кирие элейсон![54] Полагаю, не стоит придавать большого значения этому рядовому событию. Ну, убежали, и что? — Коломан передёрнул плечами. — Из-за чего вы все всполошились? Да мало ли какие могут быть дела у этих людей? Может, их пригласил на службу какой-нибудь владетель? Ведь они не обременены уделами, землями, они — люди свободные. Или не так?

— Братья скрылись подозрительно быстро, — заметил Фёдор Радко. — Не вложил ли им в уши какой-нибудь недоброжелатель неверные слова? Может быть, кто-то хочет рассорить Ростиславичей с князем Ярополком?

— И кто, по-твоему, это мог бы быть? — спросил, презрительно усмехаясь, королевич.

— Мыслю, такие люди могли сыскаться и в твоей свите.

— На чём основаны твои обвинения, дружинник Радко?! — Теперь Коломан уже не усмехался, гневом зажёгся его глаз. — Только на том, что вашим полупьяным гридням мерещится в ночи невесть что?! Лидерц[55], или Вашорру-баба[56]! Могу сказать, что и я сам прошлой ночью какое-то время провёл с вашими людьми. Они угощали меня кабаньей печёнкой.

— Никто не обвиняет тебя ни в чём, светлый королевич! Упаси Господь! — поспешил успокоить Коломана дружинник. — Просто моего князя не покидает мысль о том, что кто-то хочет стравить его с братьями Ростиславичами.

— Кирие элейсон! Он что, болен, твой Ярополк?! — огрызнулся Коломан. — Сдаётся мне, что он попал под злые чары своей матери, Гертруды! Слушается её во всём. А у вдовой княгини слишком больное воображение!

— Нравная и жестокая она жёнка! — брезгливо наморщив свой короткий курносый нос, добавила Софья Изяславна. — По её веленью в Киеве во время смуты умертвили семьдесят человек! И ещё многих невинных ослепили!

— Ступай и скажи своему князю, Радко: пускай не мешает он нас в свои дела. Пускай сам разбирается со своей братией! — властно изрёк Коломан.

Радко, откланявшись, вышел. Он был почти уверен, что без угров взволновавшее волынский двор событие не обошлось. Дружинник воротился в гридницу и глазами поманил к себе Улана. Снова шли они по долгим переходам дворца. Уже во дворе Радко вполголоса спросил:

— Ну что? Узнал Жольта?

— Как же. Сидит тамо, с иными вместях.

— Тогда бери троих отроков в помощь. Выманите его из гридни, скажите, что хотите угостить вином, схватите и притащите в поруб. Понял?

— Понял, Фёдор. — Улан не мешкая убежал исполнять поручение.

…Едва Радко покинул палату, в которой говорил с Коломаном, королевич резко вскочил с кресла.

— Мать, нам надо спешить. Ты видела, он обо всём догадывается. Чёрт нас дёрнул вступиться за Ростиславичей! Всё княгиня Кунигунда-Ирина! Явилась тайно среди ночи, в одежде монахини, просила, умоляла! — Коломан вздохнул. — Красива, как русалка, как вила лесная! Ей я не смог отказать! Попал под её чары! Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Одного не пойму: зачем она так усердно хлопочет о Ростиславичах? Послал к шатру Ярополка Жольта, потом сам ходил к волынским вежам, расспрашивал гридней и отроков. Понял, что в самом деле готовят злое дело Ярополк и Гертруда… Да, матушка, упреди королеву Свентославу! Это она меня убедила черкнуть ту проклятую грамоту! Думаю, что у неё тоже побывала Кунигунда-Ирина! А я пойду, скажу Альме. Бросал бы свои охотничьи забавы! Не время им предаваться! Влезать в русские свары — последнее дело, матушка! Сама об этом хорошо знаешь. Сегодня же выезжаем в Нитру! Кирие элейсон! Грехи тяжкие!

Вдовая королева согласно кивнула головой. Поправив ладонью выбившиеся из-под цветастого повойника со сказочными жар-птицами седые волосы, шурша парчой, спустилась она в гридню и стала отдавать короткие властные распоряжения:

— Готовьте возки, седлайте коней! Довольно, нагостевались! Пора и честь знать!..

В сумерках Радко постучался в камору для тайных свещаний, расположенную в одной из теремных башен княжеского дворца.

Ждали его там Ярополк, Гертруда и боярин Лазарь.

— Ну?! Что?! — нетерпеливо потребовала ответа княгиня-мать.

— Вызнал я. Упредили Ростиславичей Коломан и королева Свентослава. Споймали мы угорца, кой возле шатра вашего нощью отирался. Всё на дыбе выложил, подлец! Баит, Коломан его подслушивать посылал. Сведал откуда-то горбун о толковне вашей! Вот токмо откуда, сей Жольт не говорит. Думаю, не ведает.

— Всюду вороги! Сын! — обратилась Гертруда к Ярополку. — Вели задержать угров и чехов! Пускай ответ за свои делишки держат! В поруб швырни подлеца-горбуна и гадкую кознодейку Свентославу!

— По-твоему, я вовсе дурак, что ли?! — неожиданно заорал на неё Ярополк. — Не стану я из-за Ростиславичей со всеми соседями враждовать! Им-то токмо того и нать!

— Воистину, — гладя окладистую бороду, согласился с князем боярин Лазарь.

Гертруда, презрительно хмыкнув, на сей раз промолчала. Понимала она, что зашла слишком далеко. В ту же ночь втроём они составили грамоту и отослали гонца в Перемышль к Ростиславичам.

В грамоте сей, украшенной вислой свинцовой печатью, содержались горячие заверения Ярополка в дружбе и любви к своим двухродным племянникам. Но о наделении волостями безземельных родичей не было написано ни слова.

ГЛАВА 7

К югу от обведённого буковыми стенами и городнями[57] Перемышля простирались густо поросшие лесом увалы[58] Карпат. Среброструйный Сан, петляя и извиваясь, словно змей, выделывая крутые повороты, подступал к городу с другой, полуночной, стороны. И шли дороги, пути торговые. Один из них вёл через земли угров и чехов в Прагу и дальше в немецкий Регенсбург. Другой шлях тянулся в Киев, третий — на Волынь, четвёртый — в небольшой городок Галич, залегающий на высоком, правом, берегу Днестра. Соль — вот главное богатство Перемышля. Соль возили тороватые[59] купцы, почитай, по всей Руси. Да и земли вокруг Перемышля плодородные, рольи[60] здесь были знатные, урожаи собирали добрые — пшеницы, проса, ячменя, ржи. На Волыни, окрест Владимира и Луцка, о таких и не мечтали. В каждом дворе в городе, почитай, корова имелась, в хлеву откормленный хряк. Мазанки простого люда, густо облепившие прибрежные холмы, украшены весёлой росписью, чисты и просторны. Зажиточно жили перемышляне, лучше, нежели в соседних Волыни, Польше или в уграх.

На берегу Сана — обширные соляные склады, по соседству шумел многолюдный торг, на мосту, переброшенному через реку, во всякое время дня теснились обозы с товарами.

Тиуны[61] и вирники[62] Ярополковы трудились здесь вовсю. Жаждал прибрать к рукам богатство Перемышльской земли молодой волынский владетель. Спрашивал со своих слуг строго за недостачу даней и вир, но и на лихоимства частые закрывал глаза. А меж тем люд градской, привыкший к более вольной жизни, потихоньку роптал.

Среди купцов и бояр Перемышля зрело недовольство властью Ярополка. Тут как раз и примчались в город обиженные старшим князем трое братьев Ростиславичей. Первым делом поскакали верные братьям люди по сёлам и городкам окрестным, набирали ратников в молодшую дружину. Да только всё одно невелика была у князей-изгоев рать, не хватало им звонкого серебра, чтоб платить за службу и содержать достаточное число умелых воинов. Приходилось вздыхать да думать, куда бы податься. Или наняться на службу к ромеям, сторожить императорские покои в Константинополе[63]? Или отъехать к матери в Хорватию? Или к какому князю пристать?

Сиживали за столом в горнице терема, думали, гадали, как быть. Грамоте Ярополка не верили, ехать в Киев ко Всеволоду тоже не спешили — опасались дядькиного гнева.

— Может, правильно Коломан нам писал? В Унгвар нам путь держать? — сомневался Володарь.

— Ты уж, братец, вовсе, яко угр, стал. Не Унгвар, но Ужгород — тако сей градец исстари кличут, — с грустным вздохом заметил Василько.

— Да тут не токмо угром — волком станешь, без волости сиживая! — недовольно ворчал Рюрик.

— Надобно нам с боярином Вышатою потолковать. Другом, товарищем ратным отцу нашему он был, — предложил Василько.

Теперь уже очередь грустно вздыхать пришла Володарю.

— Что, озёра синие Аннушки, свет Вышатичны, покоя не дают? Может, ты и прав, да только чем нам Вышата поможет? Тем паче ехать обратно на Волынь, в Ярополковы лапы, в пасть волчью — нет, пускай другие охотники туда суются!

Так ни к чему покуда не могли прийти братья. Не знали они, как им теперь поступать, что делать. Володарь собирался уже было ехать в Ужгород, в угры, Василько думал о службе в Царьграде, Рюрик вообще никуда уезжать не хотел.

Сидели они, смотрели друг на дружку, спорили, кусали уста.

…Однажды хмурым вечером постучались в ворота Перемышля несколько закутанных в мятелии[64] всадников. Стояла поздняя осень, последний палый лист, прибитый холодными каплями дождя, догнивал на сырой земле. Сан вышел из берегов, бурлил, клокотал, грозя порушить мост. В столь унылую пору пустели оживлённые шляхи. Потому и таким нежданным был приезд неведомых гостей.

В горнице терема один из прибывших стянул с головы шелом с прилбицей[65] волчьего меха, пригладил взъерошенные волосы, попросил испить кваску.

— Ты, что ли, Давид?! Здорово, княже! — узнал вдруг Рюрик такого же, как и они, безземельного, князя-изгоя Давида Игоревича.

— Он самый, братцы! — рассмеялся Давид. — Вот, прибыл к вам. Такое дело! Человека одного привёз.

Он расстегнул алый плащ-корзно[66], подбитый изнутри мехом, стал стягивать через голову кольчугу. Сняв, передал её челядину, расположился по-хозяйски на лавке посреди горницы, знаком подозвал высокого худощавого молодого человека лет двадцати со смуглым лицом, облачённого в долгую суконную хламиду. Густые чёрные волосы незнакомца перехватывала золотистая лента. Несмотря на невеликие лета, он уже успел отрастить довольно долгую окладистую курчавую бороду.

Остальные спутники Давида, повинуясь жесту княжеской руки, вышли из горницы.

— Ну, Халдей, сказывай, не боись! Такое дело! Пред тобой братья Рюрик, Володарь и Василько! Сыновья князя Ростислава. Того, которого отравил в Тмутаракани коварный греческий катепан[67]!

Володарь недовольно нахмурился. Чего это вдруг Давид напоминает им о старой горестной истории? В прошлое лето безудельный родич тоже гостил в Перемышле, засматривался на их сестру Елену, ходил осторожно вокруг да около, вёл неторопливые, но настойчивые разговоры о том, что не мешало бы им породниться, стать друг дружке ещё ближе. Тогда Рюрик с братьями ответили Игоревичу так: сами мы без волостей, яко и ты. Вот получим уделы — и будем о сестре с тобой толковать.

Ко всему прочему сама юная Елена, а стукнуло ей в ту пору всего-то пятнадцать годков, и думать не хотела о браке с Давидом.

— Хитрый он. Не поймёшь, где правду глаголет, где лукавит, — говорила юная девица братьям.

Сейчас Елена живёт у матери, в городе Сплите, и мать, по слухам, ищет ей доброго жениха.

Уехал в прошлое лето Игоревич из Перемышля ни с чем, а теперь вот снова заявился, подмигивает лукаво, видно, имеет что сказать.

…Тем временем незнакомец отвесил братьям низкий земной поклон, после чего по велению Давида расположился на лавке и заговорил мягким, завораживающим голосом:

— Моё имя Халдей, так зовут меня на Руси. Я прибыл к вам, о светлые князья, из солнечного города Таматархи. Меня послала иудейская хазарская[68] община.

Рюрик и Володарь опасливо переглянулись.

— Какое же тебе до нас дело, Халдей? Чем мы, князья-изгои, полезны хазарам Тмутаракани? — спросил Володарь.

— В прошлом году, о достопочтимые князья, Господь избавил нас от опасного врага — князя Олега. Он сильно притеснял хазарскую общину города, имея дружбу с дикими горцами — касогами[69] и аланами[70]. И с половцами[71] он тоже дружил. Душил налогами, мешал торговле. Места наши в городском совете заняли коварные греки и хитрые армяне. Мы оказали важную услугу киевскому князю Всеволоду…

— Схватили и выдали Олега ромеям! — воскликнул Василько. — Вельми коварное дело сотворили вы!

Халдей досадливо поморщился, немного покоробленный прямотой младшего Ростиславича. Впрочем, спустя мгновения лицо его приняло прежнее печальное выражение, и он продолжил тем же сладким голосом:

— На место Олега князь Всеволод прислал в Таматарху не князя даже — боярина Ратибора. И продолжил он творить прежние притеснения… Мешает торговле… Душит налогами ремесленников… Запрещает продажу рабов на невольничьи рынки… Меня послали на Русь просить кого-нибудь из вас, о добрые и справедливые князья, на княжение в славный наш город. Хазарская община даст вам немало серебра для найма хороших воинов. Хазары помнят, как добр и справедлив был к ним ваш покойный отец.

Халдей скромно потупил взор, ожидая ответа.

В разговор вмешался Давид Игоревич.

— Такое дело! Вначале Халдей ко мне явился. Я бы с готовностью принял его предложение, но… — Он развёл руками. — Туровская земля, в которой я обретаюсь, бедна людьми. Мне одному не возмочь… Такое дело… Помочники надобны… Такое дело.

— Мы должны подумать! — едва ли не хором ответили ему двое старших братьев.

— Дай время. Всё не столь просто, — добавил уже один Володарь.

…Гостей Ростиславичи отправили отдыхать после долгой, утомительной дороги, сами же весь вечер провели в горнице.

— В Тмутаракани погиб наш отец, помните о том, — сомневался Рюрик. — Опасно там. Меж греков, иудеев хазарских, касогов. Все они — вороги. Наших, славян, живёт там немного.

— Однако наш отец всё же уехал туда. Он был чуть постарше нас и он был неглуп. Что подвигло его бросить, почитай, во Владимире нашу мать и нас малых? Верно, мечтал о дедовских подвигах. Или о богатстве? — рассуждал Володарь. — Не проникнуть нам в строй его мыслей.

— Бают, гречанкой одной он увлёкся. Красавица была, — вставил Василько.

— Была… И есть… Кажется, её имя — Таисия. До сих пор живёт в Тмутаракани. — Володарь усмехнулся. — Хотел бы я на неё поглядеть. Что за жёнка?

— Отвлеклись мы, братья! — строго одёрнул его Рюрик. — Не прелести греческих блудниц обсуждаем тут! Опасное дело Давид с Халдеем нам предложили. В иной час отверг бы его сразу! Но ныне… Уделов у нас нет… Ярополк едва в поруб нас гнить не бросил! Сребра нет, чтоб ратников нанять и супротив него воевать. Что остаётся?

— Вызвать гнев дядьки Всеволода? Ратибор — его боярин. — Володарь с сомнением качнул головой. — Не стало б хуже нам… От Ярополка ещё можно отбиться, но с князем Киевским иметь вражду совсем нет охоты.

— А он дал нам волости?! — неожиданно зло выпалил, скрипнув зубами, Рюрик. — Ни села! Вот и приходится самим столы добывать!

— Оно так. Надежду имею, если помогут хазары сребром, сыщем добрых ратников. Сильная дружина — сильный князь. Так всегда было и будет на Руси. К тому же князь Всеволод погряз в которах[72] с полоцким Всеславом и с вятичами[73], не до Тмутаракани ему ныне, — продолжал рассуждать Володарь. — И потом, Тмутаракань далеко от Киева. Как говорится: тянуться — рук не хватит.

— На то, верно, и надеются Игоревич с Халдеем, — добавил Василько.

— Вот что, братия, — заключил, встав с лавки и стукнув ладонями по столу, Рюрик. — Думаю, так содеем. Всем нам в Тмутаракани делать нечего. Один из нас туда пойдёт, с Давидом вместях. Полагаю, ты, Володарь, иди. Разума у тя поболее, чем у нас с Васильком. Мы же в Угры покуда отъедем. Станем потихоньку ратников набирать, чтоб отнять у Ярополка волости. У дядьки, короля Ласло, у матушки нашей Ланки сребра попросим.

— Надо бы испросить совета у боярина Вышаты. Был он с отцом нашим в Тмутаракани, — ворвался в речь Рюрика Василько. — Он бы нам помог.

— Не время, Василько, — вздохнул Володарь. — Опасно и нам соваться во Владимир, и ему нельзя в Перемышле появляться. Всюду ищейки Ярополковы снуют. Содеем, как Рюрик говорит. Поеду я в Тмутаракань с Давидом. А как и что дальше, поглядим.

— Токмо сторожко ты тамо будь, брате. Вон отец-то наш… — Василько не договорил. Слёзы стояли в его светлых голубых глазах.

Прослезился и Володарь, заключив младшего брата в крепкие объятия.

…Утром Ростиславичи объявили о своём решении Давиду с Халдеем.

— Такое дело! Думаю, за зиму соберём на хазарское серебро дружины. И ладьи в Малом Галиче[74] строить почнём, якобы для торгу. В апреле, как снег стает, пойдём водою в Тмутаракань, — предложил Игоревич.

Братья согласно закивали головами.

По городам Червенщины поскакали верные Ростиславичам тайные гонцы — набирать желающих в войско.

ГЛАВА 8

На Волыни, как и в Перемышле, осень стояла затяжная, тёплая, но дождливая. Ярополк пропадал на ловах, в огромном числе привозили во Владимир туши убитых кабанов, туров, оленей. А где охота, там, как водится, и ол, и меды льются без меры, и весёлые пиры тянутся нескончаемой чередой.

Гертруда негодовала. Будто забыл её сын о Ростиславичах, об опасности, кои таят в себе родичи-изгои. Вечно пахло от него хмельным, иной раз, бывало, так упьётся, что и идти не может — гридни волокут его в хоромы.

«Как похож на отца! — вздыхала вдовая княгиня. — Тот тоже во всех попойках первым был! Вот и бегал дважды из Киева, гонимый родичами!»

Слёзы порой наворачивались Гертруде на глаза при воспоминании о покойном супруге. Смотрела на любимую внучку Анастасию, на крохотных внучат, думала с горечью, сомневалась: «А сумеет ли Ярополк первую замуж хорошо выдать, а вторым столы добрые княжеские передать?»

Подходила к Ярополку, стыдила его, кричала возмущённо:

— Совсем погряз в своих охотах, в пучину пьянства опустился! О семье, о чадах малых бы помыслил!

Отмахивался от матери Ярополк, морщился от головной боли после очередной пьянки, глушил её огуречным рассолом, тряс густой копной пшеничных волос, одно твердил Гертруде в ответ:

— Отстань! Всё добре будет, матушка!

Княгиня Ирина, видела Гертруда, мужа своего обожала и на частые хмельные попойки его с дружиной закрывала глаза.

— Все они пьют, когда не воюют, — говорила она Гертруде. Сноха занималась вышиванием воздухов[75], илитонов[76] для церквей, была спокойна, ровна со всеми, и это ещё сильней раздражало вдовую княгиню. Хотелось отхлестать её по щекам, чтоб слушалась, чтоб ходила в воле старшей. Не получалось, побаивалась Гертруда сыновнего гнева, а ещё пуще всяких кривотолков, в которых выставили бы её злобной ведьмой славянских мифов. Раздражение своё вымещала на холопках, стегала их посохом безбожно, одну, особо дерзкую, до полусмерти избила, долго потом придворные лечцы отпаивали девку травами.

Ну, да раба, холопка человек разве? Она — вещь, служить должна хозяйке своей верой и правдой.

Гулянки Ярополковы вывели в конце концов Гертруду из себя. Посовещалась она с боярами Лазарем и Жирятой и после недолгих колебаний вызвала к себе Фёдора Радко.

Удатный молодец переступил порог и отвесил госпоже поклон. Испытующим оком оглядела его Гертруда.

Русые кудри вьются плавной волной, чуб густой спадает на чело, в глазах ни капли подобострастия, одна уверенность и смелость, плечи широки, длани сильные сжимают папаху. И одет Радко, как подобает княжескому отроку. Кушак зелёный перехватывает тонкий стан, под широкими рукавами лёгкого кафтана видна льняная рубаха, сапоги добротные зелёного же тима[77] облегают ноги.

«Ентот не подведёт», — решила вдовая княгиня. — Не должен подвести».

Забарабанила она в задумчивости перстами по деревянному подлокотнику кресла.

— Вот что, отроче, — сказала наконец, прервав молчание. — Гляжу, не шибко по душе тебе ловы в здешних пущах. И до медов невеликий ты охотник. Тако?

— Ну, ежели пить, дак в меру, — немного смущённо потоптавшись возле двери, ответил Радко.

— Мне пьянство князя Ярополка поперёк горла встало! Не могу более на енто безобразие глядеть. Как токмо путь зимний устоится, отъеду в Новгород, к другому моему сыну, Святополку! Давно с им не видалась. Будешь меня в дороге охранять. Подбери ратников добрых, надёжных, человек с полсотни. Чтоб и обоз сторожили с добром, и меня саму оберегли. Путь дальний, в лесах разбойники, тати рыщут.

На лице Фёдора ни единый мускул не дрогнул. Не колеблясь ни мгновения, кивнул он кудрявой головой и промолвил княгине в ответ:

— Сделаем, матушка-княгиня! Всё, как велишь!

Он улыбнулся столь легко и беззаботно, что у Гертруды сразу отлегло от сердца.

…Передвигались на санях, в лютые морозы. В возках было тепло, жарко топили походные печи. Гертруда с двумя служанками ехала в самом большом возке, в других везли княгинино добро, в третьих отдыхали, сменяя друг друга, оружные гридни. Радко, тот, кажется, и в возок почти не залезал, всё ехал верхом, а на привалах, расставив вокруг обоза охрану, ложился спать прямо у разведённого костра, завернувшись в стёганый вотол на меху или накрывшись лапником. От него частенько исходил запах свежей хвои.

«Всё лучше, чем медовухой», — криво усмехалась Гертруда.

Из двоих челядинок одна была та самая, которую она тогда избила до полусмерти. Худая, угрюмая, она больше молчала, и шея у неё после побоев как-то странно дёргалась. Тем не менее сошлась она с Гертрудиным шутом-карликом Ляшко, который всю дорогу сидел на печи да смешил всех безыскусными шутками, строя рожи и звеня игрушечными доспехами.

После Вышгорода поезд княгини повернул на север, по крутому берегу Днепра достиг Смоленска, оттуда после седьмицы отдыха в доме местного воеводы двинулись путники вдоль Ловати[78], объезжая заснеженные болота. Весело бежали по зимнику сытые, хорошо накормленные на постоялых дворах кони.

Однажды, уже вблизи Русы[79], налетела на задний возок стая голодных волков. Радко, обнажив меч, первым бросился на дикого зверя. Ржание коней, лай, звон железа разнеслись в морозном воздухе. Обе служанки, Харитина и Крыся, испуганно заохали.

— Чего расшумелись, клуши?! — зло прикрикнула на них Гертруда. — Али волка впервой увидали?

Сама она держалась невозмутимо, гордо вздёргивая вверх голову в чёрном вдовьем платке. Качались в ушах драгоценные звездчатые серьги.

Волков отогнали, Радко и другие ратники долго очищали снегом от алой звериной крови мечи и булатные рукавицы.

Ляшко вертелся тут же, с деловитым видом совал в сугроб свою игрушечную сабельку и кричал:

— Во как! Лихо мы их посекли!

Гертруда хохотала от души, посмеивалась и битая ею Харитина. Оборвав веселье, княгиня обратилась к Радко:

— Надобно, отроче, гонца в Новгород отправить. Сведать, где мой Святополк обретается. Может, его и в городе-то нету.

— Сделаем! — отвечал ей Фёдор всё с той же неизменной белозубой улыбкой.

Честно говоря, не по нраву совсем была молодцу злонравная, грубая и резкая мать Ярополка, но он, раз нанялся в дружину, старался все её поручения выполнять толково и честно. При всём при том, что смекалист был парень. За это, собственно, его и ценили сильные мира сего.

Как в воду глядела Гертруда. Скорый вершник на запаленном скакуне из Новгорода передал: на зиму князь Святополк отъехал в Изборск. Осенью там подновили городские стены. Кроме того, возле Изборска и Плескова располагались личные княжеские волости.

— Вертаем на заход! — приказала, выслушав гонца, Гертруда. — Нечего нам покуда в Новгороде делать! Сына своего зреть хочу! Соскучилась!

«Вот уж енто вряд ли!» — усмехнулся в усы Фёдор Радко. Он хорошо знал, что мать и сын друг дружку едва переносили.

Возки отвернули от берега засыпанного снегом Полиста, оставили позади деревянные строения Русы, следующим днём полозья проскользили через закованную льдом Шелонь. Далее дорога потянулась прямиком через плесковские леса. Кони шли резво, только и мелькали по сторонам островерхие верхушки красавиц-елей. На редких косогорах стройнели прямоствольные сосны с раскидистыми ветвями и кронами.

В Плескове — городе на крутом мысу у впадения речки Псковы в Великую, остановились на короткий отдых. Отсюда до Изборска было около тридцати вёрст.

— Заутре ещё до полудня на месте будем, — прикинув в уме, заявил Радко. Гертруда с холопками выбрались из возка и стали осматриваться по сторонам. Тотчас подскочил ко княгине местный посадник, стал приглашать в хоромы, указал на высокую деревянную церковь.

— Собор Святой Троицы. Ещё Равноапостольная княгиня Ольга ставила, паче ста лет назад, — с гордостью отметил он.

Ярко светило зимнее солнце. Было безветренно, но мороз стоял трескучий. Прикрывая рукавичками лица, женщины поспешили на посадничий двор.

…Отдохнув, на рассвете они продолжили путь. Когда усаживалась Гертруда в возок, внезапно подбежал к ней некий человек в чёрной монашеской рясе и клобуке.

— Матушка-княгиня! — Голос у инока был твёрдым, не чувствовалось в нём ни капли подобострастия. — Дозволь с вами до Изборска доехать. Нестор еси, мних Киево-Печерского монастыря. Наказал мне игумен летопись писать, откуда еси Русская земля пошла. Вот я сведения и добываю. Весь здешний край изъездил, о разных племенах разузнал. Топерича мыслю князю Святополку сие показать.

Сперва Гертруда велела гнать этого монаха прочь, но тотчас же передумала. Вспомнились ей давние события в родной Польше. Брат Болеслав решил тогда выслать всех монахов из своих владений, и поднялся великий бунт. Чернь стала избивать можновладцев и грабить их дома. Многие знатные люди были убиты, и в их числе погиб сам Болеслав. Гертруде с матерью и сестрой Рихезой пришлось бежать в Германию, под крылышко императора Конрада. Только через несколько лет им удалось вернуться в Польшу благодаря стараниям русского князя Ярослава Мудрого, посадившего в Кракове на стол второго её брата, Казимира. О несчастном же Болеславе постарались вовсе забыть. Так и вошёл он в хроники как «Болеслав Забытый». Два года спустя она, Гертруда, вышла замуж за Ярославова сына, Изяслава, и покинула родную землю.

«С монахами так нельзя, пускай едет», — подумала она, прежде чем, махнув иноку рукой, приказала:

— Садись в возок с гриднями. Беру тебя с собой.

…Подъезжая к Изборску, расположенному на берегу покрытого льдом Городищенского озера, Гертруда понимала, что радостной встречи со Святополком ожидать ей не придётся. Вечно спорил с ней и откровенно недолюбливал мать старший брат Ярополка. Стараясь отвлечься от неприятных мыслей, глянула вдовая княгиня на город, обнесённый серой стеной из камня-известняка.

— Добрая крепость. Никоему ворогу не взять. Глянь, стены каменны. На Руси — редкость, — говорили между собой ехавшие рядом с возком комонные дружинники.

Из камня была сложена и одноглавая церковь, рядом с которой располагался довольно просторный, но деревянный княжеский терем в два яруса. По соседству видны были амбары, гумна, овины, дома бояр с изукрашенными резьбой ставнями волоковых окон, хижины челяди. За пределами стен располагался окольный град с многочисленными избами, топящимися по-чёрному, с окнами, затянутыми бычьим пузырём. Окольный град был обведён высоким, в несколько сажен, заснеженным земляным валом и частоколом.

Тридцатилетний князь Святополк, огромного роста, сухощавый, с узкой чёрной бородой чуть ли не до пупа, темноглазый, с прямым хищным носом, в шапке бобрового меха, обшитой сверху розовой парчой, в долгополом тёмно-сером кафтане, надетом поверх рубахи с вышивкой и тонкими рукавами, перехваченными на запястьях медными браслетами, с поясом с золочёными концами, встретил устало поднимающуюся по ступеням крыльца Гертруду возле дверей нижнего жила.

Во дворе всюду мелькали копья охраны. Фёдора остановили у врат, велели снять портупею с мечом.

— Так положено. Не знаем, кто ты. Потом вернём оружие, — объяснил ему седоусый варяг со шрамом на щеке.

— Порубежье тут. Литва, чудины[80] балуют. Да и полоцкий князь нам не друг, — добавил другой страж, по всему видать, туровец из дружины Святополка.

— Почто явилась, мать? — Святополк повалился в обитое парчой кресло посреди горницы. — Чай, путь неблизок. Стряслась какая беда?

Тёмные глаза его беспокойно забегали.

Гертруда села напротив него на скамью, вся в чёрных вдовьих одеждах. Сбоку от Святополка расположились двое его ближних людей — свей[81] Фарман, невысокий, коренастый, с широким, выпуклым лбом, и вислоусый худощавый Коницар, сын киевского уличанского старосты. Немногим позже в палату быстрым семенящим шагом вошла жена Святополка, немолодая уже чешская княжна Лута Спитигневна. Низкорослая, она хромала и при ходьбе опиралась на деревянную травчатую трость. Гертруда с явным недовольством уставилась на сноху. Видно, и Лута не испытывала ни малейшей радости при виде свекрови. Скривив кукольное, густо набеленное и нарумяненное личико с носиком уточкой и немного припухлыми губами, она, по сути, повторила вопрос Святополка:

— Чему обязана видеть тебя, дочь Мешко Гугнивого?

В словах Луты слышалась едкая насмешка. Не случайно вспомнила она отца Гертруды. Некогда чешский король Бржетислав захватил князя Мешко в плен и велел его злодейски оскопить. Давние были дела, но обе женщины о том хорошо помнили.

— Как смеешь оскорблять меня?! — взвилась вмиг Гертруда. — Сын! Вступись за мать! Эта!.. Эта дрянная девчонка нагло насмехается надо мной в твоём доме!

— Как ты меня назвала?! — вспыхнула Лута. — Меня, новгородскую княгиню! Дочь князя Спитигнева[82]! Внучку принцессы Огивы Уэссекской[83]!

— Довольно! — злобно прорычал Святополк. — Прекратите! Никто здесь тебя, мать, ничем не обидел! Ты дело молви! Почто приехала в такую даль? Стряслось что? С Ярополком, с племяшами моими?

— Племяши твои, слава Христу, здоровы! — отмолвила Гертруда. — А брат твой…— Она горестно вздохнула. — Державные дела забросил, на одних бояр полагается. Ловы да меды у него на уме, ничего более. Твёрдости никоей нету! А рядом — Ростиславичи, угры! Да и стрый твой, Всеволод, неведомо, как себя поведёт! Брат же твой Пётр-Ярополк меды пивает с прихлебателями едва не кажен день! И дружки еговые — пьянь одна!

Лута неожиданно громко расхохоталась. Гертруда, стиснув в руке посох, едва удержалась от новой вспышки гнева. Желваки заходили у неё по скулам. С ненавистью уставилась княгиня-мать на роскошный наряд снохи. Поверх нижнего долгого, до пят, платья дорогого сукна с золотой оторочкой на дочери Спитигнева была надета свитка бордового бархата с широкими рукавами. Голову княгини покрывал убрус[84], длинный конец которого опускался на плечо. На шее у неё сверкало монисто, в ушах золотились крупные серьги с камнями-яхонтами, на руках красовались браслеты с густыми вкраплениями розоватого новгородского жемчуга.

Сноха вызывающе ярко одевалась, тогда как Святополк сидел напротив Гертруды в невзрачном старом кафтане с заплатами на локтях.

«Скупой и жадный еси, — подумала с презрением о сыне Гертруда. — Верно, и Луту б, кабы возмог, обрядил в домотканину, да токмо жёнка сия языкастая, себе на уме, своё у неё богатство, своё имение есть. Славянские жёны не убогие, не забитые».

Глотнув воды из поданной слугой чаши, она продолжила:

— Надоела гульба еговая! Терпела, ждала, чаяла, изменится что, да вот не выдержала. К тебе, Святополче, стопы направила. Мыслила, у тя поживу, успокоюсь. Да токмо, гляжу, не ужиться мне с тобою, а особо с супругой твоею. Не любите, не уважаете мать!

— Нечего тебе стенать! — грубовато ответил ей Святополк. — Приехала, что ж, живи. Никто тебя из дома моего не выгонит! Но большего не требуй! Под дудку твою скакать не стану! Давно говорил и сейчас скажу: отринь своё латинство! Стань православной! Как я, твой сын! Как моя княгиня Лута, как князь Всеволод, как те же Ростиславичи! На Руси не приемлют латинскую веру, не признают власть римского папы. Мы — другие! Здесь тебе — не Польша, не Германия!

— Ты говоришь, яко схизматик[85] и еретик! — закричала Гертруда. — Это ваши князья приняли святой крест от ромеев и сами чуть ли не ромеями стали с ихней подлостью и лицемерием! А что Ромея?! Почти всех земель лишили её турки!

— Но вера у них истинная, древняя, к старому христианству восходит, без всяких там додумываний и переделок латинских. Вот потому у нас на Руси и приняли её, — спокойно возразил ей сын.

Гертруда устало махнула рукой, не желая более спорить.

— Шла б, отдохнула с дороги, — посоветовал ей Святополк. — Вечером, после побаим с тобою. Вдвоём, с глазу на глаз.

Дворский боярин провёл Гертруду в просторный покой с окнами на Городищенское озеро. Как только легла уставшая княгиня-мать на пуховую перину, так сразу и заснула.

…Вечером, как и предполагалось, состоялся у неё со Святополком обстоятельный разговор.

— Думаешь, мне здесь хорошо, в глуши сей, далече от Киева, от Волыни, от больших дел? — жаловался Святополк. — Да тут я и князь — не князь, а словно наёмник какой, призванный чужое добро сторожить. Торговать могу только через новгородцев, суд вершить — только вместе с людьми от веча. Без веча ни войны не могу начать, ни мира сотворить. Земельные угодья не могу купить ни для себя, ни для жены. Посадника в пригороды — Русу, Плесков, сюда, в Изборск, тоже не могу назначить. Вече его ставит. В любой другой волости князь — господин, а здесь господин — Новгород, его бояре, купцы, вятшие[86] люди! Что, думаешь, живу я здесь, в Изборске, целую зиму? И супругу сюда привёз, и часть дружины, и челядь. Оно, конечно, стенами вон каменными град обнёс. Дело нужное. Но там, в Новом городе, на Ярославовом дворище, сидеть — яко в котле кипящем. Вечные споры, вечные встани, шум, крики. То не так, другое не этак! И каждый голодранец на вече голос свой имеет! И мне, князю, указывает, как быть! Экий позор! И приходится терпеть, стоять там на степени[87] посреди площади Торговой и слушать.

— Дружина у тебя на что? Разогнал бы смутьянов, скрутил их в бараний рог! Кого — на плаху, кого — в поруб! — возмутилась Гертруда.

— Если бы так просто всё было! Плаха, верёвка, поруб! — Святополк вздохнул. — Тогда точно останется только бежать отсюда и вовсе без волости сидеть, как твои Ростиславичи. Вот и вынужден я покуда терпеть. Верю, дождусь часа. Тогда или какой добрый стол получу на Руси, или вечевиков этих прижму. Хотя непросто это, ох непросто!

Гертруда смолчала, недовольно передёрнув плечами.

— А богатства у Новгорода меж тем не меряно, — продолжал Святополк. — Мёд, воск, пенька, ворвань[88], серебро закамское, сукна ипрские[89] и лунские, мечи франкские, щиты, меха разноличные. И жалко, до боли, до жути, что проходит всё это мимо меня, как мука сквозь сито. Перепадает только по ряду положенное на прокорм. И где она, власть истинная?

— Где власть?! — Княгиня-мать взвилась. — Бороться за неё надобно! Толкую о том и тебе, и Ярополку!

— Бороться! Слыхали, видали тех борцов! На погосте во гробах лежат! — злобно осклабился Святополк. — Нет, мать! Покуда выждать надо. Не на нашей стороне нынче сила.

— Ну и жди, сиди, прячься за стенами сими каменными. Со своей Лутой расфуфыренной! — раздражённо прикрикнула на сына вдовая княгиня.

Она вскочила со скамьи, собираясь уйти. Вдруг остановилась, повернула лицо к сыну, спросила:

— Монах тут один с нами во Плескове увязался, Нестор. Говорят, летопись вести намерен.

— Это я его надоумил. — Святополк сразу оживился. — Вроде парень грамотный. Замыслы у него большие. Хочет связать историю Руси с историей Всемирной, той, что в Библии описана. Вспомнил я, как ты рассказывала о матери своей, княгине Риксе. Вела она рочники, таблицы, в кои события жизни своей за каждый год записывала. Ну, а вот если шире поглядеть на сие, как думаешь… Выдал я Нестору пергамент, не поскупился. Чай, и меня добрым словом помянет. Да и тебя, матушка! — Святополк впервые за время их разговора лукаво улыбнулся.

— Вот то дело доброе, сын, вы с Нестором задумали. Я вам в нём помогу. Старые матушкины рочники храню доныне у себя во Владимире. Пришлю с них копии вам. Чай, пригодятся.

Разговор матери с сыном на том окончился. Позже, уже ночью, неожиданно вызвала Гертруда к себе в покой Фёдора Радко.

— Вот что, Фёдор! Ведомо мне, что имеется у сына моего Святополка наложница. Хочу проведать, кто она еси и где он её держит. Думала, здесь, в Изборске, но тут с ним княгиня пребывает. Скачи-ка, дружок, в Новгород! Коней не жалей. Разузнай доподлинно, кто такая, где живёт!

— Сделаем, княгиня! — уверенно заявил Радко. Поклонившись Гертруде в пояс, он выбежал из покоя и тотчас стал готовиться в путь.

…Две седьмицы прошло, и снова стоял Фёдор перед Гертрудой, снова кланялся. Сказал уверенно:

— Наложница сия — чудинка. Так Чудинкой и кличут. Живёт в Городище, под Новгородом. Бывает иногда у ней князь Святополк. Раньше, люди сказывают, беспутной девкой была, но недолго, молодая совсем.

— Видел её? Какова из себя?

— Ну, видел. Простая.

— Так. Полно. Ступай. И язык за зубами держи, ни единой душе ни слова.

— Обижаешь, княгиня.

Гертруда решительным жестом велела Фёдору выйти.

Рано утром пришла она в покои к сыну.

Святополк, лениво потягиваясь и вздыхая, нехотя сел на постели и вопросительно уставился на вошедшую мать.

— Стало быть, наложницу завёл, чудинку?! В Городище её держишь?! Стыд, позор, Святополче! — набросилась на него Гертруда.

— Да полно тебе меня стыдить! — Святополк отмахивался от неё, как от надоедливой мухи. — Вон отец чуть ли не гарем держал в Берестове, помнишь ведь. Прадед же мой, князь Владимир Креститель, семь жён имел, а окромя того, восемьсот наложниц.

— То до Крещенья егового было, — возразила Гертруда.

— А после, думаешь, только с одной женой он жил? Отчего тогда дети у его наложниц продолжали рождаться. В их числе дед наш Ярослав, Мудрым наречённый. Впрочем, нечего нам прадеда моего судить. На себя лучше поглядела бы, мать. Вовсе ты не ангел. В Новом городе до сей поры помнят, как один боярчонок из-за тебя на поединке саксонца из твоей свиты зарубил. Хоть и три десятка лет с той поры, почитай, прошло. Оба они полюбовниками твоими были! Али не так? А с Ростиславом, думаешь, неведомо мне, что ты переспала. Помню, как ревела навзрыд, когда его в Тмутаракани отравили. От отца хоронилась, а от меня ведь нет. Поэтому помолчала бы ты лучше и о Чудинке не поминала впредь. Ну, была, есть. У меня хотя бы она одна, не то что у вас с отцом!

— Отца память не порочь! — вознегодовала Гертруда. — И меня, мать свою, как смеешь поносить?!

— Хватит тебе кричать. Успокойся. Что было, то было. — Святополк поднялся с постели и едва не силой усадил мать на скамью.

— Лута ведает? — спросила Гертруда.

— Ведает, — усмехнулся Святополк.

— Ревнует?

— Она умнее. Всё понимает.

Гертруда досадливо прикусила губу. Так хотелось уколоть эту противную дочь Спитигнева.

— Холопку свою, Харитину, ей отдаю. Не надобна мне сия полоротая. И шута забери себе. Чай, на пиру когда развеселит, — объявила Гертруда.

— Да я пиров не любитель. Ола иногда выпью, а меды вовсе не жалую. Жженье огненное после них бывает. А шута… Что ж, оставь. Может, когда пригодится.

Большой серый кот, ласково урча, потёрся Святополку о ноги, прыгнул на постель и развалился в пуховиках. Князь ласково погладил его по голове.

— Ну и порядки у тебя. Коты по теремам ходят, на кроватях возлежат, яко бояре, — недовольно фыркнула Гертруда.

— Зато в амбарах у меня что в Изборске, что в Новгороде ни единой мыши нет. Всех извёл. Да они, мыши, и не дураки, верно. Чуют запах котовый, уходят. И тебе советую такого завести, мать. — Святополк взял кота на руки, посадил себе на колени, почесал за ушком. Разомлевшее животное громко урчало от удовольствия.

Гертруда невольно рассмеялась.

— Приходи ввечеру, — предложил ей сын. — Как раз Нестор должен записи свои принести. Читать будем.

…Уже готовы были рассказы о Кие[90], об Аскольде и Дире[91], о нашествиях обров[92] и угров. Нестор негромко, вполголоса чёл своё красочное повествование.

«А добрый летописец! Молодой ить, всего лет двадцать пять, а то и менее!» — думала вдовая княгиня, внимательно слушая монаха.

Здесь же в палате были Лута, изборский посадник и настоятель храма Святой Троицы.

— Вот так. Уже кое-что у него получается, — сказал после Святополк матери и жене, когда они в трапезной сидели за ужином.

Когда подали вареные вкрутую яйца и Гертруда, привычно очистив их от скорлупы, принялась есть, княгиня Лута вдруг сказала, взяв в руку нож:

— Некоторые крупные яйца лучше резать.

Намёк на оскопление князя Мешко был более чем прозрачным. Гертруда вскочила на ноги, как ужаленная, и едва не набросилась на обидчицу с кулаками. Святополк и бывший тут же Фёдор Радко с трудом удержали её и усадили обратно на скамью. Лута же как ни в чём не бывало порезала яйцо и вилкой положила отрезанный кусок себе в рот. Глядя на возмущённую до глубины души свекровь, она весело рассмеялась ей прямо в лицо.

— Вот что, сын! — Гертруда хлопнула ладонью по столу. — Оскорбления от твоей жены более сносить я не в силах! Заутре же отъеду из вашего Изборска обратно на Волынь! И ты, — набросилась она на Святополка, — как ты смеешь допустить, чтобы меня, твою мать, в доме твоём так унижали?!

— Стань православной, и не будет ни у кого повода для насмешек, — мрачно огрызнулся Святополк. — Сама виновата. А в зимнюю стужу никуда я тебя не отпущу. Вон, за окнами метель зверем воет, пути санные снегом засыпало. В лесах волки голодные в стаи сбиваются, нападают на обозы купецкие. Подожди, после Святок, после Крещения поедешь. Тогда, даст Бог, немного потеплеет. Да и за один день не собраться тебе в дорогу.

Гертруда молчала, сверля сноху полным ненависти взглядом.

…Ранней весной она вернулась на Волынь. Вместе с княгиней прибыл в родные пенаты и Фёдор Радко.

ГЛАВА 9

Лёгкие быстроходные ладьи стрелами бороздили морской простор. Неслись, как птицы в небесах, лёгкий бриз дул в паруса. Гребцы налегали на вёсла. Вдали по левому борту проглядывала полоска суши — то был Крым с глубокими бухтами, крепостями и селениями. Горы и скалы остались позади, берег в восходней части полуострова более низкий, вдоль него широко раскинулись знаменитые на весь мир виноградники. Маленькие голубоватые волны били в борт судна, вспыхивали в солнечном свете искорками брызги, взметались ввысь. Рябь бежала по морю.

К крепостям старались не подходить, лишь изредка приставали к берегу у какого-нибудь маленького селения, чтобы отдохнуть и пополнить запасы пресной воды и пищи. Говорили, что купцы из Червонной Руси, плывут в Тмутаракань, в диковинку им сей путь, надеются расторговаться.

Покуда всё складывалось благополучно. Оба князя, Давид и Володарь, стояли на палубе, жадно всматриваясь вперёд. Там было лишь море, да ещё линия окоёма, размытая грань меж двумя стихиями — водной и воздушной. Вот вдали запрыгали, чертя над водой полукруги, дельфины, вот чайки белые с криками взметнулись вверх, неся в клювах добычу — мелкую рыбёшку.

— Дивный край! — говорил, вытирая платом капельки пота на челе, Давид.

Володарь согласно кивал. Не покидало его в последние дни беспокойство. Как будут они княжить в Тмутаракани? Смогут ли укрепиться здесь, в незнакомом доселе, чужом городе? Мало ли, что отец тут княжил! Да и как окончил он дни свои, о том тоже все хорошо помнят. Хазарская община ведь — далеко не весь город, не вся земля. Устал Володарь от угодливых улыбок Халдея, от его сладкого, вкрадчивого голоса, от его речей о том, что ждёт их в богатом тёплом краю не жизнь, но рай. Вот и не слушал он особо Игоревича, глядел в дальний простор, десница сама собой тянулась к рукоятке кинжала, висящего в узорчатых ножнах на поясе.

Повинуясь крику кормчего, гребцы налегли на вёсла. Ладьи поворотили на полночь. Перед глазами открылся широкий пролив меж двумя берегами.

— Боспор Киммерийский[93]! — пояснил оказавшийся рядом Халдей. — Скоро, о доблестные, мы войдём в Таманскую бухту.

Суда замедлили ход и осторожно скользили меж двумя полосками суши. Справа потянулся низкий берег с длинными песчаными косами. Шли час, другой, дружинники попеременно, сменяя друг дружку, садились за вёсла. Наконец, впереди открылся узкий длинный остров, почти подступающий к правому берегу.

— Обогнём остров, сделаем привал, — предложил Халдей. — К Таматархе нам надо подплыть ближе к вечеру. Так надёжней. В сумерках никто не обратит на нас внимания. Потом я подам знак, и наши друзья в крепости откроют ворота. А остальное зависит от остроты ваших мечей, о светлые князья!

Ладьи обошли с полуночной[94] стороны остров, круто повернули на юго-восток и вскоре после полудня вплыли в небольшую бухту. На берегу заметны были каменные руины старинной крепости. Близ них прилепились два небольших рыбацких селения. Ввысь подымались белые дымки костров — видно, готовили рыбу.

— Что это за место? — спросил Володарь хазарина.

— Корокондама, — охотно пояснил Халдей. — Много веков назад здесь была греческая крепость. Теперь она разрушена. Кто разрушил? Сначала — гунны[95], потом — время.

— Время, — задумчиво повторил Володарь.

— А Тмутаракань где, далече? — осведомился Давид. Видно было, чесались у него в нетерпении руки, хотелось ему побыстрее добраться до города и взять в нём власть.

— Около семи вёрст, — ответил князю Халдей. — Но мы немного подождём. В бухту подойдём на закате солнца. А сейчас, с вашего позволения, я отправлю гонца к нашим с вами друзьям. Ворота крепости должны быть в нужный час открыты для вас, доблестные князья!

— Снова ждать! — проворчал Игоревич. — Слышь, ты, Халдей! Такое дело! А мы ежели вот сейчас, сразу, не прорвёмся?

— Зачем лишние жертвы, князь? Мы застигнем врасплох городскую стражу и посадника Ратибора. И лучше сделать это под покровом темноты.

Вздохнув, Давид нехотя согласился с разумными доводами хазарина.

…Как только ладьи пристали к вымолам у многолюдной Тмутаракани, появился строгий тиун и начал расспрашивать, кто они такие и что за товары везут.

— Я должен осмотреть и взять с вас мыто[96], — объявил он.

— Уже темнеет. Давай отложим осмотр и выгрузку товаров до утра, — подскочил к тиуну Халдей. — Не хочется начинать всю эту возню вечером. Наши люди устали.

— Ладно, — прохрипел тиун.

Ярко блеснувшие в руке хазарина ромейские фоллы[97] сделали своё дело. Тиун отошёл в сторону.

— Теперь затаитесь и ждите сигнала с башни, — прошептал Халдей. — Велите, светлые князья, всем воинам облачиться в кольчуги и быть наготове. Недолго осталось.

Отдав короткие распоряжения, Володарь с Давидом с палубы жадно смотрели на открывшийся их взорам большой город.

За пристанью виднелись окружённые густыми садами дома горожан, многие были сооружены из камня и обнесены высокими заборами. Володарь отметил также, что окольный град состоит из нескольких отдельных поселений. На холме возвышалась крепость со стенами из красного кирпича. Снаружи во многих местах кирпичи покрывал каменный панцирь. По обе стороны от ворот грозно высились округлые в плане башни с зубчатыми верхами. Стяг Киева — крылатый архангел на небесно-голубом поле, реял над самой высокой башней.

— Добрая крепость. С налёта не возьмёшь. Такое дело, — шепнул Игоревич.

— Крепость хороша, — согласился с ним Володарь. — Каковы люди здесь — вот то нам неведомо.

— Да полно тебе кручиниться! Разберёмся со всеми. Стопы нам целовать ещё будут! — рассмеялся Давид.

— То как знать.

Помнил Володарь горестную судьбу своего отца и покусывал в сомнении губы.

Быстро, почти мгновенно стемнело. Майский воздух напоён был ароматом листвы и цветов. Стройные кипарисы, как сторожа, застыли на берегу. Жужжали цикады, крохотные светлячки вспыхивали яркими огоньками в траве.

В одном из окон высокой башни полыхнул огонь.

— Пора! — взволнованно прошептал подбежавший Халдей.

С обнажёнными саблями в десницах, с округлыми червлёными щитами на левой руке, бежали дружинники к крепости, сходу миновали услужливо отворённые ворота, влетели во двор. Вспыхнула короткая сшибка с охраной, затем они вознеслись на стену, после недолгой схватки обратили вспять небольшой стороживший крепость отряд, ринулись со стены снова вниз.

Кто-то не успел наложить стрелу на лук и рухнул, зарубленный добрым сабельным ударом, кто-то выронил копьё и побежал, кто-то с силой метнул сулицу[98], но червлёный[99] щит с умбоном[100] посередине принял на себя удар. Лишь запела, задребезжала сулица, вонзившись в твёрдое древо.

Выломав двери, они ворвались в горницу хором. Посадник Ратибор, могутный муж с коротко остриженной начинающей седеть бородой, на вид лет сорока пяти, встретил Володаря и Давида посреди горницы в одной белой рубахе, но с мечом в руке. Видно было, что застигли его врасплох.

— Изгои! Вороги! — воскликнул он, узнав обоих князей. — Ах вы, разбойники! Пёсьи дети! Что учинили! Да я вам сейчас!

Не сразу понял Володарь, что дальше случилось. Нескольких отроков из его дружины Ратибор раскидал, как котят. Игоревич испуганно шарахнулся к дверям. Меч сверкнул перед самым лицом Володаря.

— Защищайся, гад! — прогремел грозно Ратибор.

Саблей Володарь отразил сильный удар посадника.

— Вот тебе! — размахивая богатырским мечом, наступал на него Ратибор. — Щас голову-от тебе отсеку, коромольник! Разбойник! Вор!

Володарь отбивался, уворачивался от грозно сверкающего меча. После одного из ударов, пришедшегося по шелому, из глаз молодого князя посыпались искры.

Впрочем, отвечать он тоже старался, но ловок и могуч оказался посадник, бил сильнее, начал одолевать и теснить его. Пришлось Володарю отступать к окну горницы. Но вдруг схватился Ратибор за плечо, выронил из десницы[101] меч. Нож кривой вонзился ему сзади в лопатку.

— Получи, холуй киевский! — Игоревич подскочил к Ратибору и занёс над его головой саблю.

Володарь решительно перехватил его длань.

— Не убивай! Дядька Всеволод нам смерти этой не простит!

— Ты прав! — Давид досадливо, со звоном вогнал саблю в ножны.

— А здорово я его, ножом! — добавил он с усмешкой. — Такое дело!

Посадник, обезоруженный гриднями, корчась от боли, сквозь зубы зло процедил:

— Не в честном бою, со спины одолели вы меня! Воры еси! Да я б вас всех порубал! Псы! Что, довольны?! Дружину мою побили! Нощью! Тати, разбойники и есь! Где ж честь ваша княжеская?!

— Ты помолчал бы! — перебил его Володарь. — Радуйся, что живу остался! Прямо же только вороны летают! Помни это! Эй, други! Лекаря сюда! Рану боярину Ратибору перевяжите! И под стражу крепкую его, в палату, покуда не оправится!

Каменный терем княжеский был оцеплен воинами Володаря и Игоревича, крепостные стены заняты, у врат городских также нарядили охрану. Убитых с обеих сторон оказалось мало. Чуя, что сила не на их стороне, люди Всеволода и Ратибора поспешно сдавались в плен. Многие уже утром готовы были перейти к новым властителям Тмутаракани на службу.

«Легко и просто. Не слишком ли? — На рассвете, невыспавшийся после трудной ночи, Володарь задумчиво вышагивал по заборолу стены. — Что дальше? Как править будем?»

…Первыми явились в княжеские хоромы хазары. Вместе со знакомцем Халдеем пришли несколько седобородых старцев в длинных полосатых халатах, шапках с полями и причудливых туфлях с загнутыми вверх носками. Один из них, помоложе, назвался старостой общины.

— Моё имя Вениамин. Я происхожу из древнего хазарского рода. Мои предки жили в Итиле[102], — заявил он. — Просим же мы вас об одном. Мы оказали вам, сиятельные архонты[103], услугу — пригласили вас сюда и открыли ворота крепости. За это позвольте в нынешнее лето освободить нашу общину от дани.

— Хорошо, — сдвинув недовольно брови, ответил ему Игоревич.

— А в дальнейшем прошу вас, доблестные, не посылать к нам своих тиунов. Мы обязуемся каждое лето платить вам пятьдесят гривен[104] серебра. Чистого серебра.

— Сто! — оборвал коротким окриком речь хазарина Давид.

Вениамин поцокал языком.

— Сто — много! Семьдесят гривен!

— У нас здесь что — торжище?! — заорал взбешённый Игоревич.

Хазарин попятился назад. Лицо его приняло злобное, полное угрозы выражение. Вытянув длинную шею, выпучив глаза, походил он сейчас на змею. И не заговорил он в ответ, а зашипел, словно змея:

— Не забывайте, кто добыл для вас княжение!

Володарь поспешил вмешаться:

— Пусть будет семьдесят гривен. Этого достаточно.

Хазарин тотчас успокоился и удовлетворённо кивнул. Старцы кланялись князьям в пояс, говорили, что будут верны своим новым правителям и что вся их община будет стоять за них горой.

Когда они наконец вышли из палаты, Давид хмуро обронил:

— Продешевили мы! У хазар ентих серебра не счесть!

— Не стоило их раздражать. У них здесь, в городе, много сторонников. Не забывай, брат, что сотворили с князем Олегом. Не хочется мне повторять чужие ошибки, — возразил ему Володарь.

В тот день побывали у них в тереме и люди от армян, и греки. Все выражали покорность, несли дары. Последними явились богатые русские купцы. Сказали веско:

— Коли не станете торговле мешать, коли брать будете токмо то, что по Правде Русской[105] положено и обороните от ворогов в час лихой Тмутаракань и Корчев[106] — что ж, сидите у нас.

Давид радовался, потирал руки, подсчитывал будущие барыши, Володаря же не покидали опасения. Слишком всё было просто.

Вечером он посетил главный городской храм — церковь Пресвятой Богородицы. В тесном приделе мерцали свечи. Царила суровая, тягостная, полная скорби тишина. Большой каменный гроб стоял в глубине ниши. Короткая выбитая на камне надпись гласила, что положен здесь почивший в лето 6575[107] от Сотворения мира февраля в 17-й день русский князь Ростислав, сын Владимира.

Володарь встал на колени. Горло ему сдавил тяжёлый ком. По щекам заструились слёзы.

— Боже мой! — чуть слышно прошептал он. — Прошу тебя: наставь, обереги, охрани! Отче! Молю: не дай сгинуть в краю чужом!

Почему-то в эти мгновения Володарю стало казаться, что зря он пришёл сюда, зря захватил стол в этом загадочном старинном городе. Но отступать было поздно.

ГЛАВА 10

Боярин Ратибор быстро оправился от раны. Сидел в своём покое, окружённый копьями Володаревых гридней, злился, изливал желчь свою и досаду в смачной ругани.

Володарь пришёл к нему спустя седьмицу[108], сел на лавку, вопросил:

— Как плечо? Заживает?!

— Да хоть щас с тобою сражусь! Дай токмо меч мне! — воскликнул Ратибор. — На мне, яко на собаке, всякая рана заживает! Игоревич твой исподтишка, в спину нож бросил! Ты, я гляжу, не таков! Вот тебе совет мой: остерегись! Давидка — он вор! Лихой он человечишко! А князёк дурной! Вот отец твой — хоть и ворог нам был, но прям он был, смел, безоглядчив! Любили его на Руси!

— Что ты, боярин, князей судить тут принялся? Твоё ли это дело? — с удивлением заметил Володарь.

— Может, и не моё. Ты слова мои попомни. Игоревич — мразь, дрянь! Зря ты с им повёлся. Уж я-то со многими князьями знаком был, многих норов ведаю. Пото[109] и говорю тебе. — Боярин лихо подкрутил здоровой рукой седатый ус.

— Вот что, Ратибор. Мы — не злодеи какие, не кровопивцы! Заняли мы Тмутаракань, потому как князь твой Всеволод никаких уделов нам давать не хочет. О том ему и скажешь, как в Киев воротишься. Держать тебя в Тмутаракани под стражей мы с Давидом более не будем. И за ворогов лютых нас не почитай! — объявил Володарь. — Коли рана твоя зажила, нынче же и отъезжай! Из ратников своих, кого хочешь, возьми.

— Тебя более ворогом почитать не буду! — вскинул голову Ратибор. — Честный был у нас с тобою поединок! Доведётся — продолжим его когда! А об Игоревиче всё тебе уже молвил. Дозволь, нынче же съеду. Припасы соберу, рухлядишку — и в путь.

— Добро. — Володарь поднялся, собираясь выйти, но у самого порога вдруг остановился и обернулся. — Вот что, боярин. Говоришь, отца моего ты знал. Как думаешь, из-за чего отец мой, князь Ростислав, нас малых с матерью во Владимире бросил и прибежал сюда, в Тмутаракань эту?!

— А зрел, торг здесь каков?! Платна[110] какие, шёлка многоценного сколь! Паволоки, парча, рыба, ворвань, меды! Кони резвые! Чего токмо несть! Злато тако в руци и сыпется! Вот и восхотел сего отец твой!

— А правда, будто жёнка у него была, полюбовница? — спросил вдруг Володарь.

— Правда, князь. Девка — очей не оторвать! Да ты её сам узришь, коли хошь. Здесь она живёт, в Тмутаракани, и по сей день. Таисией зовётся. Из древнего, да обедневшего рода Каматиров. Дальний пращур ейный строил для хазар крепость Саркел[111]. Белую Вежу, по-нашему. Тако вот. — Ратибор вздохнул. — Токмо ты, князь, лиха Таисии сей не чини. Не поминай обид былых. Она тут ни при чём. Славная жёнка.

— Ладно. Зря я её вспомнил. Прощай, боярин Ратибор. Может, свидимся когда. Удачи тебе, — заключил Володарь.

— И тебе.

Два человека, бывшие врагами, супротивниками, но не озлобившиеся, не обратившиеся в диких зверей, на том расстались. Если и будет после князь Володарь вспоминать о боярине Ратиборе, то только с уважением.

ГЛАВА 11

Халдей спешил в княжеский терем с очередной важной вестью. Конь его, пропетляв по посаду, рысью вынесся к крепостным воротам. Подгоняемый нагайкой, промчался он мимо громады собора Рождества Богородицы, свернул влево, заржал, круто остановленный всадником возле княжьего подворья. Торопливо засеменил Халдей по выложенной толчёным кирпичом дорожке.

Володарь и Давид принимали его всё в той же горнице. Чадил на ставнике светильник, луч солнечный пробил себе путь через высокое сводчатое окно и падал на фигуру хазарина в долгой серой хламиде, церемонно упавшего к ногам князей.

«У нас на Руси так не ползают. Ни един боярин не повалится. Ну, отвесит поклон, и только. Да что там боярин — и купец, и ремественник, и людин тоже», — думал Володарь. Дико, непривычно было ему подобное раболепие. Но привыкать надо было ко всему. Привыкать и не удивляться.

— Светлые князья! Мне, сирому и худому, довелось узнать новости из Константинополя. На торгу я расспросил греческих купцов, торговцев паволоками. Так вот: пока мы с вами бороздили просторы Эвксинского Понта[112], базилевс[113] Никифор Вотаниат был свергнут с престола. Новый базилевс у ромеев — Алексей из рода Комнинов.

— Вот так весть! — присвистнул от изумления Давид.

— Против прежнего базилевса взбунтовалась армия. Заговорщики ворвались во дворец. Старый Никифор был силою пострижен в монахи, — продолжал взволнованным голосом Халдей.

— Хоть не прикончили его, и то ладно, — заметил Володарь. — Или не накормили ядом.

— Вначале новый император хотел взять в жёны базилиссу Марию Аланскую, супругу двоих бывших базилевсов, но после он предпочёл разделить брачное ложе с патрицианкой Ириной из влиятельного рода Дук.

— Сколько лет нынешнему базилевсу? — спросил Володарь.

— Тридцать три года.

«Мы в сравнении с ним — мальчишки. Обоим только двадцать два стукнуло», — подумал Ростиславич, переводя взгляд на заметно насторожившегося Давида.

— К добру или к худу для нас переворот сей? — Глубоко посаженные карие глаза Игоревича беспокойно забегали. — Такое дело!

— Базилевс Никифор был другом князя Всеволода, базилевс Алексей — его враг, — ответил Халдей.

— С чего ты это взял?

— Ну, во-первых, достопочтимый князь Володарь, как нам всем известно, люди Никифора по сговору с князем Всеволодом увезли из Тмутаракани князя Олега. А во-вторых, Алексей Комнин — он был раньше великим доместиком Запада, то есть командовал войсками западной части империи ромеев. И когда несколько лет назад, ещё во времена базилевса Михаила Парапинака, в Херсонесе случился бунт, то покойный князь Святослав[114], отец Олега, послал на помощь Комнину рать. Но вскоре князю Святославу выпало умереть, и тогда князь Всеволод, заняв его место, отменил уже начатый поход, вернул в Киев войско. С той поры они с Алексеем Комнином и стали врагами.

— А ты неплохо ведаешь о делах на Руси, — отметил Володарь.

Халдей в ответ подобострастно улыбнулся.

— Рад служить вам, о доблестные князья!

— Выходит, раз базилевс Алексей — ворог князю Всеволоду, то не помочник он ему. Не поспешит воротить Тмутаракань под руку Киева. — Игоревич задумчиво огладил бороду.

— Ему это невыгодно, князь, — подтвердил Халдей. — Полагаю, в ближайшее время он не обратит на наш маленький город свой взор. Не до нас ему. Много врагов у базилевса ромеев. Турки, норманны острова Сицилия, печенеги[115].

Разговор на том был окончен. Халдей поспешил покинуть княжеские хоромы.

Шёл он, ведя в поводу коня, по торгово-ремесленному околоградью, мимо купецких лавок и мастерских, когда внезапно до слуха его донёсся звон яровчатых гуслей[116] и громкий, выводящий старинный напев голос певца. Халдей обомлел от неожиданности. Бледность растеклась по красивому молодому его лицу: «Боян! Песнетворец Боян! Правая рука князя Олега! Не может быть!»

Халдей осторожно протиснулся через торговые ряды.

Молодой светлолицый гусляр в белой русской свите, с рыжими вьющимися волосами, перетянутыми цветастой лентой, выводил на гуслях мелодию.

Узнав его, Халдей в ужасе шарахнулся в сторону. Быстро сообразив, как теперь быть, он вскочил в седло и галопом помчался назад, в крепость.

Володаря он в тереме не застал, и это уже было хорошо. Всё-таки князь Давид был проще и понятней, одно занимало его думы — власть и серебро. Дрожа всем телом, Халдей подскочил ко князю и взволнованно выпалил:

— О, светлый князь! Там, внизу, в окольном городе, объявился наш враг, Боян. Он боярин князя Олега. Вели схватить его, князь! Боян здесь неспроста. Начнёт подговаривать простой люд на встань!

Давид не мешкая послал к указанному Халдеем месту двоих дружинников.

Рыжеволосый певец и не думал скрываться. Когда же дружинники, обнажив сабли, подступили к нему, вдруг перегородил им путь здоровенный детина-кузнец.

— А ну, не трожьте нашего Бояна! — прорычал он, потрясая кулаком.

Тотчас обступила воинов грозно клокочущая толпа. Были здесь и жёнки, и подростки, и старики, и мужи с дрекольями и топорами. Под шумок кто-то ухватил песнетворца за руку и увлёк за собой. Мало-помалу толпа разошлась, рассосалась. Встани не случилось, но Володарю с Давидом стало неспокойно.

Верные им люди, переодетые в простые свиты, на следующий день обшарили весь город. Искали Бояна и хазары, всюду расспрашивали о нём, сулили звонкое серебро, но словно сквозь землю провалился знаменитый песнетворец.

— Видишь, брат, — говорил после Володарь Игоревичу. — Тмутаракань покуда не наша с тобой. Князя Олега и иже с ним. И неведомо, покорится ли нам она.

С высоты крепостной башни смотрел он на морские просторы, на бухту и загадочный, непостижимый многолюдный город. Душу наполняла тревога.

ГЛАВА 12

Жёнку эту Володарь в первый раз увидел в соборе, на молитве. Белый чепец плотно покрывал ей голову, тело облегало лёгкое шёлковое платье цвета морской волны. Он стоял от неё сбоку и то опускал очи долу, коря себя, что неподобные мысли лезут в голову во время службы, то осторожно взглядывал на неё, чувствуя, как от красоты этой чуть ли не дыхание перехватывает.

Всё в Таисии было соразмерно, словно бы, создавая её, Господь, как утончённый скульптор, вырисовывал с любовью каждый штришок. Высокий, но не чрезмерный лоб, большие глаза цвета южной ночи, тонкие уста, нос с небольшой греческой горбинкой, гладкий, будто из мрамора выточенный, подбородок — всё в ней было прекрасно.

Володарь поймал себя на том, что хотел бы увидеть её обнажённую, хотел любоваться округлостями её грудей, стройными ножками — а он был уверен, что скрытые одеяниями грудь и ноги её столь же прекрасны, как и лицо.

Когда она вышла из собора и в сопровождении одной служанки двинулась в сторону торжища, Володарь долго смотрел ей вслед.

«И почему мне по нраву жёнки старше меня? Или потому, что я, почитай, совсем ещё молод? Вот и княгиня Ирина — сколько ей? Кажется, двадцать три или двадцать четыре. А этой, верно, и вовсе за тридцать. А ведь тридцать с виду не дашь. Оно понятно: мази, притирания там разные… Вот, к примеру, Анна Вышатична. Брат Василько от неё без ума, а я гляжу — ну, девчонка, и девчонка. Чего в ней такого? Или надо мне самому взрослеть?»

В голове молодого князя царил хаос мыслей. Одно знал он точно: жёнку сию должен он непременно повидать.

…В дом к ней пришёл он единожды вечером, собравшись с духом. Странным казалось, что длани дрожат от волнения. Вот бился с Ратибором — и страха не было, на медведя выходил в Карпатах — тоже не боялся, а сейчас… Или надо было ему вести себя, как Игоревич? Тому Халдей частенько услужливо доставлял из порта девок — и славянок, и гречанок, и армянок. Податливые блудницы готовы были исполнить за горстку фоллов любую княжескую прихоть.

У Володаря почему-то продажные эти женщины вызывали неприязнь. Одна из них, стройная черноволосая армянка, всё жаждала вкусить с ним утех, как-то раз даже подловила в переходе, с серебристым смешком беззастенчиво притиснула большой грудью своей к стене, шепнула:

— Отведай со мной сладкого плода, архонт! Не пожалеешь!

Одолел Володарь искус плоти, отодвинул её в сторону, коротко отмолвил:

— Недосуг!

…Служанка, старенькая гречанка в полинялом халате, провела князя через галерею с колоннами в узкую камору. Таисия, в том же платье шёлковом, в накидке-мафории на голове, встретила его стоя.

Отпустив служанку, красавица вопросительно воззрилась на него своими глазами цвета маслин.

— Ты пожелал видеть меня? — спросила она по-русски.

Русскую мову в Тмутаракани знали почти все, благо уже более ста лет город сей с прилегающими окрестностями принадлежал Руси. Гречанка же говорила чисто, без акцента, голос у неё был сильный и звонкий.

— Давно хотел, — признался Володарь. — Много слышал о тебе.

— Садись. Будешь сегодня моим гостем.

Таисия хлопнула в ладоши. Перед Володарем возник поднос с фруктами, затем появились вино и восточные сладости.

Женщина сняла мафорий, откинула назад каскад густых каштановых волос, грустно улыбнулась, спросила вдруг:

— Мне говорили, ты — сын архонта Ростислава. Правда ли?

— Правда.

— Я знала… хорошо знала твоего отца. Прости, но ты совсем не похож на него. Вот я и засомневалась.

— Многие говорят так. Те, кто был знаком с моим покойным родителем.

— Он был светловолос и синеглаз, ты темнее. И черты лица…

— Я выдался в мать. Как и мой старший брат, Рюрик. Младший, Василько, — тот, говорят, более схож с нашим отцом.

Женщина умолкла. Уловив во взгляде её беспокойство и озабоченность, Володарь промолвил:

— Не хочу вспоминать, что там у тебя было с отцом. Зла тебе никакого чинить не стану. Просто… пришёл на тебя взглянуть… В самом ли деле ты такая красивая, как о тебе сказывают.

— И что? — Таисия тихо засмеялась. — В самом деле, красива?

— Да. — Володарь чувствовал, что, как будто туманом, обволакивает его разум красота этой жёнки. Было мгновение, когда готов он был упасть к её стопам, готов был сорвать с неё одежды, окунуться в сладостные объятия.

Удержался, одёрнул себя. Что сказать сейчас, не знал. Бурно клокотала внутри его плоть.

— Налью тебе вина, князь. Позволь, я поухаживаю за тобой, — сказала женщина. — Твой отец был тебя постарше, когда знал меня. Его отравили. Когда он умер, я рвала на себе волосы от отчаяния и горя. Но всё это схлынуло… Время излечивает раны… Я была молода — всего восемнадцать лет. В таком возрасте горести проходят быстро.

«Восемнадцать. Выходит, ныне — тридцать один али тридцать два, — прикинул в уме Володарь. — Молода ещё. Хотя много старше меня».

Таисия взяла в руку красное яблоко, стала грызть его. Обнажился красивый ровный ряд белых зубов. Выразительно смотрела опытная, хорошо разбирающаяся в мужчинах красавица на оробевшего молодца.

Всё пыталась увидеть в нём хоть какое-то сходство с отцом, но найти не могла. Ростислав — тот бы уже давно увлёк её на ложе, он был порой несколько груб, порой, наоборот, нежен, и напирал, настаивал, врывался в её жизнь, как морская волна в бурю, как свирепый ветер, как стрела, жалящая в сердце. Володарь — Таисия поняла — был совсем не такой. Невзирая на невеликие лета, жизнь научила его осмотрительности и осторожности.

Князь выпил немного сладкого красного вина. Таисия пила больше, вкушала вино с заметным наслаждением, норовила подлить и ему в чару, но Володарь с мягкой улыбкой отстранял её изящную белоснежную длань.

— Не пьёшь совсем. Думаешь, я подмешаю в вино яд? Не бойся. Этого не будет.

— Я и не боюсь. Просто… предпочитаю воду. Вода не туманит мысли.

Женщина тихонько прыснула со смеху.

— Какой ты забавный, князь. Словно и не муж, а ребёнок ещё. Скажи, у тебя были женщины? Ты был влюблён?

Вино явно развязало гречанке язык.

— Не забывайся. Близость твоя с моим несчастным родителем — ещё не повод для столь дерзких вопросов! — неожиданно резко осадил её Володарь.

— Выходит, у тебя не было женщин. Или было их слишком мало. Ты не знаешь их и опасаешься. Так? — Слова князя нисколько не смутили красавицу. Она игриво пощекотала пальчиком с длинным ноготком его подбородок. — У тебя и борода не выросла. Или ты, как угр или фрязин, бреешься?

«Издевается она надо мной, что ли? Жрица любви — чтоб её!» — Володарь зло скрипнул зубами.

— Ну, не обижайся. Прости меня, — протянула Таисия. — Просто, скажу тебе… Я давно не подпускала к себе мужчин. Мне грустно и одиноко.

Молодость брала своё. Не выдержав в конце концов искушения, впился Володарь устами в жаркие губы красавицы-гречанки. Она ухватила его за руку и увлекла за собой в соседний покой, посреди которого размещалось просторное ложе.

— Раздевайся и ложись, — шепнула Таисия.

Почти до рассвета предавались они сладкому греху.

После, уже в предутренней мгле, они долго лежали молча, оба уставшие от ласк. Гречанка ровно дышала, доверчиво уткнувшись лицом Володарю в плечо.

«Вот мечтал её увидеть, что греха таить. Ещё в Перемышле мечтал, чтоб случилась ночь эта, — думал Володарь, глядя на чадящий на ставнике глиняный светильник. — Господи! Сколь она красна! И неутомима на ласки! Вот если бы я не был князем, я бы женился… Она быстро состарится, превратится в седую беззубую старуху-ведьму… Что за мысли?! Теперь я понимаю отца… Вслед за ним я приду сюда снова, в эту опочивальню… А потом, что потом? Где гордость княжеская? Игоревич?! Что брать с него пример? Или Ратибор был прав, назвав его дрянью и мразью?! Это он так сказал с досады…»

Мысли снова путались, сам не заметил молодой князь, как заснул. Пробудился он уже в разгар дня. Таисия полусидела-полулежала рядом и, держа в руке перо, с тихим смехом щекотала ему шею и грудь окрест сосков.

Всё ещё обнажённая, с гладкой кожей, она была прекрасна.

— Пора вставать, — протянула она. — Тебя ждут дела. Приходил хазарин… — Таисия задумчиво приставила палец к подбородку, стараясь вспомнить имя. — Халдей.

Она набросила на плечи лёгкий халатик, перетянула пояском осиный стан.

— Надо ж. И тут сыскал! Никуда-то от него не укроешься, — проворчал Володарь, с удивлением качнув головой.

Нехотя поднялся сын Ростислава с ложа, зевнул, перекрестил рот, стал медленно одеваться. Спросил, глядя на довольную гречанку:

— Чем ты живёшь, женщина? Время от времени ублажаешь по ночам мужчин? Тебе платят за это?

Спустя мгновение он понял, что обидел её. Щёку больно обожгла хлёсткая оплеуха.

— Думаешь, с тобой я тут, так и со всеми! — возмущённо воскликнула Таисия.

— Прости, сказал глупость. — Володарь виновато потупился.

— Хорошо, прощаю на первый раз. Но впредь такого не потерплю! — решительно заявила гречанка. — Если хочешь знать, я отвечу. Я ведь была замужем, имела детей. Уже после твоего отца. Кое-какие сбережения мне остались от покойного родителя и мужа — они вели торг на море, плавали в Царьград и даже в Мессину, на Сицилию. Попали в плен к норманнским пиратам, оба погибли. Я осталась одна, потому как двое моих детей умерли во время чумы. У меня есть два небольших судна, две хеландии. Они возят товары к вам на Русь. Тем и кормлюсь. Ещё твой отец… Он осыпал меня серебром. Но то серебро… Я верну его тебе и твоим братьям… Оно не моё…

— Ничего от тебя нам не надо. Прости ещё раз. Был с тобою груб, — виновато опустив голову, промолвил Володарь. — Прошу об одном — разреши прийти к тебе ещё.

— Ты князь и испрашиваешь позволения? — Уста Таисии тронула улыбка. — Приходи. Буду рада, — добавила она как-то буднично просто.

Они расстались на каменных ступенях старенького крыльца. Кликнув заспанного гридня, который провёл ночь в погребе, где вместе со старым слугой гречанки, бывшим моряком, вдоволь отведал доброго вина и услышал немало занимательных историй, поспешил Володарь на княж двор.

ГЛАВА 13

Густой камыш плотной стеной покрывал низкие берега Гипаниса[117]. Проводник-хазарин уверенно вёл князей и их спутников через заросли, обходя топкие болотистые места.

— Здесь много диких кабанов! Большая охота ждёт архонтов! — говорил он, скаля в льстивой улыбке крупные зубы.

Подобострастие хазарское Володарю с Давидом уже порядком наскучило.

«Вот лебезят, в ноги падают, а случись какая беда — тотчас разбегутся», — думал Володарь, с неодобрением посматривая на широкую спину хазарина, раздвигающего стебли высокой травы.

Открылось небольшое озерцо, под лучами солнца оно поражало своей неестественной лубочной синевой.

Зашуршал камыш, высунулась голова сотника Юрия Вышатича.

— Ловчие с собаками вепря гонят! Вон, над озером, утки взметнулись! Тамо!

— Пошли! Вборзе! — крикнул возбуждённый Игоревич.

В деснице он сжимал длинное копьё.

Молодой Юрий был послан к Володарю и Давиду из Владимира своим отцом, боярином Вышатой Остромировичем, во главе сотни волынских удальцов, как только сведали в городе о захвате ими Тмутаракани. С собой Юрий, добиравшийся до Корчева посуху, на конях, привёз длинное послание Вышаты, в коем опытный боярин дал Володарю ряд советов.

Володарь рад был подмоге от старого отцового товарища, и делал, как тот и предлагал: большую часть обильного серебряного потока, который получал от торговых пошлин, отсылал он с верными людьми братьям, матери и самому Вышате на хранение. Уже дважды за короткое время сгонял неутомимый Вышатич на Червенщину и воротился назад. Хоть и трудно, верно, было ему, но не сходила с уст улыбка — служил парень толково и радовался, что находился при деле.

Игоревич — тот свою часть прибыли оставлял у себя. Замечал не раз Володарь, с каким вожделением пересчитывает Давид монеты и слитки, как горят его глаза при виде журчащего звонкого серебра.

«Корыстолюбив паче всякой меры! Вцепится зубами — не отдаст! Может, прав был Ратибор?» — размышлял порой Володарь.

…Кабан, хоть и ждали его, выскочил из камышей на тропу неожиданно. Злобное громкое хрюканье его: «Жох! Жох! Жох!» заставило охотников резко повернуться и поднять копья.

Свирепый зверь метнулся меж двумя гриднями и понёсся прямо на Игоревича, который, успев отпрыгнуть, ловко уклонился от удара страшных клыков и не мешкая ударил кабана копьём. Древко внезапно хрустнуло, переломилось, остриё осталось сидеть в кабаньем боку. Зверь взревел яростно, гридни закричали, Давид не удержался на ногах и с размаху, чертыхаясь, полетел с кочки в болотную жижу. Грозно сверкнули острые кабаньи клыки. И гридни, и Юрий, и Володарь на мгновение опешили, растерялись. Никто из них не заметил, откуда возник и как оказался рядом со зверем некий щуплый на вид воин в лёгких серебристых доспехах. Только вдруг круто остановился огромный дикий вепрь, в последний раз успев издать своё страшное хрюканье, и завалился набок. Впилось в кабанье тело острое копьё. Упавший Игоревич едва успел убрать под себя ноги.

Убивший зверя воин тотчас отступил в сторону. Давид поднялся, хмуро осмотрел вепря, досадливо качнул головой, — не моя, мол, добыча.

Меж тем гридни обступили незнакомца. Лицо его покрывала булатная маска-личина, какие обычно носили кочевники-торки, но нередко во время сражений надевали и русские ратники.

— Кто ты, удалец?! Выручил, спас князя нашего от гибели! — посыпались вопросы.

Неторопливым движением воин в серебристом панцире снял личину, шелом и прилбицу. Тонкая тугая коса упала на плечо.

— Гляди, девка! — воскликнул Юрий Вышатич.

Совсем юное женское лицо, смуглое, с чёрными соболиными бровями и орлиным профилем предстало восхищённым взорам.

— Кто ты, славная дева?! — спросил изумлённый Давид. — Такое дело! Жизнью тебе обязан!

Девушка молчала. Как показалось Володарю, с неким испугом даже смотрят на гридней и князей её чёрные очи.

— Ты, может быть, амазонка? Слышала про таких? — спросил он, улыбнувшись, по-гречески.

Видно было, девушка поняла его вопрос. Она так же улыбнулась ему в ответ и ответила по-русски, с трудом подбирая слова:

— Не амазонка… Дочь князя Идара… Имя моё — Лашин…

— Она касожинка, — зашептал в ухо Володарю хазарин. — Дикое племя, нам враждебное. Надо взять тушу кабана и поскорее возвращаться в город.

— Погоди! Как-никак без её помощи худо бы пришлось князю Давиду, — возразил ему Володарь.

— Кабан сей — твоя добыча, солнцеликая дева! — возгласил восхищённый Игоревич. — Но ответь: ты здесь одна охотишься? Где твои спутники?

Девушка не успела сказать ни слова. Снова громко зашуршали камыши. Большая группа смуглых людей в бурках и бараньих папахах окружила немногочисленный отряд руссов. Среди них были и конные.

«Касоги!» — понял Володарь. Десница его потянулась к рукояти сабли.

Один из всадников, плечистый, усатый богатырь, подъехал к ним вплотную и примирительно поднял руку.

— Идар, князь племени касогов, приветствует вас, князья руссов, на своей земле! — торжественно произнёс он. — Давно жду вас к себе в гости. Вижу, что моя дочь уже успела принять участие в вашей охоте. Прошу вас посетить мой дом.

Отказываться было и неприлично, и опасно. Переглянувшись, Давид и Володарь приняли приглашение.

…Селение касогов располагалось на склоне горы над берегом моря. Внизу кружили с криками чайки, в вышине, в облаках, парил гордый орёл. Пастух сбивал в кучу стадо овец, гнал его по тропе вверх, на горные луга.

В просторном сложенном из камня и кирпича доме горел очаг. Хозяин щедро угощал Давида с Володарем сочным мясом только что зажаренного барашка, говорил:

— Князь Олег был нашим другом. Вместе мы ходили добывать ему стол на Руси. Жаль, не вышло. В дело вмешались коварные хазары. Князя вероломно схватили после пира, отвезли на греческий корабль и выслали в землю ромеев. После этого события место князя в городе Таматархе занял наш враг Ратибор. Он не искал нашей дружбы, посылал разорять наши селения своих людей. Но, я слышал, вы, князья, взяли в плен и выгнали нашего врага. Враг нашего врага — наш друг! Так выпьем же за дружбу, доблестные!

Идар поднимал наполненный красным виноградным вином рог и чокался с князьями руссов.

Горница была полна людей. Веселились долго, шумно, касожская молодёжь под звуки бубнов кружилась в замысловатых танцах.

Лашин, появившаяся на пиру в дорогой парче, в шёлковом платке на голове, вся сверкающая серебром перстней и гривен, подавала высоким гостям кушанья.

В одно из мгновений восхищённый Давид ухватил её за длань, шепнув восторженно:

— Моя спасительница!

Девушка отстранилась, но по устам её скользнула улыбка.

— Ты бы остерёгся, — зашептал на ухо Игоревичу Володарь. — У этих людей странные обычаи. Могут из-за невзначай брошенного взгляда учинить ссору. А то и войну начнут. И будем мы с тобой не гостями уже на их пиру!

Ночью, когда оба князя, удобно устроившись в отведённом им покое, склонили головы на цветастые, расшитые узорами подушки, Игоревич вдруг сказал:

— Такое дело! Надобно ить нам, брат, укреплять тут, в Тмутаракани власть свою. Чтоб касоги енти, язычники, нас с тобой уважали и за нами шли. Чтоб вся земля ихняя дани бы нам платила да добрых воинов в дружину поставляла. Князёк сей, Идар, верно ить глаголет. Такое дело! Дружба! А какая дружба, ежели он за Олега, за Святославичей стоял и супротив родителя твово ратился? Дружбу, иными словами, крепить надобно! Такое дело!

— Не уразумел, к чему клонишь?

— А к тому, братец, что дочка у Идара вельми пригожая. Что, ежели ожениться мне? В православие она, думаю, перейдёт, варварские обычаи свои оставит. Тут такое дело.

— Выходит, сестру мою позабыл уже, Давид? Забыл, как мне с братьями намекал в Перемышле? — грустно усмехнулся Володарь.

— Да что ты всё про сестру свою? Ну, было тако, а нынче инако! Такое дело! — В голосе Игоревича угадывалась досада. — Ты пойми: нам закрепиться тут, в Тмутаракани, надо! Такое дело! Вот и думаю… К тому ж девка знатная, богатства у её папаши немало. Вон, в сребре вся!

— Что ж, сам думай, Давидка! — махнул рукой Володарь. — Засылай сватов, коли сия Лашин тебе приглянулась. Говоришь ты верно. Надо касогов от Олега оторвать. Чтоб и не вспоминали о нём. Одно плохо: хазарам нашим это не по нраву придётся. Давняя у них с горцами вражда. Потому… ты бы повременил покуда… Не спешил…

— Нам бы… Такое дело! Бояна бы споймать! Где ж сия вражина, змея подколодная, скрывается?! Вот изловим его, тогда заживём! — Давид мечтательно вздохнул, забросив руки за голову.

— Его изловим, другие явятся. Тут, братец, Олеговых дружков немало! Если бы в одном Бояне дело было!

— Тем паче, Лашин сия нам пригодится! — воскликнул Игоревич. — Останется Олеговым доброхотам токмо локти кусать! Такое дело!

— Ты потише говори. Услыхать могут. Многие тут, и Лашин сама, и отец её в том числе, мову русскую понимают, — предостерёг его Володарь. — Спать давай! Утро вечера мудренее!

…Спустя седьмицу князья воротились с щедрыми дарами в Тмутаракань. Любуясь дорогой саблей в чеканных ножнах — подарком Идара, Володарь тем не менее горцам до конца не верил. Не то чтобы они были ему враждебны, но случись с ними рядом какой Боян или тайный лазутчик из Киева, неведомо было, на чью они встанут сторону. Игоревич был прав. Женитьба его могла решить многое.

ГЛАВА 14

Гонцы скакали по широкому шляху, белая пыль, поднимаемая копытами резвых коней, взметалась ввысь и клубилась в жарком воздухе. Спешили по своим делам торговые люди, русские и иноземные гости, скрипели телеги, возы с товарами. Обозы сбивались в кучу у мостов, слышались громкая брань, крики. Оборуженные копьями ратные требовали проездное и провозное мыто. Возле берега Луги, внизу паслись тучные коровы.

Лето стояло в разгаре, становилось жарко. Князь Ярополк, ещё раз глянув из теремной башни на дорогу, круто поворотился и сбежал вниз, во двор. На ходу сорвал с плеч полотняную изукрашенную у ворота и подола узорами белую рубаху, кликнул челядина, велел окатить себя водой.

Долго с удовольствием отфыркивался, чувствуя, как по всему телу растекается приятная свежесть.

— Ещё! — потребовал князь, подставляясь под ледяные струи. Мышцы играли на сильных руках. Ладно скроен был Ярополк. Не одна жёнка невзначай засматривалась на крепкого, как дубок, «добра молодца». Любовалась сыном и мать его, Гертруда. Стояла у окна бабинца, глядела на него, вздыхала тихонько.

«Твёрдости духа бы тебе, Пётр — Ярополк. Не позволял бы братии своей ковы плести! Не благоволил бы изгоям! Не пивал бы медов излиха!» — сокрушалась вдовая княгиня.

Сколько раз говорила ему, да всё одно — отмахивается от неё Ярополк, как от мухи надоедливой.

Вот ныне опять пригрел у себя в волости Рюрика с Васильком, велел кормить их со своего стола в Перемышле, обещал подумать об их будущем, хочет отдать им во владение один добрый городок близ истоков Буга — Свиноград.

«Свои чада растут! О них бы подумал лучше!» — Гертруда недовольно хмыкнула.

Хоть и жара стояла, не снимала княгиня чёрного вдовьего платья. Ходила в убрусе, в долгой свите, словно монахиня, часы проводила в молитве перед распятием в домовом костёле. Молилась о сыне своём, обращалась с горячими просьбами о заступничестве к Богу, Богоматери и святому Петру.

«Усмири недругов его, внуши ему твёрдую надежду, истинные чувства, совершенную любовь. Освободи его от неприятелей, чтобы не попал к врагам, чтобы недруги не радовались его поражению, отведи от него гнев и негодование, защити несокрушимой стеной в битве, милосердной помощью обрадуй его сердце», — молила Гертруда святого апостола Петра. Слова эти поместила она в свой псалтирь, богато украшенный миниатюрами. По велению княгини-матери строили нынче в Киеве латинскую церковь Святого Петра. Вместе с сыном щедро отсыпала она зиждителям[118], строителям и печерским монахам золото из своей скотницы[119].

Собиралась Гертруда нынче в стольный Киев. Немало было там у неё дел. И на храм строящийся надо поглядеть, и перетолковать кое с кем из бояр, и ещё одно волновало ум: что-то зачастили через волынские земли в Киев послы из Германии, от императора Генриха. Вот и сейчас пребывает у князя Всеволода некий епископ Адальберт из Ольмюца.

Недруг император Гертруде и её сыну. Мало того, что в секте сатанинской состоит, так и в бытность её с мужем и сыном в изгнании помощи не оказал, наоборот, сносился с ворогами на Руси. Источал улыбки, а за спиной нож держал. Иное дело — римский папа: сразу дал Ярополку грамоту, нарёк «королём Руси», заставил польского князя выступить на Киев. Папа и император — враги лютые, не один десяток лет бьются между собой за власть и земли, за инвеституру — то есть право назначения на церковные должности. В яростной войне этой в крови топят они города италийские и немецкие. Смута царит на Западе…

Гертруда вздохнула. Сын её, заприметив въезжающего на подворье на белом скакуне Фёдора Радко, громким голосом велел звать его в горницу и устремился к крыльцу.

…Опять они сидели втроём в просторной зале дворца: Ярополк, Гертруда и боярин Лазарь. Фёдор Радко, по-молодецки встряхивая светлыми кудрями, бойко рассказывал:

— В обчем, прознал я, княже, всё как ты мне и велел. Бискуп[120] сей, Адальберт, послан в Киев крулём Генрихом…

— О том без тебя догадались! — недовольно перебила его Гертруда.

— Погоди, мать! — остановил её жестом руки Ярополк. — Говори, Фёдор! Как сведал, что, от кого?

— В обчем, мыслит круль Генрих соузиться со князем Всеволодом. Чтоб вместях, с двух сторон, на угров ударить!

— Вона как! — воскликнул боярин Лазарь. — Да верна ли сия весть?!

— Верна, боярин. — Радко презрительно усмехнулся.

— Сказывай, как добыл её! — потребовала нетерпеливо Гертруда.

— Да, светлая княгиня, в обчем, тако дело было. Ну, приехал я в Киев… На дворе постоялом, где Адальберт сей с прислугою поселились, встретил одного клирика[121]. Вельми до вина и ола охоч оказался. Ну, за чарою у его и выспросил всё. Клирик тот — лицо доверенное бискупа. Обо всех еговых делишках ведает.

Гертруда, не удержавшись, фыркнула от смеха, представив себе пьяного латинского попа в обществе молодца Радко.

— В обчем, хочет круль Русь с уграми стравить, ко своей выгоде, — продолжал Радко. — Ну, князья наши, Всеволод и сын его, Владимир, сперва загорелись было мыслию сей, но потом поостыли, помозговали, боярина Чудина к уграм послали. Но, слыхал я, рати они наготове держат.

— И хочется, и колется, стало быть. — Гертруда задумалась.

— Надобно круля Угорского Ласло упредить. Он нам — друг и соузник, — предложил Ярополк. — Еже что, поможет.

Гертруда с сомнением закачала головой.

— Успеешь, — обронила она и тут же со злостью добавила: — А племянничку еговому, Коломану, не верую я! Волк затаившийся! И мамаша его полоцкая — стерва! Не ведаю я, сын, как нам быть! Фёдора вот в Угры пошлём. Разведает всё, как там у них.

— Енто мы сделаем! — заявил, как всегда, уверенный в себе Радко.

— Я же в Киев ныне отъеду. На божницу строящуюся поглядеть надо, гробу отца твоего поклониться, — молвила Гертруда, обращаясь к сыну. — Давно в Киеве не была.

Свещание в горнице было окончено. Радко исчез за дверями, вслед за ним поднялся, отвесив князю и княгине поклон, Лазарь. Ярополк ушёл отдавать распоряжения отрокам и гридням. Гертруда осталась в горнице одна. Долго сидела на скамье, смахивала с глаз слёзы.

Киев… молодость цветущая её… Куда всё ушло? Куда пропало? И как быстро!

ГЛАВА 15

Тёмная ночь повисла над Лугой, на речных волнах желтело отражение полной луны. Тусклая серебристая полоска тянулась к городским вымолам[122]. Лёгкий ветерок приятно обдувал лицо.

Мечник Радко, только что простившийся с Воикином и Уланом, вывел на водопой коня. Долго стоял, смотрел, как жадно пьёт верный скакун речную воду, улыбался, думал, и мысли его далеки были и от серебра Ярополкового, лежащего в калите, и от угров, к которым предстояло ему сейчас ехать, таясь от Всеволодовых и немецких соглядатаев.

Воикин давеча угощал его в своём доме, учинял пир, во время которого представил Фёдору свою сестру Радмилу. Спору нет, хороша волынянка — личико светлое, стан тонкий, голосок милый. Намекал ратный товарищ — ожениться бы тебе, Радко. Которое уж лето во Владимире, в дружине Ярополковой, а так никого себе и не присмотрел. Погляди окрест — почти все сверстники твои женаты, чад имеют… Ты же бобылём живёшь. В доме у тя пусто, да и бываешь ты тамо редко, боле в гриднице, средь молодших дружинников, ночи проводишь. Остепениться надобно тебе, друг.

Понимал хорошо Радко Воикина, видел, что и девки, и посадские, и дочери боярские засматриваются на него, замечал, как Радмила смущённо краснеет и тупит взор, но…

Голубые очи княгини Ирины снятся ему едва не каждую ночь. Как встречает её в тереме княжом, дыхание перехватывает, цепенеет тело, сам не свой становится дружинник.

В первый раз обратил он на неё внимание во время лова. Стреляла Ирина из лука белок, и после каждого удачного попадания громко хлопала в ладоши и смеялась. Он, Радко, нёс тогда во главе отряда ратников охрану княгинь, старой и молодой. Чтоб зверь какой невзначай не выскочил из пущи, чтоб кони не понесли, чтоб ничто и никто коронованных особ не напугал и не мешал им наслаждаться охотой.

— Я попала! Попала! — восклицала молодая женщина.

В голубых, как озеро, глазах её читался восторг. Очарованный, Радко стоял, прислонившись к стволу патриарха-дуба, и не в силах был оторвать от златокудрой красавицы очей. Смотрел на её веселье, видел кривую усмешку Гертруды, прислужниц-немок, стелющих на лесной поляне кошмы, но словно ничего, кроме неё одной, не замечал вовсе.

Потом она вдруг подъехала к нему, ловко спрыгнула с лошади, спросила:

— Ты — Фёдор, да? Я встречала тебя у нас в терему… Что ты такой грустный? Всем весело… Удачные ловы сегодня.

Радко через силу улыбнулся ей.

— Да, удачные… Радуюсь вместе с тобой, княгиня…

Слова были глупы и пусты. Но что иное мог он ответить?

После, когда возвращались они с Ярополком из похода на диких ятвягов[123], гнали по дороге пленных — злобных язычников в звериных шкурах, обутых в грубые кожаные сандалии, вылетела им навстречу всадница в развевающейся на ветру багряной мятелии и в парчовой шапочке с собольей опушкой. Круто осадила перед Ярополком скакуна, прыгнула с громким смехом князю на руки, обвила руками шею.

— Люблю… — шептали уста. — Горжусь тобой… Ты — лучший муж, лучший воин…

Радко стоял неподалёку, тупил очи в землю. Слышал он её слова, видел, как она любит, понимал, что безответно его чувство.

Запрокинув назад лебяжью шею, всем телом содрогаясь от смеха, Ирина ни от кого не скрывала своего счастья, своей радости, своей любви.

Ворчала что-то недовольно Гертруда, завидовали князю молодые гридни, восхищались красотой молодой княгини степенные бояре, а в сердце Радко она одна поселилась и хозяйничала, словно у себя дома. И никуда не деться было ему от этого наваждения, от бедового своего неразделённого чувства. Знал, что добром это не кончится, старался отвлечься, брался за самые трудные поручения, за самые запутанные дела, исполнял их толково, но когда возвращался во Владимир, снова чуял, как бьётся с отчаянием в груди сердце. Надо было что-то с этим делать, но что, молодой мечник не ведал…

Он не спеша взобрался на коня, ласково похлопал его, тронул поводья. Застучали по шляху копыта. Ждал впереди отрока Радко очередной опасный путь.

ГЛАВА 16

Седьмицу целую гуляла залитая вешним солнцем Тмутаракань. Реками многоводными лились меды и вина, на дворе перед княжескими хоромами рядами стояли широкие дубовые столы с яствами. Кормили всех желающих, без разбора, будь то боярин, купец тороватый или простолюдин. Рыба разноличная, копчёная, вяленая и жареная, виноград, фрукты заморские, сладости аравитские, каши, острый горский кебаб — чего только здесь не было. Пировали шумно, на широкую ногу. Не поскупился князь Давид Игоревич на угощения, не скупились и гости его на добрые слова, поднимались, говорили пышные здравицы.

Праздновал Игоревич свадьбу свою, отмечал союз и дружбу с горцами — касогами. Светилась счастьем невеста его — дочь Идара, Лашин, под красным платьем её, перехваченным на бёдрах лентой-поясом, проступали крутые, словно у мужа, плечи. Женщина-воительница, охотница, поленица[124]! Такими, наверное, были сказочные амазонки. Такова была Марья Моревна в русских сказаниях, о коей вещали древние руны, силу и красоту коей воспевали песнетворцы-гусляры.

И имя христианское получила касожинка — Мария, как будто, воистину, в честь сказочной поленицы. Показывала всем молодая княгиня свою радость, улыбалась легко и беззаботно, из-под короткой верхней губы её выставлялись маленькие белые зубы. Лишь когда бросала взор касожинка на сидящего рядом с Давидом одетого в праздничный багряный кафтан с золотым узорочьем Володаря, словно тень набегала ей на чело, тотчас супилась она недовольно.

«А тебе что здесь надобно? Помешать счастью моему хочешь?» — говорили прекрасные глаза, синие, будто перезрелые сливы.

В них читал Володарь затаённую злобу, видел сполохи грозовые, пронзающие тьму южной ночи. Становилось не по себе. Что-то надо было с этим делать. Но что? Или кажется ему всё это? Вина вкусил излиха, вот и мерещится всякая чепуха!

Он поднимал очередную чару, пил за красоту невесты, смотрел на её головной убор, на убрус, перехваченный узорчатой повязкой с вкраплениями дорогих самоцветов. Самоцветы горели праздником, а глаза… Нет, это морок какой-то!.. Отмёл Володарь прочь мысль лихую и гадкую… «Что я ей сотворил? Какое лихо?» — простучало в голове.

Но вино почему-то стало горьким. Неприметно выплеснул он очередную чару за ухо.

О том, что ощущения его верны, узнал несколько позже. Пока же, как только спустился на Тмутаракань очередной вечер и высыпали на чёрное небо мириады звёздочек, поспешил он в свои покои. С особым тщанием проверил сегодня стражу, у каждого гридня осмотрел копьё и саблю, наказал ни на миг не терять бдительности.

«Что со мной? Почему так стучит сердце? И вино… Ужель… Отравить меня хотел кто?!»

Он зачерпнул ковшом воды, промыл горло, сплюнул. Вытянулся на просторном ложе, положил рядом с собой меч в ножнах. До рассвета Володарь не сомкнул очей, всё лежал и прислушивался к звукам за дверями покоя.

Вот ударило било[125], раздались голоса стражи на крепостной стене, вот кот запрыгнул на постель и устроился у него в ногах, вот гридни Игоревича о чём-то негромко беседуют с его воинами. Кажется, толковня идёт о заморском вине и о горских жёнках.

«Надо отвлечься, выбросить эту глупость из головы! Игоревич — мой ратный товарищ, друг! Но… Если Ратибор был прав… Опытный боярин, разбирается в людях, ведает, кто из князей чего стоит… Заутре пойду к Таисии… Она успокоит… Или нет… Зачем её впутывать?.. Велю позвать ту пышногрудую блудницу-армянку. С ней, наверное, будет весело… Легко и весело».

Рассвело. Володарь поднялся, разминая уставшее после череды пиров тело, зевнул и перекрестил рот. Растворил дощатые ставни, выглянул во двор. Чей-то гужевой конь мирно щипал травку возле одного из столов. Громко храпел рядом с ним толстопузый боярин, неподалёку отрок Юрий Вышатич, видно, здорово захмелевший, силился поднять голову с лавки. Тут же сидел торговый гость из Корчева, тупо уставившись на опустевшую чару и бормоча себе под нос какую-то срамную песенку.

Под столами шевелились холопы, подбирающие объедки.

Упившихся до состояния риз было много. Одно приметил Володарь: среди пьяных — ни одного касога и хазарина. Греки были, но в основном позволяли себе валяться под столами и лавками свои, русичи. Становилось за них обидно, стыдно, подумалось с сокрушением: «Что же это мы, яко свиньи, ведём себя?! И всегда ведь так было, со времён древних скифов и росомонов[126]!»

Взяв с собой двоих гридней, выехал Володарь за ворота. Стрелой промчался верный конь вниз, к городским вымолам, рванул вправо. Долго неслись вершники по пустынному в этот час берегу. Мимо проплыл хазарский конец, за ним следом — слобода армянских купцов и рыбацкие выселки с гигантскими чанами для засолки рыбы.

Когда впереди показалось широкое устье Гипаниса, Володарь круто осадил скакуна. Бросив поводья гридню, он сорвал с плеч рубаху и ринулся в воду.

Тело обдало холодом, будто сотни игл впились. Студёна была поутру черноморская водица. Широко, вразмашку, вздымая брызги, поплыл Володарь вдаль от брега. Понемногу тело привыкло к воде, дрожь прошла. Он перевернулся, лёг на спину, смотрел пристально на ярко-голубой небосвод. По тёмной, заходней стороне плыли густые кучевые облака, в остальном же небо было чистым, как камень сапфир. Тонула в безмерной глади одинокая утренняя звезда. Опять стало холодно, над морем поднялся ветерок. Зарябило, заплескали у берега волны. Володарь поплыл обратно, стремглав выбежал на золотистый песок. Гридень услужливо подал князю цветастый рушник. Растеревшись докрасна, Володарь набросил рубаху и вскочил в седло. Теперь они поехали шагом, удаляясь от берега. Вскоре перед ними выросли две старинные каменные статуи.

«Бог Санерг и богиня Астарта. Им поклонялись язычники — древние греки и синды, кои жили тут тысячу лет назад. Астарта — богиня любви. Говорят, ей и поныне поклоняются местные блудницы. Отголоски старых преданий… А как у нас, на Руси?.. Богиня Мокошь стала Параскевой Пятницей, Волос — святым Власием, громовержец Перун — пророком Ильёй. Так устроен мир. Люди медленно меняют свои представления, трудно отказываются от веками сложившихся заблуждений…»

Он смотрел на огромное изваяние бесстыдно обнажённой женщины с коровьими рогами на голове.

«Рога означали плодородие. Астарте поклонялись жёнки, жаждущие иметь ребёнка — так, кажется, было у древних. Мне, христианину, не стоило б на неё глядеть… О чём это я? Я хотел идти к Таисии? Время ли? Что-то нету желания… Она стала странной в последнее время. Видно, понимает, всё понимает… Мне ведь тоже нужна жена, как и Игоревичу…»

Князь обернулся к гридням и отрывисто приказал:

— Скачем в крепость!

Бодро бежали резвые кони. Вдали виднелась залитая солнечным светом Тмутаракань.

ГЛАВА 17

Нежданно-негаданно однажды вечером Халдей привёл к Володарю хазарского старосту Вениамина. Пожилой седобородый хазарин низко склонил перед князем голову.

«Экий неприятный старикашка! По всему видать, злой и жестокий! И лебезит, равно как и Халдей», — пристально рассматривал Володарь испещрённое морщинами лицо Вениамина.

Карие глаза старосты беспокойно бегали, на Володаря он бросал короткие взгляды исподлобья.

— Спешим сообщить тебе, светлый княже! Плохие дела могут произойти в городе, — хрипел Вениамин. — У тебя могут возникнуть большие трудности.

— Объясни, в чём мои трудности? — Володарь почувствовал, как сердце его тревожно забилось.

Вмиг вспомнилась хищная улыбка Лашин-Марии.

Вениамин, поднявшись с колен, устроился на лавке. Халдей поместился невдалеке сбоку.

— Имеем верные сведения. Жена князя Давида, нечестивая касожинка, нашёптывает своему супругу в уши коварное. Требует, чтобы князь Давид избавился от тебя и правил Тмутараканью один. Издевается над ним, именует «полукнязем» и «полумужчиной». — Хазарин говорил свистящим шёпотом, и слова его звучали как-то особенно зловеще. — Её отец Идар готов помочь князю в этом мерзком деле.

— Откуда такие вести? И верны ли они? — Володарь нахмурился.

— Не сомневайся. У нас всюду есть свои люди. Услыхали, выпытали.

— И что же вы предлагаете? Как мне теперь быть? — Князь встревоженно посмотрел на молчавшего доселе Халдея.

— Ничего не бойся, светлый князь, — прошептал Вениамин. — Просто мы хотим, чтобы ты всё знал.

— Доверься нам, — негромко добавил наконец вступивший в разговор Халдей. — Мы постараемся избавить тебя от этой неприятности. И как можно скорее. Положись на нас, и опасность минует тебя.

— Просто будь более осторожен, чем обычно. Просим также: никому ни слова о нашей встрече.

Вениамин выразительно приложил палец к устам.

— Минует несколько дней, и всё разрешится, — молвил он, сложив на груди руки. — Дозволь нам уйти.

…Долго сидел в горнице ошарашенный известием Володарь.

«Что они делать станут? Почему говорят, ждать несколько дней? Что умыслили? И правда ли то?»

Вспоминая давешние взгляды Лашин, сын Ростислава почти не сомневался в верности сказанного хазарами. Почему они это говорили, тоже понимал прекрасно.

«Боятся, что Давид станет опираться на касогов и ясов, что прижмёт хазарскую общину города, подчиняясь воле своих новых родичей. Вот и держатся потому за меня, за мою дружину», — размышлял Володарь.

Он отказался от назначенной на следующий день охоты на вепря в устье Гипаниса, сославшись на нездоровье. Игоревич долго упрашивал его, удивлялся:

— Да чего ты, брат? В чём кручина твоя? Верно, тож тя оженить нать!

Он раскатисто хохотал, и Володарь, глядя на Давидово веселье, уже начинал сомневаться: а не врут ли чего, не выдумывают ли Вениамин с Халдеем?

— Извини, брат. Давеча в море поутру искупался, горло чего-то болит, — ответил он Игоревичу. — Отварами тёплыми полечусь, пройдёт, чай, хвороба.

— Ну, как знашь. — Давид со вздохом пожал плечами.

Из окна ложницы Володарь видел, как из ворот Детинца выехала вереница всадников. Впереди, рядом с Давидом, голубел плащ молодой Лашин. Узнал он её только по этому плащу-корзну, ничем не отличима была могутная богатырка от окружающих её дружинников. Тот же ромейский чешуйчатый доспех (тяжёлый ведь, не наша русская кольчуга), шелом с наносником, бармица[127] кольчатая падает сзади на плечи.

Умчались вдаль всадники. Володарь обошёл все дворцовые палаты, строго осмотрел каждого отрока и гридня.

«К бою словно готовлюсь! Боже, что же происходит здесь, в самом деле?! Просвети мя, Господи!» — В душе царили тревога и какая-то опустошённость.

Он посетил храм Богородицы, постоял на коленях у отцова гроба, в мыслях прося поддержки. И почему-то неудержимо захотелось ему в эти медленно тянущиеся часы бросить Тмутаракань с её златом и серебром и воротиться на родную Червенщину. Они с братьями ещё поборются за столы! А этот южный город, многоликий и чужой — зачем он ему? Здесь непрестанно грозит опасность, за спиной плетутся дьявольские козни, в которых так легко можно запутаться. Запутаться и погибнуть, как отец!

В вечерних сумерках к нему пришёл Халдей. Конь его был весь в мыле.

— Скорбная у меня весть, светлый княже, — проговорил он усталым голосом.

— Что?! Что случилось?! Сказывай скорей! — вскричал Володарь.

Глаза хазарина хитровато блеснули в свете свечи.

— Молодая княгиня… Мария… Её нашли мёртвой на берегу Гипаниса…

— Что?! — Володарь едва не содрогнулся от ужаса.

— Ясская стрела… Такие стрелы только у них есть… — продолжал сбивчиво рассказывать Халдей. — Пронзила ей горло… Она была одна… Никто не видел убийцы… Княгиня ускакала вперёд, увлечённая ловом… Захлебнулась кровью… Князь Давид… Он сходит с ума от горя… Велел воеводе… немедленно вести дружину на горные селения ясов… Хочет отомстить.

— Коня мне! Вборзе! — распахнув двери, крикнул Володарь стражу-гридню.

— Подожди, светлый княже! Не надо коня! — встрепенулся Халдей. — Умоляю тебя! Закрой скорей дверь!

Только сейчас, в эти мгновения до Володаря окончательно дошло, что же произошло.

Отменив приказ, он устало рухнул на лавку.

— Вы, стало быть, содеяли? — уставился он на лукаво улыбнувшегося хазарина.

— Опасность для твоей жизни, князь, миновала, — тихо промолвил Халдей. — Отныне никто не сможет тебе угрожать. Князь Давид не осмелится идти против твоей воли. Рассорится с ясами и касогами, будет слушать тебя и нас. Без твоих воинов он ничего не сумеет сделать. Разорит один-два горных аула, накличет на себя гнев варваров-ясов, и только.

Володарь оцепенело впился руками в подлокотники княжеского стольца. «Вот каковы, выходит, Вениамин с Халдеем. Пошли на убийство. Хотят, чтобы мы с Давидом… были в их воле… И я… Я не догадался сразу… Да если б и догадывался… Меня ведь поставили в известность… Я тоже виноват… Выходит, ответил… Упредил удар… с их помощью… Что ж, получается, я убил молодую жёнку! Она нашёптывала Давиду на меня? Верно, с чужого голоса. Может, ни в чём не виновата, а я… Позволил с ней расправиться… Господи, сколь я мелок и ничтожен!»

На глазах Володаря блеснули слёзы. Лицо Халдея выразило глубокое изумление.

— Ты не рад, светлый князь? — осторожно спросил он.

— Чему ж тут радоваться? Молодая княгиня погибла. — Володарь развёл руками.

«Как хорошо он скрывает свои чувства! — про себя восхитился хазарин. — Настоящий князь! И сразу всё понял! Вот такому и хотелось бы служить».

Слёзы княжеские принял Халдей за лицемерие. Вскоре он удалился, напоследок расстелившись в поклоне.

Ночь эту Володарь провёл в церкви. Стоял снова в приделе перед гробом родителя, лил слёзы и молил Господа и Матерь Божью о прощении. Уста шептали:

— Не хотел, не хотел аз!

Кто-то неведомый с высоты горней словно бы сурово возражал ему: «Не хотел, сказываешь?! Не делай вид, что не знал, не догадывался! Почему не поговорил с Давидом и с молодой княгиней, не молвил в открытую, что тебе ведомо?! Себя защищал?! Да, себя! А о сгинувшей душе молодой не помыслил! Не спас её от заблуждений гибельных! Ведь мог! Бросил бы, в конце концов, Тмутаракань эту да подался б на Русь, к братьям! Так нет же! Выходит, власть терять не восхотел?! Хазарам порешил довериться?! Вот и кайся теперь и лей слёзы горючие!»

Покоя душевного Володарь обрести так и не сумел.

ГЛАВА 18

Дом Таисии, когда Володарь снова явился к ней, пустовал. Привратник-грек грубым голосом ответил ему:

— Уехала госпожа! В Корчев! Когда приедет? Думаю, никогда! Надоел ей наш шумный город. Ищет покоя!

В прошлый раз вроде бы они расстались по-доброму. Всю ночь провели в страстных поцелуях и совокуплении. Ничего не говорила Таисия о том, что собирается уезжать.

«Что-то случилось, верно. Бык этот ничего не скажет, если даже и ведает. Что ж делать?»

Решение пришло быстро. Володарь воротился в детинец, кликнул Юрия Вышатича, ещё двоих дружинников — Станяту и Рулава, и одного из конюхов.

— За мной следуйте! — велел коротко.

Они миновали пристань и помчались, торопя коней, к развалинам Корокондамы.

— Возьмём лодку у рыбаков. Сплаваем на остров, — пояснил князь, указывая десницей вдаль, туда, где за гладью бухты проступали контуры песчаной косы и длинного, уходящего далеко в море, поросшего густым кустарником и травами острова.

Юрий и остальные его спутники удивлённо переглянулись, пожимая плечами. Что, мол, за причуда такая у князя?

В приморском селении отыскали они добротную долблёную лодку.

— Вчетвером на вёсла наляжем, поплывём. Недалече. На острове костерок разведём, заночуем. Ты, — обратился Володарь к конюху, — за конями нашими пригляди. Ворочайся в крепость с ними. Нескоро мы назад.

…От дальней оконечности острова до Корчева было около восьми вёрст. Путь этот князь собирался одолеть на вёслах за несколько часов. Благо гребцы они не худые, длани и плечи у всех четверых сильные. Не было б только шторма на море.

На привале Володарь объявил, куда они утром поплывут.

— Путь дальний, — заметил Станята, широкоплечий кряжистый отрок.

— Ничё, управимся, — заявил Вышатич. — Мне тож Корчев поглядеть охота.

Они поужинали закопченной на костре рыбой и легли спать, поочерёдно сменяя друг друга для охраны.

Юрий дежурил первым. Видя, что князь, запрокинув руки за голову, не спит, он подсел к нему и заговорил:

— Ведаю, княже, всё ведаю. Она — краса писаная. Разумею. А я вот… Вроде и неплохо тут, в Тмутаракани… А всё на Русь тянет… Домой, во Владимир, в Перемышль… А ты вот как? У тебя таковой тяги нет ли?

— И у меня есть она, отроче. — Володарь вздохнул. — Два года, почитай, братьев не видел.

— Вот забрал бы ты свою… подругу да воротился б на Русь с ею. Чай, стол вместях со братьями своими сыщешь. Русь велика, не то что клочок землицы сей возле моря.

— Я погляжу, смел ты вельми! — рассердился князь. — Кабы всё столь просто было!

— Разумею. Прости, княже! Сдуру я разболтался. — Юрий вздохнул.

— А на Русь тянет… В том ты прав, — задумчиво обронил Володарь, глядя в чёрное звёздное небо.

…В конце пути попали они-таки в волну. Но суша была уже рядом, ратникам удалось пристать к низкому песчаному берегу. Все мокрые от пота и солёной морской воды, усталые, побрели они к видному в глубине глубокой бухты городу. На горе над Корчевом нависали каменные руины древнего Пантикапея[128]. Неподалёку от них высилась крепость со стенами из сырцового кирпича.

Город был не столь велик, как Тмутаракань, выглядел каким-то маленьким и уютным, но торг здесь ничуть не уступал тмутараканскому. Те же фрукты, та же рыба в неимоверном количестве, паволоки, аксамит[129], зендянь[130] — глаза разбегаются.

Плат цветастый из бухарской зендяни, розовый с голубым, очень уж приглянулся Володарю. Почти не торгуясь, выложил он за него гривны и поместил в дорожную суму. Там же, на торгу, сведал он всё о Таисии. Узнав князя, торговец щепетинным[131] товаром сразу же указал на старинный дом с мраморными колоннами.

— Тут дядька ейный живёт. Пётр Каматир, грек, — пояснил он. — Знатен, да небогат.

…Таисия немало удивилась, увидев его и узнав, как они добирались до Корчева. Подавив насмешливую улыбку, строго сказала:

— Не ждала. Не звала тебя.

Они уединились в зале с высокими окнами. Посреди залы журчал фонтан. Завернувшись в белую хламиду, Таисия полусела-полулегла на ложе. Володарь расположился на лавке напротив. Сердце подсказывало: мало что приятного сулит ему нынешняя встреча.

Некоторое время в зале царило напряжённое молчание. Наконец Володарь спросил:

— Почему ты уехала? Меня не предупредила. Что случилось?

— Что? Думала, ты догадаешься. — Гречанка капризно поджала алые чувственные губы.

— О чём я должен был догадаться?

— Обо всём… Мне надоело… Слушать за спиной сплетни… «Полюбовница… Подстилка грязная!.. Отца совратила, теперь за сына взялась!» Так обо мне говорят! Неужели не слышал? До чего же ты тогда глух ко всему, что тебя окружает! Какой тогда из тебя князь?! — Женщина неожиданно всхлипнула и разрыдалась. — Обидно! Быть полюбовницей! Не хочу больше! Довольно!

Володарь молчал, кусая уста. Конечно, всё он слышал, всё понимал, обо всём этом догадывался… Просто думал, что такая жизнь её устраивает, так же, как устраивала доныне его. Теперь ясно осознавал, что всё у них с Таисией закончилось. Было горько, до боли обидно видеть её глаза цвета ночи, губы, которые столько раз целовал и обнимал, руки, давеча[132] ещё с пылом охватывающие его тело! Он восхищался ею, даже сейчас, он готов был ради неё на многое… Но она требовала слишком многого…

— Возьмёшь меня в жёны? Назовёшь княгиней? — вопросила женщина вдруг. Голос был какой-то сухой и чужой. — Вот твой отец, он говорил, что разведётся с твоей матерью и возьмёт меня в жёны. Не успел…

Она не должна была сейчас напоминать ему об отце, не должна была говорить эти слова. Поняла это, спохватилась, но было уже поздно.

— Мой отец? При чём тут мой отец?! Княгиней тебе стать?! Хочешь знать мой ответ? Так вот: не быть тебе никогда княгиней! И не мечтай! — Володарь резко вскочил с лавки. — Что ты возомнила о себе?!

В этот миг он её ненавидел.

«На отца вешалась, не вышло, теперь на меня. Страдалицу строит из себя, а сама…»

Не говоря более ни слова, он выскочил из залы, выбежал на крыльцо, кликнул своих спутников.

— Собирайтесь! Нечего более нам тут делать! На пристань идём! На первой же ладье торговой в Тмутаракань поплывём!

Он не обернулся, не посмотрел в последний раз на дом её, не увидел прекрасного бледного лица, выражающего досаду и страдание. Эту страницу своей жизни сын Ростислава перевернул. Перевернул решительно, заглушив душевную боль. Иначе было нельзя.

О плате бухарском вспомнил он уже, когда воротился в Тмутаракань. Встретился с мрачным Давидом, который, разорив несколько ясских сёл и утолив свою жажду мести, теперь беспробудно пил. Халдей по-прежнему таскал к нему портовых девок, но к ним, кажется, расстроенный потерей молодой жены князь покуда не притрагивался. Зато мёд в палатах его тёк неиссякаемой струёй.

В переходе в очередной раз повстречал Володарь пышногрудую армянку. Вольная прелестница похотливо улыбнулась ему, когда же он достал из сумы и развернул перед ней зендянь, ахнула и взвизгнула от восхищения. Она тотчас предложила ему провести с ней ночь, и Володарь после недолгой внутренней борьбы согласился. В конце концов, стоило ему отвлечься от тягостных переживаний. Да и жить как-то надо было дальше, княжить в этом пропитанном ароматами южных плодов и греха городе.

ГЛАВА 19

Игоревич, тряся нечесаной кудлатой головой, явился к Володарю однажды под утро. От него сильно пахло вином и по́том. Склонившись над столом, он заговорил усталым, хриплым голосом:

— Всё, брат! Такое дело! Довольно! Погоревал, попил, и будет! Былого не воротить!

Давид тяжело рухнул на скамью возле окна. Видно было, что он ещё не трезв.

— Ты б умылся, привёл ся в порядок! Негоже так-то вот! — посоветовал Володарь.

— Правильно глаголешь! Тако и содею! — пьяным голосом, размахивая руками, согласился Игоревич. — Ты — молодец, брат! Не то что я! Эх, жизнь! Боже, за что ты мя оставил?! А знаешь, Володарь, Лашин-то мне ить[133] убить тя предлагала! Такое дело! Нет, ты не думай, что спьяну я… несу невесть что! Вот те крест истинный, было се! Хотела, чтоб я братьев ейных в дружину взял, тя убил и один сел в Тмутаракани княжить! Да токмо аз ить не дурак! Касоги сии из мя куклу б содеяли, болванчика! Такое дело! Сами за мя править восхотели! А как уразумели, что не выйдет по-ихнему, Лашин-то и сгубили, ироды! Сперва-то я не разобрался, а топерича понял, всё понял! Все их коварства насквозь вижу!

«Ничего-то ты не понял!» — хотелось крикнуть Володарю.

Удержался, смолчал, сказал только, с опаской глядя на полуоткрытую дверь в ложницу:

— Ты тише говори! Не для чужих ушей молвь твоя!

В ложнице в постели пребывала пышногрудая прелестница. В утренний час она лениво зевала, но к голосам за дверью прислушивалась со вниманием.

Володарь, кое-как выпроводив Игоревича, возник на пороге, с подозрительностью посмотрел на потирающую носик армянку, глухо вопросил:

— Всё слыхала? Так вот: в голову этот пьяный бред не бери. Всё — лжа!

Наложница лишь томно вздохнула, тряхнула иссиня-чёрными густыми волосами и снова лениво зевнула. Володарь успокоился. «Эта смолчит, не разболтает. Ума не хватит ковы строить. Не должно хватить. Вот Таисия — при той бы следовало язычки прикусить. Хитра, непроста жёнка».

Который раз он ловит себя на мысли, что думает о красавице-гречанке. Прошло уже немало времени, а всё никак не покидают его воспоминания о ней. Или она воистину колдунья, ворожея?

Впрочем, Таисия для него теперь стала прошлым. Мало-помалу мысли о ней оставили Володаря, благо дел у них с Игоревичем в Тмутаракани было невпроворот.

На площади перед дворцом каждодневно разбирали они судебные тяжбы, назначали положенные по Русской Правде виры, ездили и плавали за данями в окрестные городки и сёла, следили за торжищем. Но главной заботой для князей было сейчас набрать побольше людей в дружины. Касоги и ясы после недавних Давидовых делишек к ним почти не шли, зато многие люди, служившие ещё Глебу и Олегу Святославичам, приходили охотно. Целовали стяг, клялись в верности, каждый получал добрую бронь, меч, копьё, щит, лук со стрелами.

За хлопотами время бежало незаметно. Прошелестела, отшумела буйной радостью цветения весёлая молодица-весна, на смену ей явилось жаркое лето. И текли в лари серебряные гривны, пополняли сундуки. Игоревич радовался серебру, как ребёнок, потирал руки, Володарь же сразу отсчитывал бóльшую часть и наряжал суда, чтобы отвезти полученные слитки и монеты братьям и матери. Не покидало его чувство, что скоро всё это кончится, что гости случайные они в Тмутаракани, что не закрепиться, не удержаться им здесь прочно и надолго.

…Началось это однажды утром, едва солнце выкатилось из-за высоких холмов и облило город своим ещё ласковым и нежным в столь ранний час теплом.

Володарь собрался на торг, хотел расспросить греческих торговцев, намедни[134] приплывших с товарами из Царьграда на трёх больших хеландиях[135]. Едва успел натянуть рубаху, порты, потянулся за кафтаном, как вдруг шум раздался за дверями. Крики и ругань наполнили княжеские палаты. Простучали по переходу сапоги с боднями. Дверь в покой поддалась и с грохотом разломилась. Воины в бронях, те самые Олеговы людишки, кои ещё совсем недавно клялись в верности, оборуженные топорами и мечами, ворвались в покой. Впереди всех нёсся некий незнакомый доселе Володарю рыжеволосый молодец в лёгком плаще, под которым поблескивали кольца кольчуги.

«Боян! Песнетворец Боян! Лазутчик Ольгов!» — понял Володарь.

В отчаянии кусая уста, он потянулся за саблей.

— Без пользы то, князь! — крикнул ему Боян. — Не управиться тебе со всеми нами! Отдай-ка лучше сабельку вострую!

Сильной дланью ухватил он Володаря за запястье. Князь вырвался, но до оружия добраться уже не успел. Единственное, что смог, так это что было силы врезать Бояну по умильной масленой роже. Ударил так, что охнул песнетворец и рухнул на пол, к его ногам. Зато другие вороги тотчас заломили Володарю руки, связали их сзади грубой впившейся в кожу верёвкой, вытолкали вниз с лестницы в сени, затем поволокли на крыльцо, где уже отчаянно извивался и громко хрипел связанный Давид.

В гриднице схватили и заперли тех немногих, которые остались верны своим князьям.

Ворота крепости были широко открыты. Подол и торжище заполнила толпа народа. Из моноксила[136] легко выпрыгнул сверкающий чешуйчатой катафрактой[137], весь залитый солнечным светом, горделивый князь Олег. Его тотчас подхватили, торжественно усадили на огромный червленый щит и торжественно понесли к воротам.

Следом ехали несколько вельмож в одеяниях из аксамита и вчерашние гости-купцы, ныне все в кольчугах и при оружии.

Понял Володарь, что обхитрили их с Давидом, что прав он был, когда понимал с горечью, что трудно им здесь, в далёком от Руси приморском городе, пустить корни.

От Олега можно было ждать самого худшего. Рядом скулил, изрыгал проклятия и жаловался Игоревич. Он то горевал об утерянном серебре, то грозил карой страшной охраняющим их ратникам, то сокрушался о своей несчастной участи изгоя. Потом вдруг успокоился, лишь вздыхал тяжко, глядел на стражей своих с ненавистью да повторял из раза в раз привычное своё «Такое дело!».

Володарь старался держаться хладнокровно, даже когда рассвирепевший Боян дважды ударил его ногой в живот, лишь процедил сквозь зубы:

— Мразь ты! И песни твои поганские[138], для тупой толпы!

Такого знаменитый певец стерпеть не мог. Если бы не трое Олеговых людей, оттащивших его прочь, наверняка двумя ударами Володарь бы не отделался…

Олег, пепельноволосый и светлоглазый, держа в руках снятый шелом, с важным видом въезжал в детинец, сидя на щите.

— Слава князю Олегу! — неслось со всех сторон. Люди вдоль дороги подбрасывали в воздух шапки.

Олега Володарь видел в последний раз во Владимире семь лет назад. Тогда молодой, стройный юноша, Святославич заметно раздался в плечах, возмужал, заматерел.

«Его здесь любили и любят. Мы же — чужаки, на хазарскую хитрость только полагались». — На душе у Володаря стало муторно, гадко, противно до жути.

Вот и касоги прискакали, и ясы. Долгой вереницей, на горячих конях, шумные, в бараньих шапках, в бурках поверх броней, галдя, въезжали они в ворота. За ясами вослед рысили половцы, на дороге мелькали их лубяные аварские шеломы[139]. Гортанные крики, гиканье наполнили подворье. Столпилось ратного люду здесь столько, что и яблоку негде было упасть.

Опираясь на услужливо подставленное плечо гридня, князь Олег бодро спрыгнул со щита наземь. Вот взор его упал на пленённых родичей. Усмешка пробежала по смуглому загорелому лицу.

— Что, не ждали, вороги?! — прогрохотал он. — А я вот он! Своё пришёл воротить!

Некий яйцеголовый, наголо обритый ромейский вельможа в аксамитовой хламиде и с золотым протезом на месте носа подошёл к Олегу и зашептал ему что-то на ухо. Олег задумчиво покрутил перстом вислый ус. Затем вскинул голову, внезапно громко расхохотался, стукнул себя по облитой шёлком коленке, сказал громко:

— А что, прав ты, Татикий! Тако и содею! Отпущу Давидку с Володарем на все четыре стороны! Пускай на Русь отъезжают, столы себе ищут, ратятся! Стрыю моему Всеволоду то во зло! Он ить мя руками хазарскими в ссылку отправил! Ворог! Ну да ничё! Поквитаемся, придёт срок! А хазар-от не пощажу! Эй, други мои верные! Мечники добрые, с конца копья вскормленные! Ступайте в хазарскую слободу! Иссеките торгашей и предателей! Вениамина — схватить и ко мне! И Халдея сыщите — он сему делу лихому потатчик!

Взмыли дружно на коней Олеговы мечники, галопом понеслись в сторону хазарской слободы. Вскоре из-за крепостной стены вырвался, взвился в сапфировое небо столб огня.

Горели дома хазар. Обступив со всех сторон конец[140], творили приспешники Олега кровавую расправу.

— Князь! Почто потакаешь такому злу? — не выдержав, хмуро вопросил Володарь.

— Молчал бы уж! — раздался из толпы гневный окрик Бояна.

— Почто жгу и разор чиню?! — Олег подошёл к Володарю вплотную. — А ты бы помыкался четыре лета на чужбине, в ссылке на острове помаялся б! Постелился б после в поклонах у базилевса на приёмах! Польстил бы, в ногах ползая! Вот тогда б разумел мя!

— Ромейским золотом, выходит, стол купил? — Володарь усмехнулся.

Олег гневно топнул ногой.

— Не смей! — заорал он. — Изгой! Ты поглянь, как встречают мя тут! Тя, верно, тако не встретили! Нощью тёмною вы делишки свои вершили! И крепость захватили, и Ратиборову чадь[141] осилили, и посадника самого в полон взяли! Что, не так?! А я — я в открытую! И говорю те, что обид и зла на вас с Давидкою не держу! Но чтоб на Тмутаракань боле не зарились! Ясно вам?!

— Куда ясней, — пробормотал Володарь.

Касоги приволокли на арканах извивающегося, как уж, Вениамина и ещё нескольких знатных хазар. Халдея, однако, средь них не было.

— Не сыскали Халдея, княже! Весь конец облазили! — виновато тупясь, развёл руками старший дружинник.

— Други верные! — загремел Олег. — Скачите, добры молодцы, ко всем заставам! Переймите ворога сего! Нужна мне голова его! Много зла причинил он нам! А ентих! — Грозно глянул он на Вениамина и иже с ним. — Повесить! Пеньки не жалеть!

— Князь! Князь! — Дрожа всем телом, Вениамин повалился на колени и жалобно залепетал: — Князь! Пощади! Не убивай! Не убивай меня! Я буду верно тебе служить!

Сколь не похож был сейчас Вениамин на того гордого, властного и жёсткого старца, каким знали его Володарь и Давид раньше!

Трусливо тряслись костлявые сухие длани хазарина. Олег, не выдержав, пнул его сапогом в лицо. Уста хазарина окрасила кровь. Завизжав, как собака, Вениамин упал наземь и забился в рыданиях.

— Убрать его отсель! Немедля! — Олег задыхался от злости. — Переветник[142]! Гадина! Повесить тотчас!

Упирающегося, вопящего от ужаса Вениамина трое ратных утащили за ворота.

— Всех хазар из Тмутаракани выгнать! — приказал Олег. — Ни одного в своих владениях более не потерплю! Пускай иную землю для себя ищут! И Халдея найдите! А нынче… — Он обвёл взглядом своих сторонников. — Гулять будем! Весь город угощаю! Погреба открывайте! Чай, Давидка с Володарем не всё ещё вино выпили, не все яства слопали!

Он внезапно вновь громко, раскатисто захохотал.

Игоревича с Володарем Олег велел развязать.

— И вы со мной трапезу разделите! — заявил он. — А после велю людям своим сопроводить вас до Днепра. Далее, куда хотите, убирайтесь! Токмо чтоб на Тмутаракань более не глядели!

Он грозил своим пудовым кулаком и снова хохотал.

…Пировала Тмутаракань, как всегда, на широкую ногу. На почётных местах рассажены были ромейские вельможи, помогшие Олегу вернуться. Один из них, тот самый безносый яйцеголовый Татикий, гнусавым голосом зачитал хрисовул[143] базилевса Алексея Комнина, в котором Олег был пышно именован: «архонтом Зихии[144], Матрахии[145] и всей Хазарии».

Цвела от радости юная жена Олега, ромейская патрицианка Феофания Музалон, прибывшая вместе с мужем из Константинополя, вздымали чары греческие купцы, веселились касоги и ясы. Радовалось и русское население Тмутаракани — не успели Володарь с Давидом за два года заручиться их поддержкой и любовью, не сделали ничего славного.

«А Олег — он что содеял такого? Водил их на Русь, проливал кровь, бился с дядьями и двухродными братьями за Чернигов, грабил, убивал! Чем он лучше нас?» — спрашивал сам себя Володарь и не находил ответа.

После он понял, что русские люди недолюбливали хазар, а в глазах их они с Давидом были ставленниками Вениамина с Халдеем. Вот потому и отвернулись, отвергли их, как только почуяли, что сила не за ними.

«И отец ведь два раза бегал отсюда. Бегал, но возвращался. Я, верно, не вернусь», — думал Володарь.

Грустно глянул он на край стола, где в праздничных одеждах сидели знатные русские и греческие жёнки. Вздрогнул невольно Ростиславич, внезапно заметив её …

Таисия смеялась чему-то, разговаривая с соседкой. Затканное жемчугами очелье[146] сверкало у неё на лбу поверх красочного убруса. Белое платье с нарядной вышивкой струилось с плеч, широкие рукава спускались долу. Блестели золотые браслеты, перехватывающие запястья.

Красавица оборвала смех, с неудовольствием заметив, что Володарь неотрывно на неё смотрит. Улучив мгновение, протиснулась Таисия сквозь весёлую толпу, подошла, встала перед ним. Запылали ненавистью глаза цвета южной ночи.

— Не захотел сделать меня княгиней?! Получай теперь! Знай: это я твоих дружинников подговорила, чтобы предали тебя! Я греческим купцам серебро посулила! Бояна спрятала в доме своём! Я и князю Олегу отписала в Константинополь, чтобы приехал и отнял у тебя Тмутаракань! Мой сегодня триумф! А ты — убирайся прочь! Изгой, бродяга! Какой ты князь?! Князёк!

Словно змея шипела над ухом. В улыбке хищного торжества расплывалось исполненное красоты лицо. Не выдержав, гречанка истерично расхохоталась.

Ничего не ответил Володарь вошедшей в раж бешеной фурии. Сдержался, сцепив зубы и стиснув кулаки. В мыслях поблагодарил Бога: охранил Всевышний, дал ему достаточно разума отвергнуть злые чары. И пусть сегодня она отомстила ему, как могла, но после, завтра что будет? Он уедет, а она останется скучать в своём Корчеве, никому не нужная. Наверное, никакой князь или боярин не возьмёт её в жёны, не прельстится увядающей красотой. Почему-то зла на Таисию за её дела не было, в душе царила только жалость.

Не глядя больше в её сторону, Володарь встал со скамьи и, обходя пирующих, подошёл к Олегу.

— Дозволь, князь, нам заутре[147] отъехать, — попросил он. — Нечего нам больше здесь делать.

— Что ж, езжайте. Нагостевались, чай! — захохотал Олег. — Два года гостили!

Володарь хмуро переглянулся с Игоревичем. В сопровождении стражи покинули они весёлое пиршество.

ГЛАВА 20

Последняя ладья причалила к берегу. Позади остался широкий плещущий волной многоводный Днепр. Давно скрылись за туманным окоёмом деревянные строения Олешья — богатого торгового городка в устье, у самого впадения реки в черноморский лиман. Впереди простиралась степь, густо поросшая высохшей под солнцем высокой травой, с шарами перекати-поля, с пылью, древними курганами и сакмами[148], с опасностями и ночами у взметающихся в усыпанное звёздами небо костров.

Посланная Олегом сторожа[149] возвращалась назад. Лишь небольшой отряд оставшихся верными Давиду и Володарю туровских и перемышльских дружинников сопровождал их в дальнейшем пути.

Минул полдень. С реки подул свежий ветерок, становилось не так жарко. Князья приказали устроить на высоком берегу привал, нарядили охрану.

Исчезли из виду ладьи с Олеговыми людьми, тишина воцарилась вокруг. Давид, как только присели они на кошмы в палатке-веже, в очередной раз принялся стонать и жаловаться на судьбу:

— Ты хоть сребришко к матери отвёз. А я?.. Всё отобрали, ироды! Такое дело! Куда топерича податься, ума не приложу! Ох, беден аз, нищ, худ!

Изрядно надоело Володарю выслушивать эти сетования, но он лишь вздыхал и молчал. Сам покуда не знал точно, как быть. Ехать в Перемышль, к братьям? Ну а дальше?

Меж тем Давид внезапно предложил:

— А что, брат, ежели… Такое дело! Приедем мы на Русь, людей соберём, посулим им добычу да нагрянем по весне сюда, в Олешье? Выпотрошим купчишек наших да греческих, добудем сребро, а со сребром не пропадём николи[150]! Наберём ещё ратников, возьмём силою города волынские, коими отцы наши володели!

— Что я, разбойник, купцов грабить? — усмехнулся Володарь.

— Ну да, конечно. Такое дело! У тя-то сребришко тмутараканское сохранено! — проворчал недовольно Игоревич. — И куда ж ты сунешься?

— Сперва, верно, к матери, в Хорватию. Потом, мыслю, угорские родичи помогут чем. Ратников наберу, приду с ними на Волынь. Более покуда ничего придумать не могу.

— Ну а я вот, пожалуй, тако и содею. Пущай хоть вором, хоть татем кличут! Сребро — оно не пахнет! Такое дело! — заявил Давид.

— Поступай, как хочешь. — Володарь пожал плечами. — Разумею тебя.

Снаружи раздались громкие голоса. Отодвинув войлочную занавесь, в вежу просунулась голова Юрия Вышатича.

— Князи! Халдей тамо! Невесть откель взялся! Гляжу, дланью машет кто-то, в лодке рыбацкой! Ну, причалил ко брегу, мокрый весь! Зреть вас хочет!

— Кличь вборзе[151]! — Володарь сразу оживился, подобрался, даже унылое настроение последних дней в одно мгновение ушло. Халдей тут — значит, спасся, ушёл от Олеговых головорезов. Что б там ни было, а сей хазарин — их с Давидом доброхот.

…Отпив очередной глоток золотистого мёда, Халдей с усталой улыбкой начал своё повествование:

— Сначала я спрятался в пустой бочке из-под дёгтя, весь провонял. Потом услышал крики о пожаре. Воины князя Олега подожгли хазарский конец города. Пришлось укрыться на пристани, в харчевне армянина Хачатура. Ночью мне удалось выбраться из города. Переоделся вот в эту одежду, — с горестным вздохом указал он на потёртый халат грязно-серого цвета. — Назвался купцом из Дербента. А так как мне известно несколько слов на языке жителей этого города, то меня пропустила городская стража. Кстати, эти сторожа были пьяны, и мне тоже пришлось выпить чару вина за здравие князя Олега и княгини Феофании. Чтоб их чёрт защекотал! Потом, находясь в Корчеве, я узнал о ваших бедах, доблестные князья, а также о том, что князь Олег отпустил вас и велел сопроводить до Днепра. Я поехал за вами следом. И вот я здесь.

Халдей допил мёд, вытер усы и аккуратно отодвинул от себя чару. Спросил:

— Мне хотелось бы знать, куда вы держите путь, доблестные? Может оказаться, что у нас с вами одна дорога. Я был бы рад продолжать вам служить.

Он подобострастно улыбнулся и склонился до земли, как не раз делал в Тмутаракани.

— Не твоё дело, смерд, куда мы едем! — грубо отрезал Игоревич.

Володарь был более словоохотлив. Сразу смекнул он, что хитрый хазарин может ему пригодиться.

— Я еду в Угрию, а оттуда в Хорватию. Буду собирать воинов. Хочу добыть стол в Волынской земле, — объявил сын Ростислава.

— Похвальное стремление, о светлый князь! Дозволь мне отправиться вместе с тобой! Думаю, тебе понадобится в пути добрый слуга и… советник.

Снова расточал Халдей улыбки, снова говорил вкрадчивым голосом добрые слова, успокаивал, убеждал, что неудача в Тмутаракани скоро забудется и что они обязательно достигнут намеченных целей.

…Володарь с Давидом расстались, как только добрались до пограничного Межибожья — сторожевого русского городка вблизи истоков Южного Буга.

Отныне пути двух родичей расходились. Они обнялись, расцеловались, обронили слезу. На прощание Давид тихо шепнул:

— Передай сестрице своей, Елене, — и сунул в руки Володарю свёрток с цветастым платом. — Скажи, помнит о ней сын Игоря. Коли сребро добуду, сватов пришлю. Такое дело! Надоела жизнь бобылья!

Унёсся Игоревич со своими туровцами вдаль по пыльному степному шляху. Жаром пахнуло в лицо Володарю нещадное июльское солнце. Зашумел вдали под порывом ветра зелёный колок. Вспомнились вдруг опять слова посадника Ратибора: «Игоревич — он мразь! Дрянь!»

Вздохнул Володарь с сомнением, обернулся, оглядел воинов своих, повелел громким голосом:

— На заход[152] идём! В Угрию!

ГЛАВА 21

В столице мадьяр Эстергоме Радко первым делом направил стопы в одну из харчевен, хозяином которой был знакомый ему русин. Сюда часто наведывались воины-иобагионы, от них рассчитывал волынский проведчик почерпнуть немало важных сведений. И, в общем и в целом, поручение княжеское справил он быстро и толково. Разузнал Радко, что король Ласло и князь Всеволод заключили между собой мир, а германскому императору Генриху отписали, чтобы с Угрией он также придерживался мирных сношений. Занятый противоборством с римским папой в Италии, император, скрипя зубами, но согласился на предложение Киева. Выходило так, что со стороны угров в ближайшее время князю Ярополку нечего было опасаться.

«Еже будет наш князь Всеволода Ярославича держаться, а мамашу свою прегордую поменее слушать, мирно и спокойно на Волыни будет», — рассуждал Радко.

Всего-то седьмицу прожил он у харчевника, разговорил за чарой доброго вина нескольких иобагионов из королевской стражи, и теперь, довольный, мыслил возвращаться проторенной дорожкой обратно на Русь. Перед самым отъездом решил Фёдор поглядеть на торгу знаменитых угорских скакунов. Благо серебро звенело в дорожной калите, можно было б и потратить его на доброго фаря. Хороший конь всегда пригодится княжескому дружиннику.

Пробирался Радко через толпу на пристани, когда вдруг возник перед ним злобно ухмыляющийся знакомец — Жольт, коего три года назад пытал он во Владимире на дыбе.

— Попался ты, мечник! Не уйдёшь от нас!

Обступила Фёдора толпа человек в пятнадцать. Потянулся он было за мечом, но уразумел тотчас: не выдюжить ему супротив стольких. Верно, давно выслеживали, шли по пятам. Да, промахнулся он на сей раз, не почуял, не заметил вовремя грозящей опасности.

Его грубо схватили за плечи, вырвали из портупеи меч, связали за спиной руки, потащили через подвесной мост в крепость.

— С моста бы тебя в ров швырнуть, ядовитая гадюка! — хрипел Жольт. — Помню, как ты меня на дыбе угощал! До сей поры кости болят! Помучаешься теперь ты у меня в подземелье, похрустишь косточками! Наорёшься вдоволь!

Со скрипом затворились за Фёдором железные ворота. Опустилась вниз решётка. Бросили его вниз по каменным ступеням в сырую мрачную клеть. Звякнул наверху в замке тяжёлый ключ. Тьма окутала дружинника. Понял он, что если и выйдет отсюда, то весьма нескоро.

Спустя недолгое время явился к нему Жольт с двумя подручными. В деснице он держал факел, рукава рубахи были закатаны по локоть.

— Ну, вражина, сейчас ты у меня получишь! На дыбу его! — приказал злобный угорец.

Как мог терпел Радко дикую, пронизывающую боль. Его стегали плетьми, жгли огнём, Жольт метался вокруг и яростно орал по-русски:

— Отвечай! Что вынюхивал?! Кого искал?! С кем говорил?! Ну! Живо!

Собравшись с силами, плюнул Радко ему в рожу кровавой слюной. В дикое исступление пришёл Жольт. Выпучив глаза, стеганул он Фёдора по лицу плетью. Ударил один раз, второй, замахнулся опять, норовя, видно, выбить узнику глаз. Один из подручных решительно ухватил его за запястье.

— Королевич запретил его калечить, — заявил он.

В остервенении швырнул Жольт плеть в стену, выругался по-угорски, прохрипел:

— Ничего! Вдругорядь[153] достану тебя! Не уйдёшь от меня! Гадюка ядовитая!

Весь сгорая от лютой ненависти, метнулся он наверх.

Один из катов[154] развязал Фёдору руки, бросил его, обессиленного пыткой, на солому, коротко промолвил:

— Сиди тут! И благодари Господа! Жольт бы тебя прикончил, если бы не заступничество королевича Коломана!

…Медленно потянулось для Радко время в мрачном узилище. Его скудно кормили, но, слава Христу, более не пытали. Сколько минуло дней и ночей, он не ведал. В темнице во всякое время суток царил полумрак, лишь один факел тускло горел наверху над лестницей.

На душе было уныло, тоскливо, скверно.

Порой снилась ему ангельская улыбка молодой княгини Ирины, словно наяву, слышал он её беззаботный, заливистый смех. И не хотелось просыпаться, видеть опять это подземелье, этот опостылевший факел, вкушать чёрствый хлеб, пить тёплую, затхлую воду.

Долгие часы отрок Радко стоял на коленях и молил Всевышнего о милости. Но избавление от темницы никак не приходило.

ГЛАВА 22

Стремительный Грон, спускаясь с отрогов снежных Татр, шумно втекал в широкий и более спокойный Дунай. Вода в Гроне в любое время года была холодной, почти ледяной. От холода ломило зубы. Склонившись над журчащей рекой, Володарь и его спутники, уставшие после перехода через знойную, раскалённую пушту[155], жадно и долго пили.

Вокруг простирались многочисленные слободы, яблоневые и грушевые сады, виноградники. Через Дунай к строениям Эстергома вёл плавучий мост, сооружённый из связанных друг с дружкой крепкими канатами перевёрнутых ладей. Спешившись и ведя за поводья лошадей, путники осторожно, медленно стали переправляться.

Впереди виднелись каменные зубчатые стены, обведённые рвом. В нескольких местах внутрь крепости вели подъёмные дощатые мосты на цепях. Вокруг стен раскинулись предместья. Крытые черепицей домики торгово-ремесленного люда густо облепили низину и склоны окрестных холмов. Сам Эстергом лежал у подошвы уходящих на восход Вишеградских гор. Крепость располагалась на более высоком месте, чем посады, местами стена подходила к самому обрывистому берегу Дуная. Кое-где из-за стены проглядывали высокие башенные строения — там находился королевский замок, а также дома знати и королевских приближённых.

Володарь, хорошо знавший угорскую молвь, первым делом направился на кишевший людьми торг. Кого здесь только не было! Расположенная в самой сердцевине Европы, на перекрёстке торговых путей, угорская столица вбирала в себя самых разных людей, разной веры, разного языка, разных одежд. Жили тут и славяне, и немцы, и франки, и валлоны, и оседлые печенеги, и валахи, и греки. Удивительно мирно в тогдашней Угрии уживались православие и католицизм, никто никого не преследовал за веру. Реки были богаты рыбой, пастбища — сочной травой, земля щедро согревалась солнцем и давала добрые урожаи пшеницы, поэтому в стране почти никогда не бывало голода — этого страшного бича соседних европейских держав.

Купцы из западных и восточных стран, ремесленники — в основном славяне, паломники-монахи, странствующие рыцари, лошади, огромные верблюды, одногорбые и двугорбые, мулы, стригущие длинными ушами ослы — всё это сгрудилось на подобном муравейнику торжище.

В порту чуть пониже переправы теснились ладьи, среди них преобладали ромейские хеландии и лёгкие быстроходные славянские струги. Пристань, как и соседний торг, пестрела разноцветьем одежд. Вдоль берега рядами тянулись деревянные гостиные дворы и харчевни. Ноздри щекотал аромат готовящихся яств.

Володарь, ранее не раз бывавший в Эстергоме, быстро договорился с хозяином одного из постоялых дворов — сутулым широкоусым угром. Своё дело сделали серебряные номисмы-скифагусы[156]. Дружинников разместили в нескольких просторных помещениях на верхнем жиле. Спустившись вниз, они смогли утолить голод и жажду мясом с острым перцем и белым виноградным вином.

Володарь на гостином дворе задерживаться не стал. Взяв с собой одного только Халдея, направил он стопы в крепость.

— Родичей ближних повидать надобно. Братцев двухродных. В прошлый раз помогли мне, пособили, упредили о ковах Ярополковых, — счёл он нужным сказать хазарину.

Когда шли они мимо лавок менял, Халдей вдруг остановился.

— Дозволь, светлый князь, я расспрошу того менялу в синем халате. Он — мой единоплеменник. Узнаю от него, что творится в городе и в стране. Такие сведения никогда не бывают лишними. Я догоню тебя у крепости, — предложил хазарин.

— Добро, — кивнул Володарь. — Ступай, но поторопись.

…Запыхавшийся от быстрого бега Халдей нагнал его уже внутри крепости.

— Король Ласло сейчас находится в своей резиденции в Фехерваре, — сообщил хазарин. — Объезжает владения. Это он делает каждый год. А старший из твоих двоюродных братьев, о доблестный, здесь. С ним его мать, русская княжна.

— Воистину добрая весть! — Володарь заметно оживился. — Стало быть, вовремя я.

— Ещё… Меняла сказал… В Эстергоме недавно побывал посол из Киева. Король Ласло и князь Всеволод заключили мир. Князь не стал воевать с королём, хотя его просил об этом германский император Генрих. Вот… такие имею новости.

Смуглое лицо Халдея было испещрено капельками пота. Он снял с кудрявой головы войлочную шапку и отёр ею чело.

— Мир, выходит. Ну, это не к худу для нас, думаю, — произнёс Володарь. — Не будет никто мешать нам пустить в дело серебро и нанимать ратников.

За толковнёй они свернули направо и по одной из узких улочек вышли на довольно обширную площадь. Возле неё возвышался двухъярусный дом, сложенный из серого камня, с толстыми округлыми башнями по обоим краям.

— Ну вот. Это и есть хоромы королевича Коломана и его матери, — молвил Володарь.

Они не спеша поднялись по ступеням всхода. Два рослых воина-иобагиона с копьями в руках перегородили им дорогу.

— Пошлите к королевичу Коломану. Скажите: я — его двухродный брат, Володарь, сын Ростислава, — потребовал князь.

Как только один из иобагионов скрылся в дверях, он огляделся по сторонам. Подул лёгкий ветерок, и внезапно обдало Володаря отвратительным запахом гнили. Он заметил, что перед одним из окон на верхнем ярусе к стволу дерева привязана толстая верёвка, на которой висит человек в монашеской сутане и с куколем на голове. Вокруг повешенного с хищным клёкотом кружили чёрные враны.

— Господи! Это ещё что?! — пробормотал неприятно поражённый Володарь.

На крыльцо, ковыляя и опираясь на деревянный посох, выскочил горбатый уродец Коломан в лиловом, украшенном узорочьем длинном кафтане. Чёрные волосы на голове у него были всклокочены, самую макушку покрывала маленькая лёгкая шапочка, обшитая парчой. Невидящий левый глаз королевича закрывала чёрная повязка.

При виде Володаря смуглое скуластое лицо Коломана расплылось в радостной улыбке.

— Кирие элейсон! Брат мой! Как рад я тебя видеть!

Приставив к стене посох, он широко развёл руки и заключил Володаря в объятия. Двухродные братья горячо облобызались. Малорослый Коломан не доставал высокому Володарю даже до плеча и потому стоял на пару ступенек выше.

— Пойдём в дом мой! Добро пожаловать! И знай: для меня ты всегда желанный гость.

— Дозволь, светлый князь, я покину тебя, — шёпотом попросил Володаря Халдей. — Побуду в помещении для иобагионов. Может, узнаю ещё что-нибудь важное и ценное.

— Хорошо. Ступай.

Юркий хазарин тотчас исчез за поворотом стены.

Через безлюдный переход и лестницу двоюродные братья проследовали в большую камору. За слюдяными окнами видна была крепостная стена и кусочек Дуная с островами и низким левым берегом.

В каменном дворце было не так жарко, как на улице, но мрачно и сыро. В одном месте по стене сбежала водяная струйка.

Обстановка в покое выглядела довольно простой, хотя стены украшало несколько шпалер с рисунками на библейские темы. Посреди каморы стоял большой дубовый стол, по обе стороны которого находились обитые рытым[157] бархатом скамьи со спинками. Коломан указал Володарю на одну из них, сам же расположился напротив, удобно умащивая горб и больную ногу.

— Сколько лет мы не виделись? — стал прикидывать он в уме. — Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Три года! С тех самых ловов, во время которых я упредил тебя и твоих братьев об угрожающей вам опасности! Да, Гертруда и Ярополк — неважные соседи для страны мадьяр. Король, мой дядя, предпочёл бы видеть во Владимире тебя с Рюриком. Но… — Коломан усмехнулся и заключил: — Думаю, наступит и ваше время.

Он зазвонил в серебряный колокольчик. На пороге возник холоп.

— Принеси чего-нибудь поесть! — приказал королевич. — Заморим червячка, дорогой братец! Обед у нас будет позже.

— Слышал, ты оженился? — спросил Володарь. — И у тебя уже двое чад народилось с тех пор, как мы виделись.

К удивлению его, лицо угорца передёрнулось от недовольства.

— Об этом поговорим после! — отрезал он. — Сперва расскажи о своих делах.

Володарь подробно поведал о своих мытарствах и о тмутараканском княжении. Выслушав его, Коломан сказал:

— Ты не огорчайся. Слишком большая сила вмешалась в ваши дела. Что там этот Олег? Кирие элейсон! Он — всего лишь пешка в большой игре. Алексей Комнин, базилевс ромейский — вот кто стоит за ним!

— Тоже так полагаю, — согласился Володарь.

— И догадываюсь, что ему нужно там, на Боспоре Киммерийском. Ведь империя ромеев непрерывно ведёт войны у всех своих границ. На востоке идёт война с турками, на севере — с ордами печенегов, а на западе нурман Роберт Гвискар[158], дядя моей дражайшей супруги, здорово потрепал ромейскую рать у Диррахия[159]. А чем сильна империя? Огнём Каллиника, который изрыгают медные трубы на их кораблях. Говорят, ужасная штука. Кирие элейсон! Не дай мне Господь когда-нибудь увидеть её в действии! Так вот: для этого огня нужна нефть. А она как раз и имеется на Киммерийском Боспоре.

— О таком я, скажу честно, и не помыслил. — Володарь развёл руками. — Что нас с Давидом прогнали греки — это я уразумел. Мыслил, хочет базилевс подчинить Тмутаракань власти своей, а Олег — удобный для того человек. Почитай, всем обязан Комнину. Тот его из ссылки возвернул, нашёл знатную супругу-красавицу, дал войско.

— Да императору ваш клочок земли не столь важен, поверь. Здесь иное — то, о чём я тебе сейчас сказал. Впрочем, ну его к чёрту, Комнина! Ты, братец, главное, не отчаивайся. Здесь, в стране мадьяр[160], а у меня — тем более чувствуй себя, как дома. За зиму без труда наймёшь дружинников. Поверь мне — за серебро найдётся немало желающих помочь тебе добыть удел в Червонной Руси.

На столе вскоре появилась нарезанная тонкими ломтиками копчёная колбаса, пахнущая дымом костра, сыр из козьего молока, оливки, фрукты и белое виноградное вино, которое молодой стольник разлил в окованные серебром чары.

Коломан ел жадно и быстро, рвал пищу острыми зубами. Володарь, хоть и голоден был, едва за ним поспевал.

После еды королевич и гость омыли руки водой из поданной холопом большой чаши.

— Пошли за матерью на женскую половину дома. Скажи: мой брат, князь Володарь, приехал к нам в гости, — приказал Коломан стольнику.

— Что у тя, братец, за дела тут такие? На дворе зловоние стоит. Какой-то монах в петле на древе болтается? — спросил Володарь.

— Это один преступник. Получил по заслугам, — отмахнулся угорец.

— Что же ты не велишь убрать из-под окон его труп? Погляди: вокруг него на древе гнездятся хищные враны!

— Пускай повисит ещё немного, в назидание некоторым неверным жёнам! — Коломан злобно осклабился.

В палату вплыли несколько женщин в богатых одеждах. Зашуршала парча. Впереди всех держалась старая Софья Изяславна, мать Коломана.

Володарь, вскочив на ноги, отвесил ей поклон. Изяславна прослезилась, обняла и расцеловала его.

— Господи, Володарь! Я знала тебя ещё таким маленьким! Ты подолгу гостил с братьями у нас в доме! Яко сын ты мне! Полоцк и Червенщина — две земли Святорусские, окраинные! Помнишь, как вы с Коломаном и Альмою плавали на тот берег Дуная, как учились держаться на воде?! А как лодку утащили и на берегу Грона развели огромный костёр? Как дохлую мышь подложили в постель герцогине Восточной марки[161]? И я извинялась потом! — Вдовая королева ударилась в воспоминания.

Они проследовали из каморы в просторную залу со сводчатым потолком и высокими полукруглыми окнами.

По пути Коломан шепнул Володарю:

— Сейчас говори по-славянски. Я и мать понимаем, а остальным знать ни к чему!

«Остальным», видимо, относилось прежде всего к рослой белокурой особе лет далеко за тридцать, в волосах которой поблескивала усеянная жемчугами герцогская диадема. Володарь догадался, что это и есть жена его двоюродного брата — Фелиция, дочь властителя Сицилии Рожера Готвиля. Она была довольно привлекательна, хоть уже и не молода. Всё в её наружности: тонкие губы, большие светлые глаза, крючковатый, сильно загнутый книзу нос, ниспадающие вниз прямые волосы — отличалось какой-то породистостью и сразу выдавало её знатное происхождение. На Фелиции было длинное платье — котт багряного цвета, на шее горело золото и самоцветы, руки, несмотря на летнюю жару, обтягивали чёрные кожаные перчатки.

— Скоро время обеда, — сообщила Володарю Софья Изяславна. — Я распорядилась приготовить твой любимый гуляш.

— Мы будем хлебать его с Володарем из одного котелка, как в детстве! — заявил Коломан.

— Ты поросёнок, что ли? — недовольно заворчала на него вдовая королева. — Не малое дитя, чай! Не пристало так вкушать пищу державным мужам! Дозволь, дорогой Володарь, представить тебе мою сноху, супругу Коломана. Фелиция — дочь герцога Сицилии, — с гордостью указала она на высокую женщину в диадеме.

— Рад видеть тебя, принцесса. — Володарь приложил руку к сердцу и чуть наклонил голову.

Фелиция ответила ему таким же лёгким кивком и неожиданно спросила:

— Кто из вас старше? Ты, князь Володарь, или мой супруг, герцог Коломан?

Голос у нурманки был немного грубоват, но говорила она на языке мадьяр очень чисто, без акцента.

— Я старше двумя летами. Ныне мне двадцать четыре стукнуло, а ему — всего лишь двадцать два, — поспешил утолить любопытство женщины сын Ростислава.

— Совсем мальчишки ещё оба, — вздохнула сокрушённо Изяславна.

Когда они сели за столы и Володарь очутился рядом с Коломаном, он тихо спросил королевича по-русски:

— Вижу, твоя супруга превосходит тебя летами?

— Ну да, она старше.

В разговор тотчас вмешалась Изяславна.

— Что с того? Я тоже была старше твоего отца, короля Гезы.

— Вот так. Слышишь, Володарь? В нашей семье, оказывается, такая добрая традиция, — насмешливо изрёк королевич. — Жёны старше мужей! Ещё говорят, что якобы моя бабка, княгиня Полоцкая, была самой настоящей ведуницей, босорканью[162]. Собирала по утрам росу и травы, готовила зелья разноличные! Прямь какая-то Вашорру-баба! Или Баба-яга, по-вашему! Заколдовала, приворожила молодого князя Изяслава, вот с него это всё и пошло. Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Что только люди ни напридумывают! А ведь, вообще говоря, такого явления, как ведьма или босоркань, не существует. Они — плод людского воображения! И не более того! Вот если я стану королём, то непременно издам указ о прекращении преследования за ведовство! Впрочем, мы немного отвлеклись от предмета нашей беседы. Лучше ответь мне, мать, как я должен теперь жить с этой дойной нурманской коровой?!

Разговор вёлся на славянском наречии, и Фелиция ничего из сказанного не понимала.

— Прекрати! — зашипела на Коломана раздражённая мать. — Тебе сыскали лучшую невесту со всей Европы! Самую богатую! Самую красивую!

— И самую старую! — добавил с издёвкой Коломан. — И ещё самую блудливую! Представь себе, дорогой братец, её вытащили из какого-то монастыря и доставили мне на корабле из города Палермо в Сплит[163]. Альма ездил за ней к герцогу Рожеру. Я сам встретил её в Сплите. Ну, потом обвенчался в аббатстве Святого Доминика в Пече. Честно говоря, всё равно было, с кем и как. Понимал, что женитьба моя выгодна и дяде-королю, и герцогу Сицилии, и даже самому римскому папе. И вдруг замечаю, что у моей дражайшей начинает расти живот. И вскоре на белый свет появилось некое отродье, наречённое Ладиславом в честь короля! Ну, я-то знаю, что в такой короткий срок, какой минул после нашей первой ночи, люди не рождаются. Только кошки разве!

— Прекрати немедля! Какой позор! Дорогой Володарь, не слушай сей бред, прошу тебя! — Изяславна в отчаянии всплеснула руками. Словно крылья, взметнулись в воздухе широкие рукава её платья русского покроя.

— Разумеется, я стал искать виновного, — продолжал, не обращая на неё внимания, Коломан. — И что ты думаешь? Нашёлся один блудливый монах, который сопровождал наше сокровище в пути по Ядранскому морю[164]. Я приказал повесить его перед окнами спальни моей драгоценной жёнушки. Пускай повисит ей в назидание!

— Снял бы ты его, схоронить велел. К чему зверства сии? — нахмурился Володарь. — Кстати сказать, она тебя намного ли старше? На сколько лет?

«Вот и Таисия была меня старше. Господи, почему опять о ней думаю?! Пора уж забыть!» — пронеслось у сына Ростислава в голове.

— Ну, лет на десять, верно.

— Ты что, точно и не знаешь?

— А на что мне это надо? Вижу, перезрелая жёнка. Вся златом увешена, яко кукла, яко идол поганый! Но король убедил меня, что как раз такая вот мне и нужна. И приказал мне жениться. Державный союз — что поделаешь? Её отец знатен, богат, имеет много золота, воинов и кораблей. Мадьярии нужны сильные друзья. Кирие элейсон! Грехи тяжкие! А вообще, я тебе скажу так, дорогой Володарь — не женись никогда! Ну их к чертям, этих баб! Я вот оженился — и всякий покой потерял. Приезжаю из Нитры, там, из Пожони[165] или Унгвара. Часто приходится бывать в разных городах. Устаю в пути, нога болит, горб ноет, хочется поспать. Но ночью эти дети начинают громко орать на весь дом и мешают моему отдыху! Лежишь, плюёшься и молишь Всевышнего, чтобы всё это поскорее прекратилось!

— Перестань городить чепуху! — перебила сына Изяславна. — Дорогой Володарь, хоть ты повлияй на моего первенца! Он вовсе становится невыносим!

— Зато ты знаешь, Володарь, моя жена, оказывается, хорошо вышивает, и ещё у неё очень сильные руки. Яко у мужа. Кроме того, она — знатная охотница. Метко бросает копьё в зверя, — продолжал, не обращая внимания на материны сетования, сын Гезы.

— Гляди, как бы она в тебя копьё не метнула, — шутливо заметил Володарь.

Софья Изяславна, не выдержав, властным голосом потребовала:

— Немедля переходите на угорскую молвь, мальчишки вы негодные! Королевна Фелиция не разумеет по-славянски. А по-угорски баит добре. Экая умница! За три года так выучить неведомый доселе язык! Я токмо лет чрез десять стала всё понимать!

— А что нам?! Мы и по-угорски, и по-латыни. Так ведь, братец? — Коломан с лукавой усмешкой подмигнул Володарю своим единственным видевшим глазом. — Учителя у нас были хорошие — латинские и греческие монахи. Когда розгами, когда за ухо оттаскают! Кирие элейсон! По крайней мере, что положено знать княжеским и королевским отпрыскам, усвоили мы оба довольно хорошо.

Мало-помалу столы в зале уставляли яствами. Перед Володарем возник горшок с угорским гуляшом — густо наперченным супом с клёцками и луком. За трапезой говорили мало. Володарь обратил внимание, что на обеде не было никого из духовных лиц — одни знатные дамы и несколько молодых баронов из свиты королевича.

«Правду, верно, говорят, что Коломан недолюбливает латинских попов», — подумал он.

После еды гостю был показан отведённый для него покой с мягкой пуховой постелью и столиком с иконами греческого письма, на котором горели свечи.

Едва Володарь уложил в ларь дорожный вотол и переоблачился в багряную шёлковую рубаху, как в дверях покоя возник Халдей.

— Светлый князь! — заговорил он шёпотом. — Мне удалось кое-что выведать. Внизу, в подвале, в клети каменной, томится один русский, с Волыни. Его поймал на торгу Жольт — лазутчик Коломана. Говорят, что три года назад этот русский захватил и пытал Жольта.

— Что? — Володарь насторожился. — Какой-такой русский? Вопрошу-ка я Коломана.

— Я бы на твоём месте не торопился, светлый князь. Успеешь, спросишь. Сейчас ты нуждаешься в поддержке своего двоюродного брата. Кстати, не намекал ли он тебе…

— Намекал, что хотел бы видеть меня князем на Волыни? Было, — подтвердил Ростиславич.

— Вот видишь. А твои вопросы могут не понравиться.

— Пожалуй, ты прав, Халдей. Обережёмся от ненужных догадок и слов. Не время, — раздумчиво промолвил Володарь. — Вот что. Сходи на пристань, сведай, как устроились мои отроки и гридни. Не имеют ли в чём нужды. Потом воротишься назад. Уразумел?

— Всё сделаю, светлый князь!

Халдей исчез в дверях. Меж тем за окнами послышались громкие голоса. Володарь выглянул во двор. Трое иобагионов в кожаных доспехах снимали с дерева труп монаха.

— Слава богу! Внял просьбам нашим, — прошептал князь.

Вечерело. На Эстергом надвигалась сумеречная мгла. Вскоре в покой к Володарю явился Коломан, да не один, а с женой и служанкой — молодой угринкой в белом льняном платье, которая держала на руках большой свёрток.

— Вот, полюбуйся, — указал на него Коломан. — Дочь. София. Второе имя имеет — Мартина. Твоя двухродная племянница. Совсем мала. Уже крещена, но ещё не научилась ходить. Моя мать от неё без ума. Считает своей внучкой, возится с утра до ночи.

Угринка передала Володарю свёрток. На Ростиславича уставились два больших светло-карих глаза.

— Мартина, — тихо пробормотал Володарь. — Диковинное имя.

— Так звали одну из ромейских базилисс, — подала голос Фелиция.

Она была уже в другом платье, изумрудного цвета, шитого из дорогого бархата, но по-прежнему руки её обтягивали перчатки.

— Жену императора Ираклия[166], — подтвердил Володарь. — Она жила четыреста лет назад.

— Ты хорошо знаешь историю, — уважительно закивала головой сицилийка.

— Я же тебе уже говорил: нас обоих учили основательно, — заметил Коломан. — По многу часов корпели мы над хрониками.

Володарь вернул крохотную девочку обратно угринке. Мартину унесли, а Коломан с супругой остались в покое. Холоп поставил на стол вино в небольшом бочонке и две чары.

— Доброе вино. Старое, из погребов, ещё при деде моём и твоём разлито было. Отметим нашу встречу, — Коломан поднял чару.

…Лёгкий хмель кружил голову. Улучив мгновение, Володарь тихо спросил сына Гезы по-русски:

— Почему твоя жена не снимает рукавиц?

— Потому что такие рукавицы для неё — не просто предмет одежды, они — знак благородного происхождения. Вот мой прадед был кочевником, скотоводом, и длани у него были черны и грубы от мозолей. Твой пращур — скиф, верно, шёл за плугом. И тоже сдирал в кровь руки. А предки нашей Фелициечки только мечом работали. И в жилах у неё течёт, как говорят, голубая кровь. Ручки у дочери герцога Сицилии беленькие, яко лепестки ромашки. Она их бережёт, мажет мазями и не снимает рукавичек, чтоб не повредить кожу. И чтоб, не допусти Господь, не оцарапаться. Вот так. Длани нежные, а манеры грубые. Что ты хочешь — нурманка, дочь викинга. — Коломан сначала говорил тоже по-русски, но в конце перескочил на латынь.

— О чём это вы? — спросила королевна.

— О тебе, моя радость, о чём же ещё, — съязвил Коломан.

Фелиция презрительно хмыкнула. Пальцем в кожаной перчатке движением снизу верх она потёрла свой крючковатый нос.

— Обрати внимание, Володарь, что жёнки гораздо чаще мужей чешут своё тело. Почему это происходит, я не ведаю. Для меня это загадка, но это так, — заметил с кривой ухмылкой Коломан.

Кажется, королевич выпил многовато вина. Будучи столь тщедушен, он быстро пьянел и начинал нести всякую околесицу.

— У меня есть кое-что рассказать нашему гостю, — неожиданно заявила нурманка, прерывая его болтовню. — Сказ мой будет короток. Жили на свете два соседних народа. Один народ пас коней. Другой — выращивал хлеб на земле. У каждого из народов было много красивых мужчин и женщин. И вот однажды правитель того народа, который пас коней, взял в жёны дочь правителя другого народа. Была весёлая свадьба. Люди радовались, видя красоту этой пары, желали молодым радости в жизни и долголетия. Пришло время княгине рожать, и она с замиранием сердца ждала, когда же на свет божий появится малыш, такой же прекрасный, как и она сама, и её муж. Но вдруг вместо красивого младенца родилось нечто отталкивающее, отвратительное, гадкое, с одним глазом, как у циклопа, с горбом на спине. Это существо скалило непомерно огромные зубы и злобно хохотало над несчастной матерью…

— Довольно! — перебил жену Коломан. — Ещё скажи, что ребёнок сей был весь покрыт шерстью, что вместо стоп у него имелись копыта, а сзади болтался хвост. И что прозвали этого негодяя Коломаном. Так?

— Примерно да. — Фелиция внезапно громко расхохоталась.

— Как будто наш гость сразу не понял, к чему ты клонишь. Сказ твой, я думаю, вовсе не короток и содержит многие из тех моих проступков, о которых тебе рассказала моя мать. Как я подкладывал жабу в постель киевской княгине Гертруде, как дохлую мышь подвесил под дверь герцогине Восточной марки, как вместе с детьми колонов[167] разорил грушевый королевский сад. Да, хорошими разговорами развлекаешь ты моего двухродного братца, нечего сказать!

Коломан налил себе ещё вина.

— Довольно тебе пить. Без того уже пьян! — возмутилась нурманка. Рука в перчатке решительно легла на чару. — Опять будешь жалок и беспомощен в постели! Горбун хромой!

— Не обзывайся! Перезрелое яблоко! Гнилая сицилийская маслина! — Коломан злобно осклабился, но чару послушно отставил в сторону.

— Я слышала, у тебя двое братьев, князь Володарь. Рюрик и Василько. Ты средний из них. Где они сейчас? — спросила Фелиция.

— В Перемышле. Пока они не имеют достойного удела и живут милостями старших князей. Вот думаю им помочь. Собрать войско, занять города, принадлежащие нам по праву, — ответил ей Володарь.

— Война. Опять война. Вот и у нас дома тоже сплошные войны. Все воюют: графы, герцоги, короли, даже римский папа. Все ищут власти, ищут уделов. — Фелиция горестно покачала головой. — У меня, князь Володарь, тоже есть брат, Симон. И ещё сестра, Констанция, совсем ещё девочка. Я очень люблю свою сестру. А теперь у меня сын и дочь, и я буду любить их так же горячо.

— Во как! Слышал, Володарь? Запомни мой совет: никогда не женись! — возгласил, вставая со скамьи, Коломан. — Наставят тебе рогов, поднимут на смех, нарожают детей от каких-нибудь блудливых попов! А тебе потом расхлёбывайся с ними! Впрочем, понимаю. Надоели мы тебе своей глупой болтовнёй! Отдыхай, устал с дороги! И набирай воинов! Забери то, что тебе по праву принадлежит!

Королевич явно был пьян. Фелиция подхватила его, сильными руками сгребла в охапку и потащила к двери, на прощание одарив Володаря обворожительной улыбкой.

«Да, любезные родичи! С вами не поскучаешь! Развлечёте паче скоморохов!» — думал сын Ростислава, качая головой и глядя на закрывшуюся дверь.

Холоп убрал со стола вино. Быстро разоболочившись, Володарь упал на постель и забылся глубоким, беззаботным сном усталого человека, который наконец-то обрёл на некоторое время надёжное пристанище.

* * *

Спустя несколько дней случилась у Володаря одна неожиданная встреча. В Эстергом прибыло на богато убранных ладьях пышное посольство из Константинополя. Хитрые ромеи договаривались о будущем браке императорского родственника с одной из дочерей короля Ласло.

Володарь как раз был на пристани вместе с Халдеем и Юрием Вышатичем, когда вдруг кто-то окликнул его по имени:

— Архонт Володарь!

Обернувшись, молодой князь сразу узнал яйцеголового безносого примикария[168] Татикия, бывшего спутника князя Олега в Тмутаракани.

— Я рад тебя видеть здесь! Немало удивлён! Никак не ожидал, что ты, архонт, окажешься в земле мадьяр! — Татикий развёл руками и улыбнулся, выставив наружу свои огромные лошадиные зубы.

Хоть и не было большого желания, а пришлось Володарю принимать у себя в покое высокого гостя.

Татикий почти не притронулся к вину, зато с удовольствием отведал чечевичной похлёбки и жареной щуки. Полыхал золотом в свете свечей его протез на месте носа.

После трапезы ромей завёл серьёзный разговор.

— Это ведь я, архонт, спас твою голову. Я убедил архонта Олега отпустить вас с архонтом Давидом на Русь, — гнусавил он.

— Благодарен тебе за это, светлый примикарий, — сказал Володарь. — Однако, вижу, не одна Тмутаракань волнует твоего базилевса. Далёкие у него замыслы.

— Да, ты прав, архонт. И вот что я тебе скажу. Послушай меня. Никогда никому не повредит добрый совет. — Татикий снова скалил в неприятной улыбке зубы. — Ты молод, и я надеюсь, что в скором времени ты наконец-то получишь на Руси княжеский стол. Догадываюсь, что в стране мадьяр ты оказался неслучайно. Так вот. В будущем тебе предстоит, и не раз, делать выбор. Выбор противников и друзей. Ибо у тебя будут свои взгляды, свои интересы, ты будешь искать в запутанных делах и отношениях между правителями сопредельных стран и земель пользу для себя. Так вот, для любого правителя всегда важно бывает правильно обрести союзника. А союзники, как известно, нужны и важны всегда. Запомни, молодой архонт. Крепкий и сильный союзник — половина удачи.

«Почему он говорит со мной? Чего хочет добиться? Или знает что-то, чего не знаю я?» — напряжённо размышлял Володарь.

Он пытался догадаться, что же скрывает за словами о союзниках лукавый примикарий, но не мог.

Тем временем Татикий продолжал:

— Сегодня ты слаб, гоним, а завтра купаешься в ореоле славы. Бывает так, но случается и обратное. Всегда помни, как легко можно упасть вниз с заоблачной высоты. Чтобы этого не произошло, тоже нужны союзники. Те, которые помогут в трудный час гонений. Или подставят плечо и не дадут споткнуться и упасть.

Володарь решил спросить прямо:

— Ты хочешь сообщить мне что-то важное? Прости, но не могу понять, почему у посланника великой державы возникла такая тяга к безудельному князю?

— Потому что жизнь меняется, архонт. Конечно, я не способен предвидеть будущее, но... питаю надежду: наша сегодняшняя встреча — не последняя. А теперь позволь тебя покинуть. Завтра меня ожидает трудный день — предстоит приём у короля Ласло. Помни, архонт, мой совет. Смею думать, он пригодится тебе.

Исчез за дверями яйцеголовый примикарий с золотым протезом на месте носа, а в ушах Володаря долго ещё слышался его вкрадчивый, тихий голос, звучали осторожные слова: «Обрести союзника».

Совет опытного царедворца не раз поможет сыну Ростислава в его полной внезапных поворотов жизни.

ГЛАВА 23

Волынь заливали дожди. Замутились, вышли из берегов полноводные серебристые реки, Буг и Припять бушевали, разливались, топили прибрежные деревни. Лёгкие наезженные дороги превратились в грязную, чавкающую под ногами мешанину из песка и мокрой красноватой глины, в которой вязли кони, телеги, возки.

Давно такого половодья не помнили в здешних местах. Словно это Всевышний разгневался и карал людей за грехи, норовя учинить на Волыни новый Великий потоп.

В такую непогодь редко кто во Владимире, раскинувшемся на холмах над вспученной, наполненной водами Лугой, покидал своё жилище. Мелкие ремесленники укрывались в утлых хатах, бояре скучали от безделья в просторных теремах, сидельцы-торговцы запирали на замки лавки.

Два всадника в долгих мятелиях, с притороченными к сёдлам кольчугами медленно въехали в открытые городские ворота. Страж-воротник лениво выглянул в оконце, махнул рукой: «Пусть едут. Верно, княжьи люди, не инако».

Ливень неистово барабанил по броне, вода скатывалась по лицам, собиралась в усах и в бородах приезжих.

— Разверзлись хляби небесные! — проворчал один из путников, останавливая коня у врат княжеского дворца. — Эх, Василько, изгои мы с тобою, изгои жалкие! А были б у нас княжьи столы, сидели б мы нынче в своих хоромах, жёнок ласкали, со дружинами пировали! Не мокли б, стойно псы бездомные, под дождём!

Холодной, влажной ладонью он вытер гладко выбритое лицо.

— Замолчи, Рюриче! Не трави душу! Без тебя тошно! — зло процедил сквозь зубы Василько. — Тут впору хоть в петлю лезь!

— Да не отчаивайся ты. Всё лепо[169] будет.

— А, у тебя одно на языке! Токмо к чему словеса твои? Где нам столы добыть? И как потом столы сии удержать за собою? Ни дружины у нас нету, ни сребра, чтоб ратников добрых купить.

Он спешился и громко забарабанил кулаком в ворота дворца.

Стольник[170] Ярополка, протирая заспанные глаза, с изумлением узнал двоюродных племянников своего князя — Василька и Рюрика Ростиславичей. Давно не было о них ничего слышно — говорят, жили праздно в Перемышле, а после убрались куда-то, то ли в Угрию, к родичам своей матери Ланки, то ли в Тмутаракань, к среднему брату, Володарю.

— Где князь Ярополк? Веди нас к нему, — потребовал Рюрик, входя в сени. — Чегой-то тихо у вас во дворе. Отроки где, гридни? Что стряслось? Может, на рать дружина ушла?

— Нет, княже, — отвечал ему стольник. — Князь Ярополк нынче в Киеве обретается, у стрыя свово, Всеволода, в гостях. И супруга, и мать его такожде. На Пасху отъехали.

Стольник беспокойно оглядывал братьев своими маленькими боязливо бегающими глазками.

— Принеси нам вина, — приказал ему Рюрик, валясь на широкий дубовый конник* в гриднице.

— Но... Князь Ярополк не велел, — робко возразил было стольник.

Василько, грозно сведя брови, гаркнул на него:

— Ты князьям так отвечаешь?! Скотина лысая! А ну, неси живо!

— Не кипятись, — слегка подтолкнул его локтем в бок Рюрик, едва стольник скрылся за дверями. — Есть у меня одна думка. Вот вина выпьем, скажу.

Стол в гриднице накрыли чистой белой скатертью. Рюрик, отхлебнув крепкого, выдержанного в погребе вина, заговорил вполголоса, опасливо озираясь по сторонам:

— Довольно искать нам счастья в чужих землях. Вон Володарь, сунулся вместях[171] с Игоревичем в Тмутаракань, а что у них вышло? Нынче, бают, Игоревич в Олешье сидит, в Днепровской луке, купчишек ромейских потрошит. Володарь в уграх, у Коломана. Отписал, ратников набирает. Да токмо нескорое то дело. А тут, сей же часец! Такой случай верный!

— Темнишь чегой-то, брате. Не уразумею тебя, — вскинул голову Василько.

Голубые глаза его удивлённо сверкнули в свете свечи.

— Не торопись ты. Слушай. — Рюрик перешёл на шёпот. — Ярополк — в Киеве, се нам на руку. И Гертруда, хитрющая ведьма, с ним уехала. Вот и смекни: не довольно ль в изгоях нам хаживать? Скользка, брат, дорожка, кою батюшка наш протоптат. Всё бегал из стороны в сторону, всё метался. Вот и не вышло у него ничтоже[172], и нам ничего после него не осталось.

— Хватит! Довольно отца хулить! — Василько гневно стукнул по столу кулаком. — Ты хоть одну битву выиграл?! Хоть один город копьём взял[173]?!

— Да не перебивай ты. Ох, Василь, Василь! Что мне с тобою делать? Выслушай сперва, гневать потом будешь. Вот что я думаю. Мыс тобою здесь, во Владимире, на свет уродились, здесь же, в сих палатах, росли, нам бы тут и княжить. Давай соберём дружину, и покуда Ярополк в Киеве у Всеволода меды пьёт, займём город. Ярополковых прихвостней, немчинов с ляхами, повыгоняем, ну их к чертям собачьим! Скотницу заберём, добро его всё.

— Да ты чего, Рюриче?! — воскликнул в изумлении Василько. Да где ж мы с тобой войско возьмём?! Яко псы приблудные, добирались сюда, в избах у простолюдинов на постой становились. Да пойдёт ли кто за нами, изгоями?! А как Ярополк про то прознает, скажет князю Всеволоду? Разгневается на нас князь Киевский, пошлёт рать! Устоим ли?!

— Тихо ты! — зло цыкнул на младшего брата Рюрик. — Не бойся. Охотников до чужого добра, удальцов лихих на Руси сыскать — невелика забота! А от Всеволода отобьёмся. Волынь зато наша будет! Подумай, брат!

— Нет, Рюриче! Болтаешь чепуху. Не выдюжить нам!

— А мыслишь, все во Владимире Ярополком и его мамашей довольны? Многих бояр они притеснили, многих с хлебных должностей в захудалые городки выслали. Вот они-то, бояре сии, нам и подмогнут. Да и чёрный люд не рад Ярополку, а церковники — тем паче. Гертруда-то, сам ведаешь, латинянка! И сына свово к латинству склонила. Епископ Стефан их обоих терпеть не может. Открыто он с нами, конечно, не пойдёт, но и мешать не будет. Ещё и поможет чем тихонько. У нас же, Василько. — Рюрик наклонился к самому уху брата и медленно, с шипением и свистом выводя каждое слово, возвестил: — Грамота у нас есть. Ещё покойный князь Изяслав Ярославич, отец Ярополка, дал её нам. Грамотица та в надёжном месте хранится, в ларе под замком в одной церквушке убогой, и писано в ней, что даден отцу нашему, Ростиславу, во владение Владимир и вся Русь Червонная.

— Да то ж давно было, Рюриче! Кто ныне про ту грамотицу вспомнит? Ныне уж иные грамоты, новые, есть. Да и отец наш уж осьмнадцать лет без малого как во сырой земле.

— Не столь важно то, братец. Главное, есть грамота — и всё тут.

— Но праведно ль мы содеем, коль Ярополка прогоним? Что он нам плохого сотворил? — Василько продолжал сомневаться. — Ну, было четыре лета назад, мыслил нас в железа взять. Дак то он по навету матери своей! Давно уж лихо то минуло! Обещал ить Свиноград нам с тобою дать! Пото и приехали сюда.

Честный, прямодушный, всегда предпочитающий жаркую сечу лукавым сговорам и тайным хитростям, младший Ростиславич недовольно хмурился. Не по душе было ему замысленное Рюриком дело. Покойный отец так бы, наверное, не поступил никогда.

— Было, не было, хотел, не хотел лиха нам Ярополк — какая теперь разница? Ты, братец, воин. Привык, чуть что — мечом, напролом. В жизни нашей всё инако. — Рюрик вдруг улыбнулся, глядя на Василька с любовью и нежностью. — Как говорят, токмо вороны прямо летают. Ты, брат, уразумей: князь ты еси, но не воевода какой добрый. А князю изгоем жить, по чужбинам мыкаться — негоже. Сам же такое не един раз говаривал. Али хоть к Олегу, али к иному какому злодею в лапы угодить? Вон как Володарь с Игоревичем! Хорошо ещё, Олег их отпустил... Молчишь? Вот то-то же. Содеем тако...

Он умолк, словно в последний раз прикидывая в уме замысленное, и наконец сказал:

— Я заутре в Белз отъеду, к воеводе Твердиславу Михалычу. А ты, Василько, скачи в Сутейск, к боярину Ардагасту.

— А князь Всеволод? Вдруг он рать супротив нас пошлёт? — всё ещё колебался Василько.

Он с сомнением качал буйной златокудрой головой.

— Да брось ты, чего пугаешься? — усмехнулся Рюрик. — Не думай, не прогадаем. Уж на сей раз дело наше с тобою верное. Аще[174] что, с уграми, с печенегами, с половцами уговоримся — помогут.

Василько в задумчивости тянул сладкое вино, чувствуя разливающуюся по телу лёгкость и кружение в голове. Подумалось, что Рюрик, наверное, прав. Такая возможность бывает один раз в жизни. Кажется, он во хмелю сказал это вслух.

Рюрик ободряюще хлопнул Василька по плечу и громко расхохотался. Да, дело назревало большое.

Утром два всадника стрелами полетели из Владимира по двум разным дорогам, один — в Белз, другой — на запад, к пограничному Сутейску.

На Волыни начиналась усобица.

ГЛАВА 24

Осень, зиму и начало весны Володарь провёл в стране мадьяр. Король Ласло принимал его у себя в Фехерваре, был любезен, но от сына Ростислава не укрылась его насторожённость. Становилось понятно, что Угрия не желает ссоры с киевским князем Всеволодом и Ярополком, его ставленником на Волыни. Слишком зыбок был мир вокруг, вот и хотел Ласло заручиться дружбой восточного соседа. Крамольник-изгой, пусть и ближний родич, был сейчас властителю мадьяр ни к чему.

Уразумев, что ему не шибко рады, Володарь старался держаться в тени и лишний раз не показываться королю на глаза. Впрочем, время, проведённое при угорском дворе, он потратил не зря. Переезжал вместе с королевской свитой из одного города в другой, наблюдал, как устроены каменные крепости, в каждой из которых сидит наместник-ишпан, во что одеты и чем оборужены воины-иобагионы, как вершит Ласло свой суд. Этот опыт, надеялся сын Ростислава, пригодится ему в будущем.

На короткое время он отъехал в Хорватию за серебром. С детских лет редко видевшийся с матерью, по сути, выросший без неё, равнодушно облобызал он Ланку, сухонькую чернявую женщину средних лет. Мать всё говорила, что ему и братьям пора жениться и что она непременно подыщет им, всем троим, добрых невест.

— В земле Угорской красавиц пруд пруди! — говаривала она. — Внуков от вас дождаться хочу. А вы всё бегаете, всё не успокоитесь никак! То Тмутаракань! То Владимир! То Перемышль! Такие же, яко и отец ваш был, неугомонный! Ускакал на сине море, да токмо смертушку там и обрёл!

— Что ж мы, виноваты, коли Всеволод с Ярополком уделы нам не дают? Куда мы невест приведём? Где наше княжество, где волость наша? Катимся, стойно перекати-поле по степи! Надоело! Потому и приехал к тебе за серебром. Найму ратников, отвоюю себе стол, — мрачно и довольно резко отвечал ей Володарь.

Смотрел он на сводчатые залы королевского замка в Аграме[175], на вялотекущую Саву, извивы которой чем-то напоминали родной буйный Сан, на рощи дубовые, простирающиеся вокруг города.

Неплохо устроилась его мать. Вот ходит в долгом платье голубой парчи, золотом сверкает, жемчужное очелье надето поверх белого плата. Богато убраны её покои, сестра Елена также хорошо одета, далматик[176] зелёный ниспадает с хрупких плеч, в туго заплетённой длинной косе лента золотистая. Всё ещё невеста, хотя уж двадцатый год пошёл.

Володарь передал сестре подарок Игоревича. Равнодушно повертела Елена в руках узорчатый плат, тотчас отложила его в сторону, молвила брату, капризно надувая губки:

— Ну его! Безудельный тож, яко ты! Шо ж за его мне идти?

Ланка дочь не поддержала.

— А что? — пожала она плечами. — Чем плох Игоревич? Добудет, чай, себе кусок на Руси. Вот тогда б...

— Ну, аще добудет токмо. — Елена лукаво улыбнулась.

— Гляди, дочка, на всю жизнь одна мыкаться останешься, горлицей на древе сухом сиживать! — сокрушённо вздыхала мать. — Все вы меня огорчаете!

Она всхлипнула и прослезилась.

— Да нечего тебе, матушка, слёзы лить! — отрезал Володарь. — Рано! Молоды мы покамест! Моли лучше Господа, помог бы управиться нам с бедами всеми.

— Коломан, уродец, и тот оженился! Годами он вас с Рюриком младше, а уже двух чад народили они с прынцессой сицилийской! — продолжала сетовать Ланка.

— Видала б ты прынцессу сию! Лет на десять твово племянничка старее будет! И первенца она, бают, не от Коломана вовсе зачала! Может, сплетни, враньё, но он сам такое молвит! И потом, Коломан, матушка, не безземельный изгой. Брат твой, король Ласло, человек умный. Привлекает обоих племянников своих к делам державным, даёт каждому поручения важные, не гонит их от себя, как нас князь Всеволод, не кормит из милости, как Ярополк, — говорил Володарь. — Вот они и учатся смолоду и суды творить, и законы править. Сидят в крулевском совете и каждый своею частью ведает. Альма — делами на юге, на ромейских рубежах, Коломан — с богемскими и австрийскими соседями сносится. Бывал у дядьки Ласло на совете, глядел, как ответствуют они пред ним и как спрашивает он с них обоих строго. Зато обо всём ведает, что окрест творится.

— Забыл молвить, что и в волынских ваших делишках сведущ брат мой король! — повысила голос Ланка.

Гордо вздёрнула дочь Белы голову.

— Есть у него муж один, лазутчик знатный. Жольтом звать сего мужа. Мне ли не ведать, — добавила она уже тише. — О ваших с Ярополком спорах и ссорах добре наслышан король Ласло. Но помогать он тебе не будет, сын. Дружбою с Киевом вельми дорожит.

— Это я разумею. Серебро — оно только одно мне поможет.

— Серебро, — задумчиво повторила Ланка. — Верно, так. Коли у братьев будешь, передай: скоро я к вам наведаюсь, — добавила она, быстро переведя разговор на больную для себя тему. — И каждого из вас оженю! Внуков сожидаю! А то сижу тут, Софье Изяславне — завидую, тётке Гертруде — завидую! Чем они мя лучше?! Обе внучат нянчат, я же, стойно монахиня какая одинокая!

Снова слёзы текли у королевы хорватов из очей.

«А как в Угрию свою отъехала, нас малых на Волыни бросив — забыла?!» — с раздражением подумал молодой князь.

Рыдания и жалобы матери его нисколько не трогали. Наоборот, сетования её Володарю изрядно досаждали. Седьмицы не выдержал он возле Ланки, умчался, забрав серебро, обратно в Угрию, в Унгвар, стал объезжать горные сёла, скликать добрых молодцев в дружину. Пошли, потянулись к нему и русины, и угры, и ляхи. Мало-помалу оскудевала скотница, зато ковались мечи и кольчуги, покупались добрые кони, наполнялась дружина умелыми воинами, бывалыми и молодыми.

По весне, вскоре после Пасхи, две вести внезапно пришли к нему одна за другой. Первую принёс Юрий Вышатич, втайне побывавший у отца во Владимире.

Прибежал молодец к Володарю прямо среди ночи, пеший, в истёртых до дыр сапогах (видно, торопился, пробираясь через гребни Карпат), повестил взволнованно:

— Княже! Братья твои Владимир забрали у Ярополка! Подговорили бояр некоторых, ворвались во град, сели на княжение. К себе тя зовут!

Обрадовался Володарь, но в то же время и призадумался крепко. Как бы не заступился за Ярополка Всеволод Киевский, не наслал бы на Владимир рати свои. Что ему! Войска не меряно, да и сын — известный стратилат[177].

Догадки молодого князя вскоре подтвердились. В одно из утр, когда заканчивала сборы новоиспечённая Володарева дружина, насчитывающая к тому времени без малого две сотни ратников, явился к нему скорый гонец в дорогом наборном панцире и бархатном синем плаще поверх доспехов.

Когда стянул гонец с головы булатный шишак[178] с кожаным подшлемником, с изумлением узнал Володарь старого своего знакомца, боярина Ратибора.

— Здорово, княже! Давненько не видались!

— Здрав будь и ты. Догадываюсь, весть важную имеешь.

— Оно так.

Они сидели друг против друга в избе, где остановился Володарь.

— Новости у меня такие. Первое — князь Владимир Всеволодович привёл на Волынь две дружины, черниговскую и смоленскую. Копьём взял Владимир-на-Луге, братьев твоих прогнал и по велению родителя свово, князя Всеволода, посадил сызнова на стол Ярополка. И второе: тебя и брата твоего Рюрика жалует Владимир Всеволодович волостями yа Руси Червонной. Рюрику даёт Перемышль с округой в держание, тебе же — Свиноград и Теребовлю в придачу. Ну, и Белз вам обоим даёт такожде. Васильку же покудова удела не дал, велел, чтобы вы двое его кормили. Не хочет князь Владимире вами ратиться. Хочет, чтоб мир на земле Русской воцарился.

Володарь сразу оживился, повеселел. Конечно, честно говоря, хотелось ему большего, но что уж тут поделать? И Свиноград для начала — совсем неплохо.

Щедро угостил он доброго вестника кашею сарацинского пшена[179] и венгерским янтарным вином.

Ратибор передал сыну Ростислава грамоту Владимира Мономаха с вислой серебряной печатью. Писано в ней было то же, о чём говорил боярин.

— Что ж, поверю. Думаю, не обманывает меня князь Владимир. Пойду миром в Перемышль, коли так.

— Не сумневайся, князь. Ить и послал мя князь Владимир, пото как ведает: прямой я человек! Не терплю всяких там лукавств! — заявил решительно Ратибор.

— А Ярополк? Верно, не очень-то он доволен? — осторожно спросил Володарь.

— Ярополк-то? Ну, верно, не вельми [180]. Токмо что с того. Свой стол едва уберёг.

— И то правда.

Володарю и верилось, и не верилось, что наконец возвращается он после стольких лет в родные с детства места. Сердце охватывал радостный трепет.

ГЛАВА 25

Y вымолов на берегу Сана весело плескала вешняя вода. Солнце играло на подёрнутой рябью глади. Воздух был прозрачен и свеж. Володарь дышал полной грудью и не мог надышаться ароматами родного края. Вот здесь, ещё совсем маленьким, обдирая порты и раня ноги колючим плющом, он следом за двумя ребятами постарше перебирался через тын богатого дома купецкого старосты и лакомился, сидя на древе, сочными сладкими грушами. А тут вот, по соседству с соляными амбарами, как и пятнадцать лет назад, выгоняют пастись коз. Он словно ощущает вкус козьего молока и видит улыбающееся во весь широкий рот лицо мамки — волынянки Аграфены. Взятая из холопов, любила его мамка паче своих троих детей, всюду таскала за собой, как могла оберегала своё сокровище от бед. Во время болезней лечила травяными отварами и какими-то кореньями, которые сама умела находить в окрестных лесах и горах.

Где она теперь, Аграфена? Верно, живёт у кого-нибудь из своих взрослых чад. Вспоминает ли о нём? Ведь столько лет миновало!

...Рюрик и Василько встретили брата в высоком свежесрубленном княжеском тереме. Украшен был терем киноварью[181] и резьбой, кровля его сияла нарядным изумрудным цветом. По соседству с ним высилась одноглавая домовая церковь, каменная, с крытым свинцом куполом.

«Вот у Коломана в Эстергоме хоромы из камня. Пожар не страшен, но мрак и сырость царят. А здесь — тепло, уютно, и дышится легче», — подумалось Володарю.

Василько широко улыбался, был радостен и распахнул ему объятия. Напротив того, Рюрик выглядел довольно-таки мрачным.

Уже в горнице он вкратце оповестил брата о событиях на Волыни.

Многие бояре волынские за нас были: и Ардагаст, и Вышата, и Костянтин Переславич. И выдюжили б, кабы не Мономах сей! Явился на наши головы, чтоб его! Не успели мы воев собрать, не успели! — Рюрик сокрушённо вздыхал. — Седьмица б лишняя была, удержали б Владимир, изготовились. А тако... — Он не скрывал досады, махая рукой.

— Было б отчего горевать! — весело тряхнул кудрями Василько. — Радоваться надоть вам, братья! Не изгои вы боле! Столы у вас у обоих добрые! Я дак рад!

— Отец наш Владимиром володел, не забывай сего! — мрачно отрезал Рюрик.

— Василько прав, — поддержал младшего брата Володарь. — Нечего тебе сокрушаться. Ну, не вышло, что ж теперь горевать? Ярополк всё одно нас бы в покое не оставил. К ляхам бы утёк, рати стал собирать! А это опять война, пожары, смерть. И княжили б мы над руинами одними, над гарью, над трупами да вранами хищными!

— Ну, тако, — нехотя согласился с ним Рюрик. — Надобно нам с вами, братья, помыслить, как княжить топерича будем. Василька без доли не оставим. Давай тако покуда уговоримся, Володарь. Каждый из нас треть доходов своих от вир и даней будет ему отдавать. Одно вот токмо. Жить он у меня в Перемышле никак не желает. Рвётся всё на порубежье, ко степям половецким. Сказывает, защитником вашим буду, сторожить стану города ваши от набегов поганых.

— Это дело доброе, да только... — Володарь вздохнул. — Проезжали с Игоревичем от Днепра через степь Кодымскую — никто из степняков нас не тронул! Думается, с половцами — с ними и мирно жить можно. А с Ярополком — с ним вряд ли. Не забудет он, кто его волынского стола едва не лишил. Да и нынешние волости наши раньше его были. Как бы не порешил он их воротить под свою руку. Вот от кого нам допрежь[182] всего оберечься надо, братья.

Рюрик согласно кивнул. Василько же, вдруг улыбнувшись с видом совершенно счастливого человека, оповестил Володаря:

— А я женюсь ныне. Сватов уже послал к Аннушке Вышатичне. Ну, отец её согласие дал... Вот, по осени свадьбу сыграем!

— Ух, ты! Неужто? — воскликнул поражённый Володарь. — Ну вот, наконец! А то мать наша всё сокрушалась. Экие, мол, взрослые вы, сыны, а ветер в головах. Сверстники-то ваши женаты уже все.

— Рада будет матушка наша. — Рюрик зло скривил уста. — Хотя, по правде сказать, не припомню, как она и улыбается. Вечно чем-нибудь да недовольна. И на свадьбе Васильковой, не сомневаюсь, повод сыщет поворчать.

— Она такая, — согласился со старшим братом Володарь.

Он заблаговременно отправил в Свиноград — главный город нынешнего своего владения, Халдея. Хотелось, чтобы пронырливый хазарин вник в жизнь города, вызнал, каковы настроения у тамошних бояр и купцов. Сам Володарь решил покуда остановиться в Перемышле.

Город наводнили прибывшие с ним из земли угров дружинники. Наполнился Перемышль непривычным многоголосым шумом, ржанием коней, звоном доспехов.

Кажется, наступал конец мытарствам и скитаниям. Обретал двадцатипятилетний князь Володарь долгожданный стол в родной земле.

Он занял одну из палат на верхнем жиле терема. На душе стало спокойно, не клал он по ночам рядом с собой, как часто бывало в Тмутаракани, харатужную[183] саблю. Дни потянулись как-то медленно и однообразно. Он терпеливо ждал вестей от Халдея и готовился объезжать города и веси. Глядя на радостного, возбуждённого Василька, начал подумывать Володарь, не пора ли и ему обзавестись семьёй. Вспоминал сетования матери и её слова о том, что в Угрии можно найти немало красивых, знатных невест.

«А ежели и в самом деле? Не бобылём же князю век вековать? Стол есть, дружина есть, серебро имеется — чего ещё?» — не раз одолевали его подобные мысли.

Рюрик — тот о женитьбе и не мечтал. То и дело таскал он к себе в ложницу посадских девок. Ни одну не оставлял в тереме подолгу — менял едва не каждую ночь.

— Остепенился бы, брате! Что люди подумают? — не раз говаривал ему Володарь, но всё было тщетно.

...Халдей воротился внезапно, и воротился не один. Смущённо опустив долу глаза с долгими бархатистыми ресницами, он неожиданно сбивчиво вымолвил:

— Светлый князь! Тут девка одна... Из Тмутаракани... С ребёнком... Говорит, что этот ребёнок... Ну, якобы это твоя дочь...

— Что?! — Володарь на миг застыл в оцепенении. — Сказывай, где, кто?! Что за девка?! — опомнился он. — Приведи сюда! Сей же часец выясним!

Халдей стрелой побежал выполнять поручение.

Пышногрудая блудница-армянка возникла перед немало удивлённым князем. Облачена она была в платье грубого сукна, шитое из разноцветных лоскутьев. На руках женщина держала завёрнутую в белое одеяло крохотную дочь.

«Как посмела явиться?!» — ударила в голову Вол одарю первая мысль.

Он шатнулся от неё было, но справился с собой.

— Ты?! — вопросил строго. — Откуда тут взялась? Чай, путь неблизкий.

— Неважно, князь. Наконец-то нашла тебя. Это наша с тобой дочь. Не сомневайся. После тебя... ни с кем не жила. Поняла, что тяжела... Поехала тебя искать... родила... в городе Белзе... Зимой, на Сретенье... Было холодно... Рожала в кошаре[184], рядом с овцами... — коротко поведала ему женщина. — Вот, подержи на руках... Твоя дочь... Плод наших утех...

Дрогнуло у Володаря сердце. Принял он чадо из рук армянки, глянул на глазки чуть с раскосинкой, на ротик крохотный... А ведь, верно, его дочь... У блудниц разве бывают дети?.. Ну, эта ещё совсем молода... Молода, красива...

Ошарашенный внезапностью происшедшего, он молча передал младенца обратно матери. Без стеснения обнажив пышную грудь, армянка покормила девочку, после чего уложила её на мягкую, обитую бархатом лавку.

— Спит, — убедилась она.

Володарь не знал, что говорить. Спросил, сам не понимая, зачем:

— Ты теперь останешься со мной, да? Разделишь со мной ложе? Ведь ты — мать моего ребёнка.

— Ты — князь. Решай сам. Выгонишь — уйду с дочерью. Просто хотела, чтобы ты знал. О ней, о нас, — тихо вымолвила женщина.

— Я... выгоню?! ... Кровь свою?! Что я — изувер?! Варвар?! У меня ведь нет жены... Нет никого, кроме тебя и неё. Да, кстати. Ты окрестила её? Какое у нашей дочери имя?

— Окрестила в вашей, русской, церкви. Священник дал имя — Ирина.

Армянка смотрела на Володаря своими большими жгучими чёрными глазами, в которых читались сомнения.

— Ирина — мир. Воистину, мир. Я получил стол, умирился с родичами, и тут явилась ты.

Всё никак не мог он до конца ощутить себя отцом.

Внезапно вспомнилась Володарю охота в волынских пущах на быстроногую косулю, красавица-княгиня Ирина, её радостный смех, словно наяву, ощутил он прикосновение её нежных губ! Но нет, нет, что о ней думать?! Княгиня Ирина — жена Ярополка, жена врага, она любит своего мужа и, кажется, любима им.

Мысли князя приняли иное направление: «Мать мечтает о внучатах — вот и внучка первая. Что от блуда зачата, не столь важно. Многие в нашем роду во грехе рождены».

По лицу Ростиславича пробежала лёгкая усмешка.

— Воспитаю её, как княжну. Да она княжна и есть. Ирина — имя нескольких ромейских базилисс. Пусть растёт в моём тереме. И тебя не брошу. Как же дочь оставлю без матери? Только ты... будь мне верна.

Довольная армянка тёрла свой хорошенький носик, плакала от радости и улыбалась.

«Как тогда сказал Коломан? Жёнки чешут своё тело гораздо чаще мужей. Вроде глупость несусветная, а верное наблюдение. Чего я вдруг об этом вспомнил?» — удивился сын Ростислава.

Он сообщил женщине, что скоро отправится в Свиноград. Этот город ему отдал во владение киевский князь.

При слове «Свиноград» армянка тихонько хихикнула.

— Свиньями, что ли, управлять будешь? — спросила она насмешливо.

— Думаю, их в окрестных рощах намного больше, чем людей в городе, — поддержал её шутливый тон Володарь.

Вдруг до него дошло, что даже имени своей полюбовницы, матери первого своего чада, к стыду своему, он не знает. Ну, армянка и армянка, прелестница пышногрудая, и всё тут.

Он оставил её с дочерью у себя в покое, как бы между делом вопросив:

— Всё не могу запомнить. Как имя твоё?

— Астхик. — Слова утонули в шелесте листвы за окном.

— Теперь запомню, — шепнул Володарь.

— Я не дам тебе забыть, — засмеялась в ответ женщина.

ГЛАВА 26

— Ну и кто сия красавица? Ворвалась жар-птицею к нам в терем! Ты её привёл? — насмешливо вопрошал Володаря Рюрик, когда трое сыновей Ростислава опять собрались в горнице.

— У меня, братья, дочь родилась, — сообщил Володарь опешившим от неожиданной новости Васильку и Рюрику.

— Выходит, времени ты зря не терял. — Рюрик аж присвистнул изумлённо. — А всё меня девками попрекаешь. И откель же сия красота к нам прибыла? Нетто из Тмутаракани прямь?

— Прямиком оттуда.

— А хороша девица! — воскликнул восхищённый Василько. — Как на духу те, Володарь, скажу: и я б от таковой не отказался! А что? Возьми да и оженись на ней! Вон в старину многие князья простолюдинок в жёны брали, одной лишь красы ихней ради. Да и нынче порой... Всякое случается... Святополк, старшой брат Ярополков, наложницу в жену поял и двух сынов от её прижил. И ничего. Сидит себе в Новом городе, лиха не ведает...

— И позор с поруганием от всех князей имеет, — добавил с горькой усмешкой Володарь. — При живой княгине наложницу держит! Нет, брат. Не дело это. Но Астхик я не прогоню. Дочь у нас с ней.

— Уверен, что твоя сия дочь? — сощурив глаза, спросил Рюрик. — Подозрительна Астхик ента, не кажется ли тебе?

— По срокам выходит, что моя.

— Но одета девка сия, яко прелестница вольная, яко баба дорожная. Верно, не с тобой одним греху предавалась.

— Да месяца два, не меньше, в моих покоях в Тмутаракани жила. До меня, ясно дело, было у ней всякое, но потом... Нет, не думаю... — Володарь отрицательно затряс головой.

— А если обманывает она тебя? Хочет на княжеских харчах пристроиться, дщерью[185] прикрыться, чтоб кормил и одевал ты их обеих? — продолжал сомневаться Рюрик.

— Сказываю же: не думаю. Близкий свет был ей на Червенщину ехать. Чай, такая красавица и в Тмутаракани могла кого сыскать. Богатого люду там немало. Купцы разные, дружинники, бояре.

— Ну, гляди, брат. Сам решай. Я всё ж таки сыск налажу, велю о ней сведать поболее. А покуда... Что делать, живи. Все мы не без греха, — заключил старший Ростиславич.

— Воистину, — поддержал его Василько.

— Одно меня огорчает, — признался Володарь. — Матушка наша недовольна будет, верно. Всё говорила: невест нам, мол, в уграх сыщет. Много знатных и красивых там девок. Вот приедет на свадьбу Василькову, такое мне учинит!

— Ничё! Внучку ей на погляд приведёшь, растает тотчас, — махнул в ответ рукой Рюрик. — Да и что нам её слушать? Оставила нас на Руси детьми малыми, сама мотнула в Хорватию! Кто она нам топерича?

— Ну, мать всё ж. Почто тако об ней? — нахмурился Василько. — Родила нас.

— Разве что родила, в самом деле. — Володарь усмехнулся. — Ну, не будем о ней. Об Игоревиче ничего более не слыхать?

— Как же! Слух прошёл, в Олешье он объявился, за порогами днепровскими. Разор учинил, купцов наших да греческих ограбил. Дядька Всеволод вельми сокрушается, — повестил Рюрик.

— Выходит, сотворил, как сказывал. — Володарь вздохнул и подробно поведал братьям о своём последнем разговоре с Давидом.

— Вот вместе два лета в Тмутаракани сидели, а не понял я покуда, что он за птица? Боярин Рагибор дрянью его назвал.

— Дак ты ж баил, как он с касожинкой вместях убить тебя собирался! — воскликнул пылкий Василько.

— Да он-то вроде как и не хотел. Всё она ему нашёптывала. Ну. да того, что было, топерича не воротить. О другом мысль моя. Свататься к сестрице нашей, Елене, вознамерился Игоревич. В дар ей плат многоценный посылал. Что об этом думаете? — Володарь беспокойно переводил взгляд с одного брата на другого.

— А что думать? Коли получит стол княжой, тогда и подумаем. А так что ж мы за разбойника да бродягу какого-то будем сестру выдавать? Да и она сама не дура, не пойдёт, — веско промолвил Рюрик.

— Ну, тако, — согласились с ним младшие братья.

Вечерело. Челядин зажёг в горнице свечи.

— Пойдём, что ль, Василько, племянницу попроведаем? — предложил с усмешкой Рюрик. — Веди нас, брат, к себе. Поглядим заедин и на красавицу твою.

...Астхик пребывала в смущении, смуглые щёки её горели багрянцем. Рюрик с Васильком по очереди подержали на руках крохотную Ирину. Девочка сучила ножками, бормотала что-то невнятное.

— Ну, отец новоиспечённый, рады мы за тебя. Первым из нас троих потомством обзавёлся. — Рюрик хлопнул Володаря по плечу.

Василько тем часом притиснул к себе и пылко расцеловал Астхик. Армянка взвизгнула от неожиданности, отстранила его и погрозила пальчиком. Не твоя, мол, не трожь меня.

Чёрные глаза её, когда взглядывала на Володаря, сияли от удовольствия.

Володарь тоже был рад. Уже то было хорошо, что братья приняли армянку, не посоветовали прогнать её прочь. Так нежданно-негаданно возникла у него после долгих странствий по свету семья. Дочь спала в зыбке, подруга молодая находилась возле него днём и ночью. Будучи в Перемышле, они редко когда расставались. Меж тем ждали Володаря княжеские дела.

В начале июня направился он во главе дружины в Свиноград.

ГЛАВА 27

Узкая полоска света упала сверху на сырые ступени лестницы. Надрывно скрипнула массивная, обитая железом дверь. Радко зажмурился, из глаза его покатилась слеза.

Простучал по камню деревянный посох. Перед узником возникли два мастера заплечных дел — те самые, которые в прошлый раз приходили с Жольтом. Следом за ними появился облачённый в долгое тёмное платье и мятелию королевич Коломан. Осторожно, медленно, сильно припадая на больную ногу, спускался сын Гезы в мрачное подземелье.

Лицо его выражало озабоченность, по челу волнами бежали морщины. Он остановился в двух шагах от волынянина, властным жестом приказал тому встать с соломенного ложа, исподлобья вперил в проведчика чёрный глаз.

Ничего приятного не сулил Радко недобрый взгляд Коломана. Помолчав недолгое время, королевич разжал сомкнутые уста и заговорил:

— Не буду вопрошать, что ты выведывал в нашей земле. Мадьярия не враждует с твоим князем. Но пускай вдругорядь не посылает он к нам тайных соглядатаев. Так и передай брату нашему, Ярополку. Ибо мы должны твёрдо и ясно понимать намерения своего соседа и не хотим, чтобы за спиной у нас строил он козни и сговаривался с нашими врагами. Теперь выходи из клети и убирайся! Никто тебя более не тронет! Если, конечно, ты вовремя унесёшь ноги в свой Владимир!

— Благодарю, королевич. — Радко склонил кудрявую голову.

Он был, разумеется, рад своему нежданному освобождению. Уже потом, после, когда вывели его из темницы и вытолкали за ворота двора, подумал проведчик[186], что, собственно, возвращаться на Русь придётся ему с пустыми руками. Те сведения, какие добыл он, давно известны во Владимире.

Кружилась голова, хотелось есть, но в калите болталась всего пара медных фоллов. Радко направился к знакомому харчевнику, чтобы одолжить у него немного денег. Понимал отрок, что Коломан не случайно говорил о том, чтобы он «вовремя унёс ноги». Следовало спешить.

...Во Владимире, когда добрался до него Радко, вроде всё было по-прежнему, но что-то изменилось. Что, Фёдор поначалу не постиг. Как будто тот же город в излучине среброструйной Луги, те же болотистые рукава Смочи обтекают гордо высившийся на Горе детинец, те же ворога — Гридшины и Киевские, то же сельцо Зимино с монастырём и приземистой церквушкой по соседству. Но что-то стало не так. Читал Радко тревогу и неуверенность в глазах встречных людей — ремественников посадских, купцов, бояр. Напоминал Владимир потревоженный улей, все суетились, спешили куда-то. Ругань тяжело висела в воздухе над рыночной площадью. То же самое творилось и в детинце, и на княжьем подворье.

Радко отстоял молитву в соборе, поставил свечку святому Николаю Угоднику, благодаря его за своё спасение, после чего явился в княжеский терем, предстал перед беспокойным, мечущимся из стороны в сторону Ярополком и коротко повестил: Пришёл из угров. Не повезло мне на сей раз, княже. Споймали тамо. В темнице сырой, почитай, с полгода протомился.

Ярополк равнодушно, как бы между делом, с заметной неохотой оторвавшись от своих мыслей, кивнул ему:

— Ага, отроче! Уразумел. Ты ступай в гридню, отдохни. Устал, чай, с дороги. После, после побаим... Недосуг нынче...

Пожав плечами, Радко покинул палату. Когда шёл по долгому переходу терема, выплыли ему навстречу из дверей бабинца две женщины в длинных, до пят, парчовых греческих хламидах. Приглядевшись, узнал Фёдор Гертруду и Ирину. Застучало в волнении сердце в груди молодца. По переходу разливался волной терпкий аромат аравитских[187] благовоний. Шуршали, словно листья на деревьях, тяжёлые одежды.

Радко застыл у столпа, с восхищением взирая на обведённое белым, расшитым золотыми нитями платом лицо жены Прополка.

Гертруда ворчала хриплым старушечьим голосом:

— Вот, дождался, сын! Я ведь упреждала! Всеволод! Всё он с Мономахом! Посадил у нас под боком, в Дорогобуже[188], Игоревича! И того мало! Ростиславичам, изгоям гадким, прихвостням угорским, червонные грады отдал! А Ярополк, сын мой, молчит, всем доволен! Этак дождётся, вовсе без Волыни останется!

Раздавшийся в ответ нежный голосок растрогал сурового мечника.

— Давно говорила, что надо Володарю с Рюриком уделы назначить! А ты, матушка, одно в ответ: давить их, давить! Если бы князь Ярополк, мой супруг, послушал раньше моего совета, не было бы ничего, что теперь случилось! Не стали бы сыновья Ростислава нам лютыми врагами!

— Замолчи! Дура ты! Не понимаешь ничего! — злобно зашипела на сноху Гертруда.

Если бы возможно было, встал бы сейчас Радко перед старой ведьмой, заслонил, защитил от мерзкого её хрипения возлюбленную свою. Но что он мог?! Выступил из-за столпа, поклонился обеим княгиням.

Гертруда, презрительно хмыкнув, не удостоила его ни единым словом и прошла дальше по переходу, Ирина же остановилась и, вымученно улыбаясь, промолвила:

— Здравствуй, Фёдор! Давно не видно тебя было.

— Да воротился я давеча. Из угров. С полгода тамо пробыл. В темнице у Коломана посидеть успел!

— У Коломана?! — изогнулись удивлённо брови красавицы. — В чём же состояла твоя вина? Если бы я знала, помогла бы тебе. Заставила бы горбуна выпустить тебя на волю.

— Не стою я вниманья твово высокого, светлая княгиня.

Радко скромно потупился.

— Слуга ты мне верный, отрок, — прошелестели слова. — А слуг верных следует защищать. Тогда и они будут тебе защитой. Ведь так?

Весь сгорая от обожания, Радко опустился на одно колено и поцеловал край платья Ирины.

Молодая женщина рассмеялась.

— Перенимаешь обычаи моей родины. Преклоняешь колено перед дамой, — промолвила она. — Мне пора идти! — спохватилась она внезапно. — Увидимся.

Ирина махнула ему на прощанье изящной ручкой и бабочкой упорхнула в темноту перехода. Колыхнулись на стене смоляные факелы.

Восхищённый Радко долго смотрел ей вслед.

...В гриднице встретил друга долговязый Воикин. Подробно поведал он о крамолах Рюрика и Василька, о наделении старших Ростиславичей волостями, о злых деяниях Игоревича в Олешье. Под конец добавил с мрачным видом:

— Мне наказ дал князь Ярополк. Велел скакать в Подляшье, имать боярина Ардагаста. Сей боярин Рюрикову сторону во время смуты держал, помогал ему. Но, скажу тебе, как на духу, нет у мя охоты се творить. Что ж то будет, коли мы набольших мужей переловим и по порубам рассажаем? А всё княгиня Гертруда с ляхами и немцами своими, да боярин Лазарь, лис лукавый! Рассорят нашего князя со боярами, с родичами, тогда уж точно Ярополк наш Волынь не удержит!

— Ты со князем Ярополком баил? — хмурясь, спросил Радко.

— Пытался, да не слушает он меня. Отмахивается. В прошлый раз вовсе в гнев пришёл, наорал: исполняй, мол, Воикин, повеленье моё! На то и мечник еси! Токмо гляжу: в дружине-то волынской ропот. Помнишь Улана? К Володарю утёк, в Свиноград. И таких, яко он, немало. Двоих княгиня Гертруда схватить велела, в гюруб всадить, да токмо озлобила супротив себя всех прочих. Ничего не добилась!

— Да, лихие делишки на Волыни творятся! — Радко почесал пятернёй кудрявую голову. — Вот что, Воикин. Поедем-ка мы к Ардагасту вместях. В пути и обговорим, как нам теперича быть.

— Ну что ж, вместях, дак вместях.

Фёдор заметил, что товарищ его сразу оживился и повеселел. Скользкое, неправедное было поручено ему дело, но вдвоём провернуть его всяко будет легче.

...Поутру во главе небольшого отряда гридней Радко и Воикин выехали из Владимира по берестейской дороге.

ГЛАВА 28

Лёгкий струг под алым ветрилом[189] медленно скользил по голубой глади реки Белки. Ярко светило полуденное солнце. По широкому провозному мосту, крепко сбитому, с восемью опорами, катились возы. Ржали кони, скрипели колёса телег. Отроки Володаревы, гридни, холопы — все переезжали в Свиноград, высившийся впереди, за речной гладью. Многие из челяди служили ему, ещё малолетнему, иные знали и помнили хорошо отца его и даже деда, Владимира Ярославича. Среди прочих отыскал и взял с собой Володарь старушку-кормилицу Аграфену. Сейчас она ехала в крытом возке и вместе с Астхик заботилась о крохотной Ирине.

Сам Володарь, облачённый в багряную свиту тонкого сукна и голубой плащ-корзно поверх неё, в горлатной шапке[190] на голове, вместе с Халдеем держался впереди обоза. Хазарин, сменивший дорожный вотол на полукафтан с высоким воротом, живо жестикулируя, рассказывал князю:

— Перед мостом, светлый князь, находится слобода, называемая Замосточьем, на том берегу — Завалье, под самым валом крепостным. Левее его — урочище Загородище. На полночь и на восход от крепости, достопочтимый князь, тянется окольный город. Он огорожен тыном на случай вражеского нападения. Шлях, по которому мы едем, ведёт через холмы и долины в самый Киев. Другой шлях пролегает южнее и выводит в Подолию, в город Теребовлю. А там уже степи половецкие. У Киевской дороги также расположен посад. Именуют тот конец — Стяги. Видишь, светлый князь, вдали высится купол? Это церковь Параскевы Пятницы.

Круг города замечал Володарь то здесь, то там между холмами обширные болота, через которые проложены были кое-где гати из брёвен и хвороста. Вдали, за окольным городом, видны были густые дубовые рощи. В них водились во множестве дикие кабаны, потому и город от обилия этих тварей назван был Свиноградом.

Меж тем Халдей продолжал:

— В этом городе лучшие во всей Руси сапожники. Могут для твоей возлюбленной изготовить черевички, о каких мечтает любая жёнка. Ещё знатные косторезы. Такие фигурки вырезают — загляденье!

Что-то уж больно старается хазарин, всё кланяется, выказывает всем видом своим преданность ему. Догадывался Володарь — метит Халдей на хлебное место тысяцкого[191] в Свинограде. Что ж, не раз выручал его тмутараканец в трудные мгновенья. Пожалуй, лучшего слуги ему покуда и не найти.

Крепость располагалась на крутом валу. Внизу поблескивал ров, наполненный водами трёх протоков Белки. Место на валу было выбрано удачно, из любой точки на забороле хорошо просматривались окрестности города. Вот только стены сами оказались довольно ветхи, кое-где брёвна городень подгнили, вниз сыпался щебень и песок. Потому первым делом разослал Володарь отроков по слободам и соседним городкам на строительство. Обещал заплатить свободным людям, холопов же приводили силой, не спрашивая их желания. Вскоре Свиноград наполнился стуком топоров, грохотом железа, скрипом гружённых доверху телег. Возили крепкий дуб, бук, щебень. Быстро соорудили новые ворота, обив их огромными листами кованой меди. В одно время с крепостным строительством обновили в детинце и княжеский дворец, сделали его двухъярусным, привезли камень — белый из Галича и зелёный с берегов Хучвы[192]. Из камня выстроили две хрупкие на вид теремные башенки. Верха их, выполненные в форме устремлённых ввысь конусов, покрыли оловом.

Непрестанно надзирая за строительством, не забыл Володарь побывать и в соседних городах. Неподалёку от Свинограда располагался Бужск, но то был городок Яро полка, зато севернее, за рощами дубовыми, окружённый густым сосняком, высился на берегах полноводной Солокии Белз — теперь, как и Свиноград, его, Володаря, владение. Городок оказался невелик, гораздо меньше Свинограда, но был вельми хорошо укреплён. Вокруг него простирались болота, между которыми на возвышенных местах густо лепились островки многочисленных селищ-посадов. Жители здесь не только ремеслом занимались, но и землю обрабатывали, на отвоёванных у болот участках росли рожь, полба, гречиха. Вблизи Белза находились богатые месторождения болотной руды, и городок славился своими кузнецами. Говорили, всю Волынь обеспечивали белжане железом.

Как и в Свинограде, всюду видел Володарь добротные бревенчатые дома, а не жалкие лачуги-полуземлянки, какие можно было встретить где-нибудь в глубинке. На лугах паслись тучные коровы, большие стада коз и овец бродили по соседству с ними, охраняемые пастухами с лохматыми собаками.

Край начинал нравиться, думалось с радостью, что вот обживётся он здесь, заключит союзы с соседями, умирится как-нибудь с половцами, а там и на большее можно будет рассчитывать. Отец владел Владимиром — об этом Володарь и его братья не забывали никогда.

Позже, осенью, побывал Володарь и в Теребовле, городе на берегу Гнезны, притока буйного Серета. Мощная крепость на земляном валу сурово возносилась ввысь. Багряно-синий прапор[193] реял над крепостной башней. Стены из бука оканчивались наверху зубцами. Теребовля была городом-сторожем, обращённым в сторону беспокойной степи.

Вообще, городов в этом краю было много, а земля была лучше, чем под Владимиром или возле Луцка. Вот почему так зарились на плодородные эти места и угры, и ляхи, и тот же Ярополк. Теперь сидит во Владимире, кусает, верно, локти. При мысли о нём на душе у Володаря становилось тревожно.

Но дело было начато. К осени обновили свиноградский детинец, и князь с семьёй и дружиной мог здесь наконец обустроиться.

Едва усталый, с обветренным, загоревшим под лучами южного солнца лицом воротился Володарь из Теребовли и поднялся на крыльцо пахнущих свежей древесиной хором, обвили его шею женские длани с унизанными кольцами перстами. Астхик, не сдерживаясь, аж визжала от радости, обнимая и целуя его.

Одевалась она теперь, как княгиня, сверкала вся золотом, носила, как и полагалось знатным жёнам, нижнее платье с узкими, а верхнее — с широкими рукавами. На мать своего чада Володарь не скупился. Появились у вчерашней тмутараканской блудницы дорогие ткани — паволоки, парча, даже аксамит ромейский завезли галицкие купцы. Щеголяла армянка в новеньких черевичках, шуршала парчой, ахала от удовольствия, надевая платья из многоценного шёлка. А уж платов разноличных у неё было не меряно.

Только вот манеры у молодой женщины оставались прежние, портовые — то есть начнёт руками, а не принятой в княжьих теремах двоезубой вилкой, то высморкается при помощи перстов, то хохотать начнёт громко в присутствии градских старцев и их дебелых жён. Никак не могла ещё привыкнуть армянка к новому своему положению.

Говорить с ней Володарю было, кроме как об одеяниях да о том, как первые шаги по дому делает маленькая Ирина, не о чем. Жили рядом, вместе, а словно пребывали в разных мирах. Не раз и не два вспоминал молодой князь Таисию — вот та была женщина умная, образованная, с нею не только в постели любовью можно было заняться, она знала и Аристотеля, и Платона, изучала Иоанна Дамаскина[194], читала Палею[195] и сочинения Михаила Пселла[196]. Почему не может он, Володарь, владетельный князь, забыть её? Порой он сам удивлялся этому. Гнал прочь воспоминания, убеждал себя жить настоящим, думать о будущем, но получалось так далеко не всегда.

Однажды ночью Астхик сказала ему:

— В окольном городе есть армянская церковь. Её возвели во времена князя Ярослава, твоего прадеда, купцы из города Двина[197]. Я внесла вклад. Теперь хожу туда на молитвы. Священник, отец Нестор, был ко мне добр и участлив. На исповеди я рассказала о том, кем была. Он сказал, что мне надо больше молиться. И ещё, что Господня милость распростёрлась надо мной.

— Молись, где хочешь. Одно только моё требование. — Володарь приподнялся на локтях и невольно залюбовался её красивым профилем, обрамлённым иссиня-чёрным каскадом роскошных волос. — Дочь моя... наша с тобой должна быть воспитана в православной, но не в армянской вере. На Руси живёт, даст Бог, вырастет, замуж пойдёт за единоверного. Твоё монофизитство ей ни к чему.

— Да я и слова такого не знаю, — пожала плечами Астхик. — Ну, хорошо. Если ты не хочешь, я не поведу её в эту церковь. Буду молиться там одна. Но, скажу честно, ничего не понимаю в тонкостях веры.

— Большинство людей тоже не разбираются в таких вещах. Но нас, княжеских детей, этому учили монахи. Нам положено, мы должны всё это понимать, душа моя. Если хочешь долго и справедливо править на земле своих предков, следует знать мысли своих подданных. Так рассуждали наши отцы и деды, и они были правы.

— В чём же отличие веры армян от вашей, православной? — полюбопытствовала армянка. — Хотелось бы мне знать. Что значит моно..? Не смогла запомнить слово.

— Монофизиты, — усмехнулся Володарь. — Основоположник их учения, архимандрит Евтихий, жил в Константинополе шестьсот лет назад. Они отвергают смешение в Христе двух природ — божествен ной и человеческой. Пострадал за человечество, выходит, не Богочеловек, о чём учит нас православная вера, но Бог. Человеческое естество во Христе было-де, по Евтихию, поглощено Божеством, почему в нём следует признавать одно только Божеское естество. Один из Вселенских соборов отверг ересь Евтихия и утвердил истинное учение Церкви. Господь наш Иисус Христос есть истинный Бог и истинный человек. При рождении от Девы Марии Божество и человечество соединилось в Нём неслиянно и неизменно.

— Как сложно. Ничего не понимаю, — призналась Астхик.

Да, непросто. Но это так. Суть в том, что монофизиты умаляют человеческую природу Спасителя. Ваши армяне признают у Христа Божественное и человеческое начало в единой природе, тогда как истинное православие говорит о двух природах во Христе — Божеской и человеческой.

— Прекрати. Мне не понять твоих заумных речей. Я простая армянская девушка, сирота, развлекала богатых купцов в тавернах Таматархи. Однажды пришёл твой слуга, Халдей, привёл во дворец, велел служить тебе и князю Давиду. Вот и всё. Остальное ты знаешь.

Астхик морщила чело, тёрла перстом носик и смотрела на Володаря с лукавой, обворожительной улыбкой.

В самом деле, чего это он начал рассказывать ей богословские тонкости? В маленькой черноволосой головке просто не укладываются подобные высокие истины и заблуждения. Она вся здесь, рядом с ним, её жизнь — это её наполненное грехом и наслаждениями тело, сосуд греха, как бы сказали учёные монахи.

«И что, мне нужна она? И только она? — Володарь вздохнул. — Можно подумать, какая-нибудь угринка, славянка или немка голубых кровей намного более умна и образована, чем эта армянка! Глупо так полагать!»

...Давно погасла в чаше на столе свеча. Астхик ровно дышала, прижимаясь к нему, распущенные волосы её слегка щекотали ему грудь. Забросив руки за голову, Володарь взирал в темноту. Снова думы его были о несравненной Таисии. Он так и не сумел её забыть, может, потому, что не встретил другой такой женщины, умной и красивой одновременно. Старался отвлечься, перестать вспоминать её, но о чём бы в последнее время ни помышлял, что бы ни делал, всякий раз возвращался к ней, как наяву, видя её обворожительную фигурку и прекрасное лицо. Увы, прошла, схлынула и никогда не вернётся к нему та незабвенная ночь в Тмутаракани, напоённая стрекотаньем цикад за высоким окном, страстью и ласками. Следовало выбросить Таисию из головы, но сделать это Володарю никак не удавалось.

ГЛАВА 29

По размытой осенними ливнями дороге, весь мокрый и грязный, неожиданно добрался до Свинограда во главе невеликого отряда оружных гридней Давид Игоревич. Широко распахнул он объятия своему товарищу по тмутараканским делам. Как только сели за стол в горнице, принялся быстро, взахлёб, рассказывать:

— Содеял я, как тебе и баил. Набрал в Турове да в Пинске людишек, весною рванул в Олешье. Ох, славно порубали молодцы мои купецкую охрану, испотрошили, потрясли, яко яблоню, люд торговый! И наших, и гречишек! Шелков, бархату, наволок столько в жизни не видывал, как тамо! Такое дело! Сребра выручил за сей товар немало. Тут заявились ко мне люди от князя Всеволода, стрыя нашего. Велел князь Всеволод ступать мне в Киев.

Передать просил: даст, мол, мне на Руси удел добрый, токмо чтоб грабить я в Олешье перестал. Такое дело! Ну, подумал я думу с мужами ближними, порешил: не век мне в Днепровском устье сиживать. Стрый разгневаться может, рати послать. Не устоять мне супротив его. Такое дело! Ну, воротился аз на Русь. В Киеве князь Всеволод меня принял, ласков был, пожурил маленько, а потом и молвил: даю, мол, тебе, племянничек, Дорогобуж на Горыни. Город сей как раз меж Киевом и Владимиром-на-Луге лежит. Ну, я и согласился. Такое дело! Топерича, яко и вы с Рюриком, не изгой еси, но князь володетельный!

Давид казался вполне довольным своим нынешним положением. Осмотрев валы и стены Свинограда, он похвалил Володаря:

— Да, крепкий у тя городок! Любую осаду выдержит! Но мой Дорогобуж твоему не уступит. Тож крепость добрая! Такое дело!

Увидев в покоях Володаря армянку, Игоревич громко расхохотался.

— Ага, стало быть, красных девок тмутараканских не забываешь! Оно и к лучшему. Слыхал, дочь у тебя народилась. Тож народец нужный! Такое дело!

Астхик при виде Давида испуганно вскрикнула и поспешно скрылась на женской половине хором, в башенке зелёного камня.

— Вспомнила, верно, как и со мной весело время проводила, — усмехнулся Игоревич. — Вот что, Володарь. Такое дело! Вот стол я получил, хотелось бы семьёю обзавестись. Что там ранее было, всё быльём поросло. Помню сестру вашу Елену. Красивая она у вас! Ты ей плат-то отвёз, передал?

— Передал, как же.

— Ну, а она? Что говорила?

— Говорила, что за безудельного не пойдёт. Хотя матушка наша хотела бы за тебя её отдать.

Лицо Игоревича просияло.

— Ну, вот и лепо! На свадьбе у Василька о том побаить бы. Тут ить, брат, такое дело! Полагаю, соузиться нам всем надобно. Думать, Яроиолк забыл, что мы с тобою волости у его отобрали?!

— Помнит он, конечно. Много раз об этом думал, с братьями говорил, — признался Володарь.

— Покуда князь Всеволод за Ярополка стоит, трудно нам будет супротив его управляться. — Игоревич вздохнул. — Даже вместе все не осилим его.

— Что ж ты предлагаешь, Давидка?

— Поссорить Ярополка со стрыем надобно. Скажем, есть у меня во Владимире слуги верные. Шепнут Ярополку, мол, собери рать да пойди на Киев. Отец твой Киевом володел. Даже не Ярополку, матери его достаточно в уши нашептать, и пойдёт-поедет. А супротив Киева Ярополк не устоит и потеряет тогда он все земли свои. Ну, как думаешь? — лукаво уставились на Володаря тёмные глубоко посаженные глаза-буравчики Игоревича.

«А не знал я, что столь он хитёр! Или прав был Ратибор?! — подумалось Володарю. — Да, он непрост! Верно, внял бы наущениям Дашин тогда, в Тмутаракани, постарался б от меня избавиться. Хорошо, хазары помогли, упредили».

Володарь понял: с Игоревичем ухо надо держать востро.

— Со братьями потолковать надо, — отмолвил он, прерывая скользкий неприятный разговор. — Вдвоём мы тут не решим ничего. В одном ты прав: Ярополк — наш враг! Лучше, чтобы его на Волыни не было!

...Вскоре Володарь с Давидом направились в Перемышль, на свадьбу Василька. Там же предполагал Володарь обсудить сказанное Игоревичем в тихой тайной беседе с Рюриком.

ГЛАВА 30

Боярин Ардагаст из Дрогичина бежал. Невестимо как, но уже в сентябре объявился он в Киеве, у князя Всеволода. Княгиня Гертруда метала громы и молнии, Ярополк хмуро молчал, с явным неодобрением глядя на вернувшихся с пустыми руками во Владимир Радко и Воикина. Невдомёк было князю и матери его, что как раз эти двое отроков и помогли знатному боярину скрыться. Тайком встретились с ним в Дрогичине на одном из постоялых дворов, молвили коротко:

— Головы твоей ищет князь Ярополк. Не простил, что сторону Ростиславичей ты держал во время смуты давешней. Наш тебе совет: уноси ноги вборзе. И ведай: мы тебе — не вороги. Не желаем гибели твоей от меча или в порубе.

Внял совету Ардагаст, поспешил скрыться, Радко же с Воикином, пару седьмиц поездив по Подляшью, воротились домой. Прежней чередой потекла жизнь, но того, что было во Владимире года три-четыре назад, уже не было. В соседних городах сидели иные владетели, утекали к ним добрые дружинники, слабела власть волынского князя. Мрачный ходил по горницам терема Ярополк. в бессильной ярости кусала уста честолюбивая мать его, не слышен был в хоромах княжеских заливистый смех прежде всегда весёлой и беззаботной княгини Ирины.

Пришла весть о грядущей свадьбе Василька. Читая грамоту с вислой свинцовой печатью, ещё сильней хмурился Ярополк.

— Не поеду никуда! Хай женятся, ихнее дело! — изрёк он, швыряя грамоту в горящую печь.

— Неразумно поступаешь, княже! — наперебой стали возражать ему ближние бояре.

— Не в Васильке тут дело, — вздыхал опытный луцкий тысяцкий Жирята. — Вышата обидится. Он ить, почитай, первый из бояр волынских. Ещё при отце твоём сюда перебрался. Почто в ворога его обратить хочешь?!

Понял Ярополк, что придётся ему ехать в Перемышль.

Гертруда, та решительно воспротивилась этой поездке:

— Чтоб я, княгиня Киевская, за гадёныша ентого вино пила, здравицы ему говорила! Не будет сего! Вороги, они вороги и есь! А ты, сын, слаб! Слаб, коли своим боярам место их указать не можешь! Рохля ты, яко и отец твой был! Что ж, езжай, позорься! На посмешище тебя Всеволод с Мономахом выставили, а ты и рад!

— Что ж делать я должен, по-твоему? — Ярополк недовольно развёл руками.

— Что делать?! Бороться, воевать, вот что! — вспыхнула Гертруда.

Вспомнила она, как намедни вечером приходил к ней боярин Лазарь, а с ним вместе один лях из старшей дружины, говорили, что следует им совокупить силы ратные да на Киев ударить. Не случайно ведь сам римский папа называл Ярополка «королём Руси». К чёрту ряд Ярославов! К чёрту лествицу эту глупую! Да и разве сам Всеволод не нарушал ранее ряд сей? Пора, пора на Руси те же порядки вводить, что и в других странах христианских. Сын правит вослед отцу! Так везде принято в Европе! У франков, у немцев, у нормандцев! Чем Русь хуже?

Проняли княгиню-мать речи боярские. Но говорить с сыном она пока не решилась. Следовало Ярополка к такой толковне подготовить. Сперва намёками, потом сказать прямо, как надлежит ему поступить.

Об ином повела речь Гертруда:

— Ворогов, сын, давить надо нещадно! Вот и подумай, как сделать, чтоб вышибить Ростиславичей из Перемышля со Свиноградом. Одно скажу: не мешкай! Один удар — и полетят они, разбегутся, изгои, раны зализывать за Горбы али в степи половецкие! Дружина у тебя есть под рукой! Думай, сын!

...Снова собирал Ярополк совет из ближних бояр, шептался с ними почти всю ночь. Спорили до хрипоты бояре, но к единому выводу, как им теперь быть, не пришли.

ГЛАВА 31

На свадьбу Василька пожаловали гости из многих соседних земель. Явились из угров Коломан и Альма, из Чехии — королева Свентослава с сыном и брат короля, епископ Яромир, от ляхов — Метко, племянник князя Германа. Приехали несколько видных бояр из Киева с грамотами великого князя Всеволода, счёл нужным посетить торжество и Ярополк с супругой Ириной.

Шумом, гамом весёлым наполнился перемышльский детинец. Никогда ещё, пожалуй, за несколько столетий истории города не собирал он стольких гостей из разных стран. Разместили многих в боярских домах, иных — на гостиных дворах, самым же важным и знатным отвели покои в княжеском дворце. В церкви Святого Иоанна Предтечи молодых торжественно обвенчал владимирский епископ Стефан.

Володарь вместе с Рюриком стоял на хорах, глядя, как водили новобрачных вокруг аналоя, как обменивались они кольцами. Молодая Анна Вышатична цвела, будто майская роза. Совсем не походила она на хорошо знакомую Володарю угловатую девчушку-подростка с простоватым лицом, нелепо вздёрнутым носиком и тоненькой русой косичкой. Воистину, из гадкого утёнка превратилась Анна за три года в прекрасную лебедицу. Счастливо улыбался Василько, довольно разглаживал усы старый Вышата, скользил взглядом исподлобья по окружающим взволнованный Давид Игоревич. Выискивал он среди князей, их жён и бояр юную сестру жениха, княжну Елену. Но та покуда наперёд не высовывалась, стояла за спиной у матери в сторонке, у столпа. Праздничный парчовый плат покрывал голову девушки.

Ярополк отказался остановиться в тереме у Рюрика, буркнул коротко, что спешит обратно во Владимир, а покуда расположился с женой, гриднями и слугами в окольном граде, в доме одного богатого купца.

«Опасается, что захватим мы его и на Владимир тотчас пойдём», — думал Володарь, глядя на затканный жемчугом и украшенный зелёными ромбовидными самоцветами высокий головной убор красавицы Ирины. Вместе с чешской королевой Свентославой и другими знатными жёнами стояла она в кафизме напротив князей. Женщины о чём-то оживлённо шептались, тогда как Рюрик и Володарь ни словом не обмолвились со стоявшими рядом Ярополком и Игоревичем. Только бросали они время от времени друг на друга напряжённые взгляды, в которых сквозили недоверие и тревога.

«Вот так. Братья двухродные, а волками лютыми стали, ворогами. Не доверяем друг дружке, в горло вцепиться готовы. Кто тому виной? — рассуждал Володарь, и одно лишь слово напрашивалось в ответ. — Власть!»

После был пир, были серебро и зёрна пшеницы, брошенные на пути молодых, была постель из снопов на сенях, звучали гусли, гремел весёлый пир. Всё было, как полагалось.

Вечером на гульбище невзначай столкнулся Володарь с княгиней Ириной. Всё такая же красивая, с той же обворожительной улыбкой, шурша платьем из тяжёлой царьградской парчи, словно сказочная дева, выплыла она из-за столпа.

— Здравствуй, князь Володарь! — прозвенел над его ухом нежный голосок.

— Здравствуй и ты! — ответил он, невольно вздрогнув от неожиданности.

— А ты возмужал, повзрослел. Помнишь тот лов, под Владимиром? Я тогда опередила тебя, пустила стрелу в косулю.

— Разве такое забудешь?! — Володарь усмехнулся. — Вижу, ты всё столь же прекрасна, княгиня!

— Ирина! Называй меня по имени. Не добавляй «княгиня», — попросила женщина. — Слышала, тебе много чего довелось пережить за эти годы.

— Довелось. — Володарь, честно говоря, не знал, о чём с ней говорить.

Словно слепила его Ирина своей бьющей в глаза красотой. Невольно потупил молодой князь взор.

— Также я слышала, что у тебя родилась дочь. И зовут её, как меня, — продолжала Ирина. — Почему ты не привёз её в Перемышль? Моя дочь ещё слишком мала. Пусть подрастёт.

Наступило неловкое молчание. И он, и она не знали, что ещё сказать. Оба они застыли, затаили дыхание и любовались друг другом. Наконец Ирина, шевельнувшись, тихо промолвила:

— Я вижу, что мой Супруг... он недолюбливает тебя и твоих братьев... Я бы... хотела помирить вас... Если бы это было возможно! Знай, Володарь, что враг твой — не Ярополк, а его мать! Это она хотела схватить вас тогда, после лова! Нет предела властолюбию этой скверной женщины! И мой муж во всём подчиняется ей! Я... тогда слышала, что они говорят... Была ночь... Выбежала из шатра... В платье монашеском... Поняла, что до тебя не доберусь незамеченной... Метнулась к угорцам... Упросила Коломана... Потом говорила с чешской королевой... Они составили грамоту на бересте... Остальное ты знаешь...

— Выходит, это ты нас спасла? Как же я не догадался?! — всплеснул руками Володарь. — Всё думал, на что мы, изгои, сдались Коломану и Свентославе? Вот оно что! Не знаю, как тебя и возблагодарить! На колени пасть пред тобою готов, постолы целовать! Господи, Ирина! Лебедица белая! Царевна моя прекрасная!

Молодая женщина вдруг не выдержала, всхлипнула, закрыла руками лицо. Она круто повернулась и хотела уйти, но Володарь заступил ей дорогу, порывисто обхватил за осиный стан, притянул к себе. Стал целовать, страстно, яро, в глаза, в ланиты, в уста. Она отвечала, сдерживала рыдания, не вырывалась, не отбивалась, только кулачки маленькие упирались ему в грудь и мешали прижать к себе всё её хрупкое тело. Шуршала парча, и шуршали слова:

— Если бы не было Ярополка и чад, может, я бы и полюбила тебя, Володарь. Да, это так. Но Господь рассудил иначе. Никого не стану любить я, кроме своего мужа... Ты должен понять... У тебя есть дочь, есть женщина, сделавшая тебя отцом. Молю тебя: живи с нею. А меня забудь... Не хочу... Предаваться греху... — шептала Кунигунда-Ирина.

В свете свечей горели голубые бездонные озёра очей. Никогда больше в жизни своей, наверное, не встретит Володарь такой прекрасной женщины. Разум взял верх над чувствами, он ласково отодвинул её, опустил руки, через силу улыбнулся, сказал так же тихо:

— Ты люба мне, Ирина. Знай... Но мы, князья, не вольны в любви. Должны уметь обуздывать приступы жарких страстей. Вот, возьми. — Он снял с шеи и протянул ей серебряный оберег с гордо распростёршим могучие крыла соколом-балабаном. — Да охранит он тебя от бед и несчастий.

— А вот тебе обо мне память. — Женщина надела ему на мизинец золотое кольцо с синим самоцветом. — Носи и помни.

Она вдруг весело рассмеялась, подхватилась быстро, побежала от него по широкой площадке гульбища. Обернувшись, махнула изящной ручкой на прощанье, сказала неожиданно громко:

— Не горюй! Свидимся ещё, и не раз!

Скрылась красавица во тьме перехода. Долго стоял Володарь в одиночестве на гульбище, смотрел в вечернюю даль, слышал доносящиеся из горницы звуки праздника. В душе царило смятение, он вдыхал аромат Ирининых духов, в ушах ещё стояли её слова. Да, он понимал Коломана. Как можно было не влюбиться в такую женщину, не поддаться её чарующей улыбке, не внять нежному голоску?

На гульбище царила тишина. Никто, кажется, не заметил их. Но сыскался один человек, ставший невольным свидетелем их встречи, разговоров и объятий. Человеком сим был Фёдор Радко, отрок из дружины Ярополка.

Вихрем ворвался он в гридницу, незаметно проскочил мимо пирующих, едва не бегом метнулся на купецкий двор, занимаемый людьми Ярополка.

Грызло душу молодца отчаяние. Всё видел он, всё слышал, в голове стучало: «Ить любит же она его, изгоя сего! Как глядела! Сколько нежности очи источали! Что тамо князь Ярополк! Груб он, прост! А ентот — вон какой! Сокол, орёл! Господи, несчастна ить она, несчастна! А я?.. Сердце заходится, как гляжу на её!»

Пробрался Радко на сеновал, обхватил в отчаянии руками кудлатую голову, уткнулся лицом в колючее сено.

ГЛАВА 32

— Ну вот, и брат твой молодший женится! — С горькой усмешкой Коломан пододвинул к себе чару с янтарным олом. — Да, течёт время! Кирие элейсон! Грехи тяжкие!

Единственный видевший глаз угорца горел лукавым огоньком.

Володарь сидел напротив горбуна за столом в одном из покоев дворца, на верхнем жиле. В печи весело потрескивали дрова. Из окон открывался вид на широкие ухоженные поля. Глядя вдаль, Коломан вздыхал.

— Да, хорошая у вас земля, — качал он головой. — Палку посадишь — древо вырастет, зазеленеет, плоды даст. Не наша пушта сухая. Жирная земля, чёрная! Куда ни глянуть — пшеница растёт, ячмень, гречиха. Урожаи обильные всякое лето. В пуште у нас — одна жухлая трава! Кирие элейсон!

Прибеднялся королевич. Помнил Володарь, сколь плодородны угодья на Дунае. Какие там сады, виноградники, пашни добрые. Пушта, простирающаяся меж Дунаем и Карпатами, воистину была местом бесплодным и безлюдным, но ведь в Угрии много иных, гораздо лучших, земель.

— Не везде у нас так, — осторожно заметил молодой князь. — Болот немало, топей гиблых. Окрест Свинограда моего часто дреги[198] встречаются.

— На болотах руда железная. Тоже вещица полезная, — молвил Коломан, подмигнув двухродному брату. — Или, думаешь, я не знаю, чем у тебя в Белзе народец промышляет? Слышал, кузнецы там добрые.

— Это есть. Но не всюду железо. Не так уж его и много. У вас в Родно вон, рудники свинцовые, а ещё серебро, олово в горах. Чего тебе, братец, нам завидовать? — Володарь пожал плечами.

В покое вместе с Коломаном находилась его жена. Сидела она на лавке у стены, вся разодетая в дорогие платья из шёлка и лунского сукна, слушала их, время от времени встревала в разговор. Сицилийка, к удивлению Володаря, уже вполне сносно разговаривала по-русски.

Восхищён, как быстро ты усвоила нашу молвь, заметил Володарь, к вящему удовольствию улыбающейся принцессы.

Моя мать её выучила, мне на голову. Теперь всё слышит, всё понимает, ни единого слова случайно брошенного не скроешь, — проворчал Коломан.

— Когда подрастёт наша дочь, мы её тоже научим говорить на твоём языке, князь Володарь, — пообещала Фелиция. — Может быть, здесь, на Руси, мы найдём для неё жениха.

— Вот если бы у тебя был сын, — сказал Коломан, — можно было бы подумать об обручении. Нет, я не шучу, братец. Дружбу ведь надо крепить. Ты видел, как смотрел на Василька Ярополк во время венчания? Ничего доброго для вас не сулил его злобный взгляд.

— Я тоже это заметила, — поддержала мужа сицилийка.

— Иного ждать от него было трудно. — Володарь пожал плечами. — Конечно, князь Ярополк нам — не друг.

— Ну, если что, где мой дом, ты знаешь, — заключил Коломан.

— А ты — где мой, — ответил ему Володарь.

Двухродные братья грустно рассмеялись.

— Впрочем, было бы неплохо вам избавиться от вашего недруга без лишних неприятностей для себя. — Коломан снова подмигнул своим тёмным лукавым глазом. — Кирие элейсон! Грехи тяжкие! А земелька у вас всё же добрая, — добавил он, снова глянув в окно.

Большими глотками королевич опорожнил чару с олом.

— Вкусный у тебя ол, Володарь, — заметил он, причмокнув языком. — Пожалуй, велю ещё налить.

— Опять напьёшься — и будешь немощен в постели, — весело засмеялась, тряхнув распущенными волосами, Фелиция. — На что мне такой муж?!

— А ты ненасытная! Вот, обрати внимание, Володарь. Женщины перезрелые, лет сорока и более, искушённые в плотских забавах, часто бывают весьма невоздержанны в грехе. Заводят себе молодых полюбовников, спят со всякими там пажами, молодыми монахами и прочей мелюзгой. Бойся таких женщин, дорогой братец! Лучше всего — не связывайся с ними. Кажется, у тебя молодая подруга? Вот и живи с ней. А ола я всё-таки выпью. Половину чары, больше не надо.

Почему-то опять вспомнилась Володарю Таисия. Подумалось, что Коломан, вероятно, прав. Немощный телом, он почерпнул многое не на своём опыте, а из книг и разговоров.

— Всё-таки хороша у вас землица! — опять вздыхал Коломан, качая головой и глядя за окно.

Надолго запомнил угорский королевич свою поездку в Перемышль и этот вид из окна на чёрную жирную землю, щедро согреваемую солнцем. Возникла в душе у него мечта когда-нибудь включить Червонную Русь в состав своих владений. Пока он находился в подчинении у дяди-короля и не мог загадывать далеко вперёд. Но мечту эту будет Коломан лелеять и вынашивать долгие годы. Сегодня же он мог доверить свои мысли только жене.

Вечером, когда Володарь уже покинул отведённый высокому родичу покой, он признался Фелиции:

— Хотел бы когда-нибудь видеть этот город в своих владениях.

Сицилийская нурманка, кивнув головой, чуть слышно задумчиво повторила:

— Когда-нибудь. — И добавила: — Не теперь.

...Не могли знать Коломан и его жена, что в эти самые мгновенья в узкой каморе, затерявшейся посреди больших и малых покоев на верхнем жиле терема, двое старших Ростиславичей собрались на тайную беседу. Лишь один из ближних княжеских людей, Халдей, был приглашён на неё.

Говорили тихо, медленно, каждое слово будто на весах взвешивали.

— Покуда Ярополк княжит на Волыни, не будет нам покоя, брат, в наших городах, — молвил Володарь. — Только что вот с Коломаном баил, а он возьми да и брякни: неплохо, мол, было б вам от вашего недруга избавиться. Шёл когда сюда, подумал: прав ведь угорец, лис горбатый!

— Ну, у Коломана свои заботы. Ему бы нас всех меж собой перессорить, а самому за наш счёт поживиться, оттягать городок-другой. Или вмешаться в наши свары, пограбить Русь Червонную — от такого тож, мыслю, не откажется он николи. — Рюрик раздумчиво покрутил пышный ус. — О Ярополке же баишь ты верно. Ворог он! Спит и видит отнять у нас земли.

— Говорят, его мать Гертруда ещё сильнее жаждет этого, — обронил осторожно Халдей.

Он больше молчал, слушал толковню братьев — Ростиславичей, и втайне радовался, что вот ему. а никому другому так доверяют князья.

— Вот что я думаю, Володарь, — продолжил Рюрик. — Много у нас во Владимире доброхотов — то верно. Но хотелось бы, чтоб в дружине Ярополковой наши с тобой люди были. Ну, даже один хотя бы, токмо чтоб ловок был, умён да пронырлив. Чтоб, что надо, завсегда услыхать мог и нам с тобою втайне передать.

— Где же ты найдёшь такого человека? — Володарь пожал плечами. — Ярополк ведь не всякому доверится.

— Есть у меня на примете один. Вот, думаю, пошлю его во Владимир. Слух есть, набирает Ярополк в дружину отроков да гридней. После смуты недавней многие от него сбежали. Заместо ушедших всяко новые ратники умелые ему надобны. Вот и...

— Что за человек, брат? — нахмурил чело Володарь.

— Тебе покуда ведать о нём ни к чему. — Рюрик выразительно глянул на Халдея.

Лукавый хазарин сразу обо всём смекнул.

— Извиняйте, князи! Час поздний, пора бы мне и честь знать, — сказал он и, узрев одобрительный кивок старшего из братьев, исчез за высокими дверями покоя.

— Отца человека сего в Киеве пятнадцать лет назад брат Ярополков покойный, Мстислав, казнил смертью лютой, — прошептал Рюрик. — Помнишь, когда встань[199] в стольном была супротив Ярополкова отца[200]? Тогда. А кличут сего парня — Нерадец. Запомни, брат.

Слова последние прозвучали как-то неожиданно зловеще. Володарь невольно вздрогнул: «Нерадец! Имя какое-то странное. И где его Рюрик выкопал?!»

— Не договариваешь ты чего-то, брат, — сказал он, видя, что Рюрик отводит в сторону глаза. — Только ли оповещать этот самый Нерадец тебя будет о делишках лихих Ярополка и его мамаши?

— Ну, может статься, и не токмо, — нехотя бросил Рюрик.

Помолчав немного, он добавил:

— Ты уразумей, брат. Ярополк зло супротив нас измышляет. И надобно нам его упредить. Прав тыщу раз Коломан твой!

— Это так. — Володарь согласно кивнул. — Об одном тебя прошу, Рюриче. Княгиня Ирина — она здесь ни при чём. Давеча узнал я — это она нас упредила тогда. Помнишь, после того лова под Владимиром? Коломан-то через неё сведал о Гертрудином замысле. Не ворог нам — княгиня Ирина.

— Выходит, пользой для нас обернулась встреча твоя с нею в лесу? — Рюрик презрительно усмехнулся. — Да ты, я погляжу, влюбился в княгиньку сию, что ли?

— Княгиня Ирина мужу своему верна. Не присочиняй всяких небылиц! — огрызнулся Володарь. — Но что помогла она нам — то верно!

— Вчера помогла, завтра — предаст! — проворчал Рюрик.

— Не такая она! Мира жаждет меж нами всеми.

— Ты откель ведаешь?

— От неё самой. Вот, взгляни. — Володарь показал брату мизинец, на котором переливалось синеватым блеском кольцо.

— Ого! И ты ей поверил?! Да она, верно, всё выдумала!

— Нет, брат. Не лгала княгиня Ирина. Да и на что я ей, если подумать?

— Может, её Гертруда надоумила. Бабы, Володарь, они хитрые! Не верил бы ты им! Ну а о Нерадце, ясно дело, ни единой душе ни слова. Тем паче Ирине твоей.

Понимал Володарь с горечью, что брата ему не убедить. Смутно догадывайся он, что замыслил Рюрик нечто коварное и злое. Впутывались все они в липкую паутину страстей и противостояний. Одного желал он, одно сам себе обещал — не допустить, чтобы княгине Ирине и её малым чадам было причинено лихо.

ГЛАВА 33

Княгиня Ланка, облачённая в багряное платье ромейского бархата, в цветастом, расшитом узорочьем убрусе на голове, стояла перед Володарем, гордо вытянувшись в струнку.

— Хочу зреть свою внучку! — заявила она решительно. — Почто не привёз её на погляд?!

— Это ни к чему, мать. Осенние дороги тяжелы для столь малого дитя. Сама знаешь — дожди, ухабы, холмы! — Володарь оправдывался перед ней, стойно нашкодивший юнец.

— Не заговаривай мне зубы! — Мать топнула ногой. — Во грехе зачали её, вот и не кажешь пото! Хотя всему свету белому об ней ведомо! Я, конечно, последняя узнала! Ещё бы, матери ведать ни к чему! Разругается токмо, уши надерёт беспутному!

Бывшая рядом с матерью Елена прыснула со смеху в кулачок, представив себе, как Ланка дерёт Володаря за уши.

Меж тем мать продолжала сокрушаться:

— Брат твой Рюрик вовсе меня не слушает. «Отстань!» — Вот все слова еговые. Приводит по ночам в терем княжой девок. Бают, весь Подол градской перетаскал! Экий позор мне на голову! Князья высокородные, а стойно простолюдины! Один Василько за ум взялся, оженился. Экая молодица добрая Аннушка! Поглядишь — сердце тает! Яко голубки, сидят в палате, воркуют! А вы с Рюриком?! Блудодеи, греховодники!

— Полно, мать! Если хочешь, поезжай со мной в Свиноград. Покажу тебе Ирину. — Володарь, уставший от пиров и веселья, недовольно поморщился. — Об одном прошу: не учиняй мне тут криков и наставлений о том, как должен жить истинный христианин. Ведаю всё это.

— А раз ведаешь, почто живёшь тако, со блудницею?!

— Вот её не трогай! Яко жена мне стала.

— Жена?! Позор сие есмь, но не жена!

— Что же мне делать? Прогнать её теперь, что ли? Вместе с дочерью? Или дочь от матери оторвать? Я ведь, кроме неё, с иными жёнками не живу. Иначе б было, иная бы и молвь была! — зло огрызнулся Володарь.

Мать нехотя сменила тон.

— Вон, к сестре твоей намедни Игоревич посватался. Приходил ко мне, подарки даровал, баил, что вдов и что траур по жене своей убиенной относил уж. Ещё баил, люба ему Елена. У тя совета испросить хочу: каков он, Давидка? Ты его, чай, лучше нашего знашь!

— Давидка, — повторил раздумчиво Володарь. — Скажу так: неглуп он, но лукав и коварен бывает. Серебро, власть любит.

— Кто ж её не любит, власть? Ты, что ли? — усмехнулась мать. — А что лукав, дак простецом князю бывать не к чему. Дак как думашь: отдать за его Елену?

— А ты её саму вопроси. — Володарь уставился на молчавшую доселе сестру.

— Да я шо? Коли не безудельный ноне Давидка, не пёс приблудный, дак пойду! Не век же в девках вековать! — заявила Елена. — Чай, не придётся с им объедками с чужого стола кормиться!

— Ну что ж. — Ланка вздохнула с некоторым сомнением. — Стало быть, принять надобно предложенье его?

— Принимай. Вражду с Игоревичем иметь нам с братьями не с руки, ответил ей Володарь. — Земли наши — рядом, зять же когда чем и поможет. Или мы ему. Так ведь, сестрица? — подмигнул Володарь Елене.

— Мне шо? То ваши дела, — махнула рукой сестра.

...С Давидом столковались быстро. Доволен явно был Игоревич, тряс Володаря и Рюрика за плечи, говорил весело:

— Ну, с вами вместях любого ворога мы одолеем!

Кого имел ввиду лукавый дорогобужский князь, братьям было хорошо известно. Володарь кусал уста, вспоминая княгиню Ирину. Вместе с мужем и слугами она к этому времени уже покинула Перемышль и возвратилась во Владимир. Увидятся ли они ещё когда? И радостной или печальной будет их встреча?

Ночью Володарь долго ворочался, но никак не мог заснуть. Всё стояли перед ним, мерцая, голубые глаза несравненной красавицы.

...Наутро, расцеловав на прощание братьев и зардевшуюся от смущения Анну Вышатичну, отбыл Володарь вместе с матерью и сестрой в Свиноград.

ГЛАВА 34

— Господи, крохотная экая! — изумлённо воскликнула княжна Елена, когда Володарь подвёл к ней свою маленькую дочь.

— А глазёна наши, мадьярские, с раскосиной! Какие и у тебя, и у меня, — сказала князю мать. Облачённую в розовое ситцевое платьице внучку она усадила себе на колени, стала показывать подарки — резные игрушки из дерева и кости.

Астхик, хоть и упиралась долго, но всё же вышла к высоким гостям, вся зардевшаяся от смущения. Ничего доброго от встречи с Ланкой она не ожидала. Однако дочь Белы, придирчиво оглядев её с ног до головы, внезапно воскликнула:

— Какая хорошенькая!

Армянка, сложив руки на груди, отвесила ей глубокий поклон. Она застыла посреди залы, в волнении теребя пальцами шёлковый платочек. Володарь взял её за руку и усадил рядом с собой на лавку.

— Правильно! Мать моей внучки не должна чувствовать себя стеснённо в твоём доме, сын. В конце концов, Ирина — праздничный цветочек для всех нас. Не будь тебя, дорогая Астхик, не было бы и самого этого праздника, — заявила Ланка.

Понемногу у Володаря отлегло от сердца. Кажется, мать и сестра приняли его наложницу, не злятся, не избегают её, не отворачиваются надменно, как часто бывает в княжеских и боярских домах. С мягкой улыбкой он слушал, как оживлённая Елена восторженно рассказывает о том, во что одеваются знатные жёны в Угрии и в Хорватии, какие ткани сейчас преобладают, как сказывается у разных народов ромейское влияние на вкусы и привычки.

За разговорами медленно тянулись часы. Володарь хотел было оставить женское общество, но пальцы армянки крепко вцепились ему в запястье. Не хотела Астхик сидеть в палате одна с Ланкой и Еленой, видно, побаивалась их, понимала ведь, что не ровня королевским и княжеским дочерям бывшая портовая девка. Всё же Володарь осторожным движением отвёл её руку, улыбнулся и коротко промолвил, что должен подняться на стену, проверить стражу.

Моросил мелкий дождь, сильный ветер бросал в лицо холодные капли. На забороле перекликались сторожа. Вот Улан, недавно пришедший в Свиноград от Ярополка, вот Биндюк, печенежин, тоже бывший слуга Изяславичей. Таких у Володаря в дружине сейчас было немало. Не по нраву воинам было и латинство волынского князя, и буйный, властный нрав его матери. Об этом говорили прямо и ещё добавляли: мало кому люб Ярополк на Руси, больше держатся за него немцы да ляхи.

Вечерело. Темнел на западе окоём, скрылся из виду широкий шлях, огоньки загорались в избах ремественных слобод. С громким скрипом поднялся надо рвом крепостной подвесной мост на цепях.

Постояв ещё немного на забороле, сошёл Володарь внутрь детинца. Когда проходил через сени, донёсся до ушей громкий заливистый смех Астхик. Невольная улыбка тронула уста. Раз смеётся, значит, всем довольна, по нраву пришлась строгой его матери.

Маленькую Ирину уже укладывали спать в колыбельку. Над ней колдовали холопки, разоболочали, одевали в ночную полотняную сорочку. Вскоре крохотный ребёнок заснул. На подушке рядом с девочкой лежал шитый из шерсти зайчонок — любимая игрушка малышки.

Ланка с Еленой отправились в отведённые для них покои. Астхик распустила свои роскошные волосы цвета воронова крыла, стояла перед князем, зевала в кулачок, крестила рот.

— Твоя мать была благосклонна ко мне, — заметила она. — Понимаю, из-за Ирины. Если бы не дочь наша...

Женщина не договорила.

— Если бы, — перебил её Володарь. — Что теперь говорить? Ты стала частью княжеской семьи, Астхик. И будешь ею долго, не одно лето. Это главное.

Она обвила руками его стан, доверчиво приложилась хорошенькой головкой к груди, прошептала нежно:

— Люблю тебя. Не думала, не гадала. Милость Господня. Так сказал священник.

— Все мы под Богом, — только и мог отмолвить ей Володарь.

...После оба они, уже утомлённые ласками, долго молча лежали и слушали шум дождя за слюдяным окном. Только сейчас Володарь начинал осознавать, что вот у него есть удел, что он больше не изгой, не бродяга, и что, кроме того, у него появилась семья. Вместе с тем прекрасно понимал он, что долго так продолжаться не может, рано или поздно, но появится у него княгиня, будет иная семья, дети... Мысли эти он отталкивал, отодвигал от себя. Сегодня ему хватало благосклонности матери к Астхик. Завтра всё в жизни их могло перевернуться.

ГЛАВА 35

Опасность пришла, откуда не ждали. Прорвавшись через перевалы в Горбах[201], на Червонную Русь хлынули внезапно оружные конные отряды польских шляхтичей. Чёрный дым взвивался над селениями. Ляхи грабили богатые деревни, подступали к городам, некоторые пытались взять штурмом. Появился один такой отряд закованных в булатные доспехи латников и под Свиноградом, пожёг Замосточье. Затем, видя, что хорошо укреплённый город с такими силами им не взять, ускакали ратные на полночь, нагрузив обозы добром и пленниками.

Володарь с молодшей дружиной недолго думая ринулся в погоню. Мчались по влажной вешней земле, вокруг простирались возделанные поля. Но то тут, то там взорам открывались сожжённые дотла избы, трупы крестьян устилали шлях. Длани сжимались в кулаки, ярость охватывала, хотелось мчаться вперёд и мстить наглым охотникам до чужого добра за эти смерти, за разорение, за грабёж.

Возле Плесненска, крепости у самого истока Западного Буга, Володаревы воины нагнали большой польский отряд с обозом. Сходу, лавой набросились вершники на плотно сомкнутый вражий строй. Засверкали обнажённые клинки.

Володарь нёсся впереди своих ратников. Налетел на какого-то ляха с султаном из перьев на шеломе, рубанул его наискось что было силы. Лях обмяк, завалился набок. Другому супротивнику в месиве боя князь отсёк руку с мечом, третьего огрел по шелому, так, что тот застонал, покачнулся и вылетел из седла. Подоспели гридни, окружили Володаря, ударами копий разломали строй ляхов, погнали их вниз по склону увала, опрокидывая в густо поросший орешником глубокий овраг. Тут уже дело нашлось стрельцам. Окружив врагов, воины Володаря пускали в них стрелы, метали со свистом короткие сулицы. Загнанные в овраг, ляхи отвечали залпами. Рядом с Володарем пропела стрела, другая вонзилась в продолговатый червлёный щит. От метко брошенной снизу сулицы он увернулся, припав к шее своего гнедого скакуна.

Бирич[202] по велению князя приложил ко рту длани и крикнул громовым голосом:

— Сдавайтесь! Всё одно не уйдёте!

Из лесу неожиданно выскочил ещё один вражий отряд. Все в тяжёлых доспехах, видно, франкских, в шеломах с узкими прорезями для глаз, скакали на Володаря и его воинов вооружённые до зубов польские ратники. На щитах красовались гербы с гордым орлом, в воздухе реяли знамёна.

— Отходим за овраг! Быстро! — крикнул Володарь воеводе Пленку.

Развернувшись, руссы поспешили отступить и заняли соседний длинный увал[203], готовясь встретить врага на его вершине.

Ляхи, сходу одолев овраг, вознеслись на кручу и с яростным кличем налетели на них. Снова закипела сеча, заходили в руках воинов мечи и сабли.

Володарь ещё издали заметил всадника в алом плаще, с шестопёром[204] в деснице. Могутный был ратник, рослый, плечистый. И, кажется, был он у ляхов главным. Слышно стало, как раздаёт он громовым басом приказы, велит наступать на правое крыло русской рати.

Князь видел, что дружина его уступает супротивнику числом, и лихорадочно думал, как же им теперь быть. Решение пришло, как часто бывает, внезапно. Одну часть воинов Володарь перебросил вправо, на край, где кипел наиболее ожесточённый бой, сам же с другими ратниками незаметно спустился вниз и, стремительно обогнув с левой стороны увал, ударил ляхам в спину, из оврага.

Всё это произошло быстро, лишь ветер свистел яро в ушах да сабли ходили. Слишком поздно понял польский воевода, что его обхитрили. Полагая, что к руссам подоспела подмога, ляхи бросили обоз с награбленным добром, смешались, начали отступать под решительным натиском Володаревой дружины и вскоре обратились в бег. Лишь ископыть[205] чёрная покрывала увалы, да пыль крутилась столбом, да кони ржали, понукаемые бешеными всадниками.

Позднее, вернувшись в Свиноград, Володарь узнал о том, что ляхи в это же время появлялись и на берегах Днестра, и у Санока, и повсюду разоряли они сёла и деревни. Гнев закипал, охватывал всё существо. Не мешкая, помчался князь к Рюрику в Перемышль. Хотелось отомстить нечестивым латинянам за разорение земли.

Наскоро собраны были дружины. Выступили трое братьев Ростиславичей вдоль берега Сана, прорвали сторожевые польские заслоны, прошлись по селениям вокруг Сандомира[206]. В отместку за свои уничтоженные сёла жгли они нещадно попадавшиеся на пути польские деревни, хватали полон. Гарью, дымом пожарищ наполнялся воздух. Ополонившись, воротились руссы назад.

На душе у Володаря было гадко, мерзко. Понимал он, что такова здесь, на беспокойном западном русском пограничье, жизнь.

Разумел также, что иначе поступить было нельзя, что следовало показать наглым шляхтичам свою силу, чтоб неповадно было им в будущем приходить на Червонную Русь. Но, когда смотрел на спалённые жилища сельской бедноты, на слёзы полоняников, становилось не по себе. Вольница такая шляхетская, со свистом сабель, непрестанные мелкие стычки — это было совсем не то, что он хотел, чего добивался, о чём мечтал.

Уже в Перемышле, собравшись вместе с братьями и ближними мужами в палате, он сказал:

— Следует искать с ляхами мира. Послать грамоты в Краков, ко князю Герману. Негоже так, тузить друг дружку нескончаемо.

Поддержал Володаря Юрий Вышатич, короткое «Воистину!» изрёк умница Халдей, закивали головами многие из тех бояр, чьи волости подверглись опустошению. Но сыскались и такие, которые ратовали за войну.

Рюрик больше отмалчивался, Василько же готов был хоть сейчас, совокупив рати и сговорившись с половцами и уграми, идти на Краков.

В разгар споров неожиданно ворвался в палату возбуждённый Улан.

— Княже Володарь! Можновладца[207] одного, ляха споймали мы. Схватили за Саном. Пытали его, чтоб ответ дал, что за беда нынче приключилась у нас с ляхами. Сказал, токмо со князем говорить станет! Важный весь, спесивый! — заявил он.

— Приведи! — велел Володарь.

Явился перед Ростиславичами тот самый статный воевода в алом плаще, весь грязный, помятый, с рассеченной кровоточащей щекой.

— Кто еси? — грозно сверля пленника взглядом, вопросил Рюрик.

— Казимеж, кастелян[208] сандомежский! — гордо вскинув голову, ответил ему лях.

Весь исполненный самодовольства, матёрый, с седыми вислыми усами, стоял кастелян перед князьями-братьями, и во всём — во взгляде, в каждом движении его сквозили надменность и глубокое презрение ко всем ним.

— Почто вы, яко воры, в земли наши вошли? Почто смердов и людинов пограбили? Почто народ невинный посекли? — допытывался Рюрик.

По лицу кастеляна пробежала ухмылка. Обведя злым взглядом князей и бояр, процедил он сквозь зубы:

— Пся крев![209]

— Ах ты, дрянь! — Юрий Вышатич и Василько тотчас схватились за сабли.

Володарь остановил их решительным жестом.

— Отвечай на вопрос! — прикрикнул он. — Иначе головы вмиг лишишься!

— Вы не посмеете тронуть меня! Варвары! Видимо, вам неведомы понятия рыцарской чести! — Пан Казимеж злобно осклабился.

— Хорошо, спрошу иначе. Может, кто-нибудь подговорил вас напасть на наши волости? Советую говорить правду! — Володарь поднялся со скамьи.

Некоторое время они стояли друг против друга, смотрели глаза в глаза. Лях не выдержал первым, потупил взор, буркнул нехотя:

— Сначала князь Герман вернул из угров своего племянника, князя Мешко, и даровал ему земли в Великой Польше. Потом был боярин, от Ярополка Волынского. Князь Мешко вознамерился жениться на молодшей сестре князя Ярополка, Евдокии. Сговорились. Заодно Ярополк и посоветовал пойти на вас. Ибо вы — враги его, а значит, враги и князя Мешко.

— Занятный вывод. Выходит, молодой князь Мешко, и ты с ним заодно, решили поплясать под Ярополкову дудку! — Володарь презрительно скривился. — Пользу же от нашей вражды один Ярополк получает! Или твой Мешко так платит за невесту?! Тоже, умник!

Сандомирский кастелян молчал, багровея от плохо сдерживаемого гнева.

— Молокосос! — не выдержав, процедил он снова сквозь зубы.

— Довольно злобу тут на нас извергать! Сам виноват! Сунулся на наши волости, вот и получил! — сказал ему Володарь и сделал знак Улану.

Увести эту вражину отсюда! В поруб швырнуть! Пускай посидит, пока выкуп за него родичи не соберут и не заплатят! — приказал властным голосом свиноградский князь.

— Ну, поняли, в чём дело? — обернулся он к братьям. — Ярополковы всё козни. Натравил на нас ляхов, яко свору псов борзых!

— Может, братья, пойти нам на него? А что? Владимир копьём возьмём... — предложил было Василько, но тотчас осёкся, поняв, что говорит не то.

— И сожидать, когда Мономах снова на Волынь заявится? Нет, так не годится! — решительно возразил ему Володарь. — Нам чужой земли не надо, но и своей мы никому не отдадим!

По рядам бояр прокатился одобрительный гул.

...Уже после совета, когда Рюрик и Володарь остались вдвоём в палате, старший брат тихо повестил:

— Я послал во Владимир того человека. Питаю надежду, скоро мы будем ведать замыслы Ярополка и его мамаши.

Володарь в ответ лишь молча кивнул. Время наступало лихое, тревожное. Чувствовал он, что ждут их всех в недалёком будущем новые ратные дела. Не было на Червонной Руси мира.

ГЛАВА 36

Шумно на рыночной площади Владимира-на-Волыни. С утра разъезжают по улицам биричи, скликают народ. Набирает князь Ярополк добрых молодцев в свою дружину. Обещает хлеб-соль, копьё доброе, кольчугу, меч, щит, коня с обрудью. Ещё обещает походы ближние и дальние, рати скорые и яростные, добытки.

Густеет на площади толпа. Много жаждущих вступить в дружину княжескую. Тут люди и ремественного звания, и от земли, и купцы неудачливые, и бывшие воины, ранее служившие в других краях и другим владетелям. Князь вышел на степень, разодетый в дорогой, вышитый узорочьем парчовый кафтан, в шапке горлатной, в сапогах тимовых зелёных, с гривной златой на шее в три ряда. Сел на высокий столец[210], молвил властно ближним людям своим:

— Начинайте! С Богом!

Одного за другим подводили к нему желающих вступить в дружину. Кому давали лук со стрелами, указывали, куда стрелять, смотрели, насколько меток молодец. Иному предлагали показать искусство владения копьём, велели сесть на боевого коня и на полном скаку ударить по деревянному чучелу в ржавой бадане[211] и шеломе.

Среди прочих отбирал ратников и Радко. Сразу отметил он среди толпы удальцов рослого великана лет около двадцати пяти. Богатырь — косая сажень в плечах, чуть ли не на голову выше прочих, волей-неволей обращал на себя внимание. Единственное, что настораживало Радко — взгляд у молодца был какой-то странный, дикий. Глаза белесые угрюмо посверкивали из-под густых лохматых бровей. Всё же отрок подошёл к исполину, кашлянул, осведомился, глядя на него снизу вверх:

— Откудова будешь, мил-человек? Какого роду, из какой земли? Кличут тя как?

— Нерадец имя моё! — Голос у незнакомца оказался не в пример внушительному внешнему виду тихим. — А родом я из Погорины. Из Пересопницы[212]. Из ремественных. Отец гончаром был. Вот, услыхал, набирает князь Ярополк гридней да отроков. Хотелось бы послужить ему.

— Что ж. Еже князю приглянёшься, возьмёт тебя. С виду ты парень крепкий, — в очередной раз Радко залюбовался статью молодца.

Вот только этот взгляд, эти глаза белесые, в коих бог весть что таится, словно бы лихо какое-то, смущали опытного проведчика. Он бы, может, подумал ещё, стоит ли вести сего Нерадца ко князю, но тут окликнул внезапно его сам Ярополк:

— Эй, Радко! Что тамо у тебя за добр молодец?! Ступайте-ка ко мне вборзе!

Нерадец послушно поднялся на степень вслед за Радко.

— Что умеешь? На мечах, на саблях биться? — стал вопрошать Ярополк. — Копьём владеешь?

— Приходилось, княже, и мечом работать, и копьём. На ятвягов ходил в пешем полку и супротив ляхов такожде бился. И на половцев поганых хаживал со князем Всеволодом Ярославичем, — отвечал Нерадец тем же спокойным, ровным голосом.

— Лепо. — Ярополк одобрительно затряс своей широкой пшеничной бородой. — Вот что, парень. Испытать тя надобно. Эй, гридни! Толпу отгоните! Место освободите! Дмитрий! — окликнул князь самого сильного воина из своей дружины. — Подойди! Вот, — обратился он снова к Нерадцу. — Попробуй одолей его. Сумеешь — сразу в дружину возьму!

Нерадец равнодушно усмехнулся, сбросил с плеч кафтан, рубаху, изготовился к борьбе. Дмитрий сотворил то же. Заиграли мышцы на руках борцов, схватились они, повалили друг дружку наземь. Дмитрий попытался обхватить супротивника за шею, но Нерадец ловко увернулся и быстро отпрыгнул в сторону. Они долго кружили, присматривались один к другому, снова сходились, пытались то подножку подставить, то просто навалиться и придавить противника всей тяжестью тела своего могутного к земле.

Наконец Нерадцу удалось подсечь ногу Дмитрия. Умело захватил он выю отчаянно сопротивляющегося дружинника в замок, приналёг сверху, резким движением пригнул к земле, но этого Нерадцу показалось мало. Словно позабыл он, где находится, словно настоящий враг был сейчас перед ним. Лицо Нерадца исказила лютая злоба. Не обращал внимания он ни на крики вокруг, ни на громкое княжеское повеление:

— Довольно!

Сильными руками он давил и давил обессилевшего Дмитрия, и когда тот уже почти прекратил сопротивление, внезапно выхватил из голенища сапога кривой острый нож.

Выручил Радко. Вовремя подскочил он к месту схватки, первым ударом выбил нож из руки Нерадца, а вторым что было силы врезал ему по исполненной лютой злобы роже. Похоже, последний удар заставил сына ремественника опомниться. Он как-то поспешно отпустил Дмитрия, поднялся, а затем, повернувшись лицом ко князю, отвесил ему подобострастный поклон.

— Беру тебя! Вижу силу в дланях! — изрёк Ярополк.

Радко хотел было возразить, не убивец ить нужен им, не головорез какой, но воин доблестный, но уж шибко громко зашумела толпа на площади. Утонули в многоголосом гуле слова упреждения. Много позже, вспоминая эти мгновения, клял себя Радко, что не подошёл тогда к князю, не отговорил, не переубедил. Чуял же лихо, видел злобные белесые глаза Нерадца, понимал где-то в глубине души — не товарищ сей Нерадец добрым дружинникам волынским, ворог он, и цели у него — совсем иные. Не служить князю, не добывать себе и иным честь и славу, но зло творить.

Отмёл прочь мысли тревожные, решил не вмешиваться, не наживать себе новых неприятностей. И без того после угров да Ардагаста косится недовольно на него князь Ярополк.

...Вместе с прочими вновь взятыми в дружину молодцами поселился Нерадец в княжеской гриднице. Нёс сторожу во дворце и на стенах крепости, исполнял княжьи и воеводские поручения. Вроде толковый оказался парень, исполнительный, силу же в дланях имел неимоверную. Кочергу сгибал и разгибал играючи. Со временем забылся случай на площади, только Радко один всё вспоминал злобный взгляд белесых глаз, да отчего-то не пришёлся Нерадец по нраву княгине Ирине.

— Странный он человек, — говорила Ирина не раз мужу своему. — Угрюмый, мрачный. Такие люди всегда держат нож за спиной. Ведь он чуть не убил Дмитрия. Как же ты доверяешь ему?

Ярополк от жены отмахивался.

— Сама не ведаешь, что болтаешь. Ну, горяч удалец. Не сдержался. Многие по младости лет таковые были. Вот конь дикий, тарпан. Сперва норов кажет, взбрыкивает, рвёт узду, сбросить тебя пытается. А потом, глядишь, ретив становится, верен. Так и сей Нерадец. Оботрётся, остынет, — убеждал он встревоженную княгиню.

— Злой он, — с глубоким сомнением качала головой молодая женщина.

Сердце-вещун подсказывало ей: ждёт их всех от этого исполина с недобрыми глазами большая беда.

...В начале лета Ярополк, наущаемый матерью и боярами, изготовился выступить на Киев.

ГЛАВА 37

Громадный стольный город на высоких холмах над бурной рекой, с золочёными кровлями боярских теремов и маковками тьмочисленных церквей, с обширными слободами в оврагах и на склонах, с воротами кирпичной кладки величаво возносился над усталым с дороги Халдеем. В голубом небе над воротной башней реял стяг с Михаилом архангелом на поле такого же цвета, как и чисто вымытый небосвод. Утреннее солнце золотило свинцовые верха киевских соборов, отражалось на подёрнутой мелкой рябью глади могутного Днепра, ласково согревало лицо. Зеленели в окрестностях города леса сосновые и рощи дубовые. Воздух, свежий и прозрачный, дурманил голову.

Проехал Халдей мимо Копырёва конца[213], лишь скользом глянув на дом родительский, на богатые хоромы дяди Езекии по соседству, на каменное здание синагоги. Спешить надо было, ударил он боднями низкорослого степного скакуна, быстрой рысью достиг Жидовских ворот, въехал в город Ярослава[214].

Повсюду вокруг слышал Халдей звон булата — бухали тяжело молоты в кузницах, а на просторных, крытых досками улицах встретилось ему множество оружных людей.

«Не иначе, в городе готовятся к войне. Может быть, великому князю давно известно обо всех делах на Волыни и без грамоты Володаря?» — рассуждал хазарин.

Наверное, стоило ему сперва навестить родичей, выяснить, что творится в стольном, но Халдей торопился. Копыта коня гулко пробарабанили по каменным плитам под аркой очередных ворот. Миновав Бабий Торжок[215], Халдей оказался вскоре возле княжьего дворца.

Грозно нависали над ним две каменные башни. Гридни с копьями в руках провели хазарина вверх по крутой винтовой лестнице.

В маленьком покое с узкими высокими окнами встретил его старший сын великого киевского князя — тридцатидвухлетний Владимир Мономах.

Не очень высокого роста, но широкий в плечах, крепко сбитый, с густой рыжеватой шевелюрой, вытянутыми в стрелки тонкими усами и коротко остриженной бородой, со спокойным взглядом больших умных тёмно-серых глаз, с носом с греческой горбинкой, производил Мономах впечатление мужа сильного и хорошо осознающего своё положение и значение. Принял он от Халдея грамоту, быстро пробежал по строкам, поднял взор на выпрямляющегося после земного поклона хазарина, спросил негромким, твёрдым голосом:

— На словах передать велел ли тебе что князь Володарь? Или, может, братья его? О замыслах Ярополка я уже упреждён. Мешкать не стану. Отец, великий князь Всеволод, велит мне идти на Волынь.

— Князь Володарь готов присоединить свою дружину к твоей доблестной рати. Если возникнет такая необходимость... — начал Халдей.

Князь Владимир остановил его коротким, но решительным взмахом руки.

— Полагаю, в помощи его покуда надобности нет. Управимся без него. Но дружину пусть наготове держит. Мало ли что? Вдруг опять ляхи зашевелятся. Или какие иные вороги сыщутся. Ворогов у нас у всех хватает. Поезжай к своему князю, передай слова мои. И ещё добавь: великий князь, отец мой, ценит преданность владетелей Червонной Руси.

Халдей раскланялся и исчез за дверью, князь Владимир же велел немедля кликнуть киевского воеводу Яна.

Подойдя к окну, раздумчиво глянул он вдаль. Вот-вот должны подойти к стольному ратники из Смоленска и Чернигова. И тогда, присовокупив к ним киевскую дружину, нанесёт он, Владимир Мономах, упреждающий удар по владениям Ярополка на Волыни.

Длани сжимались в кулаки. Он помог Ярополку сесть на волынское княжение, уберёг его стол от посяганий двоюродных братьев и племянников, водил рати на Владимир, и чем ответил ему Ярополк?! Чёрной неблагодарностью! Волынский князь метит на великий киевский стол, по лествице княжеской он выше его, Мономаха, ведь отец его ранее князя Всеволода занимал Киев. Лествица! Ряд Ярославов! Мономах досадливо прикусил губу.

В тридцать два года всё у него, сына князя Всеволода и дочери ромейского базилевса Константина Мономаха, было: и воинской славы достиг, и волости имел обширные — Смоленск, Чернигов, Ростов с Суздалем, Муром. Красавица-жена, английская королевна Гида, родила пятерых здоровых сыновей и дочь Марину. В делах управления старался он, Мономах, быть справедливым, судил и рядил по Правде Русской, по законам и поконам[216] славянским, мог и боярина иного заставить виру платить, и смерда защитить от произвола власть имущих. Добрый десяток раз выходил он в чисто поле против половецких орд и неизменно одерживал над степняками победы. Воевал и против торков, и на чехов даже хаживал.

Слава воина, слава умного устроителя земли своей разносилась о Мономахе по разным городам и весям.

Но был ли он, сын Всеволода, счастлив? Нужна ли была ему эта похвальба, зга слава?

На плечи наваливались заботы. Отец старел, перепоручал ему самые важные дела, по сути, все решения за родителя принимал он, Владимир. Сейчас понимал, что на западных рубежах Руси созрел, налился гноем нарыв пагубной смуты. И нарыв этот следовало надрезать и вытянуть из него гной. А после залечить его целебными мазями — подачками Ростиславичам и Игоревичу, которые, кажется, твёрдо держат покуда сторону Киева. А потом... Бог весть. Снова будут скачки бешеные, свист стрел калёных, рубки сабельные, погони. Неспокойно стало жить на Русской земле.

Отец тяжело болел, становилось за него тревожно, половцы совершали частые набеги на сёла и городки в Поднепровье, с гордой, надменной женой в последнее время отношения испортились — одна брань да крики раздавались в черниговском тереме. Разные они с Гидой люди. Она, в детстве потерявшая родителей, долгое время жившая изгнанницей, не понимала и не разделяла его чаяний и надежд, его стремлений к власти. Мечтала английская королевна посетить Иерусалим, поклониться святым местам, поддерживала тесные связи с женскими монастырями в Германии и других западных странах, в обитель Святого Пантелеймона в Кёльне, некогда приютившую её, вносила богатые вклады. Заботилась княгиня о спасении души, о чадах своих, старшего из которых, Мстислава, мечтала видеть не где-нибудь, а на английском престоле, мысли же мужа о столах княжеских были ей глубоко чужды. Раздражали её бесконечные его отлучки, походы за данью, частые переезды из города в город. Гида редко когда улыбалась, и не понять порою было, рада она или сердится.

Первую весть о злых намерениях Ярополка, как ни странно, Мономах получил как раз от жены. Была Владимирова княгиня дружна с супругой старшего из Изяславичей, Святополка. Святополк же, очевидно было, брата своего в сто начинаниях не поддерживал. Сидя в Новгороде, в краю людей вольнолюбивых, оказался он в стороне от хитроумной княжеской игры, злился от этого, всех почитал ворогами, всем старался насолить. Тихонько, между строк, втиснул он в послание своей супруги к Гиде строчечку-другую. Гида — проницательная, умная — сразу заметила подвох. Презрительно морща свой маленький римский носик, принесла она Владимиру грамоту. Держа двумя пальцами, словно гадость какую, швырнула её перед ним на стол, молвила коротко:

— Дрянь всякую Святополк пишет! Брата родного предаст! Что за мир, Господи?! Что за люди?!

Потом неожиданно нагрянул в стольный тайком, хоронясь от всех, Давид Игоревич. Когда пил в покоях Мономаха из чары ол, аж зубы от страха стучали по олову. Повторил Давид, по сути, писанное Святополком. Кланялся, заискивал, лебезил перед Владимиром. Мономах Игоревича давно раскусил. Такой, если сядет где на стол, мёртвой хваткой вцепится, стойно клещ вгрызётся, его не оторвёшь. Но... Игоревич был нужен...

Отец не раз говорил Мономаху:

— Чем больше будут они друг на дружку злобиться на Волыни, тем спокойней будет нам с тобой княжить в остальных областях Руси.

Князь Всеволод Волынью и Червенщиной жертвовал, Владимир же знал и понимал, что не захотят владетели западнорусские быть мелкими пешками в их с отцом большой игре. Первым выступил Ярополк...

Воеводе Яну Мономах велел не мешкая готовить дружину к походу на Волынь. Заваривалась в Западной Руси очередная густая каша.

ГЛАВА 38

Высоки сложенные из доброго бука стены Луцка, круты обрамляющие город земляные валы. Внизу весело шумит взъерошенная дождями Стырь, узенькой струйкой вливается в неё Гижица. С заборола хорошо видны посады на болонье[217], густой лес синеет вдали, широкий шлях убегает от ворот на восход, в сторону Дорогобужа.

Перекликается на стенах стража. Снуют туда-сюда скорые гонцы.

Княгиня Ирина так и не услыхала от своего супруга вразумительного объяснения, зачем столь спешно перевёз он сюда из Владимира семью. Видела, понимала: готовит Ярополк рать на Киев, хочет изгнать из стольного своего престарелого дядю Всеволода, на сомнения и упрёки её отвечает грубо и коротко:

— Тако нать!

Иногда добавляет при этом, цедит зло сквозь зубы:

— Он нас с отцом из Киева гнал, было тако[218]! А отец потом погиб за его, стрыево дело! Чай, не вмешался, дак жив бы был доселе!

Сговаривался Ярополк с ляхами, с немцами, частенько прибывали в Луцк закованные в железо соотечественники Ирины и гордые, спесивые шляхтичи. Назревала гроза ратная. Страшно делалось молодой женщине за чад своих, не знала она, как теперь быть, терялась в мыслях. Вечно гневную, раздражённую свекровь старалась не слушать, мужниных устремлений не понимала, лишь стучало учащённо в груди сердце, чуяло оно — наступает лихая пора.

Радко на взмыленном скакуне вихрем ворвался в городские ворота. Испил студёной воды из поданного одним из гридней ковша, бодро взбежал вверх по ступеням мраморного всхода.

Уже в палате, сбросив с головы шапку, устало вытер с чела пот и тяжко вздохнул.

Ярополк, сидевший с боярами на совете, вопросительно воззрился на него. Гневно сдвинулись пшеничные брови.

— Что врываешься в палаты думные, отрок? Али забыл чего?! — рявкнул он грозно.

— Забыл? Может, и забыл, да вспомнил, — без страха, упрямо и твёрдо глядели на князя серые глаза проведчика. — Из сторожи скачу. И говорю тебе, князь, и вам, бояре: выступил супротив нас из Киева Мономах. Ведёт с собой киевскую, смоленскую, черниговскую дружины. А ещё торков служивых с берендеями[219]. Не устоять нам, князь. Большая у Мономаха рать.

Ярополк от нежданного недоброго известия побледнел. Пересиливая себя, гордо вскинул он голову, смерил Радко презрительным взглядом, отрезал громко:

— То не тебе судить! Устоять, не устоять! Много на ся берёшь, отрок! Ступай отсель!

Радко покорно вышел. Ярополк повернулся к боярам:

— Что деять будем? Жду советов ваших!

Поднялся рыжебородый луцкий тысяцкий Жирята.

— Радко прав: без помощи ляхов и немчинов не одолеть нам Мономаха. Ты бы, княже, отъехал к зятю свому будущему, князю Мешко, испросил подмоги.

— Верно, верно! — зашумели другие бояре.

— Луцк мы удержим, не сдадим! Воды и еды в городе довольно, на цельный год хватит, а стены градские крепки! — стал уверять Ярополка боярин Лазарь. — Токмо ты не мешкай!

— И то верно! — согласился Жирята. — Коли поторопишься, придёшь с ляхами, отгоним мы Мономаха.

— Жену, мать в городе оставь, не боись, — добавил боярин Жидислав.

Ярополк озирался по сторонам, словно пойманный с добром вор. Бояре убеждали, уговаривали, и после недолгих раздумий согласился он с их советом. Не ведал Ярополк, что Жиряту, Лазаря и некоторых других его советников давно купил, перетянув на свою сторону награбленным в Олешье звонким серебром, Давид Игоревич.

...Ирина уже знала о наступлении Мономаха, когда Ярополк, придя в бабинеи, коротко объявил им с Гертрудой:

— Отъезжаю рати собирать, в Сандомир, ко князю Мешко. Вас здесь оставляю. Стены крепкие, дружины много. Не сдадут град ворогу.

Ирина, сокрушённо качнув головой в высокой кике, горестно вздохнула. Сказала тихо:

— Выходит, ты нас с детьми бросаешь? А если Мономах возьмёт приступом Луцк?! Я боюсь его, Ярополк! Он — опытный полководец! Если не одолеет нас, то перехитрит! Ты бы с ним помирился.

— Болтаешь невесть что! — прикрикнула на сноху Гертруда. — Ещё не хватало! С ворогами мириться! Лапки поджать и в кусты! Чтобы вся Русь, вся Европа над сыном моим смеялась?! Не бывать сему! Верно говоришь, Ярополк! Иди к Мешко. И в Саксонию, свояку своему Экберту[220], младшему из Брауншвейгов, отпиши тотчас! Пусть пришлёт отряд рыцарей! Побьём Мономаха! А после в Киеве ты на стол златой сядешь!

Не слушал князь Ярополк предупреждений Ирины, слушал лишь мать свою да Лазаря и его приспешников. Словно слеп был, не видел, как вмиг неприступно каменным, холодным стало лицо любимой супруги, не понял, что сейчас и навсегда терял он её любовь.

Холёные женские пальцы оцепенело впились в подлокотники кресла. Смотрела Ирина перед собой и не замечала будто ни злости Гертруды, ни некоторой растерянности Ярополка, одно стучало в голове: «Дети! Уберечь детей!»

...Летний день угасал. Наступил вечер, ветром нагнало на город тучи, заморосил мелкий дождик. Ирина долго стояла на гульбище, раздумывала, сомневалась, теребила в руках шёлковый платочек. Решение Ярополка её не просто разочаровало, в словах его, скупых и бездушных, было гораздо худшее. Казалось, предавал он её и чад, лишал защиты, ставил властолюбие и гордость свою выше их счастья, выше мира. Внимая матери своей, готов был ввергнуть он и их всех и землю Волынскую в гибельный пожар междоусобий. Такого принять, понять и простить молодая женщина не могла.

Радко явился на её зов тотчас, взволнованный и изумлённый. Утонул в глубоком, полном почтительности поклоне, выпрямился резко, повинуясь взмаху маленькой белой руки, слушал, затаив дыхание, с замиранием сердца внимая нежному голоску.

— Боюсь за детей. Мой муж... он слушает только свою мать... Ты... мог бы помочь мне... спасти моих чад от ужасов войны... Молю...

— Сделаю всё, что велишь! — пылко заверил княгиню отрок.

— Когда князь Ярополк уедет, ночью... Анастасию, Ярослава и Вячеслава надо вывезти из Луцка... Скорее... Ни одного часа ждать не можно... Тайно... Ты поедешь вместе с детьми и пестунами[221]... Возьмёшь охрану — моих людей. Верные рыцари — есть у меня такие. Но, к сожалению, они не знают дорог, все они — германцы, из Орламюнде[222], из Мейсена. Увезёте чад в Свиноград, ко князю Володарю. Я напишу ему письмо, чтобы он принял вас с честью. Знаю: он заступится за моих детей, не даст в обиду... Молю тебя, мечник Радко: присмотри за моими чадами в пути. Не бросай, береги их. Сопроводи до Свинограда. После возвращайся.

Радко и бровью не повёл в ответ на эти её слова, не выказал ни малейшего удивления. Отмолвил веско:

— Всё сделаем. Ведаю ходы тайные. Полагаю токмо: надобно и тебе тож с нами бежать! Не удержат бояре Луцка!

— Ты откуда это знаешь?! — спросила изумлённая княгиня.

Мономаха потому как ведаю. Он, где силою не получится, лукавством возьмёт.

— Нет, Радко, я не поеду. Никакого зла мне Мономах не сделает. — Ирина вдруг грустно улыбнулась. — Может, он и хитрый, как лис, но с жёнами всегда поступал честно. Чад спасти мне надо. Ни к чему им на это смотреть — на стрелы, тела, насилие.

— Разумею, — коротко отмолвил Радко.

— И последнее. — Ирина задумчиво провела дланью по подбородку. — Княгиня Гертруда ничего знать не должна...

— И о том разумею, — согласно кивнул проведчик.

— Ступай. Жди, скажу, когда, — шепнула княгиня.

Вихрем сорвавшись с места, исчез отрок в темноте перехода.

Только мятелия долгая колыхнулась, погасив на столе свечу.

Ирина позвала служанку, велела зажечь свечу, принести чернила, перо и пергамент. Торопливо побежали по листу харатьи[223] уставные буквецы.

ГЛАВА 39

Володарь, медленно разворачивая харатейный свиток, щурил глаза. Пергамент, казалось ему, отдавал ароматами аравитских благовоний, столь любимых княгиней Ириной. Конечно, он ценит её доверие и примет её чад в своём городе. Иначе поступить он не сможет. Но душу точила, как червь древесину, гадкая скользкая мыслишка: «А вот если Мономах потребует выдачи Ярополковых отпрысков, станет грозить войной? Как быть тогда? Затвориться в осаде и позволить, чтоб дружинники киевские с торчинами и берендеями сёла палили, нивы вытаптывали? Грабили, разоряли хаты простого люда, посадских, житьих? Ради детей Ирининых землёю, волостью жертвовать?»

Утешат себя тем, что не станет Мономах преследовать малых чат, обратит гнев свой на одного Ярополка.

Халдей советовал не принимать чад Ирины, говорил осторожным шепотком:

— Как бы князь Владимир следом за Волынью на Свиноград не пошёл! Сочтёт, что соузники мы князю Ярополку.

Иное молвил на княжеском совете молодой боярский сын Биндюк.

— А что? Чем худо? Посидят пусть чада у нас. Сведает Ярополк, что у тебя в руках сыны и дщерь еговые, на нас войной не пойдёт. И ляхов наводить не станет, испужается. Чада сии — яко заложники, аманаты будут! За них, чай, и выкуп просить можно потом будет.

В другой час Володарь с гневом отверг бы предложение хитреца Биндюка, но теперь лишь кивнул одобрительно.

— Выкуп — не выкуп, а приму у себя чад княгини Ирины. Родичи они мне. Пусть гостят. С малыми детьми не воюю, — объявил он боярам свою волю.

...Трое подростков вместе с пестунами и небольшим отрядом оружных воинов-немчинов прибыли в Свиноград спустя два дня рано поутру. Среди прибывших сразу заметил и выделил Володарь мечника Радко.

— Этого немедля ко мне доставить! — коротко приказал он двоим гридням.

Мягко ступая обутыми в добротные тимовые сапоги ногами, облачённый в лёгкий жупан тонкого сукна, Фёдор Радко не замедлил явиться в верхнюю горницу.

— Вопросить меня о чём хотел? — скривил он в лёгкой насмешке рот, глядя на розовую рубаху князя с узорной вышивкой по вороту и синего цвета порты, расширенные у колен. — Что ж. Вопрошай.

— Почему князь Ярополк покинул Луцк? — По челу Володаря пробежали складки озабоченности.

— Уразумел, что в чистом поле с Мономахом ему не управиться. Утёк к ляхам.

— Княгиню и детей, выходит, бросил?

— Оставить порешил в Луцке. Надежду питает, крепки стены дубовые, круты валы земляные.

— Ну а княгиня Ирина? Выходит, не полагается на крепость этих стен?

— Не в стенах тут дело, княже — в людях. В боярах луцких. Им княгиня Ирина не доверяет.

Володарь сокрушённо качнул головой.

— Ну и наворотил ваш Ярополк на Волыни. Никому он не нужен, никто в него не верит. Одни ляхи да нем чины из свиты его мамаши за ним идут.

Радко неожиданно возразил.

— Напрасно такое баишь. Есть у князя Ярополка люди верные.

— Ты, что ли? — Володарь грустно усмехнулся. — Зачем же ты тогда против его воли тайком детей ко мне привёз?

— Тако лучше будет. Для князя Ярополка допрежь всех.

— А ты не боишься, что я этих чад под замок посажу? Или вовсе в поруб швырну? — Тёмные, чуть с раскосинкой глаза Володаря сверлили спокойное лицо Радко.

— Княгиня Ирина тебе доверяет. Говорила, что ты — человек честный, — сухо отмолвил мечник.

«Может, ещё что сведал? То, чего не следует? — подумал Володарь. — Умён ведь, пронырлив. Вон какие дела проворил! Что ж, посмотрим, насколько ты Ярополку верен».

Мысли князя прервали доносящиеся через раскрытое окно со двора шум и громкий смех.

Оба, и Володарь, и Фёдор, повернулись к окну.

Одиннадцатилетняя Анастасия возилась на лавке с крохотной, облачённой в светло-голубое платьице дочерью Володаря. Рядом с нею находилась мамка княжны. Маленькая Ирина радовалась подарку — деревянной куколке в пурпурном бархате, в повое и с короной на голове.

— Может, и ты когда диадему такую на чело возденешь, — говорила Анастасия.

Двое сыновей Ирины, Ярослав и Вячеслав, видно было, держались скованно. Но вот появилась на дворе улыбающаяся Астхик, приобняла обоих за плечи дланями в блистающих на солнце перстнях и браслетах, повела в дом, по пути весело болтая.

— Похоже, княгиня Ирина не ошиблась, — чуть слышно прошептал Фёдор Радко.

— Не ошиблась она. Не сомневайся, мечник. В обиду её детей я никому не дам. Даже брату родному, — вымолвил, заложив персты за кожаный ремень на портах, Володарь. — Кров и хлеб обретут они в доме моём.

Конюхи вывели из конюшни двух жеребят и одну белоснежную кобылицу. Володарь, спустившись вместе с Радко на крыльцо дома, объявил:

— Дарую вам, княжичи, каждому по жеребцу. На карпатских лугах вскормлены, добрые будут кони. А ты, Настенька, — обратился он к Ярополковне, — кобылицу эту от меня прими. Ретивая лошадь. И быстрая. Мчит, как ветер в поле. Да ты сама попробуешь.

— Спасибо, дядюшка! — Лицо юной Анастасии просияло от восторга.

Астхик с весёлым смехом обхватила её тонкий стан руками в замок и пылко расцеловала.

— Ты мне как дочь будешь, — говорила ласково армянка, окончательно растапливая лёд недоверия и отчуждённости юной княжны.

...Фёдор Радко надолго в Свинограде не задержался.

— Княгиня Ирина велела мне воротиться, — коротко ответил проведчик на вопрос Володаря, куда собирается он теперь держать путь.

Унёсся вдаль по петляющей меж увалами дороге одинокий вершник. Володарь из смотровой башни долго смотрел ему вслед.

«Вроде неплохой парень. Такого в дружине у себя иметь николи бы не отказался», — подумал сын Ростислава.

ГЛАВА 40

Князь Владимир Мономах неторопливо расхаживал по горнице луцкого дворца. Кусал уста, глядя на исполненное злости лицо Гертруды.

Часа два минуло, как ратники его вошли в город. Сопротивления почти не было. Бояре-переветники услужливо открыли перед сыном великого киевского князя ворота. В Луцке царило спокойствие, не допустил Мономах никаких грабежей, никакого насилия. Просто заняли черниговские дружинники стены, сменив градскую стражу, обступили княжеские хоромы, легко обезоружили немецкую охрану обеих княгинь. Кияне со смолянами расположились в лагере в окольном городе и в Гае — загородной княжеской резиденции.

Торков с берендеями Мономах пустил вперёд, ушли отряды лихих кочевников в сторону Владимира-на-Волыни, и каждый час в Луцк прибывал скорый гонец, сообщая последние новости.

Гертруда гневалась, сжимала руки в кулаки, кричала хрипло:

— Что, лукавством взял?! Вырастила я тя на свою голову! Помнишь небось как с малым тобою в Киеве возилась, как учила тебя уму-разуму! Спасибо, возблагодарил, племянничек дорогой!

— Помолчала бы, княгиня! — резко оборвал её Владимир. — Устроили вы тут со своим Ярополком, заварили кашу! Что, мало земли?! Власти мало?! Большего восхотели?! На стол киевский посягнуть удумали?! Вот и получай теперь! Сын твой изгоем стал, ты же ныне в полон пойдёшь. Отвезу вас обеих в Киев к отцу. Пусть он решает.

— Почто Ростиславичам уделы дал ты на Руси Червонной?! — крикнула ему в ответ Гертруда, ударив кулаком по столу. — Отобрал у сына моего Перемышль с Теребовлей, Свиноград, Червен! Почто в Дорогобуж вы с отцом своим сего Давидку, Игорева сына, посадили?! По роже его вижу: мерзавец еси! Отвечай!

— Вот какую толковою повела, тётушка. — Мономах сел на скамью и, низко склонившись над столом, веско изрёк: — Что ж, отвечу. Если бы не воины мои и не мы с отцом, ныне Рюрик с Голода рем Волынью бы правили. Ежели память у тебя худая, могу напомнить, как брали мы с твоим Ярополком Владимир приступом в прошлое лето. Вот и хотел я Ростиславичей умирить. Довольно родичам нашим без уделов мыкаться. Ибо всякий князь безземельный — вечная угроза миру на Руси. Пора бы о том ведать, княгиня.

Ирина, до поры молчавшая, неожиданно вступила в разговор:

— Я слышала о твоей справедливости, князь Владимир. Твоя храбрость и твой ум также известны во многих землях. Надеюсь, что ты не опустишься до низкой мести.

— О какой мести речёшь? — удивился Владимир. — Не имею ничего против тебя и твоей семьи, княгиня Кунигунда. Я тебе — не враг. Но твой супруг выступил на меня. Готовил рати, соузился с ляхами. Мой нынешний поход — всего лишь мера предосторожности.

— Красно молвишь! Да, подвешен у тя язык! Выучили тя на свою голову! — вскочив со скамьи и уперев руки в бока, возмутилась Гертруда. — Да токмо вор ты еси!

— Довольно! — Ирина сама не ожидала от себя такой смелости. — Хватит тебе гневаться и говорить глупости! Князь Владимир прав!

— И ты с ними заодно! — Гертруда аж взвизгнула от злости.

Тут уже не выдержал Мономах. Кликнув двоих здоровенных гридней, он приказал:

— Бермята! Славомир! Отведите княгиню Гертруду в её палаты. Княгиня сильно устала, ей нужен покой.

Гордо вздёрнув голову, вся исполненная глубочайшего презрения, покинула Гертруда горницу. На Владимира она даже не глянула.

— Тебя задерживать не намерен, — объявил Мономах Ирине. — Можешь отъехать к своему супругу.

По красивому лицу Ирины пробежала чуть заметная грустная улыбка.

— Нет, князь! — решительно заявила она. — Я не поеду к Ярополку. Как видишь, он бросил меня. Поеду в Киев, к твоему отцу. Полагаю, он не причинит мне никакого зла.

— Будь уверена в этом, — обещал Мономах.

— И ещё, — добавила Ирина. — Не называй меня больше Кунигундой. Крестильное имя мне больше по душе. А теперь дозволь, я оставлю тебя. Пойду собираться. Понимаю, мы скоро должны уехать.

Владимир молча кивнул.

Он долго смотрел на закрывшуюся за Ириной дверь.

«Вот ведь жёнка! Повезло же Ярополку!.. Да что там! Мужа б ей достойного!» — размышлял Мономах.

Грустно становилось у него на душе. Вспоминал жену свою, вечно чем-нибудь недовольную, с годами сделавшуюся сварливой, богомольной, предпочитавшей шёлковым ромейским одеяниям монашескую рясу, невольно сравнивал её с жёнами двухродных братьев и других князей, вздыхал и кусал от досады уста. Вот не послал ему Господь личного счастья — что ж тут поделаешь. Таков удел многих. Разве можно было ему отказаться от английской королевны с четырёхстами гривнами приданого и с дружиной оборуженных страшными секирами англов?!

Тряхнул Мономах рыжекудрой головой, отогнал нерадостные думы, велел позвать терпеливо ожидающего его в гридне Игоревича.

Именно его велел сыну великий князь Всеволод посадить во Владимире-на-Волыни.

В Луцк уже скакали добрые вестники. Стольный град Волыни распахнул перед Мономахом ворота. Ярополк же, по сведениям черниговских проводчиков, с немногими оставшимися ему преданными боярами и отроками скрылся в земле ляхов.

Ударяя боднями ретивого вороного, мчался князь Владимир Мономах во главе верной дружины на заход. Лёгкое багряное корзно колыхалось на тёплом летнем ветру. Спешил Мономах творить мир, торопился упредить нападение подговариваемых Ярополком ляхов. Следом за ним летел, в мыслях уже потирая руки, с горящими алчностью глазами Давид Игоревич.

Клубилась по шляху густая пыль.

ГЛАВА 41

Трое Ростиславичей, облачённые в нарядные кафтаны, перетянутые золочёными поясами, в поярковых[224] шапках и сапогах доброго тимй, расположились на скамьях напротив строго сдвинувшего смоляные брови Мономаха.

Говорил Рюрик, оба младших брата угрюмо помалкивали. Володарь время от времени озирался по сторонам. Всё здесь, во владимирском княжьем тереме, хорошо знал он с раннего детства. Окно слюдяное, узкое и высокое, сводчатый белёный потолок, широкие столпы, башенки с витыми лесенками и куполами в виде устремлённых в небеса конусов, запутанная сеть длинных коридоров с факелами на стенах, крытый навесной переход в соседнюю домовую церковь — это было родным, своим, близким душе.

— Ещё князь Изяслав дал город Владимир нашему отцу, Давидова же отца перевёл в Смоленск, тамо он и почил, — хрипло говорил Рюрик, стискивая длани в кулаки. — Почто же ты топерича рушишь прежние уставы?

— Отец Давида, покойный Игорь Ярославич, по лествице нашей родовой стоит выше вашего батюшки, князя Ростислава. Его черёд ныне володеть сим городом и старшим быть на Волыни, — ровным голосом твёрдо разъяснял братьям Владимир.

— А Смоленск?! — почти выкрикнул Рюрик. — Себе заграбастал и отдать, чай, не хочешь! А мы, стало быть, уступить Игоревичу должны? Что мы, худородные какие, что ли? Виноваты, что дед наш, Ярославич Владимир, двумя летами ранее отца своего в Бозе почил? Проклятье такое наше родовое, выходит?!

— Я бы разумел тебя, Рюриче, ежели бы ты мыкался без удела. Но ты — владетельный князь, — продолжал гнуть своё Мономах. В чём меня упрекаешь? Не я ли отдал вам Перемышль, Свиноград, Теребовлю? Земли у вас богатые и плодородные. Камень, соль, железо — вон сколь богатства у вас. Дак нет всё мало. — Он сокрушённо вздохнул. — На большее заритесь. Нет, братия! Не бывать тому. Сидите в градах, кои вам определены отцом моим, великим князем Киевским!

— Ну, хоть сёла бы какие нам дал? Помогли ить, упредили тя о Ярополковом лиходействе, — уже мягче заметил Рюрик.

Мономах раздражённо стукнул ладонью по столу.

— Торг тут у нас с вами, что ли?! Не стыдно тебе?!

Рюрик мрачно переглянулся с Володарем. Поняли братья, что ничего им ныне от князя Владимира не добиться.

Все трое дружно встали, слегка наклонили головы в знак почтения к старшему и поспешили покинуть горницу. Уже в переходе Рюрик вполголоса сообщил Васильку с Володарем:

— Имею сведения, сносятся меж собой Владимир и Ярополк. Боюсь, урядятся они. И снова Ярополк Волынский стол получит.

— А Игоревич? — глухо вопросил Володарь.

— Да что Игоревич твой? Куда посадят, тому и рад будет! Вишь, ходит по хоромам, главою качает. Всё в удачу свою сумасшедшую поверить никак не может! — Рюрик злобно осклабился.

— Зять он нам, — напомнил Василько. — Самый, почитай, родич ближний. Сестрица наша Олёнка аж светится, нос дерёт! Как же, княгиня Володимирская!

— Чужая она нам, хоть и сестра, — заметил Володарь. — Говорил с нею давеча. Отмахивается, отвечает одно: «Мне шо? Мужняя я жёнка!» Видел, верно, Василько, в тягости она ныне. Чрево уже большое выросло. Робёнка сожидает. Сына хочет. И, поверь, наши с тобой заботы мало её волнуют.

— Всё ж таки сестрица родная, — не согласился со старшим братом Василько.

Ну дак вот и сиди тогда, сожидай! — рявкнул на него Рюрик. — Может, перепадёт тебе от её что! Пару побрякушек Аннушке твоей в дар пошлёт!

Старший Ростиславич зло сплюнул.

Он мечтал о волынском столе, и обоих молодших братьев, готовых, положа руку на сердце, удовлетвориться нынешними уделами, не понимал.

«Ничего, я вам всем ещё покажу!» — стучала в голове у него лихая мыслишка.

Стиснув длани в кулаки, Рюрик тихо ругнулся.

...Во Владимире Давид Игоревич учинил весёлый пир. Братья Ростиславичи пили мало, сухо благодарили хозяина, с усмешками глядели на гусляров и скоморохов, на сияющего боярина Лазаря, легко сменившего властелина, на Мономаховых ближних людей, на луцкого тысяцкого Жиряту, с лица которого не сходила заискивающая улыбка. Веселились шумно бояре Волынские, пили меды за здоровье нового владимирского князя черниговцы и кияне, смоляне и переяславцы. Смеялись жёны боярские; запрокинув вверх лебединую шею, до слёз хохотала Елена Ростиславна; довольны были купцы и ремественные старосты, коих также позвал Игоревич на пиршество.

Следующим утром Ростиславичи спешно покинули Владимир. Каждый поскакал в свой город. Беспокойно было на порубежье, вот-вот могла разразиться новая ратная гроза.

ГЛАВА 42

Осень и зима прошли без особых происшествий, если не считать мелких стычек на польском пограничье. Но это было обычное дело: то шляхтичи внезапно учиняли нападение на какое-нибудь богатое село на Червонной Руси, то ратники Рюрика, Володаря и Василька в ответ хватали в полон людей в ляшских сёлах, мстя за разорённые веси. Единожды аж до самого Люблина[225] дошли дружины Ростиславичей, окутали город кольцом пожаров. Князь Герман поторопился прислать гонца, начались переговоры. Обменялись ляхи и руссы полоном, створили очередной хрупкий, как стекло, мир. И помчались дальше в обычной круговерти дни и месяцы.

В Свиноград тиуны Володаревы свозили дань, было приятно видеть князю, что дань эта велика. Следовало теперь Володарю усиливать свою дружину, набирать новых добрых воинов, что бы суметь дать по зубам любому ворогу. Мечтал молодой князь о том, чтобы уважали его в соседних землях. Часто вспоминал он Татикия и его речи о союзниках. Хотелось Володарю большей самостоятельности в делах. Владимир-на-Волыни, которого так жаждал Рюрик, его особенно не привлекал. Было дело, княжил он в богатой, залитой солнцем Тмутаракани, многое понял, сидючи там. Теперь знал: прежде всего свой удел, свою землю надо укреплять и боронить.

Новые стены опоясали Плесненск — городок, залегающий у истоков Западного Буга, также подновлён был детинец в Колодяжене на Буге Южном, на Днестре Володарь срубил несколько добрых крепостей на месте слабо укреплённых поселений тиверцев[226]. Хотин, Бакота, Ушица, Василёв, Звенигород — все эти городки радовали его глаз свежесрубленными городнями, буковыми стрельницами[227] и смотровыми башенками. Наладил Володарь и сторожу — и в сторону половецких кочевий, в степь Кодымскую, и в Горбы, к угорским рубежам посылал он тайных лазутчиков. В Свиноград потекли, побежали ручейками свежие вести из ближних и не очень близких земель.

Князь Владимир Мономах всю зиму провёл на Волыни. В Бродах имел он дважды встречу с Ярополком. О чём говорили меж собой двухродные братья, известно не было, зато вдруг примчался к Володарю посланный тайком во Владимир отрок Улан.

— Мономах с Ярополком урядились. Игоревича обратно в Дорогобуж переводят. Ярополк же Изяславич на старое место своё, на Волынь, возвращается. Клянётся, что верен будет великому князю и сыну его! И что мир на Волыни блюсти будет и молодших родичей не обидит! — объявил запыхавшийся Улан.

Володарь тотчас отправил грамоту к братьям. Астхик и обретавшимся у него в городе людям Ирины и её чадам ничего говорить не стал, да и Улану с Халдеем приказал держать языки за зубами. Тысяцкому велел усилить охрану на городских стенах. Долгими тёмными вечерами, стараясь отвлечься от тревожных мыслей, читал при свете свечи то Библию, то хронику Амартола[228], то Палею. Но покоя на душе не было.

...В один из дождливых вешних дней явился к Володарю с грамотой Ирины старый знакомец Радко: «Благодарна тебе, княже Володарь. Принял детей моих с честью. Прошу теперь: отпусти их во Владимир. Ирина, княгиня Волынская».

Слова были скупы, но за ними чувствовалась глубокая благодарность и, пожалуй, нечто большее. Володарь улыбнулся, он словно снова ощутил на своих устах жаркий Иринин поцелуй.

На мизинце ярко блеснул сапфир. На душе стало вдруг спокойней, внутри Володаря разлилась некая безмятежность, он, как наяву, слышал нежный голосок, с лёгким акцентом растягивающий гласные, шуршание тяжёлых одежд, видел улыбку красавицы-княгини, ловил аромат аравитских благовоний. Тряхнул головой, отогнал навязчивую марь, велел слугам готовить в дорогу возы. Сам прошёл в покои, занимаемые Ириниными отпрысками, показал им полученную грамоту, промолвил:

— Ну вот. Пора, выходит, в путь вам собираться. Матушка ваша по вам истосковалась.

— Сама бы сюда ехала к нам, — неожиданно заявил младший Ярополчич, Вячеслав. — Тут нам хорошо. Не хочу никуда уезжать.

— Да. Тоскливо нам во Владимире будет, — вздохнула с грустью Анастасия. — Бабка наша излиха строгая. А отец... он нас вовсе не замечает.

— Ничего. Подрастёте, станет замечать. — Володарь ласково огладил девочку по белокурым волосам, заплетённым в две тонкие косички. «Похожа на мать. Такая же красавица, верно, будет», — подумалось ему вдруг.

Астхик, привыкшая к детям, расстроилась, узнав о решении Володаря.

— Хорошо с ними. Привязалась. Как будто мои дети, — призналась она князю.

Чад Володаревы люди проводили до Бужска. Князь вместе с Астхик и маленькой Ириной долго махали им вслед руками из смотровой башенки свиноградского детинца. Моросил холодный дождь, размывал пути.

— Сыро, хладно. Уведи дочь в терем, — молвил Володарь армянке.

После, когда переодетая в чистое белое платьице двухлетняя княжна играла на ковре любимой своей куклой в короне и багрянце, Астхик положила голову в повое на плечо Володаря и ласково улыбалась, глядя на дочь.

— Давно хотела сказать тебе, — начала она вдруг, подняв голову. — Вижу: ты принял нашу дочь, любишь её, назвал княжной. Но... тебе не такая, как я, нужна. Я простая девушка, из бедной армянской семьи. Я чужая в твоих хоромах.

— Не говори так. Я окружил тебя слугами, заботой, вниманием. Откуда такие беспокойные мысли? — Володарь нахмурился.

— Я благодарна тебе за всё, князь... Знаю: не обидишь... Но... Посели нас с дочерью отдельно, пусть около себя, но не тут... И женись... Твоя мать найдёт тебе настоящую невесту... Достойную твоего ума и твоих дел. В землях мадьяр и ляхов, я слыхала, много знатных девушек.

«И эта туда же. Будто сговорились они с матерью», — поду мат Володарь.

Ничего не ответил он красавице-армянке. Гладил её маленькие нежные ладони, кусал уста, думал. Понимал: его наложница права. Нужна была ему настоящая княгиня.

ГЛАВА 43

Всё вроде бы возвращалось на круги своя. Во Владимир вернулся из Киева Ярополк, злой, осунувшийся. Во дворе с размаху полоснул плетью нерасторопного челядина, грубо толкнул возле крыльца холопку с корытом в руках, громыхая боднями, ворвался в верхние горницы.

В тереме царило оживление, слуги скребли полы и стены щёлоком, мыли окна.

Княгиня Гертруда, прибывшая во Владимир на день ранее сына, громким голосом отдавала распоряжения.

— Окно вборзе отворите! Чтоб и духу Мономахова тут не осталось! — покрикивала она. — Да поспешай же ты, полоротая! Очередная холопка получила хлёсткую оплеуху.

Заметив сына, Гертруда упёрла руки в бока и презрительно скривилась.

— А, явился! Воин! Что, вымолил, стало быть, у стрыя прощенье!

— Отстань, мать! — огрызнулся хмурый Ярополк.

— Один, гляжу, у тя ответ! — вспылила вдовая княгиня. — Молви мне лучше: как далее жить, как княжить собираешься, со братьями своими крамольными управляться? На себя погляди! Опустился в пучину пьянства, обжорства, гордыней и хвастовством преисполнился! Злословие, алчность, тщеславие владеют тобой! И того мало: посмешищем стал для всех! И се — мой сын!

«А ты лицемерка, мать! — с раздражением подумал Ярополк. Верно, словеса енти уже в псалтирь свою знаменитую занесла, вшила!»

— Устал я от брани твоей! — выпалил гневно князь.

Он резко повернулся на каблуках и едва не бегом вылетел из горницы.

Думал найти утешение в бабинце, прошёл в покои жены, но облачённая в лёгкое шёлковое платье цвета морской волны Ирина встретила его холодно, едва скрывая презрение.

— Ну вот, душа моя, схлынула гроза. Дальше жить будем, — начал было Ярополк.

Он попытался заключить супругу в объятия, но остановился, как вкопанный, с досадой заметив, как Ирина сморщилась и брезгливо передёрнула хрупкими плечами.

— Что с тобой?! Ответь! — вопросил князь, бессильно опустив руки. — Кто-то тебя посмел обидеть?! Моя мать?! Скажи токмо! Тотчас её в монастырь отправлю! Надоела со своими придирками!

— Нет, Пётр! — Когда бывала недовольна, Ирина всегда называла мужа крестильным именем. — Твоя мать тут ни при чём!

— Что тогда?

— Прошу тебя, сядь. Не ходи кругами, не мельтеши у меня перед глазами, — попросила Ирина. — Должна с тобой поговорить. Сейчас, сразу... Чтобы ты знал...

Когда Ярополк нехотя опустился на лавку, Ирина продолжила прерывисто, но строгим, исполненным решимости голосом:

— Я больше... я не люблю тебя, князь Ярополк! Что было между нами, прошло... Помню цветы, которые ты мне дарил тогда, в Тюрингии, твои слова... Я любила... Сильно любила... И мне не нужен был никакой стол, великий или малый... Нужен был ты... Твоя любовь... И вот недавно я убедилась, что власть и ратные победы для тебя... они важнее нашей любви... Мне стало горько, больно, обидно... Ты ушёл, а враги заняли Луцк, взяли в полон меня и твою мать... И ты даже не позаботился о наших детях... Пришлось мне самой укрывать их у Володаря в Свинограде.

— Мономах и его люди что, позволили себе глумиться над вами?! — злобно рявкнул Ярополк. — Ответь мне! Тотчас пошлю ратников, снесут голову, кому следует! Хотя б и Мономаху самому! И пикнуть не успеет!

— Нет, нет... Ничего такого не было... — с грустной усмешкой поспешила заверить мужа Ирина. — Князь Владимир оказал нам обеим все подобающие почести. Был вежлив и добр... Хотел даже отпустить меня, не везти в Киев... Я сама отказалась... Не в том дело... Просто я не хочу... И не буду... жить с тобой... Прошу: отпусти нас с сынами из Владимира. Говорила в Киеве с твоим стрыем Всеволодом. Он согласен, чтобы мой... наш старший сын Ярослав сел на княжение в Луцке... В Киеве сестра Мономаха, Анна, основала в прошлом году женскую обитель... Монастырь Святого Андрея... Я готова принять там постриг... А жить стану вместе с Ярославом в Луцке. Буду присматривать за нашим сыном. И Вячеслав пусть тоже живёт с нами. Анастасию выдадим замуж... А ты... Ты сможешь вступить в новый брак... На белом свете много добрых и красивых невест.

Ошарашенно выслушал Ярополк супругу. Смотрел исподлобья в голубые глаза её, раньше всегда светящиеся радостью и смехом, а сейчас полные некоей твёрдости и решимости. Понимал, с отчаянием и болью, с яростью и жалостью к самому себе: её не вернуть! Как не вернуть прежнего безмятежного бытия в этом благодатном крае!

Мог он её, конечно, запереть в покое, приставить стражей, запретить выходить из бабинца, взять силой! Но как будут они жить дальше?! Увидит ли он когда в глазах её прежний блеск, насладится ли радостным, беззаботным смехом?!

Как поступить, Ярополк не знал. Ненависть, тяжкая, жестокая, растекалась но его телу. Щёки пылали румянцем горькой обиды! Весь белый свет в эти мгновения он, Ярополк, внук мудрого Ярослава, презирал и готов был со всеми подряд драться, перемогая в дикой безжалостной схватке одного за другим врагов и предателей!

— Я покажу тебе, сколь велика моя к тебе любовь! Мать сей же час отправлю в Киев, под охраной! А те, кто вверг меж нами холод, который читаю в твоих очах... они получат по заслугам! — промолвил он решительно, поднимаясь с лавки.

— Не делай ничего этого! Не смей! Всё пустое! — всплеснув руками, вскричала в порыве отчаяния Ирина. — Неужели ты не понял?! Меня не волнуют, не увлекают твои земные дела! Победишь — буду рада... у нас сыновья — это будет и их победа... Но любви больше нет. Она умерла!

Закрыв лицо руками, молодая женщина неожиданно разрыдалась. Ярополк стоял над ней с глупым видом, но затем решительно отвернулся и стрелой вылетел из бабинца.

«Ростиславичи — с них всё началось! Они первые колготу[229] подняли!» — стучало у князя в голове.

Уязвлённое самолюбие искало выхода. Ярополк собрал на совет старшую дружину и нескольких польских шляхтичей, среди которых находился сандомирский кастелян Казимеж, сидел до глубокой ночи, пил хмельной мёд, размышлял.

Рано поутру вызвал он к себе отроков Радко, Воикнна, Нерадца, долг о вглядывался в их лица.

— Ловы хочу учинить! — объявил князь. — Как жара летняя схлынет, в Бужск выедем. А тамо и до Свинограда недалече! Зверя разноличного в тех местах в сию пору осеннюю — что колосьев в поле. И туры, и зубры, и кабаны дикие! Готовьте снасти, псарей упредите, выжлятников[230]! Великие ловы грядут! Такие, что по всей Руси слава о них полетит! И в иные земли такожде!

— Большое дело задумал ты, светлый князь! — дождавшись, когда Ярополк наконец замолчит, заметил с подобострастной улыбкой Нерадец. — Токмо, как говорят у нас на Руси, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Лов такой приуготовить как подобает надобно.

— А что?! Ты прав! — согласился князь.

В последнее время — Радко заметил — Нерадец стал входить в силу, всё больше доверяет ему князь. Это тревожило и настораживало опытного проведчика, чуял он в облике ратника-исполина нечто недоброе.

Отроки молча поклонились и поспешили покинуть горницу.

— Не договаривает князь! — шепнул Радко на ухо Воикину. — Странно всё сие!

Позже, когда остались они с Воикином одни в каморе на нижнем жиле, проведчик негромко добавил:

— Чую, не ловы нас ждут. Войной на Ростиславичей князь Ярополк идти собрался. Злобою преисполнен. Может, нам, друже, уйти от него? Чай, вольны во князьях.

Воикин ответил ему, покачав кудлатой головой:

— Ты, Радко, один. Вольный ты, яко орёл стенной. А у меня — семья, дом! Чада малые! Куда я всё это дену?! Бросить всё и уйти?! Глупо!

— И вправду, глупо. — Радко вздохнул.

Пред взором его вновь возникла красавица-княгиня Ирина. Её готов он был защищать от любого ворога.

— А, будь что будет! — хлопнул он ладонью по столу. — Бог не выдаст, свинья не съест! Не пропадём!

ГЛАВА 44

Стояла поздняя осень. Тускло светило усталое солнце. Диск его, казалось, задевал тёмные верхушки голых, без листвы, могучих дубов и буков. Холодный ветер гонял по шляхам жухлый лист. Блеклая трава на увалах покорно клонилась под его порывами. Ветер то свистел в ушах, подобно сказочному лютому Соловью-разбойнику, то внезапно стихал, замирал, затаившись, готовясь спустя мгновения ударить с новой силой, закачать хрупкие стволы склонённых над вспенённой Белкой плакучих ив. Плыли по небу серые тучи, снизу чудилось, что едва не заволакивают они лохмотьями своими зубцы крепостных башен свиноградской твердыни, над которыми развевался багряно-синий прапор. Было сыро, промозгло. Вроде и дождя нет, а висела в воздухе влага, пар шёл изо рта.

На заборолах теснились дружинники и ополченцы, с тревогой всматривались вдаль. Володарь, в тёплом, подбитом изнутри мехом корзне, наброшенном поверх тяжёлой кольчуги, в сопровождении воеводы и тысяцкого спешил от одной стрельницы к другой. Он ждал нападения.

... Весть о походе Ярополка доставил в Свиноград некий ратник в личине. Подскакал к воротам, махнул рукой, привлекая внимание стражи, и с силой метнул в стену сулицу с привязанным к ней клочком бересты.

Пока разбирались, что да почему, вершник исчез в туманной дымке. На бересте же неровными буквами было нацарапано: «Князь Ярополк ведёт рати на Свиноград».

Тотчас выслал Володарь гонцов к братьям в Перемышль и Теребовлю. Братья откликнулись немедля, пришли оба с дружинами, собрались в горнице хором на скорый совет.

— Вот что, — промолвил, прочтя короткое послание неизвестного доброхота, Рюрик. — Содеем так. Ты, Володарь, оставайся тут город боронить. А мы с Васильком, и часу не мешкая, поскачем с поводными конями и малою дружиною в Киев, к стрыю Всеволоду. Попросим у него помощи. Не откажет, думаю.

— А если не станет он в наши с Ярополком распри мешаться? — засомневался осторожный Володарь.

— Думаю, уразумел великий князь, каков Ярополк. И потом, он ить клятву давал там, в Киеве, что крамольничать перестанет. А едва Волынь обратно получил, сразу же супротив нас выступил. Выходит, забыл про клятву свою. Разгневается Всеволод.

Убедительно вроде говорил Рюрик, но всё же сомнения оставались. Братья умчались в Киев, а Володарь стал готовиться к скорой осаде. Укрепили свиноградцы земляной вал, углубили ров, наполнили его свежей водой из Белки, тыном обнесли Замосточье. Окрест города, в дубравах, устроили засеки[231], побросали на дорогах и тропах колючие триболлы[232].

Седьмицу спустя на запаленной лошади ворвался в городские ворота усталый, едва державшийся в седле Василько. На вопросы Володаря отвечал коротко:

— Рюрик? Ускакал в Перемышль. Стрый Всеволод? Ну, шептались они с Рюриком ночь цельную. Об чём уговорились, не ведаю. Мне повелел Рюрик к тебе скакать. Извини, братец, устал смертельно. Три ночи не спал.

Как вошел в ложницу Василько, так рухнул на парчовое покрывало и заснул, захрапел богатырским храпом.

Астхик, глянув на него, не выдержала и тихонько захихикала в кулачок. Гридни кое-как разоболочили князя, стянули с него грязные сапоги, кафтан, порты. Василько так и не проснулся. Бессильно поникла златокудрая голова.

Уложили молодого князя на мягкое ложе, укрыли беличьим одеялом.

Володарь чуть заметно улыбался, с любовью смотря на брата. Вот уж в ком уверен был полностью, так это в Васильке. Такой, как он, не предаст. Прям, прост, храбр на рати — удалец настоящий. Говорят, на отца покойного похож — и лицом, и норовом.

Пока Василько отсыпался, посланный в сторожу Улан прислал грамоту: Ярополк с большой ратью выступил из Бужска, движется к Свинограду.

Собрал наскоро на совет Володарь старших дружинников своих и свиноградских бояр. Сидели до полуночи, думали, как быть.

— Не ведаю, что князь Всеволод ответил на просьбу моих братьев, — говорил Володарь. — Думаю, послать надо кого-то из вас к Ярополку, попытаться замириться. Напомнить о клятве в Киеве, молвить, что не вороги мы ему, что старший он князь на Волыни. Мало, мало у нас покуда ратников! Даже с Васильковыми и Рюриковыми людьми вместе не осилить Ярополка в открытом бою.

Бояре согласно кивали головами. Ехать к Ярополку вызвался опытный боярин Дорожай. Хотел с ним вместе отправиться и Халдей, но Володарь не пустил своего ближника. Позже, когда остались с ним с глазу на глаз, признался:

— Не хочу тобою рисковать. Правой рукой ты мне стал, хазарин. Лучше тебя советника мне не сыскать. Потому, молю, береги голову свою.

Халдей, смущённый похвалой, кивнул в ответ, поклонился князю и неожиданно промолвил:

— Помнишь, княже, как в Перемышле брат твой Рюрик говорил о человеке одном... Которого хотел он к Ярополку послать...

— Ну, было такое... И что с того?

— Да так. Ничего, княже. Вспомнил просто вдруг...

Халдей замолчал, облизнул сухие губы, выразительно уставился на Володаря.

— Ты думаешь?! — Володарь подозрительно прищурился. — Всяко может быть, Халдей! — отмёл он догадку. — Подождём, какой ответ Дорожай привезёт.

...Ночь он почти не спал. Лежал, смотрел в темноту, живо представлял себе будущие сечи, кровь, сожжённые дотла сёла. Гнев закипал в душе. Ярополка он возненавидел в эти часы как самого лютого своего врага. После сам удивлялся: почему ночью той ни разу не вспомнил о княгине Ирине? Выходит, не любил её? Просто был очарован её красотой, её улыбкой, её нежностью? Ответа на свои вопросы Володарь найти не мог.

* * *

Первый снег кружился над землёй, густой туман полз с вершин увалов, спускался в лощины, окутывал белым облаком извилистую змейку дороги. Дружина Ярополка шла шагом, осторожно пробираясь меж кряжей, минуя узкие речки и обрывистые склоны холмов. Вся земля здесь была изрезана глубокими каньонами, вот и приходилось то нырять вниз с кручи, окунаясь в молочно-белый туман, то карабкаться вверх, слыша за спиной яростный камнепад или проваливаясь в рыхлый, не подмёрзший ещё песок. Временами проглядывало в вышине неласковое холодное солнце, лениво светило на них, вызываю неприятную резь и слёзы в глазах.

Вот наконец впереди, на крутом холме, окружённый кольцом крепких дубовых стен, вырос Свиноград.

Путь к воротам замка-гнезда надёжно охранялся бдительными стражами, перед воротами зиял ров, через который в мирное время вёл подъёмный мост. Мощные стены, сторожевые башни и стрельницы, зубчатые венцы, за которыми поблескивала шишаки дружинников — трудно было сказать, где, в каком месте лучше было начинать приступ.

Ярополк, зло теребя пшеничный ус, чертыхнулся и громким голосом приказал:

— Плотникам за нощь туры и пороки[233] сготовить! А дружине — разбить вежи! Сожидать будем!

— Зря затеял ты сие, княже! Ростиславич тебе — не ворог! Чад твоих укрывать помогал им! — пытался отговорить Ярополка от опасной затеи Радко.

Вторил ему Вой кин, остальные же дружинники и бояре стали спорить с ними и поддерживать княжеское решение.

Громче всех кричал Нерадец.

— Коли нынче по зубам Володарю не дадим, вовсе обнаглеет он! На Владимир, на Луцк метит хищник сей!

Отмахивался Ярополк от советов верного проводчика Радко, зато доводам Нерадца и иже с ним внимал с благосклонностью.

Ближе к вечеру в лагерь Ярополка, раскинувшийся на высоком месте возле берега речки Белки, прибыл посол от Володаря — свиноградский боярин Дорожай. Средний Ростиславич слал своему родичу-врагу грамоту, призывая его к благоразумию.

«Брат мой! — писал Володарь. — Было время, и мы были врагами, но Бог промыслом своим, ко всеобщему счастью, примирил нас. Не будем же зря лить кровь. По ту сторону Буга — твоя земля, по сию — моя».

Ярополк принимал гонца в огромном шатре, в котором на кошмах разместилась вся старшая княжеская дружина. Прочтя грамоту, Ярополк пришёл в ярость, изорвал её на глазах у изумлённого боярина и велел гридню принести ножницы.

— Ну-ка, отроки, вяжите сего лиходея! — крикнул он.

Напрасно пытался Радко удержать гневавшегося князя. Грубо оттолкнул его Ярополк, процедив сквозь зубы:

— Пшёл вон! Советы он мне давать будет! Ардагаста не изловил, пёс!

Лицо проведчика окрасил румянец горькой обиды, резко повернулся Радко и едва не бегом выскочил из шатра. За ним следом поспешили Воикин и Дмитрий.

Тем часом два дюжих молодца из волынской дружины подхватили боярина Дорожая за плечи, связали ему за спиной руки, а гридень подал Ярополку ножницы, которыми тот, подбадриваемый дружинниками, стал стричь послу крашенную хной бороду.

— Княже, грех творишь! Неправедное деешь! Почто обиду тяжкую мне наносишь?! — вопил боярин. — Почто лихо так измыслил?! Отпусти! Пощади браду мою! Рази ж содеял я что супротив?! Рази ж ворог я те?! Я князя Володаря волю исполняю!

— А князь-от твой, — перебил его со злорадной усмешкой Ярополк. — Изгой еси! И служат ему одни токмо холопища да отметники! Ну вот, — довольно улыбнулся он, бросив наземь состриженный клок бороды. — Убирайся топерича к свому Володарю! И передай: нет ему на моей земле места!

Боярин, в смятении, красный от обиды и позора, стрелой бросился прочь из княжеского шатра.

— А где, други, собачки мои гончие? — со смехом вопросил Ярополк своих приспешников, едва несчастный удалился. — Давай-ка потравим его, дабы помнил милость нашу!

Когда чувствовал за собой Ярополк силу, то бывал смел, дерзок, нагл, мог впасть в гнев, а мог, как ныне, позабавляться, поглумиться над своей жертвой, забывал про какие бы то ни было страхи; когда же знал, что слаб — трусил, прятался за чужие спины, легко и малодушно уступал, независимо от того, нрав был или нет...

Не успел ещё Дорожай покинуть лагерь, как набросилась на него под гогот Ярополковых ратников свора гончих собак. Одна из них вцепилась в дорогой ромейский кафтан, а другая стала с яростью рвать жёлтый сафьяновый сапог.

Боярин упал наземь и покатился вниз по склону оврага. Собак придержали псари — смех смехом, но не доводить же дело до смертоубийства.

Неудачливый посол, весь грязный, исцарапанный, искусанный, в изодранной одежде, без коня, которого отобрал у него Ярополк, охая и жалобно вздыхая, побрёл обратно в Свиноград. Он на чём свет стоит клял за самовольство и пакости находников-волынян и их князя. Особо сокрушался боярин из-за бороды, сапог и кафтана.

...В город Дорожай воротился уже в сумерках, весь вымокший, грязный, босой. Вместо густой, окладистой бороды свисал у него с подбородка жалкий пучок.

— Поглумился надо мною Ярополк! — с возмущением поведал он Володарю и собравшимся в горнице градским старцам. — Сперва браду остриг, а после собаками травить велел! Сапоги порвали псы ошалелые! Кафтан изодрали весь! Думал, всё, конец! Да, видно, вдоволь напотешился надо мною супостат сей, придержать велел собак! Прочь приказал убираться! Коня отобрал! А тебя, княже, словами поносными ругал! И дружина еговая гоготала, слова сии слушая!

Гнев затмевал разум. С трудом удержался Володарь, чтобы не велеть тотчас дружине вылететь за ворота и ударить на обидчика! А что?! Ночью, покуда Ярополк не ждёт!

«А может, напротив, только и сожидает он глупости от меня! Нет, надо успокоиться! Выставить двойную охрану на стенах и в посадах, выслать лазутчиков по окрестностям. Иного нет».

С наступлением темноты Володарь в очередной раз поднялся на заборол крепостной стены. Долго стоял, всматривался в ночную даль, видел жёлтые, словно светлячки, огоньки вражеских костров на косогоре за рекой.

Огней этих было много, и становилось тревожно: сдюжим ли, выстоим ли под натиском Ярополковых латников?

Круто поворотившись, спустился Володарь внутрь крепости. На ходу стал отдавать распоряжения воеводам:

— Котлы с варом держите наготове. Стражу на стенах меняйте почаще. И следите за всем, очей не спускайте, — говорил он резким, отрывистым голосом, стараясь придать и себе, и ратным уверенность.

В холодном небе тускло мерцали звёзды. Лохматые тучи вуалью прикрывали тонкий серп убывающей луны. За воротами одного из дворов протяжно завыла собака. Володарь стиснул в деснице ледяную рукоять клинка.

Завтра, по всему видно, предстоит ему принять жаркий бой. Не знал, не догадывался свиноградский владетель, что творится в эти часы в стане его врага.

* * *

В сумерках Ярополк привычно расставил вокруг лагеря сторожи, снял с себя кольчугу и в одной белой рубахе улёгся на телегу. Уставший за долгий дневной переход, он почти мгновенно заснул. Гридни-телохранители разместились вокруг телеги на земле, иные дружинники направили стопы к кострам или к вежам — ночи в ту пору стояли морозные, как-никак наступило уже 22 ноября.

Из темноты в тусклую полосу серебристого лунного света въехал одинокий всадник-исполин. Лицо его покрывала булатная личина, в прорезях её насторожённо блестели волчьи хищные глаза. Наметив жертву, всадник не спеша вытащил из ножен широкую, острую саблю и резко стегнул плетью коня.

Он галопом подскакал к телеге и с силой вонзил клинок в спящего Ярополка. Князь порывисто вскочил, взвыл от боли, яростно потряс кулаком вослед скрывающемуся в ночной мгле комонному и заорал что было мочи:

— Доконал ты мя, ворог!

Резкая боль в груди прервала крик Ярополка. Выпучив глаза и задыхаясь, он сделал шаг вперёд, споткнулся и замертво рухнул ничком в стылую осеннюю грязь.

Перепуганные гридни спросонья в темноте бестолково натыкались друг на друга, весь лагерь огласился шумом, криками, лаем собак, кто-то уже седлал коня, мчался в погоню, но было поздно. Убийца давно скрылся, запутав следы на речных бродах.

Утром в скорбном молчании двое старших дружинников Петра-Ярополка повезли тело своего князя во Владимир-Волынский, а оттуда в Киев, где должны были по повелению убитой горем Гертруды похоронить его в раке из мрамора в церкви Святого Петра.

А в Перемышль к Рюрику в тот же день примчался всадник-исполин на взмыленном, дико ржущем коне. Прошёл через ворота на княж двор и... не вышел больше. Сгинул убийца Ярополка, пропал без вести, разве какой запоздалый путник в густых вечерних сумерках мог углядеть, как со стены двое людей в кольчугах сбросили вниз, в быстротекущие воды извилистого Сана, чьё-то тяжёлое тело.

* * *

Опять была ночь почти без сна. В окна задувал свирепый шквалистый ветер. Ноябрь на дворе, двадцать второе число, вот-вот должен снег пасть на мёрзлую землю. Вслушивался с волнением в душе Володарь в ночную тишину, но не слышал ничего, кроме шума ветра и короткой переклички стражи с ударами била. Рано поутру прибыли к нему посланные давеча к вражескому лагерю лазутчики, донесли:

— Не ведаем, что тамо стряслось, да токмо снялись внезапу ратники Ярополковы, свернули вежи походные и по шляху в сторону Владимира ушли. Наши в балках сакмагоны остались, следят за ими.

«Верно, лукавое измыслил. С другой стороны к городу подступить хочет. Или на Теребовлю решил рвануть, полагает, не ждут его там», — размышлял Володарь.

Он слал и слал новых сторожей, но те возвращались и говорили одно: нет на многие вёрсты от Свинограда ни единого воина вражеского.

Не покидали Володаря тревоги и сомнения.

Меж тем Василько, отдохнувший, выспавшийся после тяжёлой дороги, уже вовсю помогал Володарю распоряжаться воинами. При виде весёлого, беззаботного младшего брата на душе у Володаря становилось спокойнее.

— Да испужался Ярополк. Не решился клятву данную рушить! Все ить мы под Богом ходим! — утверждал, обнажая в улыбке белоснежные зубы, удатный молодец.

...Нежданная весть ударила, словно гром средь ясного неба. Скорый гонец на запаленном скакуне примчался из Владимира. Княгиня Ирина коротко сообщала Володарю: «Князь Ярополк предательски убит средь ночи. Убийца, отрок Нерадец, сокрылся в Перемышле. Не хочу верить, что ты в этом тяжком грехе повинен. Ирина».

Словно рухнул мир. Володарь бросил грамоту Васильку.

— На, читай, что наш братец вытворил! — крикнул он и, выскочив на крыльцо, отдал короткие распоряжения: — Седлаем коней! Скачем в Перемышль!

Ничего не понимающий ещё Василько поспешал вслед за братом.

ГЛАВА 45

Крепкие стены Перемышля вынырнули из-за очередного увала. Володарь натянул удила, придержал резвого вороного. Пересел на более спокойного солового угорского иноходца, оглянулся на молодшего брата, улыбнулся слегка, через силу, предложил:

— Ты бы, Василь, моему примеру последовал. Лошадей боевых беречь надо. А этот, — указал он на угорца, — норова тихого, не для сечи — для медленной езды.

— Дак мы ж вроде как спешили вельми? — Василько удивлённо передёрнул плечами.

— Спешили... Только что теперь спешить... Погиб ворог наш главный...

— Ты думаешь... Рюрик енто подстроил? — осторожно спросил молодший брат.

— Не думаю — знаю! — коротко бросил через плечо сразу нахмурившийся Володарь.

...Братья с отрядом дружины въехали по мосту через ров в услужливо распахнутые крепостные ворота.

Рюрик, окружённый толпой ближних бояр и отроков, одетый в чёрный кафтан, встретил их возле крыльца хором.

Срывался снег, морозный ветер колыхал за спиной Володаря лёгкое тёмное корзно. На душе было мерзко, гадко, чувствовал он себя так, будто сам стал соучастником тяжкого преступления.

— Толковня есть! — бросил он на ходу Рюрику, недовольно сдвинув брови.

«Собрал толпу окрест себя. Боится разговора с глазу на глаз», — простучала в голове мысль.

Вслед за Рюриком младшие братья прошли в горницу.

— Выйдите все! — с досадой в голосе приказал Рюрик своим ближникам. — С братьями побаить мне надобно!

...Втроём они сидели за дубовым столом в горнице, спорили, перебивали друг дружку.

— Что же ты сотворил, брат?! — стал сокрушаться Володарь, едва за последним отроком закрылась дверь. — Это же убийство, грех! Стоил ли того Ярополк, чтобы из-за него губить свою душу?

— Я, что ли, убил?! — огрызнулся Рюрик. — Нерадец его.

— А Нерадца кто надоумил?! Не ты?!

— Свои счёты он к Ярополку имел. Отца его в Киеве казнил Ярополков брат.

— Почему же тогда Нерадец после убийства сразу к тебе в Перемышль рванул?!

— Нет его тут! Пускай не врут! Ни при чём я! — стал оправдываться Рюрик, выразительно кося взором в сторону Василька.

«Не хочет посвящать молодшего брата в дела наши. Изворачивается, как уж!» — Володарь кусал уста. Внутри его всё клокотало от отчаяния. Становилось жутко, страшно.

— Говори об этом кому другому, не нам. Мы-то... Я-то знаю, — поправился Володарь. — Всё знаю. И как послал ты втайне Нерадца к Ярополку, как зачислили его в дружину, как сносился ты с ним, как черпал сведения обо всех Ярополковых делишках!

Рюрик наконец решился. Отбросил прочь недомолвки, глянул на братьев, скривился от злости, выпалил, переходя на крик:

— Вы, стало быть, правильные такие?! А я, выходит, лиходей?! Да спас я вас и земли наши от ворога лютого! Смердов и посадских от разору, от гибели, от полона, хаты их от огня сберёг! Сколько мыс сим Ярополком уговаривались, он даже роту[234] давал, а всё едино ратью на тя, Володарь, пошёл! И что мне делать оставалось?! Сомневался, боялся, в Киев поскакал, ко князю Всеволоду! С им и порешили...

— Выходит, князь Всеволод тебе повелел?.. — Володарь резко вскинул голову. — Или врёшь опять?

— Он. Всеволод! — мрачно пробормотал Рюрик. — Токмо ты судию из себя не строй, братец! — добавил он, скрипнув зубами. — Тяжко ему... Нам обоим было. Цельную ночь молились, просили Господа, отпустил бы грех сей! Но как по-иному?! Ярополк бы не остановился... Не мытьём, дак катаньем... Алчен он... И мамаша еговая — вон ведьма какая! Всё мало!

— Я тебе не судья. Понимаю, для нас старался. И не только для нас одних... — Опустив голову, со вздохом промолвил Володарь. — Прости, коли груб был.

— Воистину, брат, — охотно поддержал его Василько.

— Просто страшно нам, — продолжил Володарь. — Страшно за тебя, Рюриче! За то, что пошёл ты на такой шаг! И станет ли нам лучше от убиения Ярополка?! У него — сыны. Вырастут — начнут мстить. И пойдут распри по Руси. И люду перебьём невесть сколь. Не забывай и о Святополке. Одному Богу ведомо, как он себя поведёт, узнав о смерти брата.

— Князь Всеволод — за нас, — напомнил брату Рюрик.

— Князь Всеволод! — повторил с грустной усмешкой Володарь. — Он уже руки умыл. Он вроде как ни при чём! Мы с тобой — убийцы.

— Ты — нет! И Василько ни при чём! Коли так — один я сей грех на себя возьму! Я один виновен! — Рюрик вспыхнул. — Мой человек — Нерадец! Не в твой Свиноград и не в Теребовлю он бежал, но ко мне! Об том ведают, погоня была. Гнались Ярополковы люди до самых ворот почти!

— Выходит, в Перемышле Нерадец? — Володарь снова нахмурился.

— Ну, был... — недовольно протянул Рюрик.

— Что значит: был?!

— Нету его более.

— Как так нету?! — воскликнул прямодушный Василько.

Оба старших брата невольно грустно усмехнулись.

— А вот так. Нет, и всё, — со вздохом ответил Володарь. — Да! Ну и дела!

Он сокрушённо потряс головой.

— В общем, так, — заключил Володарь после недолгого молчания. — Для всех убил князя Ярополка, родича нашего, Нерадец. Мстил за отца своего. В Перемышле был он, но исчез. Никто не сведал сперва об убийстве, впустили его в ворота, а после сам он сбежал незаметно. Испугался, что выдаст его князь Рюрик Ярополковым людям на расправу. Надеюсь, разговорами дело и кончится. Не приключится большой войны меж князьями на Руси.

— Да воевать некому более с нами! — зло отрезал Рюрик.

— Не забывай о сынах Ярополковых. И о Святополке тоже, — возразил ему Володарь. — И о ляхах. Давние наши недруги.

Братья умолкли. Каждый думал о том, что створилось, и на душе у всех, видно, скребли кошки. Убийство в ночи, исподтишка, как ни крути, было великим злом и тяжким грехом.

На городской церкви Святого Василия гулко ударил колокол. Все трое братьев невольно вздрогнули и стали всполошно креститься.

«А ведь Рюрик прав! Мерзко это, горько, но — прав! Пока был жив Ярополк — не бывать миру на Руси Червонной! Только что будет теперь?!» — подумал Володарь. Он долго смотрел в забранное слюдой окно.

«И княгиня Ирина! Как я ей в глаза смотреть стану?! Смогу ли соврать?!»

Не было в душе у среднего Ростиславича покоя. Колокол церковный отзывался у него в сердце тревожным набатом. Знал он — предстоят впереди войны, тяжёлые утраты, но надеялся, что улыбнутся ему и удачи, и ждут всех их, помимо яростных ратных схваток, также дни светлые и радостные.

ГЛАВА 46

Радко, шатающийся от усталости, весь в поту и дорожной грязи, стоял перед бледной, облачённой в долгое чёрное платье княгиней Ириной. Говорил, часто останавливаясь и тяжело дыша:

— Гнался за Нерадцом... С отрядом малым... До самого Перемышля... Видал, как ворота пред им отворили... Нас не пустили... Со стены стрелы полетели... Велел я своим отойти... Примчал к тебе... Извини... Не уберёг князя Ярополка...

— Не повинен ты ни в чём, Фёдор! — В строгом, ровном голосе Ирины не слышалось ни капли скорби. — Сам себя князь Ярополк погубил. Сам себе могилу выкопал... Бог ему судья.

Слёз не было, горе — да, было, но переживания её схлынули раньше. Отчаяние давно прошло, она начертала на бересте грамоту Володарю, отправила гонца в Свиноград. Не хотелось верить в то, что Володарь причастен к гибели её мужа. Радко всё время был рядом, стоял где-то поодаль, ждал распоряжений. Ирина повернулась, чтобы отпустить его. Мечник неожиданно спросил:

— Что ж будет топерича, светлая княгиня?

— Ничего не будет. Всё равно. Я устрою детей и уйду в монахини. Так давно решила.

— Княгиня! — в сердцах воскликнул Радко. — Не уходи! Ты столь красива, столь умна! Вдругорядь замуж пойдёшь, детишек нарожаешь!

Грустная улыбка тронула уста женщины.

— Нет, отрок! Не хочу я замуж... Покоя хочу... Надоело это... Походы, битвы... Сидишь, ждёшь, молишься, страшишься... Хватит! Я устала...

— Заживо похоронишь ты себя! — не унимался Радко.

— Не спорь со мной! — повысила голос Ирина. — И выйди, оставь меня!

«И почему я перед ним исповедуюсь?! Он что, священник?!» — подумала она с удивлением.

...Тело Ярополка привезли в Киев и в день 18 декабря 1087 года от Рождества Христова положили в мраморную раку в церкви Святого Петра, построенной по его же веленью. На похороны явился чуть ли не весь стольный град, отовсюду раздавались плач и рыдания. Громко стенала почерневшая от горя княгиня-мать. После смерти сына она объявила, что не вернётся на Волынь, а останется жить в Киеве, возле сыновней могилы.

Смотреть на Гертруду было страшно. Хоть и недолюбливала Ирина свою свекровь, но жалко её становилось, до жути, до ужаса. У самой же молодой женщины в душе царила пустота. Ни слёз, ни отчаяния, ни боли — ничего этого не было. Всё-таки она не выдержала, расплакалась, не в силах смотреть на горе Гертруды и на малых чад своих, облачённых в траурные тёмные одеяния.

Сдержалась. Одно волновало теперь дочь мейсенского графа, бывшую владетельную волынскую княгиню — устроение детей. Вся в чёрных одеждах, но прекрасная, как раньше, поспешила она, едва минули сороковины по Ярополку, взяв всех троих детей, воротиться во Владимир-на-Луге.

Стоял январь, вьюга кружила вихри. Лютый мороз сковал реки. От холода трещали ветки на деревьях. Дубы и буки, обнажённые, без листвы, с запорошенными снегом узловатыми ветвями, выглядели мрачно и уныло.

Возок скользил полозьями по зимнику, бодро бежали кони. Топилась в возке печь, дым шёл вверх густыми клубами.

...Во Владимире, по всему видно, были Ирине и её детям не шибко рады. В тереме уже распоряжался довольный, потирающий руки Давид Игоревич — ему после гибели Ярополка вернул великий князь Всеволод Волынь. Елена Ростиславна хозяйничала в бабинце, всё устраивая на свой лад. Челядины перемещали тяжёлые лари, таскали скамьи, столы, стулья.

Вроде своё здесь всё было для Ирины, но вместе с тем становилось чужим и непривычным. Даже лестницы, кровати, гульбища сделались в одночасье иными, и резьба на стенах уже не радовала глаз, и яркая киноварь на наличниках окон лишь раздражала своей неуместной праздничностью.

Давид Игоревич с умилением сажал себе на колени крохотного сына, наречённого Всеволодом в честь великого князя. Ребёнок сучил ножками и весело смеялся.

С Володарем Ирина столкнулась поздним вечером в переходе. Свиноградский князь, как оказалось, приехал к сестре и зятю для серьёзного разговора. Делили между собой князья Западную Русь, собирались на снем.

...Они долго стояли друг против друга, поражённые внезапностью встречи. Володарь начал первым:

— Не ждал встретить тебя тут, княгиня. Скорблю с тобою вместе.

— Ушла скорбь. Ничего не осталось, — холодно ответила ему Ирина. — За детей своих просить приехала. Удела для них добиваться буду...

— Святополк, деверь[235] твои, второй день уже у Давида гостит.

— Вот как?! — Ирина удивлённо приподняла соболиную бровь. — Не знала я этого.

— Знай. Из Новгорода Святополк съехал, в Турове теперь сесть хочет. Ну и на Волынь зарится, конечно. Сёла есть у него с Давидом и с Рюриком спорные. Вот соберёмся на снем, будем решать.

Володарь замолчал. Снова, в который раз, любовался он несравненной красотой этой женщины. Жалел сейчас об одном — наверное, никогда не услышать ему более её лёгкого, журчащего, как ручеёк, смеха. Не до веселья теперь было.

Ирина решительно потребовала:

— Хочу знать... Верно знать... Что ты не виноват... в убийстве моего несчастного мужа. Поклянись мне.

— Невиновен я, — сухо выговорил Володарь. — Не ведал ничего. Из твоей грамоты только и узнал. Клянусь.

Он извлёк из-под рубахи и кафтана нательный крестик и приложился к нему губами.

— Я тебе верю. — Голос Ирины стал, как показалось ему, мягче, вмиг пропали в нём ледяные нотки. — Извини меня за сомнение. Столько тёмных дел происходит вокруг.

Снова, как на гульбище в Перемышле, как на незабываемой охоте в волынской пуще, потянулись они друг к другу, сомкнули в страстном поцелуе уста, и снова она отстранила, отвергла, отринула его, сказала строго:

— Нельзя нам... У тебя дочь... У меня трое... Снем княжеский... Мне не сказал ничего князь Давид... Пойду к Святополку... Пусть он помогает... Брат старший моему почившему супругу... Ты... помни меня... Не забывай...

Ирина вдруг разрыдалась, громко, по-бабьи. Володарь, стараясь утешить, прижал её к груди. Женщина, закусив губу и решительно замотав головой, вырвалась из его объятий и побежала вниз по винтовой лестнице.

Сын Ростислава не поспешил за ней, не попытался остановить. Понимал он с глубокой горечью, что бессмысленно всё это и что, кроме толков и пересудов, могущих нанести вред им обоим, не принесёт ничего. Любил ли он? Или просто был очарован необыкновенной её красотой? Рассудок оказался выше чувства — окончательно уяснил он для себя в эти мгновения. И ещё он знал, что разные у них обоих на этом свете пути.

...Игоревич, как обычно, широко разведя в стороны руки, с деланным выражением восторга на лице спешил ему навстречу во главе свиты бояр. Промелькнуло в свете факела лисье лицо Лазаря.

«Что, сменил хозяина, нёс?!» — с недовольством и озлоблением даже подумал о нём Володарь.

К завтрашнему разговору он был готов и с часу на час ждал приезда Рюрика.

ГЛАВА 47

Луна светила в высоком небе, звёзды золотились искорками. Подморозило, под ногами громко скрипел снег. Ирина вместе с дочерью спустилась со ступенек возка и быстрым шагом засеменила к воротам терема старого боярина Жидислава, в котором остановился Святополк. С ним, старшим братом своего почившего супруга, хотела она обсудить будущее своих детей.

Тридцатисемилетний Святополк Изяславич, огромного роста, сухощавый, смуглолицый и темноволосый, с долгой узкой бородой, которую отрастил почти до пояса, показалось Ирине, встретил её с настороженностью и некоторым даже испугом. Сам вышел снохе навстречу со свечой в руке, поцеловал в чело её и Анастасию, велел ступать за собой следом в горницу.

Жарко топили муравленые печи. Рядом со Святополком Ирина обнаружила младшую сестру, Евдокию, — невесту польского князя Метко. Здесь же, за крытым скатертью столом, располагались брат киевского тысяцкого Путята Вышатич, полный лобастый муж лет сорока пяти, и жена Святополка, дочь чешского князя Спитигнева Лута, женщина уже довольно преклонного возраста.

Наложницу свою Святополк, вероятно, во Владимир с собой не взял, равно как и двоих малых сыновей от неё.

Ирину с дочерью посадили за стол, боярские челядинцы принесли и поставили перед ней кушанья, после чего Святополк продолжил, видимо, прерванный их приходом разговор.

— Стало быть, тако и порешим. Тебе, сестрица, — обратился он к Евдокии, худенькой девушке с остреньким носиком, очень похожей на свою мать, Гертруду, — за князя Метко идти, как мой брат покойный и уговаривался.

Евдокия Изяславна покорно склонила голову.

— Лепо, лепо, — тихо произнёс Путята, огладив густую бороду.

— Ну а ты с чем явилась, невестушка? — спросил Святополк Ирину. — О сынах своих потолковать хочешь ал и как?

— Не спеши. Дай гостьям нашим откушать, — ворчливо заметила княгиня Лута.

— Мы вас в обиду не дадим! — заявил Святополк. — Вон Настенька, четырнадцатое лето девице, пора бы уж и о женихе помыслить. Ты как, племянница, думаешь?

Анастасия Ярополковна ничего не успела ответить, как вдруг Святополк, хлопнув себя по лбу, промолвил:

— Есть для тебя жених добрый. И русс, не иноземец. Сосед наш, не из земель незнаемых. Меж князьями надобно ить связи крепить. Вот и скрепим. Глеб, сын полоцкого Всеслава, самый тебе жених. Семнадцать лет парню. В Меньске[236] сидит, наместничает.

— Полоцкий князь Всеслав всегда был нашим врагом, — возразила, хмурясь, Ирина. — Мой покойный муж имел с ним рать. Да и ты сам, Святополк, брал штурмом Полоцк. Кроме того, Всеслав — враг киевского князя. Ничем не славен, кроме разбоя. Ещё говорят, он чародей. Не верует в Христа.

— До киевского князя что нам за дело? Сами с усами! — с жаром стал убеждать её Святополк. — Всеслав не беден, у него много серебра. И много ратников. А что прежде вражда была, так о том уж и забыть пора. Десять лет без малого минуло.

— Это правда, — поддержала супруга Лута. — Да и тебе, детонька, — обратилась она к обескураженной Анастасии, — довольно в девках сиживать. Вот дядя о будущем твоём и позаботится.

— И то верно. Кто лучше близких людей поможет сиротинушке, — добавил Святополк.

Сын Изяслава мечтал о киевском столе и искал себе союзников. Одного обрёл в Игоревиче, согласившись уступить ему Владимир-на-Волыни, второго хотел видеть в Полоцке.

«Чтоб помог в случае чего! — сидело в голове у тридцатисемилетнего Святополка. — И Всеслав рад будет. Сколько ж воевать можно? Тоже, верно, устал».

Масляно-угодливая рожа Святополка Ирину раздражала. В словах его искала она тайный подвох. Но ближе его родичей у её чад, воистину, не было, и никто не мог или не хотел заботиться об их будущем. Сама же она, слабая, хрупкая женщина, иноземка, на Руси не имела корней.

— Глеб — парень видный. Красавец. И Бога любит, не в отца, — продолжал нахваливать своего жениха Святополк.

— Подумать я должна, — оборвала его речь Ирина. — Одна у меня дочь.

— Ну, подумай. Токмо не вельми долго, любезная сестрица. Женихи ить, они народец такой... Ждать не любят.

Лукавая улыбка деверя Ирину прямо-таки бесила.

«Лучше бы к Игоревичу идти. Нет, к Мономаху надо было! Но Мономах против Святополка не пойдёт! А Давида сам же он во Владимире и посадил!»

Не было у вдовы выхода. Поразмыслив, согласилась она на предложение Святополка.

— Хорошо. Я согласна, князь Святополк! — сухо сообщила Ирина.

Деверь в ответ просиял.

— Ведал всегда: умница ты у нас, невестушка! — возгласил он восторженно. — Мудро, вельми мудро!

— Лепо, лепо, — тихонько вторил князю Путята.

— Вот и вторая невеста у нас есть. — Княгиня Лута ласково положила холёную, украшенную золотыми перстнями и браслетами длань на плечо Анастасии. — По батюшке траур относишь, там и сватов к тебе пришлём. Не чужой нам человек Глеб. Свой.

Ирина решительно перевела разговор на другое.

— У меня, да будет тебе известно, князь Святополк, два сына... Ярослав и Вячеслав... Великий князь Всеволод... он обещал моему старшему сыну Луцк.

— Да! Он такое говорил?! Вправду?! — Святополк едва не подскочил со скамьи.

«Не отдавать Давидке Луцк — здорово ж! — Сын Изяслава готов был запрыгать от радостного возбуждения. — Пусть одним Владимиром володеет. Берестье я себе возьму, вместе с Турином и Пинском, а в Луцке сыновца[237] посажу. Всё ж таки не дальний родич какой. А свои сыны подрастут когда...» — Он решительно оборвал собственные мысли и вопросительно уставился на боярина Путяту.

— Я в Киеве князю Всеволоду об обещании, данном светлой княгине, напомню, — сказал брат тысяцкого.

— Добро, — коротко кивнул ему Святополк. — Всех чад твоих устроим, всё хорошо будет, — обратился он к Ирине. — А я вот Новгородом наелся в полной мере. Не любо мне там. Средь голытьбы ентой, которая бог весть что о себе мнит. И князю ещё указывают: того не делать, сего не сметь. Наше, новогородское, не твоё! — стал он жаловаться. — Ни корабля торгового не снарядить, ни товара какого чрез своих купцов не сбыть — токмо чрез них, новогородцев! Рожи противные! Надоели за десять лет! В общем, буду просить я стрыя Всеволода, перевёл бы меня в Туров. А что?! Ничего! Отец с матерью там без малого десять лет княжили. Обживусь, далее видно будет.

— Что во Владимире ты делаешь? — прямо вопросила Ирина.

— Сёла спорные у нас с Давидом и Ростиславичами имеются. Вот об них и решать заутре станем.

«Слетелось вороньё чёрное, стоило мужу моему почить!» — Едва скрывала молодая вдова своё негодование.

Быстро раскланявшись, покинула она дом боярина Жидислава.

...Сотворилось всё, как и задумали Святополк с Путятой. Старший сын Ирины, Ярослав, сел на стол в Луцке, к вящему неудовольствию Давида Игоревича, а вскоре отпраздновали в Западной Руси две свадьбы. Евдокию Изяславну выдали за Мешко Польского, Анастасию же сочетали браком со старшим сыном Всеслава, князя Полоцкого. Рекой лились вино, ол, мёд. Казалось, возвращаются былые, шести- семилетней давности весёлые времена, когда шумели на Волыни пиры и охоты, а жизнь была радостной, сытой и беззаботной.

Но, как и тогда, оставались на Западе Руси недовольные, обделённые, обиженные. И сильнее других недоволен был Рюрик, владетель пограничного с Польшей Перемышля.

ГЛАВА 48

Юному луцкому князю Ярославу Ярополчичу едва стукнуло десять лет. В городском соборе бояре и отроки торжественно посадили его на стол. В горлатной шапке и парчовом кафтане, весь в сверкании нарядных одежд, мальчик-князь целовал крест в том, что обязуется охранять от ворогов вверенную ему Господом волость, что судить и рядить будем по законам и по конам русским, по Русской Правде дедовой и прадедовой.

Тонкий голосок эхом отзывался в стенах собора. Наверху, на хорах, в кафизме[238] царило молчание. Ирина, в чёрном вдовьем платье, в повое на голове, едва сдерживаясь, глотала слёзы. Молодший сын её, Вячеслав, стоял рядом с матерью, насупленный, строгий.

В хоромах княжеских всё было готово к отъезду. Не хотела более Ирина оставаться на Руси, всё здесь напоминало ей о недавних кровавых событиях, о погибшем муже, о своём горьком разочаровании. Вячеслава Ирина брала с собой, о старших же чадах она позаботилась. Дочь выдавала замуж, сына устроила на княжеский стол, окружила его преданными людьми, такими, как мечник Радко, Воикин, Дмитрий. Верные они слуги, многие годы помогали в делах её покойному мужу. Эх, если бы Ярополк их советы слушал, а не матери своей властной!

Гертруда давеча неожиданно объявилась в Луцке. Словно из преисподней выползла, вся укутанная в чёрные одежды, в шубе, хотя уже давно наступила весна. Ходила по терему мрачная, гневная, нерасторопную челядинку со злостью отходила палкой. Ирина заступилась, закрыла собой несчастную. Гертруда замахнулась на неё, но в последний миг опустила руку. Хрипя от ярости, бросила снохе в лицо:

— Что, кукушка, в Саксонию свою собралась?! Детей бросить порешила?!

Такого оскорбления Ирина не выдержала. Вырвала она из рук свекрови палку, что было силы швырнула её на дощатый пол, крикнула гневно:

— Сколько лет прожила ты на свете, а вести себя как подобает не выучилась! Довольно! Испортила, испоганила жизнь и себе, и своим детям! Теперь и внукам желаешь того же? Убирайся! Слышишь! Вон уходи!

Не ожидала Гертруда такого. Завыла громко старая княгиня от обиды, передёрнулось злобой лютой её некогда красивое лицо, вылетела она стрелой из бабинца, крикнула из окна конюху:

— Лошадей готовь! Вборзе! В Туров еду, ко Святополку! Один сын у меня остался!

Уехала, навсегда ушла из жизни Ирининой властная и коварная полька. Створила своё недоброе дело и исчезла, словно не было сё. Одна палка, расколотая от удара о пол, осталась лежать посреди покоя.

Вздохнула тяжело Ирина, положила крест, обняла за плечи плачущую челядинку, стала её успокаивать.

...Мечник Радко явился к ней без спросу сразу после торжества в соборе. Преклонил колена, глянул исподлобья снизу вверх, промолвил:

— Разумею, тяжко тебе. Уезжаешь, забыть хочешь о былом. Бог тебе судья, княгиня Ирина. О сыне твоём позаботимся мы, не дадим его в обиду. Ты о себе помышляй да о молодшеньком своём.

Вымученная улыбка тронула уста женщины.

— Верю тебе, Фёдор. Преданный ты человек, — прошелестели слова.

Забилось, застучало яростно в груди проведчика сердце. Не выдержал он, вскочил, обхватил Ирину за тонкий стан, принялся целовать, яро, пылко. Она отстранялась, отталкивала его, тихонько ударяла в грудь.

— Что ты?! Как смеешь?! Оставь! Грех гворишь! — шептала она, но сопротивление её слабело с каждым мгновением, с каждым его поцелуем.

И вот они уже лежат на широком ложе, оба обнажённые, мерцает на ставнике одинокая свечка, они сливаются друг с другом, поддавшись страсти и неутолённому доселе желанию, забыв обо всём на свете.

— Ты люба мне! — обжигает тишину жаркий шёпот Радко.

Ирина не отвечает, она просто отдаётся ему так, как, наверное, когда-то отдавалась своему покойному мужу, она жаждет испить эту, может, последнюю в своей жизни чашу радости и не думает ни о чём. Ни о том, что было прежде, ни о том, что предстоит потом. Было только здесь и сейчас, остального не существовало для них обоих.

Рано утром она решительно разбудила задремавшего мечника.

— Ну, вот и всё, — грустно объявила женщина. — Спаси тебя Господь! Утешил, отвлёк!

Радко резко вскочил на ноги, натянул рубаху и порты. Попытался обнять её, но натолкнулся на пустоту.

Увернулась Ирина от его рук, промолвила строго:

— То, что мы с тобой сделали — грех!.. Это слабость наша... Не смогли мы... превозмочь себя... свои желания... А надо уметь... их обуздывать! — строго заметила она. — Буду теперь молиться... за спасение наших душ!

Смущённо потупил Радко очи.

— Ты извини, княгиня. Сам не ведаю, как сие вышло.

Она в ответ внезапно рассмеялась, громко и беззаботно, как когда-то смеялась во время давних уже незабываемых ловов в волынской пуще.

Фёдор вздрогнул от неожиданности. Не думал он, что когда-нибудь услышит этот её серебристый завораживающий смех.

— Что было, то было. А теперь уходи, — решительно потребовала Ирина, оборвав неуместную весёлость. — Позову служанок, буду одеваться, краситься. Ты... Никому не должен говорить... Что тут было... Между нами это... Я сегодня уеду... Наверное, навсегда... Не хочу больше жить на Руси... Не обрела я здесь счастья... Уеду к сестре Оде. Её муж — мейсенский граф Экберт, младший из Брауншвейгов... Может, моим детям повезёт больше...

Слов не было. Они долго стояли посреди палаты, смотрели друг на друга с грустью и сожалением. Наконец, Радко с тяжёлым вздохом решительно повернулся и направился к дверям.

— Прощай! — словно сами собой, выдавили уста.

— Прощай и ты, Фёдор! Обереги моего сына! — коротко и сухо прозвучало в ответ.

...Возок с Ириной и Вячеславом выкатился из ворог, миновал подъёмный мост, нырнул вниз, к строениям посада. Долгой вереницей растянулся по дороге обоз, охраняемый воинами-саксонцами.

Радко стоял на забороле и взглядом провожал возки до тех пор, пока последний из них не скрылся за окоёмом.

...Единожды ввечеру, пару седьмиц спустя пришёл он в гости к давнему своему приятелю Вой кину. Воикин имел дом во Владимире, в Луцке же он остановился у отца с матерью.

За чарой сладкого хиосского вина завёл Радко с другом негромкий разговор.

— Наскучила мне, друже Воикин, порядком жизнь бобылья. Гляжу на сестрёнку твою молодшую, Радмилку. Вижу, добрая девка, и хозяйка справная. Дак, может...

— Давно пора, Фёдор! — Воикин сразу радостно оживился. — Которое лето по тебе сохнет Радмила!

— Ну, дак... — несмело продолжил Радко.

— Эх, да что там! — махнул рукой Воикин.

Он вскочил со скамьи, вытянулся в полный рост и решительно объявил:

— Засылай сватов! Свадьбу играть будем! Гулять будем!

ГЛАВА 49

Обрушились на землю метели, завыла с провизгом злым студёная вьюга. Наступила зима, неожиданно холодная для этих мест. Иней рисовал аляповатые узоры на слюдяных окнах теремов, ветер развевал белые клубы дыма над хатами, запорашивал снегом широкие провозные шляхи.

Жизнь как будто замерла, затихла, редкий битюг-тяжеловоз[239] проскачет мимо двора, волоча за собой крытую рогожей телегу, проскрипят по снегу полозья. Иной раз вершник нырнёт в створ крепостных ворот, гулко пробарабанят копыта по настилу. Поднимется за ним вослед с лязгом мост на цепях, перекроет путь через заледеневший ров, и снова тихо станет во граде. Прячутся от мороза и бояре, и простой люд. Только, укутавшись в шубы волчьи поверх доспехов, несут исправно охрану детинца гридни и отроки. Во дворе крепости горят костры, вокруг них греются воины, похлопывают себя по коленкам рукавицами, подпрыгивают, стараются согреться. Изо ртов клубами выходит пар.

На заутрене в церкви Архангела Михаила народу было мало. Отстояв литургию[240] и причастившись Святыми Дарами, Володарь неторопливо сошёл с паперти. Яркое зимнее солнце ударило в глаза, ослепило на мгновение. По щеке покатилась слеза. Поры в холодного ветра ожёг лицо. Дыханием Володарь согрел зябнущие руки, порывисто обернулся.

Следом за ним шли Юрий Вышатич, Дорожай и Биндюк. Чуть поотстав, показался в воротах храма и Халдей. Хазарин-выкрест чаще других сопровождает князя во время службы, словно всем желает показать, что христианин истинный.

«А может, так и есть? Служит мне верно, но трудно ему. Чужой покуда здесь, — подумалось Володарю. — А я?! — спросил внезапно сам себя. — Что, своим стал?! Вроде заботу о земле имею, городки креплю, стараюсь жизнь наладить. Но... если бы родовым был князем — иное дело... А так — многие пришлым считают — и бояре, и смерды, и голытьба посадская. Отец — в Тмутаракань убежал с Червенщины, дед — тот вовсе Новгородом правил, в сотнях вёрст отсюда. Вот и думают: мол, и ты, княже, убежишь, едва только перстом тебя кто поманит. Да что-то только перста того не видать».

Чувствовал Володарь, что прикипает он постепенно к земле этой, летом щедро согреваемой солнцем, а зимой знаменитой буйными ветрами и метелями. Наладили с братьями торг в Перемышле, Свинограде и Теребовле, на шляхах нарядили сторожу, теперь купцы со всего света везут сюда товары без опаски быть ограбленными. Фрязины[241] приезжают, ромеи, чехи, немцы, валлоны, угры, персы, армяне, турки.

Скотница княжеская богатела от пошлин, и мало-помалу, но полнилась дружина Володарева воинами. Да и пшеница на полях родилась тучная, и ячмень, и ржица была хороша. Южнее Свинограда тянулись поля, засаженные хмелем — и это добро такожде шло на продажу на торг.

Край богател, любое мирное лето приносило всё новые надежды. Но хрупок был мир. То половцы начнут шалить, то ляхи очередной кровавый набег учинят на пограничье. С половцами мирились, обменивались пленными, с ляхами было сложней — те мечтали включить Червенщину в состав своих владений. Вот и приходилось почасту брать в руки меч и отгонять за Горбы непрошеных гостей.

Чего более всего боялся Володарь — так это возможного союза ляхов с некоторыми русскими князьями. Игоревич — тот вроде покуда сидел тихо, иной раз приглашал его к себе, поил вином и олом, вспоминал богатое княжение в Тмутаракани, вздыхал о былом. Сестра Елена родила ему второго сына. Нарекли его Игорем, в честь деда. Старшенький, Всеволод, уже вовсю бегал по владимирскому терему, обдирая порты. Был первенец Давидов какой-то шумный и неугомонный, всё носился взад-вперёд по палатам, сшибал стулья и скамейки. Падал часто, разбивал коленки, плакал, размазывая по щекам слёзы.

— Вони растёт, князь будущий! — радовался Давид.

Володарю, привыкшему к спокойному нраву дочери, поведение племянника-сестрича казалось диким. Лишь пожимал он в ответ плечами и натянуто улыбался.

...Юрий Вышатич подошёл к нему уже на крыльце терема. Сказал, помявшись:

— Тут, княже, от отца у мя весточка. Аннушка-то вот-вот, пишет, родить должна.

— Вот как! То-то, гляжу я, Василько давненько ко мне не жалует. И грамот не шлёт. Ждёт — не дождётся, верно. Нынче где он? Ничего отец твой не написал?

— В Перемышле. Тут... — Юрий замялся. В обчем, размолвка у их с Анною вышла... С девкою одной, холопкой князь Василько... А сестрица моя их и застала на сеновале. Осерчала, к отцу ушла... Тако вот.

Володарь аж присвистнул от изумления.

— Ну и дела! — промолвил он растерянно. Подумав немного, добавил: — Вот что, Юрко. Горячиться не будем, но соберёмся давай-ка да отъедем с тобою с малым отрядом в Перемышль. Мирить надо разлюбезных наших.

...В хоромах на нижнем жиле кипела работа. Женщины-холопки пряли, ткали, наводили чистоту в доме. Из поварни шёл аромат готовящихся яств.

Скоро Святки, Рождество. Заканчивался пост, которого, по правде говоря, в семьях княжеских не слишком строго придерживались. Володарь всё-таки старался мясо во время постов не есть, но вот в рыбе и сыре себе не отказывал.

Братья Рюрик и Василько над ним посмеивались.

— Яко монах ты, братец! — не раз говаривал Василько.

«Монах, не монах, но холопок при жене в постель не таскаю!» — с неодобрением подумал Володарь о младшем брате.

В верхних покоях хозяйничала Астхик. В тёплом халатике персидском, перетянутом на талии пояском, с распущенными волосами цвета воронова крыла и проступающими округлостями пышных грудей, в сандалиях на босу ножку, она была прекрасна. Увидев поднимающегося по лестнице Володаря, щедро одарила его армянка радостной улыбкой.

Четырёхлетняя Ирина вертелась тут же, сновала между матерью и служанкой. Володарь подхватил девочку на руки, усадил рядом с собой на скамью. Ирина смеялась весело, перебирала маленькими ножками.

Князь придирчиво оглядел дочь. Да, Астхик хорошо следит за их девочкой. Чистенькое платьице, чепчик с узорчиком на голове, тапочки мягкие, высокие носочки, девочка умыта, причёсана, окружена заботливыми холопками.

«Княжна растёт». — На душе у Володаря становилось спокойней.

Позже он рассказал Астхик о Васильке и Анне.

— Когда у тебя будет жена, она тоже станет ревновать, — отозвалась, выслушав его, армянка. — Поэтому ты... ты не должен будешь ей изменять. Ни с кем... И со мной тоже... Я тогда уйду, уеду, быть может...

— У нас дочь! — строго, сведя в линию брови, напомнил Володарь. — Вот вырастим её, потом и думать будем. А Василько — буйный он малый! Ухарством своим кого угодно из себя выведет. Не живётся ему по-доброму, всё несёт куда-то. В походы бы ходил, на рати, в страны дальние. Ты сперва у себя в доме порядок наведи, потом уже думай, куда да что. А он... — Володарь сокрушённо вздохнул. — Придётся вот теперь ехать нам с боярином Юрием в Перемышль, мирить его с Аннушкой.

Астхик смолчала, лишь закивала согласно головой. Грусть тихая читалась в чёрных больших глазах молодой женщины. Володарь, не выдержав, обнял, расцеловал её, посадил рядом с собой. Говорил ласковые слова, старался ободрить, гладил её ладони, волосы.

— В Перемышль вместе поедем. И дочь возьмём, — шептал князь.

Астхик покорно улыбалась и прижималась к нему.

Оставив её в бабинце, Володарь прошёл в гридницу отдал короткие распоряжения, велел готовить коней и возы к скорому отъезду.

Скользом глянул в окно. Там по-прежнему бушевала вьюга, бросая на дорогу снежные клубы. Волком злым завывал ветер в щелях.

«Хоть бы кончилось это поскорей, что ли? Господи, помоги!» — Князь положил крест, обратив с мольбой взор на икону Спасителя на ставнике.

ГЛАВА 50

Кони круто остановились возле ворот княжьего двора. Володарь торопливо спрыгнул со ступенек возка. Под ногами хрустел снег. Вместе с Юрием Вышатичем князь взбежал на крыльцо. Отодвинул в сторону ошалевшего, перепуганного сенного боярина, решительно толкнул плечом дубовую дверь, прошёл в горницу.

...Хмурый Рюрик, кусая усы, весьма неохотно отвечал на вопросы.

— Василько? Здесь, у меня покуда. Где ж ему быть? С Аннушкой рассорился? То ведомо... Горда преизлиха дщерь боярская... С холопкою? Было... Да токмо что добра молодца винить? Не сдержался... Со всяким бывает...

Володарь обернулся к Юрию.

— Ты, боярин, к отцу поезжай, верно... С Аннушкой потолкуй... А я уж тут с братцем своим... — Он не договорил.

Боярин Вышата с недавних пор переехал из Владимира в Перемышль и выстроил здесь себе терем на высоком берегу Сана, над самой речной излукой.

Дождавшись, когда Юрий исчезнет за дверями, Володарь потребовал:

— Ну, Рюриче, что ж, веди меня к ирою[242], ко храбру нашему! Погляжу на него!

На верхнем жиле, видно, накануне была гулянка, в горницах на столах в беспорядке была разбросана посуда с остатками яств, повсюду валялись пустые бочонки из-под вина и мёда. Воздух был наполнен стойким запахом перегара.

Василько, не сняв верхнего кафтана и сафьяновых сапог, спал в ложнице.

— Хорош, братец! — процедил сквозь зубы Володарь.

Он потряс Василька за плечо. Спросонья брат стал недовольно отмахиваться. Тогда Володарь приказал гридням поднять его и привести в порядок.

— Отбиваться будет, силою его... Нечего тут пьянству да блуду предаваться! — грозно велел он. — А ты, брат, зачем этому потакаешь? — обернулся он к Рюрику. — Или не видишь, не замечаешь ничего? Анну винишь... Ну, Анна, может, и не медовая жёнка, да только сам Василько её выбирал. И потом: где он кого лучшего сыщет? Кроме того, в тягости она. Ребёнка вот-вот родить должна.

Рюрик неожиданно тяжело вздохнул.

— То их заботы, брате... Я же... На мне... Сам ведаешь... Грех на душе моей... Кровь, — промолвил он глухим, тихим голосом. — Всё преуспеть стремился, отобрать мыслил по праву принадлежащее, а топерича... Разумею: яко волк, жил! И вас в свои дела втягивал... Нынче уж... Что дела мирские!.. Душа моя скверною дышит... Очиститься хочу... Смыть грехи свои молитвою!.. Прости, Володарь, но не помочник тебе я в деле ентом... Сам с Василём управляйся... А я... Устал я.

Рюрик шатнулся, отодвинулся в сторону. Володарь порывисто обнял его, прижал к груди, зашептал:

— То ничего, брате! То мы... мы все вместе сотворили... Так необходимо было... Понимаешь: необходимо... Иначе меч ввергли б мы в Русь Червонную!

Рюрик молча плакал, голова его вздрагивала на плече у Володаря.

...Ушат холодной воды привёл Василька в чувство. Сел он на лавку перед строгим старшим братом, отвечал коротко, скупо.

— Ну, сотворил блуд с холопкою одной. Ляшка, прошлым летом в полон взял. Родных, верно, никого, выкупить некому, осталась на дворе. Сладка девка! Анна увидала, осерчала... Ушла...

— Ты её воротить пытался ли? К отцу её ходил? — спрашивал Володарь.

— Я князь! Негоже мне на боярских сенях пыль подметать! — Василько гордо вытянулся, вздёрнул вверх короткую бороду.

— А с холопкой утешаться при жене — гоже?! — прикрикнул на него Володарь.

Нечего было Васильку ответить, лишь вздохнул он молча да поворошил пятернёю светлые кудри на буйной голове.

— Ничего с тобою не станется! Сходишь, поклонишься, прощенья испросишь!

— Ты... Ты! У Василька не хватало слов от внезапно овладевшего им чувства возмущения. — Да кто ты таков, чтоб тако вот баить?! Указывать мне, повелевать! Сам со блудницею живёшь, чадо от её нажил!

— У меня жены нету покуда! — ожёг его резко Володарь. — А если будет, о блудницах вспоминать не стану! Но чтоб с Анною примирился ты! И так позор на весь город, на всю Русь Червонную! Смеются над тобою и в княжеских теремах, и в боярских, и в хатах чёрного люда!

— Ты, яко мать наша, всё мя поучаешь, — уже смягчившись, заметил Василько.

— Так пойдёшь к Вышате? — Володарь потребовал от него ясного ответа.

Да пойду! — Василько недовольно махнул рукой. Куда денусь?!

...Идти к Вышате молодому князю не пришлось. Уже было собрался он, нехотя натянул на плечи лучший кафтан, шитый из лунского сукна, когда вдруг Аннушка сама явилась на княж двор. Пришла не одна — следом за нею семенила нарядно одетая Астхик.

При виде их Володарь немало удивился, но вместе с тем в мыслях похвалил себя. Сразу, как приехали в Перемышль, попросил он армянку посетить дом Вышаты. Как видно, ход этот оказался верным. Как-то смогли жёнки между собой уговориться, поладить. Сумела армянка легко достичь того, чего вряд ли быстро добился бы сам Василько.

Анна Вышатична переваливалась уткой, видно было, что вот-вот должна родить. Володарю улыбнулась ласково, ещё издали помахала рукавичкой, приветствуя.

Не раздеваясь, как была, в шубе бобрового меха, прошествовала она к Васильку. О чём говорили они, между ними осталось, только вышли из покоя в горницу вместе, держа друг дружку за руки. Горели, как прежде, влюблённо очи, лились с губ нежные слова.

— Вот, помирились мы. Отныне вместе будем, и в радости, и в печали. Махнул меж нами бес хвостом, да отогнали мы его, — заявил братьям и ближним мужам Василько.

Радовался случившемуся Юрий Вышатич, вслед за сестрой воротившийся в княжеский терем, радовались ближние люди молодой княгини, улыбка скользнула по устам Рюрика, рядом с Володарем тихо смеялась Астхик.

Восстановлен был в княжеской семье порядок и покой.

...Вечером, при свете одинокой свечи на столе, трое братьев обсуждали дела.

— Прислал гонца польский князь Владислав Герман. Предлагает идти на Игоревича. Много взял под себя зятёк наш, — говорил Рюрик. — Старшим себя возомнил на Червенщине. Как думаете, братья, согласимся с Германом?

Сколь непохож был сейчас Рюрик на того человека, который всего несколькими часами ранее каялся в сотворённых грехах и мыслил об одном: как спасти свою душу!

Володарь сомневался, возражал ему:

Ляхи только и ждут, чтобы мы передрались между собой. Давно ли князь Герман сыновца своего на нас натравливал? Не верьте ему, братья. Лукавое он измышляет.

— Сёла бывшие наши под Владимиром, под Червеном, те, что под Ярополком были, Давидка себе забрал. Некоторые Святополку отдал — енто уж вовсе не по праву! — убеждал Рюрик. — А ляхи — им, окромя добытков, ничего не пять! Отберём токмо то, что наше было! Чужое нам ни к чему! И пущай все ведают: не можно князьям Ростиславичам обиды чинить!

Вроде убедительно говорил Рюрик, но не лежало у Володаря сердце к новым ратям. Всё-таки он уступил напору братьев, но, как оказалось, зря. После он не раз клял себя, что не переспорил, не переубедил.

...Под свист метели, кутаясь в тёплый медвежий кожух и прижимая к себе дочь и Астхик, ехал он обратно в свой Свиноград. За окнами возка бушевал ветер, густой пеленой обволакивал дорогу снег. Серые тучи ходили по небу.

Астхик уложила маленькую Ирину спать и тихо рассказывала ей сказку. Володарь, глядя в окно на серое небо, всё думал о братних делах. Понимал одно: чтобы стать воистину сильными, чтоб уважали их соседи, надо уметь себя показать. Вспомнился опять ромейский примикарий Татикий. Прав был хитроумный царьградский лис. Нужны им с братьями крепкие союзники. Тогда будут знать старшие князья, сам Всеволод Киевский: шутки с ними, владетелями Червонной Руси, шутить нельзя.

...На исходе зимы родился князю Васильку Ростиславичу первый сын, нарекли его Игорем, а во крещении получил он имя Иван в честь Иоанна Крестителя.

ГЛАВА 51

В вышине над поросшими густым лесом холмами реяли на ветру стяги. С заборола Свиноградской крепости хорошо различимы были занявшие лес и оба берега Белки ратные полки. На солнце блестели начищенные доспехи. Ржали лошади, стан воинский жужжал, как потревоженный улей. Пестрели палатки-вежи белого, серого, багряного сукна. На том месте, где позапрошлой осенью стоял лагерем покойный Ярополк, широко раскинулся разноцветный великокняжеский шатёр.

Володарь хмуро кусал уста. Вот знамя Киева — Михаил-архангел на светло-голубом фоне. По правую руку от него, на опушке леса, расположились туровцы во главе со Святополком, хорошо виден их стяг — вершник на белом коне в алом поле. Жёлтое волынское знамя развевается поодаль — верно, и Игоревич своих пригнал, лебезит перед великим князем, выказывает при всяком удобном случае ему преданность.

Даже тмутараканцы, и те явились под Свиноград, на левом берегу Белки рысят знакомые Володарю касожские и ясские всадники. Эти то и дело прорываются к самому рву, круто осаживают вздыбленных, дико ржущих коней, кричат что-то ругательное. Ветер относит слова, тонут они внизу, разлетаются по воздуху, словно натыкаются на крепь дубовых стен и падают вниз, скатываются с земляных валов города в вонючую жижу рва.

«Не выдюжить. Мира надо искать. Почитай, нагнал Всеволод под Свиноград всю Русь, всех князей южных. И переяславцы пришли, и черниговцы, и смоляне». — Володарь ещё раз обошёл кругом крепость.

Мало оружия и припасов, мало ратников добрых под рукой, не под силу ему покуда воевать со всеми. Союзники нужны. Да только где их искать, в каком краю? Не на ляхов же полагаться. Те что: пограбили, да сбежали.

Совещался Володарь с боярами, решил слать ко Всеволоду гонца с грамотой, обещал вернуть грабленое в волынских и червонных сёлах.

Поехал Халдей. Надеялся Володарь, что князь Всеволод — не Ярополк, не станет он унижать и издеваться над его посланником.

С белым флагом в деснице проскакал Халдей по крепостному мосту, сокрылся под стеною вала, вынырнул в Замосточье, пропетлял по шляху, взобрался на холм, пустив скакуна шагом, подобрался к великокняжескому шатру.

Настала пора нетерпеливого ожидания. Затаился город в напряжённом молчании, утих и стан воинский, даже кавказцы дикие, и те унялись, не галдели громко, не кружили, не гарцевали лихо под стенами, лишь ветер всё так же свистел в ушах да Белка журчала на перекатах.

«К осаде не приступают. Выходит, ждут», — рассуждал Володарь.

...Весной он с братьями и отрядами шляхтичей прошёлся по сёлам волынским и червонным. Угоняли людей и скот, жгли хаты, хватали всё, что попадалось под руку. В ответ Игоревич и Святополк направили послов в Киев с жалобами. И вот теперь огромная великокняжеская рать грозно надвинулась на Свиноград, обступила его со всех сторон.

...Халдей воротился к вечеру, усталый, взмокший от пота.

В гриднице повестил Володарю и боярам:

— Велел тебе, светлый княже, великий князь Всеволод грамоты слать ко братьям, чтобы явились пред очи его. И сам к нему езжай. И ещё, чтобы полон, взятый в сёлах Давида и Святополка, ты вернул.

...Медленно, со скрипом покатились по шляху в сторону Всеволодова стана возы. Возвращались к родным очагам полоняники, мычала скотина, на телегах везли нехитрый скарб.

Володарь, подгоняя коня, поспешил во главе отряда молодшей дружины к великому князю.

У огромного шатра, вытканного разноцветными птицами и ликами святых, он спешился и. сопровождаемый стражами с длинными копьями в руках, переступил порог.

Его, видно, ждали. На кошмах сидели князья и видные бояре. Вот сам князь Всеволод, в парчовой греческой хламиде, с посохом в руке, сухощавый, с долгой седой бородой, восседает во главе собрания. Рядом с ним — Владимир Мономах. Этот одет по-простому, в полукафтан без всяких изысков, с широкими рукавами, под ними видна белая рубаха с вышивкой. Лёгкое шёлковое корзно застёгнуто на плече драгоценной фибулой[243] с самоцветами — единственным украшением наряда. Князь-воин, Мономах не любил дорогих красочных одежд и во время походов всегда одевался просто.

Вдали в мерцании свеч заметил Володарь долговязого чернобородого Святополка, а рядом с ним — Игоревича. Вот уж кто вырядился, стойно петух. Платно из синего аксамита украшали медальоны со львами и грифонами[244]. На кусок такой ткани можно было выменять несколько волов.

Находился в шатре и старый знакомец Володаря — князь Олег. Перетянутое широким кушаком шёлковое платно облегало его тонкий, как у юноши, стан. С мрачным видом крутил Олег вислый ус. Видно было, что без охоты привёл он сюда своих тмутараканцев, просто не хотел лишний раз ссориться со своим стрыем и двухродными братьями. Бог весть, как может повернуть жизнь.

Володарь скромно уселся на кошмы перед Всеволодом, поджав под себя ноги. Великий князь окинул его усталым, скучающим взором, потом повернул голову к сыну. Мономах заговорил, негромко, но твёрдо:

— Сотворил ты, Володарь, лихо. Вместе с Рюриком, Васильком и с ляхами разору предал ты волости братьев своих. За то понесёшь ты пред нами ответ.

— Что я должен сделать? В чём вина моя? — Володарь почувствовал, что словно несёт его куда-то бешеный круговорот, кровь прихлынула к голове, дерзость некая появилась, охватила его существо, заговорил в ответ он резко и запальчиво. — Сёла те были наши! Ещё когда отец наш погиб, а мы малые остались, покойный князь Изяслав владимирские волости у нас не отобрал, за нами их оставил. Много позже князь Ярополк неправо отнял их, своих тиунов назначил, и остались мы изгоями безземельными, из милости одной кормящимися!

— А что, править он, — неожиданно поддержал Володаря Олег.

Тотчас злобно заспорил с ним, грязно выругавшись, Святополк.

— Великому киевскому князю судить надлежит, где чьи сёла! Он — старший средь нас!

— Воистину, — тотчас согласился закивавший головой Давид.

— Не я ли определил вам с Рюриком уделы? — гневно прищурившись, прервал споры Мономах. — Не мой ли отец из изгоев во владетельных князей вас обратил? А вы на добро лихом ответили. Вот ответ наш: немедля воротите всё отобранное у Давида и Святополка!

— Уже отдал! — мрачно заметил Володарь. — Али слепы, не видите?

— Что сам взял, отдал, вижу! А ляхи которое забрали?!

— А за ляхов мы с братьями не в ответе! — отрезал Володарь.

— Енто как же, не в ответе?! Вместях наскочили! Такое дело! — возмутился Игоревич.

Великий князь шепнул что-то на ухо сыну. Мономах тотчас осадил Давида:

— С ляхами после разберёмся. Чую, поход наш Свиноградом не окончится. Далее на заход пойдём, к самой кон-границе.

Князья и бояре переглянулись, заспорили было, зашумели. Всеволод решительно поднялся, опираясь на резной посох, и воздел вверх десницу.

— Повелеваю тебе, сын мой Владимир, и вам, сыновцы мои Святополк, Ольг и Давид, ступать на ляхов. Потрясите их, чтоб неповадно было разор чинить на Руси. А тебе, Володарь, впредь с ними не сговариваться и братьев своих волости не зорить[245]! Иначе лихо тебе будет! Лишим мы тебя владения твоего, будешь опять мыкаться по землям чужим, милостей испрашивая. На том слово моё!

«Слаб я покуда! Ох, слаб! Нечего ответить! Делят Мономах со Всеволодом Русь Червонную, как хотят! Доколе нам власть их терпеть?!» — думал со злостью Володарь.

После сам себе удивлялся. Откуда злоба сия? Не Мономах ли наделил его с братьями волостями? Стоят ли те сёла, кои они пограбили, такой войны, такой ссоры? А вот что силу копить надо — это правда.

...Вскоре в стан Всеволода прибыли Рюрик с Васильком, и им Мономах повторил те же слова, что говорил и Володарю. Рюрик принялся было спорить, скорее по привычке, но быстро утих и махнул рукой. Потянулись в сторону Владимира и Червена обозы с добром и полоняниками. Возвращалось всё на круги своя.

Рати отхлынули, ушли дальше на заход, великий князь же с дружиной решил возвращаться в Киев. Перед тем старый Всеволод побывал в Свинограде. Походил по двору крепостному, поднялся, поддерживаемый слугами, на заборол, обозрел старческими слезящимися глазами окрестности града, поцокал языком.

— Добрая у тя крепость, сыновец, — только и сказал Володарю.

Показали ему четырёхлетнюю Ирину.

— Ухты, большая уж! Невестою скоро станешь! Пора о женихе думать! — Всеволод лукаво подмигнул девочке.

Бывшая тут же Астхик, неожиданно испугавшись, спрятала дочь у себя за спиной.

— Она же крохотка совсем, — робея, несмело возразила она великому князю.

Всеволод ничего не ответил, лишь усмехнулся криво в усы.

После, на прощанье, сказал Володарю:

— Красавица у тебя наложница! И эко за дщерь вступилась! Ты её береги! Обеих береги! А то вот у меня! Одна дочь в монахини пошла, другая в немцах не живёт — мается! Ох, грехи тяжкие!

Прослезился великий князь, обнял Володаря на прощанье, велел ему с братьями строго блюсти мир.

Уехала дружина киевская, тихо стало в городе. Ходил Володарь по горнице, думал невесёлую думу. Понимал: пустой затеей был грабёж сёл. Понимал также: надо своей земли держаться, на чужое нечего разевать рот. И ещё думал о том, как же стать ему сильным на своей земле, чтоб уважали и боялись его соседи. К одному приходил выводу: прав князь Всеволод, мир нужен на Червенщине. Торговлю следует расширять, поля пахотные, городки строить и кренить. В том корень власти его, корень силы грядущей. Ну и, конечно, связи нужны. Стрый был нрав, говоря о дочери. Нужно будет искать ей достойного жениха.

* * *

С ляхами князья заключили скорый мир, обменявшись пленными. Видно было, что не хотелось Мономаху и иже с ним начинать большую войну. Так или иначе, но откатились с Червенщины на восток союзные рати, разбрелись владетели по своим городам, и всё осталось по-прежнему.

«Тишина бысть», — напишет об этом времени в своём труде учёный монах-летописец.

ГЛАВА 52

Осенью, когда уже наполнились княжьи бретьяницы зерном, а скотницы — звонким серебром, внезапно явилась в Свиноград к Володарю мать, княгиня Ланка. Стан её облетало чёрное вдовье платье, голову покрывал плат того же цвета. Вместе с госпожой прибыла в город многочисленная свита её: служанки — угринки и хорватки, оружные воины, конюхи, стольники.

Шумно стало на княжьем дворе. Володарь, только что воротившийся домой после объезда городков и сёл, принял мать в горнице.

— Помер супруг мой, круль хорватов Звонимир-Димитрий, — с горечью поведала сыну старая Ланка. — Не тихо теперь в земле Хорватской. Смуты начались, мятежи. Обратилась я за помощью к брату, Ласло Угорскому. Помог братец, нечего сказать! Целую армию привёл под Аграм! Бояре-великаши[246] многие в его сторону откачнули. Ну а мне одной как там быти?! Опасно, шатко. Вот и приехала к тебе, сын. Думаю, не прогонишь, верно, мать.

Седая слезливая старушка сидела перед Володарем, вытирала концом плата красные глаза, время от времени заходилась в рыданиях.

Жалко становилось Володарю мать свою, все прошлые обиды давно были забыты и ушли в небытие, хотелось обнять, прижать к себе, обласкать, защитить от всякой беды слабую эту женщину, которая не забыла-таки к нему, сыну своему, дорогу, приехала, чая обрести покой и любовь сыновнюю.

До глубокой ночи сидели они в покое на верхнем жиле, Ланка стала вспоминать Володарева отца и плакала уже не сдерживаясь, не таясь, не стесняясь взрослого сына.

Понемногу успокоенная ласковыми словами Володаря, мать уснула в отведённой ей ложнице, а он всё сидел за столом, размышлял о превратностях судьбы и о том неведомом, что может с. ними со всеми произойти завтра.

...Наутро Володарь застал Ланку совсем иную — полную энергии, суровую, гневную даже.

Челядинцы затаскивали к ней в палаты огромные кованые лари и тюки.

— Осторожней несите! Коли уроните что, псы, живого места на спинах ваших не оставлю! — шумела вдовая княгиня, стуча посохом по дощатому полу.

Она без устали семенила из покоя в покой, всё замечала, за всем следила, на всех покрикивала.

С усмешкой горькой исподлобья наблюдая за ней, Володарь думал о своём: «Почему она в Перемышле, у Рюрика не остановилась? Ясное дело: издевательские насмешки своего первенца и неприязнь его снести не смогла бы. А может, наоборот... Богомолен, тих стал наш Рюрик... Стал... после убийства Ярополка... Не окажет он матери должного почёта, в себе будет замкнут... Ну, тогда к Васильку бы ехала, в Теребовлю. Там Аннушка Вышатична хозяйка, не позволит собой помыкать, распоряжаться в доме, не даст свекрови власть над собой иметь. Иное дело — армянка моя. Тихая, робкая, всегда уступить готовая. Чует ведь: не её место — терем княжеский!»

Наконец все лари заняли положенные им места. Лампады замерцали на ставнике перед иконами, запахло ладаном. Засверкали хоросы[247] на потолке, зажглись свечи на стенах. Палата утонула в переливах яркого света. В муравлёных печах тихо потрескивали дрова. На сенях, в гриднице собирались отроки и гридни, шумели, играли в зернь, пили сладкий хмельной мёд. В любой миг по княжескому велению готовы были они безропотно седлать резвых коней и мчаться по промозглой сыри, под дождём и лютым ветром туда, куда он им укажет.

Подбирал Володарь в молодшую дружину парней сообразительных и ловких. Да, и силушка чтоб была, конечно, но, главным образом, чтоб сметливы были и чтоб службу верно и толково несли. Правда, преданность выявляется далеко не сразу. Вон Ярополк — принял Нерадца, а не разглядел, не разгадал, что за льстивыми словесами это смерть его прячется!

Каждого нового Отрока и гридня сын Ростислава принимал в дружину лично, присматривался долго, вопрошал видоков, кто, откуда родом и кем был ранее. Только ведь не влезешь же ко всем в душу.

«Возьмёт та же Гертруда, да и подошлёт ко мне какого слугу своего, в отместку за Ярополка! Как знать?!» — всё чаще в последнее время беспокоила Володаря скользкая неприятная мысль.

...Подвески, изукрашенные ромбовидными самоцветами, намедни преподнёс он в дар Астхик. Армянка зарделась, замахала испуганно руками, жалобно глянула на Володаря своими сливами-глазами, пробормотала:

— Не моё это, князь. Ты супруге своей подаришь. Вот женишься когда.

— Ты — мать моей дочери! — веско возразил ей Ростиславич.

Всё же Астхик приняла его дар, прицепила подвески к высокому головному убору, стала крутиться перед серебряным зеркалом. Смуглое лицо её озарила довольная улыбка. Видя радость наложницы, улыбнулся и Володарь. Но тотчас набежали на его чело тучи.

«Вот пойти, сказать матери: найди-ка ты мне добрую невесту! Чай, со многими знатными людьми знакома, и в уграх, и в Хорватии, и в немецкой Восточной марке. И что тогда? Привезут мне какую-нибудь важную высокородную куклу, всю во злате да в серебре, станет она рожать мне чад, на себя похожих! А как другие князья живут? Мономах со своей надменной Гидой, Святополк с нравной Лутой Чешской, Игоревич с нашей упрямой, прегордой сестрицей! Все ведь эти жёнки — отнюдь не медовые бабы, не бессловесные создания! У каждой — свой двор, свои волости обширные, холопы, закупы! И каждая цену себе знает! Вот если бы... если бы такая, как Ирина... Ирина!.. Где она ныне? За горами, за долами... Может, вышла вдругорядь замуж, за какого-нибудь графа немецкого. Наверное, уже меня не помнит».

...Мать Володарь всё-таки ни о чём не попросил. Удержался, решил обождать. Пусть всё в мыслях уляжется и утрясётся. Покуда он откладывал важный разговор, нетерпеливо обрывал княгиню Ланку, когда та начинала напоминать сыну о давнем своём обещании, кусал уста, молчал, сомневался, будто боялся чего-то. Да ясно чего — не хотел впускать в свою жизнь осколок чужого, неведомого мира с его страстями и суетой. Понимал, что долго так продолжаться не может, но гнал от себя навязчивые, неприятные мысли, стараясь погрузиться целиком, без остатка в повседневные дела и хлопоты.

Мерно, без происшествий, тянулись седьмица за седьмицей, месяц за месяцем.

...Гонец из Теребовли, от Василька прискакал в Свиноград на запаленном скакуне на исходе весны. Весть оказалась коротка, но прозвучала как тревожный набат.

— Княже Володарь! Половцы вышли из степи! Идут вдоль Днестра, к Ушице!

Сын Ростислава велел воеводам немедля готовить дружину.

ГЛАВА 53

За весело бурлящим волной стремительным Днестром простирались холмы Подолии, поросшая разнотравьем степь перемежалась здесь с островками леса. Западнее, выше по течению могучей реки, буковые колки становились чаще и в конце концов поглощали собой всё окружающее пространство, вытесняя травяные луга. Начиналась Буковина — издревле заселённая славянскими племенами область.

Ушица — мощная, обновлённая в последнее лето по приказу Володаря крепость на возвышенном левом берегу Днестра, располагалась на самой кон-границе леса со степью. Небольшая речка одноимённого названия струилась у подножия высоких стен.

Вся эта картина открылась взгляду свиноградского князя, когда он во главе отряда дружинников вынесся на очередной широкий увал. Ветер свистел в ушах. Колыхалось за спиной корзно, развевался на ветру багряно-синий прапор, ржали боевые кони.

Встречь брату с восходней стороны спешил по шляху со своими воинами Василько. Ещё издали Володарь различил его по золочёному шелому, на котором красовался султан с перьями, и покрытой такой же позолотой кольчужной бармице.

Невольная улыбка скользнула по губам Володаря. Любит молодший братец рядиться в яркие одежды. Зато стратилат он добрый, превосходит Рюрика с Володарем и силушкой, и уменьем ратным, и храбростью в бою — тут ничего не скажешь.

...Братья соскочили с коней, обнялись, облобызались. На холме гридни наскоро развернули походный шатёр.

Князья вместе со старшими дружинниками расселись на кошмах вокруг очага.

Василько, отхлебнув из поданной челядином чары глоток кваса, заговорил первым:

Поганые вышли к броду возле Бакоты. Оттеснили наши заставы, обложили городок, на штурм ринули. Вар[248] смоляной остудил головы их горячие, бросили осаду, пошли сёла окрестные грабить да разорять. Ушицу стороной обошли, стали лагерем на том берегу, укрылись в излуках днестровских.

— Засели крепко. Становье своё телегами окружили, с сырыми бычьими шкурами, дабы поджечь не можно было, — добавил седоусый теребовльский воевода Верен.

— Наверное, они узнали о подходе наших дружин, — промолвил Халдей. — А с пленниками им далеко не уйти.

— Так. Ясно, — задумчиво обронил Володарь.

Обведя взглядом бояр и воевод, он вопросил:

— Что делать будем? Как думаете?

— Да что тут думать! Налетим на них, отгоним, полон отберём! — пылко возгласил молодой Биндюк.

На лицах более опытных бояр появились снисходительные улыбки.

— Тако не пойдёт! — осадил юношу Верен. — Укрепились они вельми, тучей стрел нас встретят. Токмо ратников зря сгубим.

— Сил у нас достаточно. Что, если, — предложил Володарь, — обступить их, обложить и потребовать полон воротить?

— Оно и верно, княже, — молвил Дорожай. — Токмо, мыслю, не ждут ли поганые подкрепленья из степи. Начнём мы переговоры вести, и станут они время тянуть. А тамо и подмога к ним поспеет.

Верен с Дорожаем согласился.

— В том вы правы, — кивнул Володарь. — Сакмагонов[249] надо в степь послать. Пусть выведают, что в земле Половецкой творится.

— А может, нощью нам на становище ихнее налететь? А что?! — воскликнул Василько. — Не сожидают такого, чай!

— Ты, брат, пойми, — свёл чёрные брови в линию Володарь. — Нам большая война с половцами сейчас ни к чему. Ляхи — вот главные враги Червонной Руси. Каждое лето сёла наши грабят. А воевать и с теми, и с другими без помощи Игоревича и Мономаха нам пока не под силу.

— Выходит, на переговоры пойдём? — вопросительно уставился на князей Халдей.

— Попробовать надо. По крайней мере, дадим поганым понять, что ратиться не хотим, — промолвил Володарь.

Не особо верил он в успех грядущих переговоров, но всё же знал — так будет лучше. Сила ратная у половцев была велика, хотя пришли на Днестр только несколько небольших орд.

...Стан в излуке Днестра занимал довольно обширное пространство и был хорошо укреплён связанными между собой повозками. Ревели огромные верблюды, ржали лошади, блеяли овцы. За рядами телег виднелись высокие войлочные юрты, некоторые из них стояли прямо на повозках.

— Все явились — с жёнами, детьми, баранами! Видно, надолго хотят обосноваться, — заметил, оглядев половецкий стан, воевода Верен.

— Узнать бы, что за орда и куда путь держит, — задумчиво промолвил Володарь. — В обычный набег они детей и скот не берут.

Руссы расположились лагерем на расстоянии двух полётов стрелы от половцев, охватив плотным кольцом место от одного до другого извива Днестра. За рекой также разместились свиноградские и теребовльские ратники. Стан врага оказался окружён со всех сторон.

Наутро Биндюк, хорошо знавший половецкую молвь, и Халдей направились к степнякам для переговоров.

Долго тянулись часы ожидания, Володарь волновался за своих людей, непрерывно вглядываясь вдаль. Но за цепью крытых бычьими шкурами повозок не было заметно никакого движения.

Уже после полудня Халдей воротился один.

— Биндюка взяли в аманаты[250]. Велели передать, чтобы вы, доблестные архонты, отвели свои войска и дали им уйти. Хан Ензем сказал, что не хочет воевать с вами. Пленников обещал вернуть.

— А куда он хочет уйти, не говорил? Почто вообще явился сюда? Почто сёла пожёг? — забросал хазарина вопросами Василько.

— Молчит, хитрит, — мрачно отвечал ему Халдей.

— Можно ли ему верить? Как думаешь? — спросил Володарь.

Халдей отрицательно затряс головой.

— Скрывает он свои настоящие цели, архонт. Полагаю, не ждал он, что вы, архонты, запрёте его здесь.

...Снова сидели князья, воеводы и бояре в шатре, спорили, сомневались. Володарю было жаль молодого Биндюка. Как бы не убили его половцы!

Переглянувшись с братом, он решительно оборвал споры.

— Пошлём ещё гонца. Велим передать, чтобы немедленно освободили Биндюка и весь полон! Без этого мы не отступим! — заявил он.

На исходе ночи, в сумеречный час внезапно заскрипели громко половецкие повозки. Плотной массой, с диким гортанным провизгом-суреном, потрясая саблями, пуская стрелы, хлынула орда на русский стан, отчаянно пытаясь прорвать кольцо окружения. Закипела яростная сеча, только и ходили в дланях сабли.

Володарь и Василько не мешкая ввели в бой спрятанные в засаде в окрестных колках дружины. Долгим был бой, хоть и пролетел он для Володаря как-то удивительно быстро. Он сам рубил, ударял что было силы харалужным клинком об аварские шеломы, одному степняку снёс голову, другого ранил, третьего обратил вспять. Потом вырвался из гущи сражения, огляделся по сторонам, с холма наблюдая, как складывается сеча. Заметив, где у руссов слабые места, тотчас направил туда подкрепление. После снова летел в бой, врывался во вражьи ряды, увлекая за собой гридней и отроков, снова рубил, прикрывался щитом от стрел и копий.

Наконец половцы, не сумев пробить сомкнутый строй Володаревой рати, резко отпрянули, отхлынули и стали спешно на конях уходить по броду за реку. Вскоре лишь смятая трава, трупы посреди поля да брошенные шатры и повозки напоминали о кипевшем только что сражении.

Володарь с изумлением глянул на небо. Солнце стояло в зените, ласковые вешние лучи согревали лицо.

«Неужели уже полдень? Так скоро? Выходит, целых шесть часов бились!»

Только сейчас ощутил он наваливающуюся на плечи усталость. Надо же, и страха не было, когда врубался во вражьи ряды, одно владело — гнев и желание отомстить степнякам за наглое разбойничье нападение.

К нему подъезжали Василько в покорёженном шеломе, уже без султана с перьями, Халдей, воевода Верен. Неожиданно вынырнул из толпы ратников улыбающийся Биндюк.

— Ты как здесь?! — спросил его обрадованный Володарь.

— Отпустили мя поганые. Токмо не успел я до вас добраться, как вынеслись они из стана и на наш лагерь накинулись, — стал объяснять отрок. — Пришлось мне в яруге[251] укрыться, переждать.

Радуясь, что юноша избежал гибели, Володарь обнял его и расцеловал в щёки.

Убитых с обеих сторон было совсем немного, раненых — во много крат более. Среди пленных оказались знатные половцы — беки и беи. Хмуро, по-волчьи смотрели они на братьев-князей. Через Биндюка Володарь стал расспрашивать их:

— Зачем пришли вы на нашу землю? Зачем грабили сёла, убивали мирных землепашцев, угоняли скот? Куда хотели идти дальше?

Отвечали половцы неохотно, но всё же из их слов многое стало ясно.

Хан Канулч со своей ордой вторгся в землю угров, прошёлся по Тисе. Но король Ласло окружил его, разбил и взял в плен. Ензем и А кочан пошли на выручку Капулчу. По дороге они решили полакомиться добычей на Днестре, — объяснил, выслушав пленных, Биндюк.

— Стало быть, держат путь в Угрию? Халдея ко мне! — приказал Володарь.

Они долго сидели втроём в шатре — Володарь, Василько и Халдей.

— Надо упредить угров. Поезжай, Халдей, к Коломану. Возьмёшь охрану, сколько тебе надо, и коней поводных. Грамоты тебе не дам — скажешь ему всё на словах. Через перевалы в Карпатах, думаю, половцы не сунутся, пойдут на Тису окружным путём. Ты их сможешь опередить, говорил Володарь.

На лице Халдея появилось сомнение. Он осторожно спросил:

— Светлый архонт! Стоит ли предупреждать Коломана об опасности? Какая в этом выгода тебе?

— Да ты что?! — гневно воскликнул, не сдержавшись, Васильки. — Чтоб поганые и в уграх разор чинили, мирный люд грабили! Коломан — брат наш двухродный! Тебе ли судить о нём?!

— Да, конечно, доблестный архонт, принц Коломан — твой брат, но... Смею заметить, люди не всегда питают братские чувства к своим близким... — Халдей не договорил.

Василько едва не набросился на него с кулаками. Володарь схватил брата за руку и решительно остановил, заставив сесть обратно на кошмы.

— В твоих словах есть зерно правды, Халдей, — заявил средний Ростиславич. — Каждый имеет в этом мире свою выгоду, тем более князь, король или принц. Но нельзя же нам, владетелям невеликих вотчин, окружить себя одними врагами. Посуди сам, Халдей. И ты, брат Василько, подумай. Ляхи нам — недруги, половцы теперь — тоже никак не друзья. Ромеи — далеко, на Волыни Игоревич — тоже союзник скользкий. Кто сильнее, к тому и пристанет. А нам нужны союзы с державами окрестными. Князьями настоящими надо становиться нам, а не изгоями, которые только по милости из Киева уделы кое-как получили. И первый крепкий наш союзник — угры. Сегодня — мы им помогли, упредили, завтра — они нам помогут. К половцам, на Кодыму[252], мыслю, тоже людей послать надо. Не все там такие, как Ензем и Акочай. Есть ханы и поумнее.

— Прав ты, — угрюмо буркнул Василько.

На Халдея тем не менее продолжал он коситься с явным неодобрением.

«Эх, брат, брат! Прост ты! Полагаешь, мне вельми этот хазарин по нраву?! — думал, мягко улыбаясь и с любовью взирая на младшего брата, Володарь. — Но без таких, как он, не обойтись. Это ты понимать должен».

Обещав себе, что после поговорит с Васильком с глазу на глаз, Володарь закончил совещание.

— Ступай, готовься в дорогу, друже, — велел он Халдею.

...Возле Василёва свиноградские дружинники нагнали половецкий обоз. Шелка, паволоки, узорочье, множество скота, а также красные девы половецкие с детьми стали добычей русских воинов. Обременённые добром и пленными, воины воротились обратно в лагерь.

Пришли вечером, когда зажглись на берегу Днестра первые костры. Ярко взметались в небо языки огня. Темнело, тем не менее Володарь решил осмотреть взятый полон. Владело им смутное подспудное ощущение, что ждёт его сейчас что-то важное.

Шёл с факелом в руке, осматривал дорогие ткани, низкорослых мохноногих лошадей, проходил мимо чернокосых молодых половчанок с продолговатыми карими глазами и вдруг остановился резко, словно о стену стукнулся.

Немолодая уже жёнка, красивая, несмотря на годы, с густо набеленным лицом, обожгла его очами цвета южной ночи.

— Таисия! — только и пробормотал обескураженный Ростиславич.

ГЛАВА 54

В чёрное ночное небо, густо усеянное россыпями звёзд, взмывал оранжевый столб пламени. Костёр разгорался, потрескивали сучья и хворост. Близ огня было жарко, а стоит чуть отойти, как охватит всё тело пронизывающий холод. Прохладны вешние ночи на Днестре, гуляют по теснинам могутной реки буйные ветры.

Володарь не ощущал ни холода, ни жара пламени. Смотрел он и видел перед собой одно только лицо Таисии, обрамлённое растрёпанными густыми волосами с проседью во многих местах. Глаза-маслины жгли его недобрым огнём, гораздо более сильным, чем огонь костра. Они сидели друг против друга, долго молчали, оба поражённые внезапностью встречи. Одна мысль вертелась в голове Ростиславича: «Мир тесен! Тесен до безобразия!»

Очередной нежданный поворот делает его жизнь, очередной искус, очередное испытание послал ему Господь. Как поступить теперь, что делать с этой женщиной, которая, конечно же, не забыла его и которую он до сих пор, невзирая на истекшие лета, никак не может выбросить из памяти?!

Он прервал молчание, спросил глухим, взволнованным голосом:

— Как ты здесь очутилась? Каким ветром недобрым занесло тебя к половцам?

Женщина вздрогнула, шевельнула плечами, словно слова его сопровождал ледяной холод, провела перстом по сухим, тонким губам, ответила хрипло:

— Что тебе за дело?! Отверг меня тогда... Не захотел сделать княгиней... Зачем снова встал на моём пути?!

— Разве знал я, что ты здесь? — Володарь пожал плечами.

— Неважно. Ты — мой злой рок! Ненавижу тебя!

— Рока никакого не существует. Есть лишь удача или... наоборот. И Божий промысел.

— Откуда тебе это ведать?! — зло прикрикнула гречанка, тряхнув волосами.

— Не о том пошла наша молвь. Ответь всё же на мой вопрос. Как очутилась ты в степи?

Он снова смотрел на неё, видел её шёлковое платье, поверх которого одета была короткая сряда, шитая из грубой кожи, подумал вдруг, что она, наверное, замёрзла. Кликнул гридня, велел принести кафтан, сам бережно набросил его ей на плечи.

Таисия резко дёрнулась, отшвырнула кафтан в сторону.

— Ничего от тебя не надо! — выпалила она. — Враг ты мне!

— Не довольно ли, врагов себе выдумывать! — возмутился князь. — Что, я тебя мучил, насиловал, унижал?! Какой я враг! Наоборот, грею у своего костра!

— Да ты хуже! Ты душу мне искалечил! Вкрался, соблазнил, а потом бросил! Думала, отомстила тебе! Но, видно, нет!

Внезапно в руке Таисии сверкнул узкий длинный нож.

«Из голенища сапога вытащила!» — успел подумать Володарь, прежде чем быстрым движением перехватил в воздухе её занесённую для удара длань, вывернул, вырвал нож и с остервенением швырнул его оземь.

— Дура! — сорвалось у сына Ростислава с уст.

Женщина взвыла от боли, резко сорвалась с места, набросилась на него, укусила за руку, впилась острыми зубами, будто дикая кошка, Володарь оттолкнул её, заставил сесть на кошму, выпалил зло:

— Хватит!

Он огляделся по сторонам. Хорошо, никто из гридней и отроков ничего не заметил. Разошлись все по лагерю, собирались возле костров, иные уводили в вежи полонянок, другие несли сторожу[253] вокруг стана. Брат Василько, кажется, тоже сейчас в стороже. Не хотелось почему-то Володарю, чтобы брат сведал о Таисии.

Женщина понемногу присмирела, тихо расплакалась, стала вытирать ладонями слёзы у глаз. Сейчас она казалась жалкой, беспомощной, Володарю в какое-то мгновение даже захотелось её обнять, но нож — нож засапожный лежал где-то рядом в траве.

Всё же Таисия, вытерев слёзы, стала рассказывать ему: Раньше я снаряжала торговые ладьи из Таматархи в Константинополь. Серский[254] шёлк, зендянь, воск и меха приносили неплохие доходы. Но сейчас в империи ромеев царит хаос, сумятица, со всех сторон окружили её враги. Мои товары разграбили турецкие пираты. И тогда... Один мой друг предложил изменить пути нашей торговли. Две хеландии я нагрузила фруктами, вином и шёлком. Мы отправились в Киев, вверх по Днепру. На Руси сейчас спокойней, чем в империи. Но возле порогов на нас напали куманы. Они захватили все товары. Один бек... Мерзкая гадина!.. Он изнасиловал меня!.. Но вскоре на грабителей напала другая орда, такая же дикая. Они злобно свистели и ругались гортанными голосами. От всех от них противно воняло кумысом! — Гречанка поморщилась и брезгливо передёрнула плечами. — Главный хан V них был Ензем. Он перерезал горло мерзкому беку и сказал, что сделает меня одной из своих жён. Следует отдать этому дикарю должное — он осыпал меня дорогими вещами — украшениями, нарядами. Он ни разу не обидел меня, не взял силой. Был ласков... Даже стал пользоваться благовониями и чистить ногти, в отличие от других... Он любил меня... Но я не любила его...

— Кого же ты любила, женщина? — неожиданно перебив, спросил её Володарь. — Моего отца?

— Это было давно... Да, любила... И своего мужа тоже. А ты... С тобою я играла, просто играла в любовь. Ты был для меня, как мальчишка! Помнишь, как сказал, что предпочитаешь вину воду?! — Таисия вдруг рассмеялась, только смех её был каким-то сдавленным, глухим, как уханье совы.

— Так вот, — продолжила она, оборвав своё неуместное веселье. — Я провела в стане куманов три года. Иногда сопровождала хана в набегах, научилась хорошо владеть саблей, стрелять из лука и держаться на лошади. В прошлом месяце к Ензему прискакал один человек. Он устал и качался на коне из стороны в сторону. От него Ензем узнал, что орду его друга Капулча окружил и взял в плен король угров. Хан пошёл на выручку другу, но по дороге решил пограбить ваши с братьями земли. Должна сказать, что я отговаривала его от такого опрометчивого шага. Не из-за тебя, конечно! — Гречанка презрительно фыркнула. — Не стоило орде распылять силы. Хан не послушал... — Таисия вздохнула. — И вот я снова пленница!

— Вот что, женщина! — выслушав её, промолвил Володарь. — Ты не пленница никакая. Наоборот, ты свободна. Можешь езжать в Тмутаракань, в Корчев, куда хочешь! Я заплатил выкуп дружиннику, который взял тебя в полон. Никто из моих воинов не посмеет тебя удерживать.

— Некуда мне идти! — решительно заявила Таисия. — Что обрету я в Корчеве или в Таматархе? Память о прожитых летах? Нет, Володарь! Я не вернусь.

— И что ты будешь делать теперь? Как жить?

— Не знаю. Решай ты! Я в твоих руках!

«Вот тоже мне, забота! Видеть её пред собой, ворошить былое!» — Володарь сам себе боялся признаться в том, что любит её, любит, как любил когда-то. Вот такую — гордую, ненавидящую, честолюбивую, бросающуюся на него с ножом — любит! Жалкую, плачущую, ничтожную, состарившуюся — любит! И ничего здесь поделать было нельзя!

Он велел гридням охранять её, как зеницу ока, отошёл от костра в тень, раздумчиво бродил по лагерю вокруг веж, кусал губы, думал.

Странно, он совсем не хотел сейчас овладеть ею, не возникало у него желания затащить её в свой шатёр, раздеть, пусть бы даже она сама была не против, предаться с ней греху, как было это несколько лет назад в солнечной Тмутаракани. Но была любовь, было чувство, которое не смогло заглушить время, чувство более глубокое, чем он сам ожидал, когда бросал ей в лицо: «Не быть тебе никогда княгиней!»

Он вошёл в свой шатёр, растянулся на кошмах, попытался заснуть. В ногах и спине чувствовалась усталость, но сна не было. Он проворочался до утра, затем зажёг на походном ставнике свечу, горячо и долго молился.

Таисию Володарь застал на том же месте, у костра. Гречанка спала, разбросав в стороны руки и разметав по кошме каскады роскошных волос.

Тронув её за плечо, князь твёрдым голосом промолвил:

— Забирайся в седло. Поскачем с тобой в Перемышль. В Свиноград пути тебе нет. Там живёт моя мать, она возненавидит тебя. Из-за отца. Я дам тебе денег, поставишь дом. После сама решишь, как тебе жить дальше.

Разбуженная Таисия зевала спросонья и протирала глаза.

— Спасибо! — прошелестели слова, какие-то чужие, словно и не ею вовсе сказанные.

ГЛАВА 55

Халдей воротился от угров в разгар лета, неожиданно жаркого и душного. Вот вроде соберутся порой тучи, грянет гром, молонья сверкнёт, а ни дождинки не прольётся, ни даже ветерок свежий не подует.

Недобрые вести катились на Червонную Русь с востока, с берегов Днепра. Там тоже стояла сушь, на Припяти дымились торфяники. В сёлах и деревнях ожидались неурожай и жестокий голод. Из степей, сведав о беде, хлынули одна за другой половецкие орды. Давно не нападали поганые на русские земли в такой силе, давно не пустошили так приграничные области в Киевской и Переяславской землях. В Свинограде объявились беженцы из Поросья, из Переволоки, из Прилук. Рассказы их были печальны и коротки:

— Пришли сыроядцы поганые... Налетели... Убили... Пограбили... Сожгли... В полон увели...

Володарь слушал страшные вести молча. Нечего было ему ответить, иные заботы были у него в этот год. Опять приходили ляхи, ведомые воеводой Сецехом и сандомирским кастеляном Казимежом, грабили не менее жестоко, чем половцы, русские сёла, сжигали церкви и дома. Надо было готовить рати, чтобы дать им достойный ответ.

Проезжал Володарь с дружиной через грабленные ляхами сёла, видел людей, посаженных на колы, трупы, кровь, пепелища, и охватывала душу его тяжкая ненависть.

«Что же они, христианами себя кличут, а творят зверства паче половцев поганых! Как с этим быть?! И сколь долго будут эти бессмысленные набеги и бесчинства продолжаться?! То — они нас, то — мы их!» — с отчаянием кусал он уста.

Вспоминал он опять Татикия, разговор с ним в Эстергоме, слова о союзниках. Только где их теперь сыскать?

Халдей явился, как лучик солнечный в царстве тьмы. Послание двухродного брата обрадовало Володаря. Коломан писал, что вельми благодарен ему за предупреждение, что Ензема и Акочая король Ласло с Божьей помощью победил, и обоих ханов на арканах притащили к нему в полон. Ензема король оставил у себя, а Акочая отдал ему, Коломану. Пока он не знает, как быть с этой «дикой бешеной собакой». И вообще, поддаётся ли такая собака приручению. Может, лучше сразу от неё избавиться?

В конце письма Коломан прозрачно намекал: пора тебе, дорогой братец, обзаводиться княгиней и семьёй. И добавлял: есть в стране мадьяр добрые невесты.

«Сговорился он с матерью моей, что ли? — с усмешкой думал Володарь, сворачивая пергаментный свиток. — Но может, они правы оба?»

Он гнал прочь подобные мысли. Просто не время было о том думать.

Князь выслушал подробный рассказ Халдея, похвалил хазарина за добро исполненное поручение, велел послать за Васильком в Теребовлю — хотел вместе с братом решить, чем ответить алчным грабителям-ляхам.

...Василько, как всегда, скорый на руку, прискакал к нему тотчас. На ходу он сорвал с плеч и бросил челядину алый шёлковый плащ-корзно с застёжкой-фибулой у плеча, стянул с плеч лёгкую кольчугу, пригладил буйно вьющиеся волосы на голове, вытер с чела пот. Расцеловал в щёки вышедшую навстречу мать, ласково потрепал по плечу племянницу, обнял брата и не мешкая разместился вместе с ним в горнице.

— Есть у меня задумка одна! — объявил он Володарю.

— Говори, братец. Жажду совета от тебя услышать. Грабят опять ляхи сёла наши, ну и мы их в ответ. Но сколь же можно? Из лета в лето одно и то же! — Володарь в сердцах махнул рукой.

— Я, брат, тако мыслю. Ныне половцы в Поднепровье объявились, разор чинят. Что, ежели... послать к ханам али самому мне к ним езжать. Уговорю оставить земли днепровские да на ляхов идти. Не откажутся, чай. Им ить всё едино, кого грабить.

— А что, неплохая у тебя мыслишка. — Володарь задумчиво кивнул головой. — Одно только меня смущает. Как бы эти твои половцы вместе с ляхами и нас не пограбили.

— Дак я сам их поведу! — заявил Василько. — Чрез степь, не чрез наши земли. Выйдем к Перемышлю, оттудова до ляхов рукой подать!

После недолгих размышлений Володарь принял предложение брата и выделил ему в помощь Халдея.

— Только ты, если что, на него особо не серчай, не кипятись, — советовал он Васильку, как быть с Халдеем. — Терпи, если что не по нраву тебе он скажет. Пойми, этот хазарин нам с тобой ещё много добра сделает. Да, лукав он, но простец какой в столь важном деле нам не подмога. А Халдей не раз с погаными переговоры вёл, знает их обычаи, подскажет, когда что сделать и что сказать.

...Василько спешно собрался в путь. Вскоре лишь пыль от резво скачущих коней клубилась над петляющим меж увалами шляхом.

...Долго ли, коротко ли, а достигли Василько с Халдеем стана половецкого на берегах многоструйной Сулы. Лениво журчала река, медленно, степенно несла она воды к Днепру, готовясь влиться в него всем своим раздольным широким устьем. Река — богатырь степной, река — рубеж, река — кон-граница. Чиста сульская вода и холодна — аж зубы ломит. После часов одуряющего зноя столь приятно было зачерпнуть ладонью эту водицу и омыть потное, разгорячённое лицо. Но некогда было задерживаться на речном берегу. Громким окликом Василько поторопил своих немногочисленных спутников. Поскакал вперёд отряд дружины, и возник наконец, прорвав дымку горячей и белой, как мука, пыли, перед глазами их обведённый невысоким земляным валом половецкий стан.

Вскоре уже принимал неожиданных гостей у себя хан Бельдюз.

Высокий и полный, со светлыми волосами, зеленоглазый, он не был похож на большинство половцев, хотя многие в его орде были такими же светлыми.

— Это хан шаро-кипчаков, или белых куманов, — шепнул на ухо Васильку Халдей.

Молча, не проронив ни слова, выслушал Бельдюз предложение Ростиславича. Знающий язык половцев Халдей бойко перевёл слова молодого князя.

— Я должен подумать, — ответил наконец хан, оторвавшись от чаши с синеватым охлаждённым в земле кумысом. — Будьте моими гостями. Ты — каназ, ты — боярин, и ваши батыры. И не бойтесь. Для нас, кипчаков, особа гостя неприкосновенна.

Хан одарил Василька с Халдеем белоснежной улыбкой.

...Хоть и говорил Бельдюз, что ничего не угрожает руссам в половецком становище, но Василько выставил вокруг своих шатров сооруженных копьями ратников и сам до утра не сомкнул очей. Тревожно было у добра молодца на душе. А как не согласятся половцы, не захотят воевать ляхов?! Ещё чего доброго, учинят нападение. Не нынче, дак на возвратном пути. Что им?! Ветер в поле, трава — полынь! Ищи потом, собирай косточки!

Видно, волновался и Халдей. Он тоже не спал, всё ходил вокруг костров, вглядывался в непроницаемую ночную тьму, говорил шёпотом, убеждал Василька:

— Не нападут! Не должны напасть, архонт. Правил гостеприимства они крепко держатся. Думаю, клюнут, как рыба на удочку! Пойдут за тобой, архонт! Что им Русь? Там сейчас бескормица, неурожай, много не возьмёшь. Верная твоя мысль, архонт! Всё случится, как ты придумал! А придумал ты очень мудро: одних врагов столкнуть с другими!

Шёпоток Халдея вдругорядь раздражал бы и злил Василька, но сейчас он был благодарен хазарину за поддержку, слова его вселяли в душу младшего Ростиславича уверенность. Кажется, он воистину был прав.

Утром хан снова позвал их к себе в шатёр. Солтаны, беки, беи восседали полукругом на кошмах, поджав под себя ноги. Бельдюз торжественно поднял десницу и промолвил:

— Каназ Василь! Мы думали над твоими словами всю ночь! И даём тебе ответ: мы согласны! Веди нас на твоих врагов, на злых и ничтожных ляхов! Мы превратим их дома в пепел, а гордых магнатов — в жалких пленников!

...Звеня доспехами, скрипя несмазанными колёсами телег, с рёвом верблюдов и ржанием боевых коней повернула половецкая орда на заход. По дороге присоединялись к ней другие орды. Огромная масса степняков готова была по знаку Василька навалиться на Польшу...

ГЛАВА 56

Василько и Халдей вернулись на Червенщину с богатыми трофеями. В Свинограде Василько долго и подробно рассказывал брату о засадах и нападениях, о лихих скачках и кровопролитных битвах, о разгроме ляшских ратей. Похвастался, что срубил он головы двоим старинным недругам-можновладцам, молвил о том, как князь Герман заперся в своём Кракове и униженно просил о мире, а половцы Бельдюза в это время опустошали землю вокруг Люблина и Сандомира.

— Племянник Германа, князь Мешко, с женой своей Евдокией в Туров бежал, к Святополку, — в заключение своего повествования сказал Василько. — Здорово мы их всех напугали. Топерича не скоро сунутся!

— Плохо, что в Туров он бежал! — сразу же помрачнел Володарь. — Как бы Святополкова мамаша козни свои опять строить не принялась. Тётушка, чтоб её! Заступится за дочку и зятя, да заодно и Ярополково убийство вспомнит!

Чуяло сердце Володаря, знало оно — одно лихо всегда за собой влечёт другое. И хоть с весёлым видом отмахнулся от него беспечный Василько, промолвив:

— Где он силушку ратную сыщет, Святополк сей?! Да нам сам киевский великий князь помощь пришлёт, еже что! — Всё одно неспокойно стало у среднего Ростиславича на душе.

Да, князь Всеволод прислал грамоту, по которой велено было отныне Васильку володеть Теребовлей, писалось в той грамоте также о том, что благодарен великий князь Васильку, ибо увёл тот половцев из Поднепровья и спас тем самым много русских жизней. Но Всеволод стал стар, немощен, тяжко болел в последние годы. Сколько ещё просидит он на киевском столе? А вслед за ним... Даже думать не хотелось... По ряду очередь Святополка...

Довольный Василько уехал в Теребовлю, к супруге и детям, к Володарю же внезапно явился Халдей, причём не один. За руку держал он молодую светленькую девицу с голубыми, как степное небо, немного раскосыми глазами.

— Это сестра одного из солтанов племени шаро-кипчаков, — объяснил хазарин. — Её зовут Айше. Я бы хотел, о светлый архонт, жениться. Девушка согласна стать православной христианкой. У неё влиятельные родственники в степи.

Володарь грустно улыбнулся.

— Ты поэтому хочешь жениться? Или она тебе люба? — спросил он прямо, строго сведя в линию смоляные брови.

— Конечно, Айше мне люба, очень сильно люба. Но я хотел...

Хазарин не договорил.

— Довольно слов. Коли люба тебе эта девица, женись. Как говорят на Руси: совет вам да любовь.

Хазарин расстелился перед князем в глубоком поклоне и заставил сделать то же и девушку. Половчанка, правда, кланялась Володарю без особой охоты.

«Наверное, гордая она, сестра солтана, — подумал Володарь. — Непростая девка. Как бы тебе, друже Халдей, под сапожком сафьяновым не очутиться».

Оставшись один, он долго читал при свечах Екклезиаста[255]. Но прочитанная мудрость не шла в голову, всё мыслил он о письме Коломана, о частых прозрачных намёках матери. Вот и Халдей поведёт невесту под венец, и Юрий Вышатич в прошлое лето оженился на дочери белзского тысяцкого, и многие другие его дружинники обзаводятся семьями и растят детей. А он? Таисию любил, но не женился, Астхик — простая девка-наложница, хоть и красна собой, и люба ему по-своему.

Но она права, и права мать, и прав Коломан — нужна ему, Володарю, княгиня.

ГЛАВА 57

На мысу, образованном речками Ездой, Домухой и Струменью, располагался Туровский детинец. Вдали, на полуночной стороне, виднелась широкая гладь Припяти, по которой скользили лёгкие струги с белыми ветрилами. С юго-восточной стороны к детинцу прилепился окольный город — треугольный в плане, с кузнями, мастерскими златокузнецов, гончарской слободой. За Припятью располагалось большое село — Боярка, с заборола крепостной стены хорошо видны были очертания ближних домов. В Боярке находилась загородная княжеская усадьба, и старая княгиня Гертруда почти всё лето проводила там, вдали от мирской суеты.

Как только возвращалась она в Туров из Киева, слёзы наворачивались на глаза, рыдала Гертруда, вспоминая далёкое прошлое. Почти полвека минуло, когда она, молодая, красивая сестра польского князя Казимира, госпожой входила в покои этого щедро украшенного резьбой терема. Рядом был юный девятнадцатилетний Изяслав, сын великого князя Киевского. Она по-своему любила его, тогда ещё, почитай, отрока с немного полноватым лицом, маленьким ртом и густыми каштановыми кудрями. Сразу поняла, что он слаб, что им можно управлять, вертеть, как куклой, что не князь он настоящий, что мнение его всегда зависит от ближних людей — бояр, воевод, тысяцкого, братьев. Это пугало, но в то же время делало её саму, Гертруду, сильной, властной, твёрдой, требовательной ко всем. Иногда Изяслав становился гневен, топал ногами, злился на неё, тогда она сама срывалась в крик, впадала в бешенство, ярилась и кричала на него, обзывая обидными для всякого мужа словами. Он изменял ей, приводил в терем наложниц, порой не брезговал и жёнами чужими, и она в ответ тоже не пренебрегала ласками слуг из своей свиты. Но всё же они были вместе, они делили меж собой радости и невзгоды, у них рождались дети, которых надо было воспитывать и наставлять на путь истинный.

Здесь, в Турове, она родила своего первенца Мстислава, а шестью годами позже второго сына — Святополка. Мстислав давно покоится под мраморной плитой в местном соборе, он умер на княжении в Полоцке совсем ещё молодым. Это была первая в жизни Гертруды горькая утрата, она вспоминала, как рыдала тогда, как заламывала в отчаянии руки. Мстислав был её надеждой, не то что Святополк — вечно хмурый, злой и жадный. Люди говорили, что Мстислава наказал Господь — во время подавления встани в Киеве он учинил в городе лютые казни, причём пострадало много невинных людей. А ведь это она, Гертруда, подвигла сына на такую жестокость, ей казалось, что только так и надо было тогда поступать, чтоб ведали простолюдины, какой конец сожидает всякого, кто осмеливается покуситься на власть и богатство князя. Выходит, она сама погубила своего первенца?! Становилось страшно, старая княгиня долгие часы простаивала на коленях в деревянном костёле, расположенном возле берега Струмени, клала поклоны; как монахиня, она строго соблюдала посты.

Вот главный шестистолпный собор Турова — его строили как раз в бытность её здесь на княжении. В этом соборе крестили маленького Святополка. Тогда Гертруда ещё не знала, что спустя два года она вместе с мужем и двумя детьми переберётся отсюда в Новгород, а ещё через пару лет госпожой воссядет в киевских столичных палатах.

Теперь всё стало иначе. В семье Святополка места для неё не было. Сыновья от наложницы избегали властной бабки, прятались за долгие юбки всегда ласковой с ними княгини Луты, сам Святополк мать едва выносил, всё время ругался, когда её видел. Гертруда оставалась католичкой, несмотря на то что много лет прожила на Руси, и отчасти из-за этого, а также из-за вздорного нрава матери мечтающий о киевском великом столе Святополк её недолюбливал. Была для него старая княгиня, словно бельмо на глазу.

Гертруда горестно вздохнула, оторвав взор от реки. Усиливался ветер, холодный и злой. Осень на дворе, листва жёлтая падает с дерев. В такое время часто вспоминала Гертруда прошлое и всё плакала и молилась. Но сейчас слёзы она постаралась удержать. Дела влекли её в сыновний дом.

Вот кто привязался к ней — так это внучки. Анастасия Ярополковна вышла замуж за Глеба Минского, часто писала письма, всё звала бабушку погостить у них. Добрая девочка Настенька, и умненькая. Другая внучка — крохотная дочь Святополка, Предислава, всякий раз, как бывает Гертруда у сына, тянется к бабке, просит поиграть. С девочкой Гертруда играла охотно, а вот с матерью её разговаривала сквозь зубы. Раздражала её хромая чешка Дута, всё норовящая в разговоре подковырнуть её, укорить за латинство. Вот и ныне знала Гертруда, что ждёт сё в сыновнем терему нелёгкая толковня.

Святополк, в полинялом латанном на локтях кафтане, встретил её на сенях и провёл в горницу. Гертруда тяжело дышала, поднимаясь вверх по лестнице. Села на лавку, распахнула шубку, в которую куталась, страдая от холода, уставилась на долгую узкую бороду сына. Да, один из троих остался у неё сын, самый нелюбимый, самый скверный! От такого, как он, вряд ли можно дождаться чего доброго.

— Что привело тебя ко мне, мать? Попросить чего хошь? Дак я тотчас распоряжусь. Ни в чём нужды иметь не будешь, — говорил Святополк, удобно усаживаясь на столец.

— Об ином толковать пришла! — заявила Гертруда. — Грамоту получила из Полыни, от сестры твоей Евдокии. Почил в Бозе супруг её, Мешко. Вдовой осталась дщерь моя возлюбленная.

— О том нам ведомо. Пускай возвращается сестрица моя с чужбины ко мне в хоромы. Приму. Как-никак кровь родная. — Владетель Турова развёл руками.

— Не о том я, Святополче! Отравили зятя моего недруги!

— Какие ещё недруги? Приснились они тебе, что ли?! — недовольно поморщился Святополк.

— Какие недруги?! Те, которые злейших врагов наших, Ростиславичей, руку держат! Которые брата твово, Ярополка, такожде сгубили! — Гер труда не выдержала и разрыдалась, завыла громко в голос, по-бабьи, закрыв ладонями лицо.

Святополк бросился её успокаивать.

— Да полно, полно тебе, матушка! Ярополк-то сам виноват. Зачем полез на Володаря, на Свиноград?! Клялся ведь мир блюсти. А зятя твоего, может, и отравили, в самом деле, да токмо Ростиславичи-то здесь при чём? Это всё козни Софии, нынешней жены князя Германа, и палатина Сецеха, её полюбовника.

— Они, Ростиславичи, вороги! — продолжала кричать, прерывая слова рыданиями, старая княгиня. — Эх, не схватила я их тогда после ловов! Всех бы троих под замок да сгноить! Володарю же, первому ворогу нашему, башку б с плеч снести повелела! Он бо всем делам лихим, козням скверным заводила! А дядька твой, Всеволод, — он им волости дал! И не вспомнил даже, что отец твой голову за его дело сложил!

На шум поспешила явиться княгиня Лута. При виде плачущей Гертруды она злобно скривилась.

— Что за крики учинила ты здесь, княгиня? — вопросила она сурово. — В доме маленькие дети, они ещё спят. Не следовало бы тебе поднимать шум.

Разодетая в парчу, в диадеме золотой на голове, надменная сноха, несмотря на малый свой рост, внушительно возвышалась над сидящей на лавке сгорбленной Гертрудой.

— Помолчи, душенька, — мягко осадил жену Святополк. — Моя мать скорбит о своём зяте. Дай ей выплакаться.

После, когда княгиня-мать мало-помалу пришла в себя, Святополк достал из ларца пергаментный свиток. Опасливо оглядевшись по сторонам и знаком велев жене встать возле дверей, он с хрустом развернул пергамент.

— Путята Вышатич пишет, из Киева. Стрый мой тяжко болен. Скоро может освободиться киевский стол. Тако вот. А ты, мать, всё о Ростиславичах! А что они? Мелкие владетели малых уделов! Что зять твой почивший?! Мальчишка лихой, наскочил зачем-то на наши сёла вместе с Ростиславичами, потом их же земли начал воевать. А как привёл Василько половцев, сразу наутёк пустился, прибежал ко мне. Помоги, обереги! Да на что он мне сдался, Мешко твой?! Вижу, мать, всё Польшу свою драгоценную позабыть не можешь никак? А о Киеве помнишь ли? Отец мой двадцать лет Киевом володел, и ты княгиней великой была. Не пришла ли пора вернуть семье нашей славу былую?! В Киеве бояре — за меня. Боятся они Мономаха, не любят властной его длани. Да и за мной ведь ряд дедов, лествица.

Молчала Гертруда, только слёзы вдруг высохли у неё на глазах, улыбка алчная озарила лицо.

— Сынок! Милый мой! Да я... Я ради тебя... Я всех родичей своих подниму! Быть тебе князем великим! — шептали восторженно старческие уста.

Возле двери, не выдержав, прыснула со смеху Лута. Вбежали в палату маленькие Сбыслава и Предислава. Младшенькая запрыгнула бабушке на колени. Обняв любимых внучек, Гертруда снова прослезилась — но то были уже слёзы не горя, а умиления.

ГЛАВА 58

Двое вислоусых ляхов в кинтарях[256] с металлическими бляшками возникли перед Володарем внезапно во время лова. Князь резко осадил коня. Вздыбленный скакун недовольно заржал. Гридни тотчас набежали со всех сторон, грозно ощетинились в сторону пришельцев острые копья.

Один из ляхов, который выглядел постарше и был шире в плечах, поднял руку в знак того, что прибыл с миром.

— Князь Володарь! — возгласил он громким басом. — Не врагами мы к тебе приехали. Пришли проситься на службу.

— Чего ж так? — удивлённо спросил Володарь. — Или не сладко вам в Польше у себя живётся?

— Знамо, не от хорошей жизни мы здесь, — промолвил второй лях, черноволосый и смуглый. — Волостей нас король Герман лишил.

— А всё потому, что супротив немцев воевать мы не хотели, — мрачно добавил старший.

— Как вас звать? — нетерпеливо оборвал его на полуслове Володарь.

Он давно уже спешился и наблюдал за ляхами исподлобья, жёг их суровым взглядом воина.

— Он — Пётр, а моё имя — Жеронимус, — ответил ему черноволосый. — Мы — двоюродные братья.

— Подумать должен я, как с вами быть, — отрезал князь, по-прежнему неприветливый.

Чувствовал он — что-то недоговаривают ляхи, что-то здесь не так.

Вечером он вызвал Жеронимуса в свою палату на верхнем жиле хором.

— Ну, пан, молви, какие дела вас ко мне привели. Говори без утайки. Никто здесь нас не услышит, — приказал Володарь немного оробевшему шляхтичу. — И не вздумай что-нибудь от меня скрыть. Я этого не люблю! Всё равно сведаю. Не поздоровится вам тогда.

— Нас послал к тебе твой старший брат, Рюрик, — тихо проговорил Жеронимус. — Вначале мы побывали у него в Перемышле. Брат твой велел передать через холопа, что крепко захворал и едва способен встать с постели. Вот мы и прибыли к тебе, князь.

— Но какова причина? Почему вы бежали? — продолжал допытываться Володарь.

Жеронимус помялся, огляделся по сторонам, словно пойманный с добычей вор, вздохнул горько и наконец, решив, что молчать более ни к чему, враз выпалил:

Мы не обманывали тебя, князь Володарь. Мы на самом деле лишились своих сёл. И сделал это Метко, племянник короля Германа. Нам пришлось бежать. Едва лошадей успели вывести да ускакать лесом от погони. Твой брат Рюрик принял нас с честью и поручил одно дело. Скользкое и неприятное дело.

— Какое такое дело? — Володарь начал догадываться, что старший братец его опять натворил что-то гадкое.

— Он дал нам с Петром яд и приказал отравить князя Метко. А чтобы мы сделали всё, как он говорил, взял в заложники жену Петра и мою мать. Мы воротились в Краков и помирились с князем Мешко. Стояли на коленях в костёле в Вавеле[257], молили о прощении. Король и его племянник согласились не преследовать нас, но сёла не вернули. Велели, чтобы мы мечами доказали свою храбрость. Во время пира... — Жеронимус осёкся. — Ну, думаю, ты понял без слов...

— Кто же из вас подсыпал князю Мешко гадость в вино? Или...

— Ты прав, светлый княже. Так мы и поступили... А подсыпал яд... — Лях собрался с духом и заключил: — Це сотворил я.

«Сегодня — Мешко, завтра — меня! — пронеслось у Володаря в голове. — Разве таким, как этот, можно доверять? Вот Рюрик расправился с Нерадцом. А этих... отправил ко мне, притворился хворым. Почему он так сделал? Хочет, чтобы я стал соучастником его преступленья?»

На выстраивавшиеся в ряд вопросы Володарь не в силах был дать ответ. Жеронимуса он отпустил, велев не мешкая убираться из его терема. Куда? Пусть лях сам помышляет о себе.

Позвал Халдея, Биндюка и Дорожая, долго шептался с ними ночью при свечах.

Наутро Жеронимуса нашли в корчме в Замосточье с ножом в груди. Петра, перепуганного до смерти, жалкого, трясущегося от страха, схватили во дворе гой же корчмы княжеские отроки, отволокли в хоромы и швырнули перед Володарем на колени.

— Что произошло, ведаешь?! — грозно молвил ему князь. — Братец твой — злодей гнусный! Отравил предательски князя Мешко. Ты же ему в лихом этом деле помогал! Так вот. Сохранил я тебе покуда жизнь. Надеюсь, послужишь мне. Мой тебе наказ: скачи не мешкая в Краков. Скажешь, что сам Жеронимуса прикончил. И обо всём, что у вас в Польше творится, станешь мне передавать. Когда грамотицу черкнёшь, когда сам приедешь. Но ежели слукавишь али утаишь что, помни: откроются делишки твои тёмные!

Пётр стучал зубами от страха и целовал князю сафьяновый сапог.

— Спаси тебя Бог, добрый княже! Не погубил душу христианскую! — Он прослезился и, трясясь от страха, упал ниц посреди горницы.

— Довольно! Ступай! Эй, отроки! Вытолкайте его! Пшёл прочь! — выкрикнул Володарь.

Лях стремглав выскочил за дверь. Вскоре с улицы до слуха Володаря донёсся удаляющийся стук копыт.

«Вот ведь мразь какая! Все убивцы, наверное, такие. Те, которые ядом или кинжалом в спину, или как Нерадец!» — На душе у Володаря было гадко. Словно соприкоснулся он сейчас с тьмой, с бездной, заглянул в чёрную зияющую пропасть, из которой струится удушливый дым с запахом серы.

Он через крытый переход вышел на хоры домовой церкви, опустился на колени, зашептал молитву. Кое-как успокоившись, попытался рассуждать более трезво. Понимал, что поступить по-другому было нельзя. И ещё, что брат его, если откроется правда, навсегда, на многие годы своими ковами может обречь Червонную Русь и Польшу на бессмысленное кровавое противоборство. А еще лицемерил, делал жалкий вид, чуть ли не мученика из себя строил! За брата становилось страшно.

...Гонец из Перемышля нагрянул внезапно на следующий же день. Рюрик велел передать брату и матери, что умирает и хочет проститься с ними обоими. Выходило, что ляхов он не обманывал.

Стрелой мчался Володарь по холмам, не обращая внимания на то, как в лицо ему летит первый предзимний снег, противный, мокрый и липкий.

«Наказанье! Кара Господня!» — стучало в висках.

ГЛАВА 59

В зиму 1092 от Рождества Христова на Руси случилось моровое поветрие. Умирали люди от разных неожиданных болезней, одни тяжко, другие легко, быстро, в одночасье, почти и не мучаясь. В одном только Киеве от Филиппова поста и до Мясопуста погребено было аж семь тысяч человек.

Не обошёл мор стороной и Червонную Русь. И здесь голосили жалобно жёнки, потерявшие родных, и здесь немало осталось сирот и одиноких пустых хат, в которых из большой семьи никто не уцелел.

Прокатилась напасть сия по Волыни, пронеслась волной по Днестровским городкам, краем зацепила Перемышль, ушла за Горбы, в угорскую пушту и там исчезла, растворилась посреди пустынной безлюдной степи, словно надорвавшись, потеряв силы.

...Рюрик метался в бреду, в лихорадке, шептал что-то невнятное. Иногда он открывал глаза и смотрел вокруг невидящим, пустым оком. Ланка, почти не отходящая от постели первенца, держалась, лицо её сделалось каменно неприступным, Володарь же вынести братних мук долго не мог, уходил в соседний покой и сидел там часами, обхватив в отчаянии руками голову. Он знал, хорошо знал, из-за чего так страдает и умирает старший брат.

«Боже, Боже! Спаси душу его! Не для себя ведь он — для нас для всех! Для Руси Червонной! Мечтал, чтобы города цвели, чтоб торг шумел, чтоб на рольях тучные хлеба колосились! Молю тя, Господи! Не казни брата моего Рюрика! Да, преступил он, преступил грань добра и зла! Но кто из смертных не преступал её николи! Апостол Пётр трижды за ночь отрёкся от Тебя! Апостол Павел сперва вовсе гонителем Имени Твоего был! Так дай же, дай, Господи, брату моему делами добрыми искупить грехи сотворённые!»

Молитвы не помогали. В поздний сумеречный час Ланка, шурша одеждами, выскользнула из ложницы и осторожно тронула Володаря за руку.

— Тебя кличет. Хочет молвить что, верно. Худо ему.

...Голова Рюрика покоилась на высокой подушке. При виде брата он попытался улыбнуться, но только сумел чуть шевельнуть устами.

— Сядь, — наконец шёпотом прохрипел старший Ростиславич.

— Помираю я, брате, — продолжил он, едва Володарь опустился на скамью у изголовья. — Бог меня карает. Ярополка убил чужой дланью убивца наёмного, топерича вот Мешка. Погряз аз, погряз во грехах несмываемых... Вот и пробил час мой... Прежде чем помру, постричься хочу... Жаль, ранее не возмог сего... Мирское возобладало... Ты, Володарь, стол княжой в Перемышле... наследуешь... Крепко держи волости наши! Борони от ворогов!.. Иного боюсь... паче всего... Как бы за мои грехи вам с Васильком... кара не пришла... Ты... того... Ты помни... Всё помни, что я створил... Но тако не делай...

— Полно, брат! — улучив мгновение, Володарь оборвал жаркий шёпот умирающего. — Ты не ради себя грех творил... О том и я, и Василько знаем... Ты себя не кори... Как лучше хотел...

Рюрик, снова попытавшись выдавить на обескровленных сухих губах подобие улыбки, решительно качнул головой.

— Нет, брате! Виновен аз!.. Нет мне прощенья пред престолом Всевышнего!.. Прощай! Родных наших береги!.. Ступай топерича... Василько коль прискачет, покличь... С им такожде... Проститься... надобно... И попа зови... Иеромонаха Николу... Постриг бы меня...

Володарь, понурив чело, с горьким вздохом покинул ложницу. Понял он окончательно: Рюрик — не жилец. Уже в горнице столкнулся он с Васильком. Из-за плеча его выглядывало в свете свечи зарёванное лицо поспешившей в Перемышль из Владимира сестры Елены.

— Слава Христу! Успел, братец! — глухо вымолвил Володарь. — Пойди, простись с Рюриком. И ты, сестра. Худо ему. За попом велел послать.

...Рюрик издал последний свой вздох рано утром, едва забрезжила на востоке за увалами розовая заря. Морозный день обещал быть ясным и тихим. Прекратился снег. Унялся внезапно, оборвался как-то резко, вмиг злой ветер.

На колокольне собора Святого Василия печально зазвонили колокола. В горле у Володаря стоял тяжёлый ком. Ушёл старший брат, человек, бывший для него поддержкой в лихой час, всегда готовый наставить, дать верный совет. Ушёл, едва достигнув возраста Христа. Воцарилась в душе пустота, мертвая, до звона в ушах. Потерял Володарь счёт часам, как в тумане, видел он корсту с телом Рюрика, устанавливаемую в приделе церкви, видел горько рыдающих мать и сестру, видел строгую тупившую очи Анну Вышатичну, бояр перемышльских, отроков, простых посадских людей, пришедших проститься со своим князем.

Но вот ворвался в пустоту решительный голос Юрия Вышатича.

— Принимай, княже Володарь, стол перемышльский! — возгласил он торжественно, и Володарь вдруг увидел прямо перед собой посреди собора высокий столец, обитый царьградской парчой. Он подошёл медленно, сел, принял благословение священника, поцеловал крест.

Понял внезапно, что он теперь — первый, старший, что ему предстоит отныне принимать самые сложные решения, вершить большие и малые дела на этой земле.

То ли почудилось, то ли в самом деле на миг промелькнуло в толпе полукругом обступивших его набольших мужей лицо Таисии в чёрном чепце на голове. Даже если и так, не до неё было сейчас Володарю. Словно физически ощутил он наваливающуюся ему на плечи тяжесть. То была тяжесть власти, которую ему предстояло нести. И нести надо было её на раменах своих достойно через лета и беды, чтобы помнили его, сына Ростислава, добром все вот эти люди, собравшиеся в соборе, а вослед им дети их и внуки.

Было немного страшно, охватывало чувство, что парит он в воздухе, летит неведомо куда...

Молебен окончился, народ разошёлся. Через крытый переход на хорах церкви вернулся Володарь в хоромы. Сам не зная, зачем, кликнул двоих отроков, пошёл вместе с ними на городские стены. Долго смотрел с высоты на струящуюся внизу Вагру, затем перешёл на заходнюю[258] стену, стал всматриваться вдаль. Темнели пологие склоны Горбов. За ними, за перевалами — угорская пушта, хорошо знакомая, но чужая земля. Смутной тревогой преисполнялось сердце.

— Сторожу надо наладить. В Горбы, к русинам, верных людей послать! — сказал он бывшему рядом Юрию Вышатичу. — Позаботься об этом, друже, — добавил уже мягче. — О мадьярских и ляшских делах следует нам всё подробно знать.

...Вечером Володарь сказал княгине Ланке:

Будущим летом, матушка, прошу тебя, поищи мне добрую невесту. Так, как ныне, довольно мне жить. Бог даст, сыны родятся, будет кому столы передать.

Тихо плачущая доселе Ланка сразу оживилась, зажглись в старых выцветших глазах её живые огоньки.

— Слава Господу, сынок! Наконец-то! — прошептала она, истово крестясь.

...Утром Володарь снова обходил крепостные стены, проверял сторожевые посты и снова смотрел в синюю сумеречную дымку на заходней стороне.

Впереди были удачи и горести, тяжкие лишения и громкие победы.

* * *

В апреле 1093 года от Рождества Христова в Киеве умер великий князь Всеволод. Наступила на юге Руси гибельная череда междоусобиц и половецких нашествий.

ГЛАВА 60

Крик петуха прорезал утреннюю тишину киевского предместья. Тотчас в соседних дворах закричали другие петухи, и словно поддерживая внезапный этот шум, в забранное слюдой окно, проникнув сквозь лёгкую занавесь, ударил солнечный свет.

Дом пробудился, челядинка зашевелилась, зашуршала возле печи, холоп вывел за ворота, держа под уздцы, двух статных хозяйских коней, пастух погнал к ручью несколько тучных коров.

Халдей спустил босые ноги с высокого ложа, легко спрыгнул на дощатый пол, поспешил к рукомою. Фыркая от удовольствия, щедро обливал водой лицо. Челядин стоял рядом наготове с рушником.

Умывшись и наскоро натянув на плечи сорочку и лёгкий полукафтан, хазарин поспешил по переходу в покои отца.

Старый Захария хмурил высокое чело, обрамлённое редкими волосами, сердито сопел, сдвигал густые седые брови. На сына своего смотрел с недовольством, даже с ожесточением неким. Младший брат Халдея, Иоанн, сидел тут же, нетерпеливо кусал губы, стискивал длани в кулаки.

— Нет, вы посмотрите, посмотрите на него! — резко вскинув вверх седую бороду, громко заговорил Захария. — Мало того, что он принял их веру, так он еще и вздумал жениться на сестре какого-то поганого бека! Как это возможно?! И это мой сын?! Мать вся извелась от такого горя, лежит, не встаёт, а он?! Ему всё равно!

— Послушай, отец, — попытался прервать поток хулы Халдей, но, поняв спустя мгновение всю бесполезность своей затеи, замолк и тупо уставился себе под ноги.

— Не сын ты мне больше! Как ты мог! — продолжал бушевать, чуть ли не визжа от злости, Захария.

— Я поступал так, как ты меня учил, — улучив мгновение, стал оправдываться Халдей. — Я старался приспосабливаться к окружающей меня жизни. И осознал, что буду полезен себе и своему народу, если приму православие. Да и, сказать честно, не вижу большой разницы. Яхве или Христу поклоняться. Важно для меня было другое: стать ближе к архонту Володарю, сделаться незаменимым советником. Теперь я хочу добиться посадничества в одном городе.

— Он во многом прав, отец, — неожиданно поддержал Халдея младший брат. — По-другому теперь не прожить. Вот и я тоже... Князь Святополк доверил мне руководить своей младшей дружиной — чем плохо? И я так же, как и Халдей, приму православие. Иначе мне не стать воеводой. Не стать своим в этой пока что чужой нам стране. Буду воевать, приводит!) пленных и с твоей же помощью, отец, выгодно продавать их на невольничьих рынках. Наши соплеменники в Таврии и во многих городах Европы всегда готовы выложить звонкое серебро за этот дорогой товар.

— Принять их веру — значит, стать руссом! стукнув кулаком по столу, вскричал Захария. — Как вы этого не можете понять?

Лицо его исказила злость.

— Это не так, отец, — мягко возразил ему Халдей. — Напрасно ты думаешь, что перемена веры сделает нас другими. Всегда и везде мы с братом будем думать о своей выгоде и пользе для нашего народа.

— О народе ты бы помолчал! — мрачно процедил Захария. — Своя выгода — да! И это единственное, что вами обоими движет! Поганинка родит тебе детей, и они будут не иудеями, а половцами! Ибо малых чад воспитывают матери.

Старик поёжился, словно стало ему вдруг холодно, и плотнее закутался в свой долгий халат тёмно-зелёного цвета. Смотрел пристально выцветшими карими глазами на продолговатое, узкое лицо Халдея, обрамлённое короткой курчавой бородкой, по-прежнему сердито хмурился, говорил:

— Расторгни брак с неверной! Посмотри на наших девушек. Как хороша юная Рахиль! У неё глаза, как перезрелые сливы. Или Мариам! Какая красавица!

— Не время, отец, портить нам отношения со степной ордой. Сам видишь, что сделали эти варвары в последние годы! Сколько они разорили городов на Руси, какое зло сотворили на Балканах и в земле угров! Даже архонт Святополк, и тог, будучи дважды побеждён на ратном поле, взял себе в жёны дочь половецкого хана, — решительно возразил Захарии Халдей. — Ещё раз повторю тебе, отец: мы с Иоанном вынуждены приспосабливаться к обстоятельствам. Так поступают многие представители нашего народа в разных странах. В ином случае им приходится лишь мечтать о том, чтобы возвыситься или хотя бы улучшить своё положение.

— И мы, отец, обещаем тебе, что никогда друг о друге не забудем, что поможем один другому в беде, если такая вдруг приключится, — добавил Иоанн.

Мало-помалу старик смягчился и примолк. Лишь вздыхал он, качал головой, никак не желая мириться со взглядами на жизнь своих сыновей. Понимал одно: новое наступает время, и время это преображает людей, меняет их мысли, чувства, мнения. В новое это время хазарский иудей Захария не вписывался. Для него всегда главным были интересы своей общины, сыновья же от общины оторвались, стали жить сами по себе. Этого Захария принять не мог и не хотел.

...Меж тем Халдей и Иоанн поспешили покинуть родительский покой. Они расположились наверху в горнице и стали делиться последними новостями. Младший брат долго и обстоятельно рассказывал Халдею:

— В прошлом году, весною, когда умер князь Всеволод, киевские бояре не захотели видеть на престоле его сына, Владимира, прозванного Мономахом. Посадили в Киеве Святополка-Михаила. Русское право было за ним — его отец раньше отца Мономаха занимал трон главного города руссов. Половцы, когда узнали о переменах в Киеве, прислали своих людей, предлагали князю выплатить им дань за мир. Но Святополк отказал, не захотел отдавать своё серебро. Его можно понять... И началась война. Мономах и его сторонники пытались убедить князя Святополка пойти на мирные переговоры с половцами, но молодое окружение нового владетеля Киева хотело битв и побед. И вот случилось несчастное для Руси сражение на Стугне[259], возле Триполья. Молодой Ростислав, сын Всеволода и сводный брат Мономаха, при отступлении утонул в бушующих водах реки. Сам Мономах, говорят, едва спасся, пытаясь спасти брата. Многие воеводы обрели в том бою свою смерть. Князь Святополк бежал в Киев. Потом он ещё раз был побеждён. После этих двух неудачных сражений он поспешил заключить унизительный для Руси мир со степняками и взял в жёны дочь одного из ханов, Тогорты. Благо его первая жена, чешка Дута, умерла незадолго до этого. Девушку крестили по православному обычаю. Она получила имя Елена. Между тем Мономах вынужден был уйти из Чернигова, уступив этот второй по значению город в Русской земле князю Олегу, другу половцев. Он обосновался в Переяславле и, говорят, хочет мира.

— Тяжёлые времена наступили на Руси, — вздохнул Халдей.

— Ну, конечно, тяжёлые. Но не для всех. — Иоанн хитровато усмехнулся. — Есть возможность хорошо заработать на продаже пленников. Ещё после битвы на Стугне мы с купцом Иезекиилем, ты ведь его знаешь, и рабби Мисаилом послали людей к половцам, купили много русских пленных и переправили их в Сугдею[260] и Корсунь[261] на продажу. И всё шло хорошо, но в дело вмешался один полусумасшедший корсунский иудей. Он вздумал пытать пленников, вместо того чтобы их продать. Есть, знаешь ли, дорогой брат, такие ненормальные. Руссов он жёг огнём, а после одного из них, Евстафия, монаха из Печер, этот идиот решил распять на кресте. И всё бы ничего, да поползли слухи, поднялся шум. И достиг он ушей базилевса ромеев, Алексея Комнина. Император сильно разгневался. В результате корсунского иудея повесили на древе, как Иуду, и отныне на всей территории империи ромеев запрещено продавать в невольники христиан. Вот так, уважаемый брат. Приходится теперь искать иные пути. Ведут они на Запад, в Пешт, в Регенсбург, в города солнечной Италии, и пролегают через Волынь и червонные города, которыми владеют твой князь Володарь и его брат. Много золота и серебра поступает в Киев от продажи пленников, много оседает в ларях самого князя Святополка и его приближённых бояр. Ну, и нам кое-что перепадает. — Иоанн лукаво подмигнул брату. — Жалко, конечно, бывает смотреть на этих несчастных, оборванных невольников, но что поделать. — Он развёл руками. — Такова наша грешная жизнь.

— Выходит, затяжная война выгодна? Чем больше разорения, тем больше пленных, и тем больше золота и серебра сыпется в руки? — хмуро спросил Халдей. — Но не выгодней ли заниматься мирной торговлей? Например, продавать соль, шелка?

— Я смотрю, ты ничего не смыслишь в этом, братец. Хотя... Соль? А что, пожалуй... Может быть. Но, поверь, сегодня ничто так не ценится на рынке, как рабы. Красивые женщины пополняют на Востоке гаремы, на Западе становятся наложницами богатых сеньоров и купцов, сильные, мускулистые рабы хороши как работники или как воины. Так вот. К чему я тебе всё это рассказываю, Халдей. Ты бы убедил князя Володаря... ну, хотя бы не препятствовать торговле рабами... Он сам получит от этого немалую прибыль...

Халдей в ответ покачал головой.

— Вряд ли мой князь согласится. Конечно, я попробую поговорить. Но это будет опасный разговор, брат. Не знаю даже, как его повести.

— Ты подумай. Я тебя не тороплю. Помни только одно: золото, богатство. Без него не добыть пути наверх, без него ты — никто, жалкий хазаришка, иноплеменник для всех вокруг.

— Это так, — кивнул Халдей.

На душе у него было гадко, в мыслях царила путаница. Страшным грехом казалось предлагаемое Иоанном. Где-то в глубине души сидело: «Может, по-иному можно? Или товаров достойных не найти, чтобы обогатиться?»

Ещё думалось, что Бог расставит всё на свои места.

С тяжёлым чувством покинул Халдей отцовый дом на Копырёвом конце. От вида спалённых половцами деревень и сёл вокруг Киева, мимо которых он проезжал, спеша в Свиноград, становилось не по себе. Как поступить, что делать, хазарин не знал. Всю дорогу грызли его сомнения.

ГЛАВА 61

Живописную горную долину, распростёршуюся на древнем пути через гребни Карпат, прорезали с севера на юг три скальные гряды. Меж ними струились узенькие змейки бурных горных речек. Наверху острые выступы скал чередовались с деревянными стенами, виднелись остроконечные верха сторожевых башен. Нагромождения камней и скал окаймляли валы и рвы, наполненные водами сливающихся друг с другом ручьёв — Церковного и Гусиного.

Этот город-крепость в Карпатах, к юго-западу от Свинограда, называли Тустанью. Состояла Тустань из нескольких крепостей, раскинувшихся вдоль шляха и отдалённых друг от друга на версту, а то и более. Главной считалась крепость Камень, расположенная на двух скалах, меж коими находилась широкая площадка, возвышающаяся над долиной сажен на двадцать — двадцать пять. С полуночной стороны к площадке этой пристроен был деревянный помост, который перекрывал западину, где хранилась ёмкость с водой. Площадка с помостом образовывали внутренний двор. Границами его с востока и запада служили скальные складки, дополненные деревянными строениями. С севера и юга путь ко двору преграждали стены, основанием которых были кошицы — деревянные каркасы, заполненные камнями. По ним стекала вниз вода, камни же предохраняли от загнивания деревянные колоды.

По периметру Камня размещались жилые и хозяйственные постройки, башни, заборолы, замысловатой цепью тянулись многочисленные лестницы и переходы.

У подножия крепости на склонах находился посад, который защищал с доступной северо-восточной стороны тройной ряд земляных валов, а с юга и юго-запада — деревянная стена, рвы и вода из окрестных горных ручьёв. По дну южного рва к воротам крепости подходила вымощенная камнем дорога.

Воевода Верен, старый соратник Володаря по походам против ляхов и половцев, долго и обстоятельно объяснял князю, как устроены укрепления Тустаня, водил его по заборолам стен, указывал на западины, выступы и разрывы в скалах, искусно использованные местными зиждителями.

Вдвоём они поднялись на самый верх главной башни Камня, располагавшейся на восточной стороне степы. Ввысь, в необозримый ярко-голубой небесный простор вонзался остроконечный купол. Холодный ветер размашисто бил в лицо, когда князь и воевода стояли на верхней площадке башни с мощными дубовыми столпами, на которые опирался купол.

Верен указывал перстом вдаль.

— Вон тамо, зришь, княже, башня на скалах. То Острый Камень. Крепость добрая, яко и здешняя. А по другую сторону — другая крепостца. Речётся Малая Скала. Не един раз ляхи к ей подступали, да всякий раз урон великий терпели и отступали восвояси. Тяжко по скалам-то карабкаться, — говорил воевода.

Володарь, напряжённо слушая, кивал. При виде столь хорошо укреплённых твердынь радостно становилось: в случае ратной грозы он укроет в Тустани семью — мать, Астхик, дочь. И не станет о них тревожиться, зная, что такую крепость никоему ворогу не взять штурмом. Запасов же воды и пищи в Тустани было заготовлено не на один год.

Дышалось здесь, на свежем горном воздухе, легко и свободно. Выложенная камнем дорога, миновав крепость, убегала по увалам Горбов в Унгвар и дальше в мадьярские владения. Ходили по ней караваны купцов с товарами, приезжали из городов Европы, держали путь в стольный Киев, в Чернигов и дальше, на берега Волги и в далёкий Хорезм. Правда, в последние пару лет заметно поредели торжища в русских городах — в Поднепровье кипели ратные грозы. То половцы нападали, то буянил неугомонный Олег, то Святополк и Владимир Мономах с дружинами наносили ответные удары по своим недругам.

Во владениях Володаря, слава Христу, пока было спокойнее, не задевали Червонную Русь ни набеги половецкие, ни усобицы княжьи. Ляхи, и те поутихли после того, как давеча прошёлся по землям их огнём и мечом Василько. Но тишина и покой были обманчивы. Могла в любой день и до червонных городов докатиться волна ратных нахождений. Вот и объезжал Володарь города, вот и ставил повсюду, где мог, крепости, обводил владения свои и брата цепью застав.

Долгогривый статный конь при виде хозяина довольно заржал. Добрый у Володаря его Гром, не раз выручал на охоте, спасал от когтей и пасти дикого зверя, и на поле бранном уносил от погони, а то мчался впереди рати, устрашая врага и увлекая за собой перемышльских и свиноградских дружинников.

Взобрался Володарь в седло, взмахом руки велел трогаться. Поскакала дружина по каменистой дороге, только топот копыт громкий стоял в ушах. Старый Верен ехал рядом, но другую руку чуть позади держался, покусывая уста, Халдей. Играла в лукавом взоре хазарина некая мыслишка. Чуял Володарь, что желает Халдей ему о чём-то важном поведать, верно, хочет побаить с глазу на глаз, да вот незадача — вокруг князя в последние дни всё время было много народа.

За спиной Биндюк с Уланом спорили, у кого лучше лошадь и кто из них более меткий стрелок. Невольно слушая их болтовню, Володарь лишь усмехался. А вообще ратники у него хорошие, храбрые, такие и в сече лютой не отступят, и уменья им не занимать. Набрались опыта в сшибках с половцами да с ляхами, теперь никакой ворог им не страшен.

Одно огорчало Володаря: невелика его дружина. Ну, с пограничными ляшскими можновладцами или там с парой орд куманских, конечно, справятся. Такое не раз бывало. Ну, а вот если более сильный враг нападение учинит? Как Ярополк тогда под Свиноград пришёл. Хватит ли сил?

При воспоминании о Ярополке и его гибели Володарь нахмурился. Ох, не нравилось ему, что киевский стол занимает ныне родной братец убиенного! Правда, слаб покуда Святополк, не до Волыни ему, едва от половцев да от Олега отбиваться успевает. Но да ведь быстро порой жизнь меняется.

Тётушка, Гертруда, верно, только и ждёт, как бы улучить мгновение да вложить в уши сына коварное: «Брата твоего Ростиславичи сгубили! Пойди же, отомсти за родную кровь!»

Не было в душе у Володаря покоя. Грызли его тревожные, навевавшие холод мысли.

...Халдей всё-таки дождался своего. Уже когда воротились они в Перемышль, поздним вечером постучался он в дверь княжеского покоя.

Сидел напротив Володаря, напряжённый, натянутый, как струна, как тетива лука, какой-то словно бы похудевший, истончившийся, опасливо бегали по сторонам его чёрные глаза-угольки.

— Разговор имею, светлый князь. Дозволь мне, худому недостойному слуге твоему, изложить свои предложения.

— Давно вижу, есть тебе что поведать, — заметил Володарь. — Что же, молви. Слушаю тебя, Халдей.

Хазарин начал неторопливо, словно взвешивая на невидимых весах каждое слово.

— Как тебе, должно быть, известно, светлый князь, в прошлом месяце я побывал в Киеве. Гостил у своего отца. Видел, что люди в стольном граде озабочены набегами половцев и войнами. Всюду царит разорение, смерть, много нищих, голодных, оставшихся без крова. Лихие времена наступили на Руси.

— Ты жаловаться и вздыхать, что ли, пришёл сюда? — Володарь удивлённо пожал плечами. — О бедах этих без твоих слов ведомо. Вон сколь народу русского бежит с Поднепровья!

— Нет, светлый князь, жаловаться мне не о чем. Думаю, как бы тебе укрепить дружину, наполнить её новыми храбрыми воинами. Чтобы не страшны были тебе ни половцы, ни киевский князь.

— Сам об этом думаю непрестанно, Халдей. Что поделаешь, мало у меня покуда серебра, потому и ратников не хватает.

— О том будет и речь моя, светлый князь. — Глаза хазарина учащённо забегали. — Как бы добыть нам побольше серебра. Посмотрел, чем живут киевские бояре, за счёт чего богатеют. Что, если... — Перегнувшись через стол, Халдей неожиданно перешёл на шёпот. — У тебя и твоего брата сейчас мир с половцами. А в степи немало русских пленников. И не только русских — много там их и из других краёв. Пошли людей, выкупи невольников и продай их за большее серебро. На Западе найдётся много желающих приобрести сильного раба или красивую рабыню. Так ты получишь средства, чтобы нанять воинов и укрепить своё княжество.

— Вот о чём ты! — Володарь внезапно резко поднялся с конника. — Чтоб я, князь русский, людей в рабство продавал! Говоришь: выгодное это дело! Да кто я после такого буду! Торгаш, что ли, какой! Иуде уподобиться, кой за тридцать серебреников Христа на казнь предал! Грязное ты мне дело предлагаешь, хазарин! А от грязи добра не будет! И сребро то, кровью и слезами несчастных омытое, поверь мне, во зло обратится! Не попустит Господь такого! Никакая сила ибо супротив правды не устоит! И нанятые на то сребро ратники предадут меня так же, как я предал полоняников несчастных! Вот ты ответь мне, Халдей: совесть есть ли у тебя, такое советовать?! Страх Божий имеешь ли в сердце?!

Хазарин трусливо отодвинулся от стола, змеёй метнулся в сторону от князя, словно страшась удара, и торопливо пал ниц перед Володарем.

— Прости, светлый князь. Неподобное рёк. Бес меня попутал, — бормотал он дрожащими устами.

Гнев княжеский быстро стих. Уже спокойным голосом Ростислава промолвил:

— Не ожидал я от тебя такой слепоты, Халдей. Думал, умеешь ты добро от зла отличать. Видно, соплеменники твои тебя смутили. Служить ты мне добре, корить тебя не в чем. Но подумай, крепко подумай, что болтал тут сейчас. Ступай теперь.

Халдей тотчас скрылся за дверями покоя. Володарь, оставшись один, с тягостным вздохом опустился обратно на конник.

Да, ему нужны были воины, удатные храбры. Но всему ведь есть предел. Тревожное наступило на Руси время, и надо было думать, за счёт чего укрепить свою и братнюю невеликую волость. Вспомнился вдруг примикарий Татикий с золотым протезом вместо носа.

«Нужны союзники», — стучала в голове мысль.

ГЛАВА 62

Собрались в горнице княжеских хором в Перемышле видные бояре и старшие дружинники, все в нарядных кафтанах из ромейской парчи или восточной фофудии[262], в горлатных шапках. Каждый старался нарядиться как можно богаче и ярче, показав тем самым своё значение. По соседству с «набольшими мужами» расположились важные духовные лица во главе с епископом Стефаном.

Володарь, сидя на стольце, окидывал собравшихся внимательным взглядом из-под нахмуренных бровей. Совет боярский созван был по важному делу. По взмаху княжеской руки поднялся с лавки Юрий Вышатич. Травчатый кафтан молодого боярина изукрашен был изумрудного цвета узорочьем, по вороту и подолу тянулись оранжевые драгоценные нити. На перстах ярко горели жуковины.

«Зажиточно народец у меня стал жить, — подумалось Володарю. — Вот что значат несколько лет мира! Если поехать по градским улицам в Перемышле, Санке или Свинограде, в загородные слободы заглянуть, увидишь, что и простолюдины-крестьяне, ремественники разноличные, и одеты неплохо, не в лохмотья жалкие, и сыты, не стоят с протянутой рукой. Что же, верно говорят, мир крепить надобно».

— Утишил в прошлое лето брат твой князь Василько с половцами в соузе ляхов, постращал их, — говорил Юрий. — Но ить, княже, не угомонятся ляхи. Снова ратью грозят можновладцы.

— Им ить одно надоть — пограбить, разор учинить, полон угнать! — веско добавил опытный Верен.

— Разбойники, тати, иначе их и не назовёшь, — прохрипел, грозно шевеля длинными вислыми усами, старый боярин Осьмушко.

— К тому мы речь ведём, княже, что соузники нам надобны, — молвил, как всегда, горячий, Биндюк. — Угры — те ненадёжны. Того и гляди, кусок земли отхватить могут. Иное дело — поморяне[263], те, которые Гданьском и Бялоградом[264] володеют. Князь Святобор[265] — давний ворог круля Германа.

— Верно. Вот с им бы и соузиться нам топерича. Чтоб ляхов в страхе держать! — возгласил Юрий Вышатич.

— Говорят, поганые суть поморяне. В Свентовида[266] веруют, жертвы человечьи приносят. Гоже ли с такими невегласами[267] дело нам иметь? — осторожно заметил епископ Стефан.

— Есть среди них и христиан немало, — поспешил возразить Стефану молчавший доселе Володарь. — Причём нашего, не латинского, вероисповедания. Латинян же в Поморье не любят, поскольку огнём и мечом бискуны немецкие веру свою там привить пытаются. Для них, германцев, вера — лишь прикрытие. Жаждут овладеть землями на море Варяжском[268].

— Дак может, нам с немцами супротив ляхов соуз заключить, — предложил молодой боярский сын из задних рядов.

— Глуп еси! — проворчал, сердито поведя усами, старик Осьмушко.

— Не забывай, что сестра родная императора Генриха, София, ныне крулева ляшская, — заметил воевода Верен. — Крутит сия жёнка своим хвостом лисьим в Кракове. Круль же Герман — что дитя малое, хоть и двух сынов имеет от прежних жён. Власти у ляхов он, по сути, никоей не имеет.

— Бают, воевода Сецех — истинный правитель в Польше. София же — полюбовница еговая, — добавил Вышатич.

— А ещё, бают, князя Метко, сыновца Германа, София сия с Сецехом ядом извели, — молвил кто-то из старших дружинников на задних скамьях.

— Довольно! — резким голосом оборвал споры Володарь. — Что мы, как бабы на базаре, слухи друг другу передаём! По делу собрались тут!

Уже спокойней он продолжил:

— На немцев полагаться нечего, это верно. Ещё прадед мой, князь Ярослав, с германским королём против ляхов сговаривался, кончилось же тем, что немцы с ляхами помирились и пятьсот рыцарей в помощь королю Болеславу для похода на Русь выставили. И потом, верно сказано о королеве Софии. Хитрая и злокозненная она жёнка. А вот о поморянах сам давно думаю. Могут нам они крепкими союзниками стать. Следует снарядить посольство в Гданьск, ко князю Святобору. Поедешь ты, Юрий Вышатич. А в помощь тебе дам Биндюка. Грамоту напишу. Поедете через Дрогичин, в обход польских земель. И глядите по пути в оба. Помните: нужен нам союз против короля Германа и Сецеха.

Володарь замолчал, прикусил губу. Он долго не решался, всё думал, стоит ли начинать вести речь об этом, но в конце концов резко вскинул голову и добавил:

— Ещё. Говорят, у князя Святобора есть дочь. Семнадцатый год девице. Есть у меня желание жениться. Вот, Юрий, и будешь мне сватом.

— Благодарю за честь, княже! — Вышатич приложил руку к сердцу и отвесил Володарю поясной поклон.

...Посольство воротилось в Перемышль намного раньше, чем ожидал того Володарь. Горделиво вышагивали по мощённым досками городским улицам белоснежные кони с дорогой обрудью — подарок князя поморян Святобора своему будущему зятю. Кони помахивали хвостами, ржали приветливо — воистину, царский подарок.

— Вот, княже, — разводил руками Юрий Вышатич. — Постарались для тебя. Кружили окрест болот, чрез земли язычников-пруссов пробирались. Зато гляди, экую кралю тебе привезли!

Из возка ловко спрыгнула высокая белокурая девушка. В улыбке расплылись ярко накрашенные алые уста. Была она одета в долгое платье алого бархата, поверх которого развевался на ветру синий дорожный плащ — мятелия. Волосы цвета льна были перехвачены по старинному славянскому обычаю серебряным обручем. За спиной у юной княжны Володарь заметил портупею с мечом. Вообще, поморянка была крупная, ширококостная, под платьем просматривались широкие, как у мужика, плечи, а ростом она превосходила совсем немаленького князя чуть не на полголовы. В Поморье испокон веков было много женщин-богатырок, великих телом. Словно бы сама жизнь там, на морских просторах и на пограничье с враждебным германским миром, делала их сильными, часто они заменяли мужей в битвах. Вот и эта была какая-то будто вынесенная из далёких от Володаря просторов Балтики.

Вместе с княжной прибыли в Перемышль несколько видных поморских бояр.

— Анна! — без стеснения представилась княжна, протянув Володарю свою широкую ладонь. — А ты, я слышала, внук князя Владимира, который владел Новым городом!

...После была весёлая свадьба, были меды, были грамоты, скреплённые печатями. Начиналась для Володаря новая, семейная, жизнь. Свадьбу сыграли, как положено, на широкую ногу, веселились до упаду, хоть и не хотел Володарь большого шума — время было не то. Поморянка настояла на своём. Сведя в линию светлые брови, молвила не терпящим возражений голосом:

— Свадьба наша достойной должна быть дочери князя Святобора!

По правде сказать, мало привлекательного находил Володарь в своей супруге — слишком крупна, да и на лицо не шибко красива. Нос большой и резко выступающий, уста вечно поджаты капризно, власы жидкие, не густые, голос какой-то сиплый. Правда, накричать могла, иной раз так завизжит, будучи чем недовольной, что хоть уши затыкай. Едва только окончились пышные пиры на сенях, заявила Володарю:

— Я буду рожать детей. Тебе нужны наследники.

Ещё она любила рассказывать о своих знатных родственниках.

— В моих жилах течёт кровь ободритских князей. Моя мать родом из полабских земель. Ещё у меня есть дальние родственники в Волине, это город в устье реки Одры, — объясняла Володарю жена.

Анна хвасталась, что состоит в родстве с королевскими домами Швеции и Дании, что многие знаменитые на весь мир викинги — её родичи.

Ночами теперь князь не любви предавался, как бывало ранее с Астхик, а исполнял, без особого желания, супружеский долг, тогда как юной жене своей тридцатипятилетний муж, видно, пришёлся по праву. Охватывала она со страстью его тело, наваливалась, аж стонала от удовольствия, целовала пылко, отдавалась ему с некой яростью даже, возбуждала, у ней было мало нежности и ласки, зато неистового жара хватало всегда.

Плоды супружеской жизни появиться не замедлили.

— Тяжела я, — шепнула Анна Володарю в ухо в одну из ночей. — Ребёнок у нас с тобой будет.

Новость эту воспринял Володарь, конечно, не равнодушно, но и радости особой не выказал. Всё связанное с Анной быстро стало для него будничным, обычным, являлось с некоторых пор просто частью быта. Будет ребёнок — что же, так, наверное, и должно было случиться.

...Дочери своей Ирине князь отвёл отдельный терем в ограде двора, Астхик первое время жила там же, но вскоре упросила Володаря отпустить её в Свиноград. Там, как рассказал князю Халдей, она приняла постриг в одном из пригородных монастырей. Это, правда, не мешало армянке частенько проведывать свою дочь. Приезжала в возке, вся в чёрных одеждах, шла по морморяной дорожке к дочернему терему, всё такая же красивая, как раньше. Володаря старалась обходить стороной, но единожды столкнулась-таки с ним в одном из переходов дворца.

— Как ты теперь живёшь? Не имеешь ли в чём нужды? — стал вопрошать её немного обескураженный внезапностью встречи князь. — Говори. Помогу, чем могу. Не оставлю в беде.

Астхик отвечала ему с мягкой, снисходительной улыбкой:

— Нет, ничего мне не надо. Обеспечена, окружена заботой и вниманием.

Вдруг тихо рассмеялась, добавила:

— А знаешь ли, я разобралась и теперь разумею, кто такие монофизиты, несториане[269] и в чём их отличие от православных христиан. И ещё, я счастлива, что была с тобой, что у нас дочь. Грех жаловаться мне на свою жизнь.

Как не раз бывало раньше, она ласково улыбнулась князю, но затем вдруг, словно спохватившись, поспешно скрылась за столпом. Лишь прошелестела чуть слышно чёрная ряса.

«Может, зря я всё это сотворил? Женился на кукле поморской, ребёнка жду. Вот жил бы с Астхик, предавался любви, страсти. Или это молодость уходит, оставляя в душе горький осадок воспоминаний?»

Долго стоял Володарь на гульбище, вспоминал былое, и грусть охватывала его.

Здесь же, в Перемышле, поселилась на посаде неподалёку от соляных складов ещё одна некогда любимая им женщина. Гречанка Таисия имела свой дом, выстроенный на серебро, которым не поскупился оделить бывшую полюбовницу Володарь, и, кажется, налаживала вместе с местными купцами торг солью в Киеве и в других городах на Руси. К Таисии Володарь никогда не ходил и гнал от себя всякие о ней мысли. Да и она, видно, старалась не попадаться ему на глаза. Лишь изредка, проезжая мимо её изузоренного киноварью небольшого терема с высокими окнами и строгими башенками, замечал Володарь, как выглядывают из оконца жгучие глаза цвета южной ночи. Было, минуло, пронеслось в потоке лет. Отныне он — женатый муж, у него — стол княжой, семья, чада.

Княгиня Анна рожала детей исправно. Сперва появился на свет божий крохотный сын, наречённый родовым княжеским именем Владимир, следом родилась дочь Мария. Оба ребёнка были здоровыми, возвещали о рождении своём пронзительными криками, охотно сосали материнскую грудь, ибо у молодой княгини оказалось много молока и выкармливала она своих чад сама, не прибегая к помощи мамок.

Незаметно бежало время. Мир царил на Червонной Руси, тогда как в соседних областях кипели ратные страсти.

ГЛАВА 63

Владимирский детинец на валах над Смочью и Лугой всё так же был крепок, обширен, хорошо укреплён. Горделиво выступал он, восставал меж холмами, возвышался над посадами и над обширными полями, словно вырастал навстречу, как богатырь былинный, играющий мускулами.

При виде этой казавшейся несокрушимой твердыни Володаря охватывали трепетные воспоминания. Вокруг стен этих прошло его детство, вот тут он малый с братьями летним днём не раз окунатся в быстрые холодные воды Луги, тут они учились ухаживать за конями, купали и мыли скакунов, а вон в той загородной низине один раз едва не потонули по неосторожности.

Через узкий проход от реки Володарь во главе небольшого отряда дружинников въехал внутрь крепости. И опять, едва миновал он надвратную башню, заполонили душу картины прошлого. Вот здесь он впервые увидел её — княгиню Кунигунду-Ирину. Она стояла тогда перед окном и с заметным любопытством взглядывала на них с братьями. Ирина... Любил ли он её? Наверное, нет, просто был очарован её пленительной красотой, её светлой улыбкой. А может, и любил по-своему. Может, доводись встретиться им при других обстоятельствах, чтоб не было меж ними ни Ярополка с Гертрудой, ни братьев его, Володаря, ни этого извечного его стремления обрести своё место, свой стол... Сколько же минуло лет? Семнадцать. И много, и мало. Кажется, недавно был и тот лов, подстреленная княгиней косуля, и бегство их из лагеря ранним утром, и встреча та потом в Перемышле, аромат её духов и запах металла тяжёлой парчи, шуршание одежд и нежных слов... Было, минуло, осталась только память, будоражащая душу в такие вот минуты, когда проезжаешь и словно бы снова соприкасаешься с прошлым.

Ветер пахнул в лицо зеленью цветущих садов. Зашелестела на могучих дубах и буках молодая листва. Нет, не время было сейчас предаваться воспоминаниям. При виде важно выехавшего ему навстречу на статном гнедом коне Давида Игоревича Володарь отвлёкся от грустных дум.

Изменился Игоревич в последние лета. С одной стороны, стал каким-то напыщенным, самодовольным, а с другой — более скрытным, хмурым, молчаливым. Давеча воротился он из похода на Корсунь. Ходил туда под началом Владимира Мономаха вместе с Ярославом Ярополчичем. Пред тем корсунцы пограбили русские корабли с товарами, вот и, не дождавшись от греков объяснении, выступили руссы на ладьях и посуху вниз вдоль Днепра, дошли до самой Каффы[270], одолели в сече, разметали флот корсунского стратега[271]. Воротились с богатой добычей, чему сребролюбивый волынский князь был весьма рад.

Потирал Игоревич руки, повторял без конца любимое своё: «Такое дело», но затем угрюмо умолкал, будто таил в душе что-то.

...Сидели в горнице терема втроём: Давид, Володарь и Василько, только недавно прибывший из Теребовли, тянули из чар пшеничный ол, держали совет.

Василько, как обычно, резкий, скорый на руку, говорил запальчиво, ёрзал по скамье, сгорал от нетерпения:

— Думаю тако. Много вреда нам ляхи доставляют. Пора бы прекратить сие, раз и навсегда. А то, что ни лето — тамо село пожгли, тут коней и скотину угнали. Послал отроков в Поросье, к торчинам и берендеям. Зову их к себе в Теребовлю. Отберу крепких ратников, повоюю области ляшские. Коли удачно дело обернётся, за Дунай пойду, к болгарам. Выведу болгар из земли их, заселю области на пограничье, на Днестре. После же, в силу когда войду, половцев поганых воевать буду. Не чинили чтоб более зла земле Русской!

— Экий ты, братец, лихой вояка! — усмехнулся, хитровато щурясь, Игоревич.

— А что?! — возразил тотчас с жарком Василько. — Пора, братья, Русь нашу крепить! Пора ворогам по зубам дать как следует! Для вас же стараюсь я. Чтоб ты, Давид, у ся во Владимире, и ты, Володарь, в Перемышле жили спокойно, беды никоей не ведая!

— Ты погоди, Василько. Не горячись, — немного остудил пыл молодшего брата Володарь. — Помыслы твои добрые, да вот... здесь ведь важно, как другие князья, в других землях на это глянут. Те же Святополк и Мономах не сильно довольны будут, что ты с Роси торков с берендеями уведёшь и тем самым половцам путь на Киев и Переяславль откроешь. Потом, о болгарах... Болгары — подданные ромейского императора, если ты позабыл. С Константинополем враждовать сейчас нам не с руки. Напротив, союзиться с греками надо.

— Худые греки соузнички. Вон купцов пограбили, — возразил Василько, качнув головой в сторону Давида.

Игоревич, хмыкнув, смолчал.

Володарь продолжил гнуть своё.

— Не столь всё просто, брат. Вынул меч — и вперёд! Если б так можно было! — Он вздохнул. — Если берендичей на ляхов поднимешь — это хорошо. Ну а об остальном крепко подумать надо. И не спешить.

Игоревич согласно закивал, пробормотав вполголоса:

— Такое дело!

Василько, немного поостыв, успокоился.

«Тридцать пятое лето ведь. Пора бы и бросить мальчишество своё! А он всё, яко юнец!» — подумал с неодобрением о младшем брате Володарь.

Вроде и намерения большие, дальние, а всё хочет разом. Мечом махнул, срубил голову вражью, и вот оно... Если бы так...

Мысли перемышльского владетеля оборвал Игоревич. Заговорил он о другом:

Намедни гонец ко мне прискакал из Киева. Такое дело. Сотворили меж собою мир князи Святополк, Мономах и Святославичи Ольг с Давидом. Велели передать, что готовят они снем[272] княжеский. Сперва в Киеве хотели съехаться, да Ольг сему воспротивился, заратился. Ныне сносятся князи меж собою, думают. Велено передать: на снеме том о судьбах всей земли Русской баить почнут. Такое дело.

— Выходит, устали ратиться между собой князья? Брат Haul Владимир Мономах хочет совокупить силы ратные да на половцев в степи двинуть. Земля его, Переяславль, почитай, ближе всех к степи, чаще прочих на владения его поганые набеги чинят, — раздумчиво промолвил Володарь. — Что ж, Давид. Подумаем мы, как быть. Коли вестника пришлют Святополк али Мономах, то, верно, соберёмся на снем. Чай, как и иные, Ярославлевы внуки.

Совет на этом князья окончили. Был пир на сенях, Давидовы ближние бояре расточали улыбки, сестра Елена показывала Володарю с Васильком своих сынов — Всеволода и Игоря, не скрывала своего удовольствия, цвела, щеголяла в шелках и аксамите. Только и раздавался в тереме её весёлый смех. Вроде как всем было хорошо. Но Володарю почему-то вспомнилось вдруг, как в этом же тереме принимал их когда-то покойный Ярополк, и в душу вползала, всё сильней и сильней, тревога: «Что там, на снеме том, будет? Если вспомнит Святополк и иные о прежней вражде, об убивстве Ярополковом, о делишках наших тёмных? Как бы лиха не сотворилось», — размышлял он и никому уже не верил: ни Святополку, ни Мономаху, ни Игоревичу.

«Боярин Ратибор мразью его назвал. Потому как исподтишка Давидка в спину ему нож метнул. Или не только из-за этого?»

...Володарь с Васильком надолго во Владимире-на-Волыни не задержались. Всего три дня пробыли, попировали, поглядели на растущих племянников, да отъехали в обратный путь.

Медленно трусили по вешнему шляху статные скакуны. Воздух был свеж и прозрачен. В высоком небе не было ни облачка. Шлях тянулся вдоль густой дубовой рощи, радующей взор зеленью молодой листвы. Хотелось думать об окружающем мире лучше, улыбаться, мечтать, но улыбки не выходило, чело хмурилось, сомнения и заботы владели умом.

Братья долго молчали, наконец Володарь заговорил:

— На снем позовут ежели, один из нас поедет. Обоим нам делать там нечего. Да н... неспокойно тут, на порубежье. Ляхи те же узнают тотчас, нападут опять. Верно, я старший, я поеду.

— Нет, брате! — неожиданно пылко возразил ему Василько. — Мне езжать сподручней! И потом, я со Святополком да со Владимиром о берендеях с торками побаю. Поделюсь с ими мыслями своими. Думаю, уразумеют, дадут добро. Может, ещё и помогут чем.

Володарь вздохнул. Не то чтобы совсем не верил он в осуществимость далеко идущих братних замыслов, но понимал, что воплотить их в жизнь будет весьма и весьма непросто. Впрочем, спорить с Васильком он не захотел и не стал, скупо промолвив в ответ:

— Что ж, поезжай. И да пребудет с тобой Господь наш!

После он много раз жалел об этом своём решении.

ГЛАВА 64

Заканчивался октябрь, осень золотая царила на крутых ярах Днепровского Правобережья, припекало неяркое уже в эту пору ласковое солнышко, лёгкий ветерок подымал на могучей реке лёгкую рябь. Важно вышагивали по усеянному жёлтым палым листом шляху княжеские и дружинные кони. Тихо позвякивало железо. Проплывали мимо сёла, многие из них были пусты, на месте иных остались лишь жалкие пепелища. Здесь половцы прошлись, тут лихой неугомонный Олег налетел со своей дружиной, ад и ещё какой ворог пограбил да пожёг безнаказанно хаты и поля.

Отныне, надеялись многие, страданиям и бедам последних лет положен конец. В городке Любече, что раскинулся на левом берегу Днепра, шестеро владетелей Южной Руси собрались на снем и порешили: отныне каждый из них да держит вотчину свою.

Совещались князья, прибывшие на снем в окружении видных бояр, отроков и гридней, целую седьмицу, сиживали на крытых бархатом широких лавках в просторной горнице, в шёлковых рубахах и аксамитовых кафтанах, в сапогах востроносых из красного или зелёного сафьяна, в шапках горлатных. Всякий старался показать своё богатство, свою значимость, свою силу. Спорили до хрипоты, уже готовы были, казалось, иной раз и сабли из ножен со звоном выхватить. Много было земель, городков, волостей, которые то и дело переходили из рук в руки. Вместе с князьями передвигались из области в область бояре, зарились на земли соседей, побуждали своих владетелей к раздорам и смутам.

Любеч — старинный городок на берегу Днепра, был более десяти лет назад основательно перестроен Мономахом, сидевшим тогда на черниговском княжении, и превращён в неприступную крепость. Не случайно князь Владимир собрал здесь двухродных братьев и племянников: глядя на укрепления Любеча, на стены его мощные, на городни и башни, мрачнели Олег и Давид Святославичи, давние недруги Всеволодова сына, завистливо кусал уста Святополк, озабочено поглядывали окрест киевские, северские, волынские бояре.

Вдоволь наругавшись, слушали князья умные речи Мономаха.

— Братья и сыновцы мои любезные! — говорил Владимир. — Ведаете вы и видите, сколь великое нестроенье есть ныне в земле Русской между нами, внуками и правнуками Ярославовыми. О малой части владения поссорясь, не прося о справедливости у старейшего из нас, сами вы управы меж собой оружьем чините, друг друга разоряете и побиваете. А половцы поганые, общие вороги наши, радуются тому, что меж нами рати. Разоряют они землю нашу, людей убивают и в полон отводят, отчего многие места на земле нашей запустели. И на Киевщине, и на Переяславщине, на Черниговщине сколь сёл и деревень пустых стоит! Лишь вороньё чёрное над пепелищами кружит, добычу выискивая, да чёрные остовы печей стоят, да нивы неубранные, да зола, да камни. Вы же, не имея доходов прежних, хотите отнятием неправо у других, родичей своих, именье себе присвоить. Того ради и просил я вас приехать, чтоб решить, кто кем обижен и что кому следует воротить, чтоб всякий своим уделом был доволен. Супротив же общих неприятелей наших, половцев, должны мы согласно быть. Воедино будем пределы каждого из нас от нападения их оборонять и разоренья не допускать.

Хмуро молчал, слушая Мономаха, извечный соперник его, Святославич Олег, согласно кивал в ответ на Владимировы слова беззлобный и рассудительный старший брат его Давид, редкое слово вставлял Святополк, с улыбкой вслушивался в речь переяславского владетеля Василько. Во всём согласен он был с Мономахом, целиком разделял его чаяния и устремления. Хотел завести речь о планах своих, о намерении воевать ляхов вместе с берендеями и торками, но бояре остановили, подсказали тихо:

— Не время, княже! После, как улягутся страсти, мир настанет на Руси, побаишь со Святополком да со Владимиром.

Тем часом, посовещавшись с ближниками своими, вынесли старшие князья решение:

— Каждому из нас володеть вотчиной своей. Святополку со племянником, Ярославом Ярополчичем, достоит обладать Турином, Слуцком, Пинском, Берестьем и всеми иными градами но ту сторону Припяти. Такожде достаётся Святополку, яко старшему, Киев со всею областию его, до реки Горыни. Святославичам: Давиду, Олегу и молодшему брату их, Ярославу, — отходят волости отца их: Чернигов, Севера, земля вятичей, Рязань, Муром, а такожде Тмутаракань. Князю Владимиру — удел отца его, Переяславль, Ростов, Суздаль, Белоозеро и, окромя того, Смоленск. Давиду, сыну Игореву, — Владимир, Луцк и все земли на заход от Горыни. Наконец, князю Васильку Ростиславичу с братом Володарем — Перемышль, Свиноград, Теребовля и иные червонные грады, кои определил им покойный великий князь Всеволод Ярославич.

Выслушали князья решение снема, занесённое на свиток красного пергамента и зачитанное вслух Мономаховым ближним боярином Ардагастом, а после каждый из шестерых целовал крест и давал клятву в том, что, если кто супротив восстанет, на него все поднимутся совокупно.

Обставлено всё было в Любече торжественно, красиво, пышно, да только не доверяли владетели друг другу, расточали улыбки, но за спинами держали острые ножи. И до мира и единения на земле Русской было весьма далеко.

...Святополк во главе киевской дружины, едва кончился снем, отправился к себе в Киев. Ехали не спеша, благо путь был недолог и приятен — тишина царила в Поднепровье этой осенью. Давид Игоревич, как бы невзначай, пристроился к Святополку, видно было, есть что-то у него на уме, только сказать покуда вслух не решается, ждёт удобного случая.

Говорил волынский князь:

— Погощу у тя, брат, княже великий, короткое время. Помнишь, как мы с тобою дружны были, во времена, когда ты в Турове сидел.

— Что ж, погости. — Святополк криво усмехнулся. — Благо скоро восьмое число, именины мои.

— Вот-вот, брат, княже великий, — заискивающе заулыбался Давид.

Мучили душу сына Игоря тяжкие сомнения. Уже в последний день снема поздно ночью явились к нему в походный шатёр трое волынских бояр — Лазарь, бывший ближник покойного Ярополка, Василий и Туряк. Все трое выглядели сильно встревоженными.

Первым шёпотом начал скользкую толковню худой и длинный, как жердь, Туряк. Говоря, он неприятно вытягивал шею с острым кадыком.

— Худые дела творятся на Руси, княже. За спиной твоей вороги совокупляются.

— Что такое?! — Чёрные глаза-буравчики Давида беспокойно забегали по лицам бояр.

— Сговорились тайком князья Василько Ростиславич и Владимир Мономах, — вступил в разговор боярин Лазарь. — Хотят у тебя Волынь отнять, а у Святополка — Киев. Не случайно Василько людишек своих на Рось послал, к служивым торчинам и берендеям. Хочет поднять их на Киев. Сам же тем часом Владимиром овладеет и всеми городками на Горыни.

— Крест целовали ить князи. Не может того быть! Такое дело! Лжа! Откуда что сведали?! — Игоревич не на шутку перепугался.

— Один ромей передал Климе, купцу. А у ромеев вести верные. Знаешь ить, князь, что базилевс Алексей Комнин — давний Мономахов недруг. Мономах же спит и видит в Царьграде своего человека посадить. Пото и выдал давеча дочку свою за Льва Диогена, патриция. Хотя Лев сей, бают, и не патриций вовсе, а беглый вор из Херсонеса. Сидел в крепости, да сбёг, половцы помогли. Опосля же люди базилевсовы схватили его да ослепили. Но и слепого его пригрел Мономах. Даже дочь не пожалел, за слепца отдал. Вот насколько он базилевса ненавидит! Ростиславичи же — слуги еговые! Щедрые подачки, города червонные из рук Мономаха и отца его получили, — шептал Лазарь.

Василии вторил ему:

— И снем ceй — для отвода очей токмо Мономахом выдуман, чтоб поверили ему все князи. Коварство же Мономахово давно ведомо.

Давид, вытирая с чела холодный пот, молча,!. Не усомнился он в правоте бояр, не подумал, что всё это — выдумки и происки вражеские. Одна мысль ударила алчному сыну Игоря в голову: что, если схватить Василька, бросить в поруб да овладеть, покуда никто не очухался, уделом его — богатой Теребовлей и прочими градами червонными. Токмо вот... Соузник в таком деле надобен. Сильный соузник.

«Святополк!» — ударило Давиду в голову.

О клятве данной Игоревич не думал. Он почти поверил жаркому шепотку боярскому. Об одном не знал: в дни снема тайно собирались в околоградье видные бояре стольнокиевские. Пригласили на свещанье среди прочих и Лазаря. Не по нраву боярам был нынешний снем, слова и мысли Мономаха. Хотелось им овладеть богатой Червонной землёй с соляными рудниками, со свинцом, оловом, рудой железной, хотелось перебросить мосты к уграм, чехам, германским графам и герцогам. А ещё — пути невольничьи, пленники, за которых можно было хорошо заплатить. Но на пути этом встали местные владетели. Жадного и недалёкого Игоревича киевские богатеи не опасались, но вот Ростиславичи — гордые, самолюбивые князья, стали им поперёк горла. По совету Лазаря переодели одного из слуг, смышлёного, хитрого корсунянина, в ромейский кафтан и велели сказать какие надо слова купцу Климе-галичанину. Клима, вельми струхнув, прибежал тотчас к Туряку. И поехала, закрутилась злокозненная кровавая интрига.

...Решился подступить к Святополку Игоревич уже в Киеве.

Сидя в Изяславовой палате — главной горнице великокняжеского дворца, Давид почти слово в слово повторил сказанное Туря ком и Лазарем.

— Хотят Мономах с Васильком тебя Киева лишить, а меня — Волыни. Такое дело. Заговор тайный готовят супротив тя, княже великий. Малыми уделами довольствоваться не желают. Вороги они нам с тобой, брат, княже великий! Такое дело!

— Что болтаешь?! — Святополк в ужасе вскочил со скамьи, расплескав на скатерть вино. — Роту давали мы в Любече!

— Роту?! Да, давали! Такое дело! Да токмо кто в роту сию верует?! — зло процедил Давид. — Разве что мы с тобою!

— Не верю, Давид, словам твоим! Обманули тебя лихие люди, недобрые советчики клевету в уши твои вложили! — воскликнул киевский владетель.

Игоревич качнул головой.

— Ой ли, брате, княже великий! Да я, может, и не поверил бы, токмо... Такое дело! Ты вспомни, кто брата твоего Ярополка погубил!

— Говорят, Нерадец, слуга его. За отца своего мстил. Отец его во время смуты в Киеве убиен был.

— Нерадец-то Нерадец, да токмо кто его дланью двигал?! — продолжал плести свою линкую паутину Игоревич. — Не Василько ли?! Не в Перемышль ли после убиения брата твоего убивец ускакал?! А Перемышль тогда уже им, братьям Ростиславичам, принадлежал. Такое дело!

— Всё одно не верю. Обманули тя, Давидка, — продолжал сомневаться Святополк. — Так скажу: коли правду говоришь ты, то Бог тебе свидетель; если от зависти и злобы говоришь, Бог тебе судья. Защитит Он неповинного и усмирит клевещущего.

Давид досадливо прикусил губу. Ничего пока у него не получалось.

Вечером на подворье, где он остановился, снова явились Лазарь, Василий и Туряк. Долго совещались, и к одному приходили: надо убеждать Святополка.

Наутро Игоревич снова подступил к великому князю.

— Не даёт мне покоя давешний разговор наш. Боюсь я, — признался он. — Как бы лиха не сотворили нам. Брата твоего убили, княже великий, дак ить... Такое дело! И тебя могут! Подошлют убивца...

— Что же делать нам? — В голосе Святополка послышались растерянность и страх, что немало воодушевило Давида.

Он тотчас нашёлся что ответить:

— Нынче Василько гостит у Давида Святославича в Чернигове. Но скоро должен он воротиться в свою землю. Пригласи его к себе на именины. А тамо и порешим...

— И что потом? — Святополк продолжал сомневаться.

— Ты уразумей, княже великий. Тут такое дело! Коли не захватим мы Василька сего, то ни тебе в Киеве не княжить более, ни мне на Волыни. Опередить надо ворогов! Такое дело! — с пылом принялся увещевать Святополка Давид.

Он с радостью отметил, что слова его, кажется, попадают в цель, словно острые стрелы.

— Что ж, пошлю к Васильку отрока, — согласился всё ещё сомневающийся, но уже согласный действовать заодно с Игоревичем киевский князь.

ГЛАВА 65

Xалдей по велению князя Володаря сопровождал Василька во время его поездки в Любеч. Вроде бы всё сложилось удачно, князья меж собой уговорились, и, прежде чем воротиться в Свиноград, хазарин решил побывать в Киеве у брата. Иванко Захариич за последние годы вошёл в великую силу и стал одним из главных воевод Святополка. Халдей рад был братним успехам, но вместе с тем не единожды вспоминал их последний разговор о продаже пленников. От толковни той остался на душе у него горький осадок.

Иванко принял брата вроде радушно, о прежних делах не поминал. Было шумно в доме на Копырёвом конце, всякие люди то и дело оказывались рядом, и потому с глазу на глаз братья смогли остаться только поздно вечером.

Сидели на гульбище, смотрели, как быстро сгущаются сумерки. Дневная суета в стольном городе мало-помалу стихала, вечерний ветерок приятно обдувал лица. Во мгле тонули очертания Киевских гор. Со стороны крепостной стены раздавались мерные удары медного била.

Иванко долго молчал, нетерпеливо перебирая сильными, толстыми перстами — перстами воина. Наконец он решительно заявил:

— О прошлом нашем разговоре не вспоминай больше, Халдеи. Времена меняются. Слушай, что скажу. Я тебе всё-таки брат. Большая опасность угрожает вашему князю Васильку. Если сможешь, предупреди его, чтобы не приезжал сейчас в Киев. Почему? Коварное дело замыслили Святополк с Игоревичем. Хотят захватить князя Василька. Я бываю во дворце, кое-что узнал. Об одном молю: князю передай, а больше — никому ни слова. И о том, что я тебе это сказал, не говори. Свою голову мне тоже беречь надо. Да, и сам осторожен будь. Люди Давида и Святополка всюду в стольном шныряют.

— Правда ли это? — с недоверием воззрился на Иванку Халдей. — Клялись ведь князья только что вот, крест целовали.

— Правда, брат. Не сомневайся. Мне тебя обманывать ни к чему, братья мы родные, а вести у меня верные, — решительно заявил Иванко.

Рано утром Халдей стремглав понёсся в Рудицу, где возле переправы через Днепр находился обоз теребовльского князя.

...Тем временем Святополк с Давидом направили к Васильку своего гонца.

«Не отъезжай покуда к себе в Теребовлю, братец. Отметь с нами вместях именины Святополковы», — велели передать умышляющие зло князья.

Ничего не подозревающий Василько, как только возвратился из Чернигова, посетил Выдубичский монастырь близ стольного, отстоял молитву и готовился уже возвращаться в свои владения. Он спешил, стараясь как можно скорей очутиться дома и готовиться к грядущим походам, благо берендеи и торки согласны были вместе с ним идти на Польшу. Потому, выслушав киевского посланника, снарядил он к великому князю своего гонца и приказал передать Святополку с Давидом:

Не могу принять приглашенья вашего, братья. Вельми спешу. Да не разгневается на меня за то князь Киевский. Не имею супротив него ни умысла никоего злого, ни неприязни не питаю. Вдругорядь буду непременно, но нынче недосуг.

Ускакал отрок княжеский, и как только получили Давид со Святополком известие от Василька, снова стал Игоревич злоумышлять против владетеля Теребовли. Не мешкая послал он в Рудицу нового гонца.

— Ежели не можешь остаться до осьмого числа, до имении Святополковых, дак хоть приезжай нынче в Киев. Отобедаем втроём, — приказал передать он Васильку.

Когда же пришёл от младшего Ростиславича новый ответ: мол, недосуг мне, обоз у Рудицы уже в дорогу собран, пошёл Игоревич опять к Святополку.

Сидели князья в Изяславовой палате за дубовым столом, и Давид тихим голосом, боясь, как бы кто-нибудь невзначай не услышал его слова, увещевал великого князя:

— Видишь, как Василько сей ведёт себя, будучи в Киеве, в волости твоей, брат, княже великий. Вот и представь себе, что содеет он, когда у ся будет, в Теребовле. Не изгонит ли он тебя из Киева, не отнимет ли у тя города Горынские, и Туров с Пинском такожде?! Такое дело! Тогда вспомянешь меня, да поздно будет.

С удовлетворением отмечал про себя Игоревич, как глаза Святополка беспокойно забегали, заёрзал он на скамье, стал кусать в волнении уста.

— Что предлагаешь, Давидка? — вопросил наконец Святополк. — Не знаю, как быть теперь, — признался он, разведя руками.

— Схватить Василька надобно, да в яму кинуть!

— Роту ить мы давали там, в Любече, — продолжал сомневаться Святополк.

— Да позабудь ты! Своё оборонить надобно, допрежь всего! Такое дело! — Игоревич недовольно поморщился, но тотчас сменил той и снова заговорил тихим, вкрадчивым голосом: — Призови его ныне к себе, на малое время, и мне отдай. А я уж с ним решу, как быти. Такое дело!

Долго молчал, мучаясь сомнениями, великий князь Киевский. Вроде убедительно говорил Давид, хотя понимал прекрасно Святополк и то, что ищет беспокойный двухродный брат свою выгоду, думает захватить богатые Васильковы города. Впрочем, не только в городах сих было дело.

Когда-то киевский князь владел гораздо большими землями, чем ныне владеет он, Святополк. У отца, Изяслава, под властью был и Новгород со всей его обширной волостью, и часть Смоленской земли, и Волынь. А нынче? В Новгороде которое лето сидит Мономахов старший сын Мстислав, Смоленском тоже Мономах владеет, на Волыни вот Игоревич сей с Ростиславичами. Всех бы их волостей лишить. Чтоб кланялись ему, великому князю, чтоб выпрашивали себе городок-другой в Держание, а не присылали отроков с отказами даже трапезу разделить. Ну, с Мономахом, ясное дело, покуда не управиться, но вот с ентими... Почему б и нет. Пускай Давидка думает, что по еговому будет. В конце концов, он более податлив и понятен, нежели Ростиславичи. Да и Ярополка они сгубили...

Следовало бы Святополку, наверное, собрать боярский совет, но он боялся, что тогда их с Игоревичем злой умысел откроется Васильку. И опять начнётся война, опять сечи злые, опять половцы придут жечь и грабить, опять Олег голову поднимет.

Оборвав наконец молчание, Святополк сказал так:

— Вот что содеем давай, брат Давидка. Пошлю я снова к Васильку, велю передать: коли не можешь остаться, езжай. Но пред тем приди ко мне на короткое время. Надобно нам втроём одно дело важное обсудить.

— Вот се верно! — сразу заулыбался довольный Игоревич. — Уж топерича он, верно, не откажет. А ежели сызнова заупрямится, пошли на него дружину, вели схватить. Такое дело!

...Халдей встретил Василька с небольшим отрядом гридней уже по пути в стольный. Алый княжеский плащ-корзко, застёгнутый у плеча серебряной фибулой, развевался на ветру, под плащом красовался нарядный голубой кафтан с узорочьем, перетянутый широким поясом с раздвоенными концами, патимовых сапогах сверкали позлащенные бодни. Сабля в дорогих обшитых сафьяном ножнах висела у Ростиславича на поясе.

Было холодно, статный фарь выпускал в воздух облака пара. Халдей, резко вздыбив своего скакуна, спешился и отвесил Васильку поклон.

— Светлый князь! — взволнованно заговорил он. — Мне стало известно: великая опасность ждёт тебя в Киеве! Твои братья хотят тебя схватить!

— Откуда лжа сия?! — гневным окриком ожёг хазарина Василько. — Да как ты смеешь болтать такое?! Али не ведаешь, как в Любече на снеме крест князья целовали?! И говорили: если кто на кого покусится, на того будет крест и мы все! Святополк же старший из всех и должен других от злодеяний удерживать! Как же, учинив мне зло, сможет он прочих князей за попрание роты и оскорбление неповинного брата судить и наказывать? Почто клевещешь, хазарин, на брата моего старейшего?

— Поверь мне, князь! Твоему брату Володарю и тебе много лет я служу верой и правдой! Укройся скорей в безопасном месте, не езди в Киев! — попытался увещевать Ростиславича Халдей.

Тотчас понял он, что слова тщетны, что не послушает его Василько, что не отступится он, не переменит своего решения, что шагнёт навстречу несчастью, а может, и гибели своей.

Ухватил Халдей в отчаянии под уздцы княжеского коня, но резко оттолкнул его, отпихнул с дороги один из Васильковых гридней. Шлёпнулся с размаху Халдей в стылую осеннюю грязь, тяжело поднялся, стал отряхиваться, слыша, как стихает вдали топот копыт.

Боролись в душе хазарина жалость и презрение к неразумному, гордому Ростиславичу. Подумалось, что Володарь бы с ним так никогда не поступил. Горечь обиды, в конце концов, перевесила в душе иное. Махнув рукой, взобрался Халдей на своего коня и поспешил на Копырёв конец, в хоромы Иванки Захариича. Там он будет в безопасности.

ГЛАВА 66

Как только Василько спешился и взошёл на крыльцо княжеского терема, встретил его выглядевший взволнованным Святополк. Странным было то, что не сопровождал его никто из ближних киевских бояр.

Слуги княжеские провели Василька в горницу.

О чём говорить хотел со мной, брат? — вопросил Василько, усаживаясь на обитую рытым бархатом скамью.

«Верно, им стало ведомо о моём намереньи ляхов воевать», — подумал Ростиславич.

Ответить Святополк не успел, в дверях горницы появился Давид Игоревич.

— Ну, наконец-то! Заждались тя! — воскликнул он, широко разведя руки и заключая поднявшегося Василька в объятия.

Он сел напротив Василька и спросил:

— Куда ж спешишь ты, брате? Отметил бы с нами именины. Такое дело!

— Извиняйте, братья, токмо есть у меня в Теребовле дела неотложные, — уклончиво ответил Василько.

В большие замыслы свои он предпочёл Святополка не посвящать, чем невольно возбудил его подозрительность.

— Ну, останься с нами на два-то дня, — начал упрашивать его Святополк. — Попразднуем, отметим именины мои, потом и отъедешь. Недолго ждать-то ведь.

— Извини, княже великий! Николи задержаться не могу. Нужду крайнюю имею в Теребовлю тотчас езжать. И рад бы остаться, да спешу вельми. Прости, не гневайся на меня за ослушанье, — молвил Ростиславич. Вдругорядь непременно попразднуем с тобою, именины отметим.

— Ну тогда, может, хоть позавтракаешь с нами, пред дорогою, — предложил Святополк.

Скользом глянул Василько на Игоревича. То ли почудилось, то ли воистину лицо владетеля Волыни выражало страх.

— Я пойду, распоряжусь, чтоб накормили нас. — Святополк поспешно вскочил и выбежал из палаты в тёмный переход.

Длани его дрожали, зубы отбивали барабанную дробь. Понимал: наступили решительные мгновения. Рушилась данная в Любече клятва. Васильку он не верил, Давиду тоже: «Всех бы под замок!» — простучало в голове.

Но дело было начато.

Тем временем Василько спросил Давида:

— Может, нам вместе поехать? Чего тебе тут, в Киеве, сиживать? С берендеями и торчинами я уже снёсся. Помощь дадут, ударим по ляхам! Забудут дорогу на нашу землю.

Давид, к изумлению Ростиславича, отвечал невпопад:

— Да, брат, да, конечно. Такое дело! Клятва!

Заподозрил Василько недоброе, но было уже поздно.

Ворвались в палату рослые, плечистые Святополковы гридни. Схватили они Василька, сорвали со скамьи, грубо повалили наземь, связали крепкими ремнями. Позже, оковав двойными цепями, поместили они Ростиславича под стражу в отдельном покое. Тотчас же были схвачены и брошены в поруб прибывшие со своим князем в стольный град дружинники.

...Напрасно просил Василько о встрече со Святополком, напрасно пытался выяснить, в чём состоит его вина. Поздно ночью люди Давида вывезли несчастного узника из Киева в Белгород. Окованного по рукам и ногам, ввели его в некую избу на окраине града. В утлой горнице обратил Василько внимание на некоего человека, который острит на оселке длинный нож. Пламя печи бросало отблески на его скуластое лицо.

В избу вошли двое княжеских слуг — Сновид, конюх Святополка, и Дмитр, ближний слуга Давида. Быстрыми движениями разостлали они на полу избы ковёр. Затем вдвоём они схватили Василька и попытались повалить его наземь. Окованный цепями, Василько стал отчаянно сопротивляться. Сновида угостил цепью по роже. Взвыв, Святополков подручник ринул в сторону и крикнул кому-то за дверью:

— Вборзе! Помогайте!

Ещё несколько человек ввалились в избу. Все вместе сбили они Василька с ног и по шею закатали в ковёр. С печи сняли две доски, положили их сверху несчастному князю на грудь и сели на них с двух сторон.

— Беренди! — окликнул Сновид острившего нож торчина. — Приступай вборзе!

С ужасом понял Василько, что враги хотят его убить или ослепить. Беренди, злобно скалясь, стал метить князю в глаз. Рука сорвалась, торчин промахнулся и сильно порезал князю щеку. По лицу Василька заструилась кровь.

— Раззява! — заорал на торчина Сновид.

Беренди, взяв себя в руки, во второй раз был точнее и хладнокровней. Дикая боль обожгла Васильку сначала один, затем второй глаз. Не выдержав, несчастный князь закричал, теряя сознание и силы.

Больше он ничего не помнил, лишь временами приходил в себя и понимал, что везут его куда-то на телеге, слышал ржание коней и громкие, злые голоса.

Совершилось тяжкое преступление, попрана была клятва, и новое междоусобье на юге Руси готово было вспыхнуть с новой силой и ожесточением.

ГЛАВА 67

Сидя в седле. Мономах смотрел с опушки густого левобережного бора на обведённый дубовыми стенами Киев, невольно любуясь мощью его укреплений и бьющим в глаза серебром церковных куполов и кровель боярских теремов. Город-мечта, город, до мелочей знакомый ему с раннего детства, город предков, город, с которым связывал он всегда затаённые свои надежды. Четыре с половиной года назад, после смерти отца он уступил великий стол старшему в роду. Он не стал нарушать дедовы заветы, ушёл в Чернигов, понимая, что его вокняжение в Киеве вызовет новую войну. Явил благородство, показал всей Руси, что он, Владимир Мономах, сын Всеволода — человек справедливый. Да, конечно, это так, но прежде всего в действиях его был трезвый расчёт. Обустраивая Переяславль и дальнее Залесье, видя, как растут города, как множится население во вчера ещё глухих труднодоступных чащобах, он понимал, чувствовал подспудно, что значение Киева постепенно падает, что исчезает, теряется с годами то, что связывает между собой на Руси различные земли. Каждое княжество начинает жить своей, обособленной жизнью. И хотя, как в молодости, манил его к себе Киев, эта громада на берегу среброструйного Днепра, по-прежнему завораживала красота Десятинной и Софии, переходы и гульбища теремов, киноварь и мозаика, нарядность и величие главного города Руси, сидела внутри неотвязная мысль: это только кажется так. На самом деле твой Переяславль, князь, ничем не хуже, да и Суздаль ты отстроишь, и Смоленск вон как вырос за время твоего княжения и твоими же заботами.

По мёрзлому шляху спешил скорый гонец. Осадил коня, при помощи гридней соскочил наземь, утонул в глубоком поклоне перед Мономахом.

Оповестил хриплым голосом:

— Братья твои, князья Олег и Давид Святославичи, идут к тебе с дружинами черниговской и северской.

Князь Владимир оторвался от своих дум. Гонцу он лишь кивнул в ответ головой. Снова, как и намедни, овладел им тяжкий гнев. Святополка, этого ничтожного князька, сам он посадил в Киев на стол, желая иметь в борьбе против Олега и половцев союзников в лице столичных бояр. Сколько воевал он, сколько сил приложил, чтобы помирить русских князей, чтобы убедить их всех вместе выступить в степь против общего врага! Казалось, он достиг своего, и снем в Любече достойно увенчал его долголетние усилия. И вот в единый день и час всё пошло прахом. Гаже всего было то, что Святополк и Игоревич обвинили его в несуществующем сговоре с Васильком. Мол, хочет Мономах отобрать у старейшего князя Киев, а Васильку отдать Волынь. Какой жуткий бред! Если бы было так, он бы не отдал великий стол Святополку и тогда, четыре с лишним лета назад.

Стегнув коня, Мономах повернул в сторону воинского стана. Окликнул молодого воеводу Фому Ратиборича, приказал громким голосом:

— Сворачивайте вежи. Идём на полночь, встречь Святославичам.

...С Олегом и его братом Давидом они втроём сидели в походной веже. За войлочной стенкой свистел ветер, сыпал первый снег, тут же тая и образуя лужи. По небу плыли густые серые тучи.

Пили князья сладкое ромейское вино, думали невесёлую думу. Все трое были возмущены мерзким преступленьем Святополка и Игоревича. Но если Мономах вёл себя сдержанно и лишь хмуро взирал на играющие в походной печи языки огня, то Олег после первой же чары внезапно разбушевался.

— Немедля надобно, братья, на Киев нам идти! Отберём град отцовый и дедовский у сего недоумка Святополка! Экую гадость учинил он! Василька ослепил! Енто кем же быть надобно, каким изувером! — восклицал он.

Смотрел Мономах на метающего громы и молнии Олега, и не по себе становилось ему. Ну, прогонят они сейчас Святополка из Киева, и что тогда? По ряду очередь Святославичей занимать великий стол. Давид — он слаб и во всём всегда уступает честолюбивому младшему брату. Коли сядет в Киеве, то только и будет слушаться Олега. Олег же, беснуясь, крича, что надо немедленно идти на Киев, добивается великого стола. Если же почует он силу и власть, то начнёт наступать, как случалось ранее, на Владимировы волости. Тогда ни о каких походах на половцев и речи быть не может. Ибо тех же половцев призовёт Святославич на Русь, с ними вместе станет воевать против Мономаха и иных князей. Нет, пускать Олега на киевский стол — что козла в огород!

Мономах раздумчиво кусал тонкие уста, хмурил высокий лоб, долго молчал. Наконец жестом руки он остановил гневного Олега:

— Погоди, брат. Сперва выяснить надо, почему столь жестоко Святополк с Васильком обошёлся. Следовало бы бояр к нему направить, выслушали чтоб его объясненья.

— И я согласен с князем Владимиром, поддержал Мономаха всегда спокойный, рассудительный Давид Святославич.

— Да чего слушать клятвопреступника сего?! В поруб запихнуть его, и готово дело! — недовольно проворчал Олег.

С горечью понимал он, что двоих старших князей ему не переспорить. Разбитый, побеждённый в прежних сечах, владетель Северы и Тмутаракани зло скрипел зубами. Приходилось слушаться Мономаха и питать надежду, что война всё-таки случится и что достанется ему с братом златокованый киевский престол.

...Святополк неумело оправдывался перед посланными к нему боярами — Иванкой Чудиновичем и Ардагастом, пытаясь всю вину за содеянное свалить на Игоревича. Говорил:

— Не я ослепил, но Давид. По его указке се сотворено. Я же не ведал ничтоже. Обманул он меня.

Глядя на дрожащего от страха Святополка, исполнялись презрением Иванко и Ардагаст. Последний гневно изрёк, едва дослушав князя:

— В твоём граде се сотворилось, и твоими же людьми! Чай, Сновид и Беренди — не Игоревича слуги!

Уехали посланники Мономаха и Святославичей, так и не добившись от Святополка вразумительного ответа.

...Глубокой ночью, после разговора с двухродными братьями. Мономах вызвал на тайный совет бояр Ардагаста, Фому Ратиборича и Станислава, сына Туки.

— Ты, Фома, и ты, Станислав, поедете тайно в Киев. Перетолкуете с боярами стольнокиевскими, допрежь всех с Иванкой Захариичем Козарином и Коницаром. Такожде пренепременно — с митрополитом Николаем и мачехой моей Анной. Да, и к матери Святополка, княгине Гертруде, следует человека послать. Миром надобно дело сладить. Нельзя никак великий стол Святославичам отдавать. Пускай лучше Святополк остаётся, — убеждал бояр Владимир. — Я своих отроков посылал нынче в стольный. Сведали: испужался вельми Святополк. Сперва хотел воевать с нами, а опосля, видя, что не хочут кияне за его стоять, не люб он им, бежать измыслил. Вот и надобно помешать бегству еговому.

— А что, княже, ежели самому тебе в Киеве сесть на стол? Тебя народ любит и бояре многие уважают, — осторожно предложил Ардагаст.

Мономах улыбнулся. У боярина Ардагаста свои помыслы высокие. Второе лето как дочка его, Евфимия, за ним, князем Владимиром, замужем. Недавно первенца родила. Назвали его Георгием, в честь знаменитого святого. Вот и хочет Ардагаст прыгнуть выше прочих бояр, стать тестем не просто князя, по киевского властителя. Ещё бы, дочь — княгиня великая!

При мысли о Евфимии Владимир едва заметно вздохнул. Слов нет, красавица Ардагастовна. Всем хороша молодая княгиня, но любит-то он, Владимир, всё-таки прежнюю, первую свою супругу, Гиду Гарольдовну. Не ужились они вместе, хоть и родила Гида ему пятерых сынов и дщерь. Уж три года скоро, как разругались крепко. Уехала Гида к сыну Мстиславу в Новгород, обвинив мужа в кознодействе, в том, что лукав он и честолюбие своё, гордость княжескую поставил выше детей своих и их счастья. Дочь Марину выдал за слепого патриция ромейского, сына Святослава едва не погубил, отдав в заложники половцам, а потом обманом напав на стан половецкий и освободив после жаркой схватки у валов Переяславля несчастного отпрыска. Приняла Гида постриг и живёт теперь далеко, в сотнях вёрст от него, изредка посылая грамоты.

Гида была умна, образована, догадлива, дочь Ардагаста в сравнены! с ней — простушка.

Качнув головой, отогнал князь Владимир безрадостные мысли. Отмолвил веско тестю:

— Не для того, боярин, снем я собирал в Любече, чтоб дедовы заветы рушить! Не моё право Киевом володеть. Смут новых, междоусобий не хочу более на земле Русской.

Он резко поднялся с войлочных кошм, дав понять боярам, что совещание окончено.

ГЛАВА 68

Княгиня Гертруда гневно стучала по полу посохом, заходилась в крике, рвала и метала. Святополк обидчиво кривил уста, косил взором по сторонам, пытался вставить в возмущённую речь матери слово-другое, но поспешно умолкал, так как Гертруда ещё более распалялась и аж визжала от ярости.

Придурок ты вовсе у мя, что ли?! — орала вдовая княгиня. — Экое злодейство сотворил! Василька, оно, ясное дело, не жаль нисколь! Тако ему и нать! Отлились слёзы мои! Сына моего любимого сгубили Ростиславичи, вороги лютые! Но рази ж тако можно было деять! Кто ты топерича?! Клятвопреступник еси! Вся Русь тя ненавидит, презирает, содрогается от делишек твоих! Да что тамо люди чужие — мать твоя в ужасе от содеянного тобою! Как же ты ныне стол киевский удержишь?! Братья на тя поднялись!

— Да охолонь ты, мать, — угрюмо пробормотал Святополк. Вид у него сейчас был, как у пристыженного школяра.

— Сколота[273] новая одному Игоревичу лишь выгодна! Как не уразумеешь сего?! Он ить тя, дурака, и подучил! А ты, вместо того, чтоб разобраться, повёлся на басни его лживые! — продолжала бушевать Гертруда.

Громко шелестело платье чёрного бархат а, нервно дёргалась голова старой княгини, покрытая вдовьим шёлковым повоем, с ожесточением ударял по полу резной посох.

— Обоих их надо было хватать, и Василька, и Давидку, да разбираться, что тамо к чему! Игоревич — сволочь он! И думаю, к гибели сына моего любимого такожде причастен! Василько же — он, может, и ни при чём, в делах сих темных не замешан николи! Прост он и прям! Иначе б в ловушку вашу с Давидкою не полез бы! Рюрик с Володарем — они Нерадца подослали! Одного Господь покарал, зато другой сидит в Перемышле здоровёхонек! Гад! Равно яко и Игоревич твой! Сыскал тож дружка себе! Тьфу!

Гертруда плюнула от злости в сторону Святополка. Морщась от негодования, оглядела латанный на локтях поношенный сыновний кафтан, горестно вздохнула. «Скупердяй экий! Даже кафтан старый, рваный донашивает. Будто новый одеть не можно. Тож, князь великий!» — подумала с раздражением.

Чуть поостыв, присела княгиня-мать на лавку, добавила уже спокойней, но с возмущением:

— Коли своей головы нету, дак хоть бы у матери совета испросил! Мать, чай, худого не присоветует!

Святополк, исподлобья зверёнышем глянув на неё, тихо пожаловался:

— Да обманул меня Давидка. А может, и не обманул, правду молвил. Хочет Мономах стол великий у мя отнять.

— Ежели б хотел, давно б отнял! Не знаешь его, что ль?! — Гертруда злобно скривилась.

— Что теперь делать, мать? Бежать, что ли, из Киева? — вздыхая горестно, пробормотал Святополк. — Господи, прости грехи мои!

Закатив глаза, он набожно перекрестился.

Новый приступ ярости охватил вдовую княгиню.

— Бежать?! Не ведалая, что не воина, не князя, но труса и святошу вырастила! Боронить надобно град стольный от Мономаха и Святославичей, вот что скажу! — выпалила она сыну в лицо.

— Да как мне его оборонить, если кияне все супротив меня? И подольский люд, и бояре многие.

— Бояре! Простолюдины! Ты — князь! — взвилась тотчас Гертруда. — Что, дружинников у тя мало?! Али пеньки доброй не хватает, чтоб для кого следует виселицу приуготовить?!

— Брат мой Мстислав и отец покойные один раз тако содеяли, а чем дело повернулось, сама ведаешь. До Рима добежали! — хмуро процедил Святополк.

— Ну и сиди тогда, дрожи от страха да молись! — Гертруда снова, не выдержав, вскочила со скамьи. — Соузников-то у тя толковых нету. Один Игоревич токмо! Половцы могли б помочь, дак ты вон что с дочерью хана Тогорты содеял! Запер в бабинце и не выпускаешь! И не жалко девчонку молодую! Отец, брат у неё погибли! Вы же с Мономахом их и сгубили под Зарубом!

— При чём тут поганинка сия?! С ножом на меня бросалась, когда о погублении Тогорты услыхала! А в чём моя вина? Гад был отец ейный, сёла и нивы наши жёг! Ну, и подкараулили мы его с Мономахом у Зарубского брода в прошлое лето. В сече пал хан, и сын его такожде. — Святополк развёл руками. — Похоронил я обоих по обычаю христианскому, у Спаса на Берестове, честь тем самым жене своей хотел выказать. А она... с ножом, стерва! Тако скажу, мать: поганинка сия мне не надобна. Оженили нас бояре стольнокиевские, уговорили мир, мол, надобен с половцами. Да токмо мир по сию пору не наступил.

— Сам смекай, как с половчанкой сей быть! Да токмо не о ней топерича думать надобно! Худшая беда на пороге! Стол киевский под тобою шатается! Бояр покличь, испроси совета! За материной юбкой нечего прятаться! — с заметным раздражением заключила Гертруда, заканчивая разговор.

Вдовая княгиня вышла из палаты, следом за ней постепенно исчез аромат дорогих аравитских благовоний. Святополк кликнул отроков, коротко приказал:

— Созывайте бояр, митрополита, игуменов.

ГЛАВА 69

Митрополита Николая, облачённого в святительские ризы, в митре[274] на голове, с панагией[275] на груди и посохом в деснице, сопровождали видные священники и игумены монастырей. Рядом с церковными людьми в строгом чёрном платье шла мачеха Мономаха, вдова Всеволода, Анна. В сухонькую, сгорбленную старушку превратилась с годами некогда красивая, надменная дочь половецкого хана Осеня. С грустью вспоминал Владимир, как гордо вздёргивала она голову, с какой напыщенностью и самодовольством говорила, в каких ярких красочных одеяниях хаживала. Смерть мужа, гибель единственного сына Ростислава, утонувшего в водах беснующейся Стугны после несчастной для руссов битвы с половцами, неудачное замужество дочери Евпраксии сильно изменили Айну. Теперь перед Мономахом стояла слезливая, жалкая старушка, в которой не было ни капли былой гордыни.

Владимир вместе с обоими Святославичами принял митрополита и вдовую княгиню в своей походной веже. Сам он был облачён в подбитый изнутри мехом тёмно-зелёный кафтан, тогда как Олег, к едва скрываемому неудовольствию Мономаха, предстал в полном боевом облачении — дощатой брони, бутурлыках на ногах и шишаке с наносником.

«Рати домогается-таки. Всё мечтает о киевском столе. Ничего, коршун, не получишь ты Киева! Яко ушей своих, не узришь!» — Мономах скрыл в густых рыжеватых усах презрительную усмешку.

— Прошу садиться, гости дорогие! — указал он на расстеленные кошмы.

Айну и митрополита расторопные слуги поместили на мягкие, обшитые бархатом походные стольцы, остальные же расселись на мягкий войлок.

В веже было тепло, в то время как снаружи бесновалась вьюга. Днепр покрылся льдом, и посольство переправилось на левый берег в месте, где река промёрзла достаточно глубоко.

«Мост бы построить, — подумалось вдруг Владимиру. — Древа доброго много, чего скупиться».

Эту свою мысль князь воплотит в жизнь восемнадцать лет спустя. Сейчас же он отмёл её в сторону, приберегая для лучших времён.

— Бояре стольнокиевские и люди простые послали нас к тебе, князь, — обратился к Мономаху митрополит Николай. — И велено передать так. Молимся тебе и братьям твоим, Ольгу и Давиду! Ведаем, что грешен вельми Святополк пред всеми вами, братией своей! Но ныне просит он прощенья. Обещает то, что вы порешите, немедля исполнить и по воле вашей учинить. А мы слёзно молим за него, за себя и за всех христиан киевских. Молим, чтобы вы войны не начинали и разоренье стольному граду не чинили. Се ведь еси град отцов ваших и деда вашего. Ежели же начнёте вы войну, то все ваши неприятели, восстав, придут на вас и разорят землю вашу, кою деды и отцы ваши великим потом и храбростию устроили и оборонили.

Медленным, тягучим соком текла витиеватая речь седобородого иерарха. Для Владимира сок этот был сладок. Всё сделали, как следовало, его люди. Теперь пускай попусту гремит Олег доспехами. Против Церкви ему не выстоять, равно как и против киевских бояр. Пропала всуе надежда твоя, волк алчный!

Мономах бережно поднял бросившуюся перед ним на колени княгиню Анну, ласково обнял её и расцеловал в рыхлые, морщинистые щёки, осторожно усадил обратно на столец, умилился, прослезился от бравших за душу слов её:

— Не губите, сыны мои, землю Русскую!

— Помните, что Святополк брат ваш еси! — веско добавил печерский игумен Иоанн.

— Воистину, правда, что отцы наши и деды землю Русскую оберегали и охраняли, умножали и обустраивали. Мы же недостойны суть отцов наших, ибо погубить её мыслим, поскольку Святополк с Давидом зло великое содеяли, — промолвил в такт словам митрополита с видимым сожалением Мономах. — Такого николи в Русской земле не бывало, чтоб брат брата слепил. Варварский обычай сей от греков к нам пришёл. Зло же такое одно зло в ответ порождает. Но мыслим мы идти путями отцов наших и войны и гибели люда киевского не желаем. Пошлём нынче к Святополку людей своих ближних, чтоб определить, как далее нам поступать.

Давид Святославич согласно кивал, говоря:

— Да, да, брат, тако и содеем.

Олег, с досады сорвав с головы шишак и волчий подшлемник, угрюмо помалкивал. Он понимал, что Мономах его обставил и что теперь всё опять, в который раз, пойдёт по начертанному дальновидным и умным двухродным братом пути.

...После долгих прений в Киеве учинён был договор о том, что Святополк с киевской дружиной сам пойдёт на Игоревича как смутителя и нарушителя клятвы и либо выгонит его из Владимира-на-Волыни, либо поймает и приведёт князьям на суд.

Отхлынули от Киевского Левобережья рати переяславские, черниговские и северские, тишина установилась в борах и плавнях приднепровских. Только выла по-прежнему, заметая снегом шляхи и тропы, свирепая зимняя вьюга.

ГЛАВА 70

Крепостные стены Бужска, сложенные из красноватого бука, были хорошо видны со стороны расположенного на окраине хвойного леса лагеря Володаря. Над воротной башней реял жёлтый волынский стяг. Там, за этими стенами, скрывался главный враг князя Володаря — гнусный ослепитель Давид Игоревич.

Воздух напоён был свежими запахами весны — наступил март, распускались почки на деревьях, синее небо было чисто вымыто, без единого облачка. Ласково пригревало солнышко, журчали ручьи, зеленели ростки свежей травы на лугах, окаймляющих берега Западного Буга и вал Бужской твердыни.

Сверху, с башни высунулась голова волынянина в харалужном шеломе. Он кричал что-то поносное, задиристое, до ушей Володаря донеслось только одно слово:

— ...Слепца!

Но и этого было вполне достаточно. Князь резким движением вырвал из привешенного за плечом налучья тугой лук, достал из гула стрелу. Долго прицеливался, слыша доносившийся со стороны стены хохот. Но вот волынянин вдруг неловко взмахнул руками, вскрикнул, голова в шеломе поникла, завалилась набок, за зубец стены.

Тотчас несколько стрел, пущенных наугад в ответ, пропели в воздухе. Одна из них воткнулась в ствол сосны.

— Уходим отсюда! — Володарь, прикрываясь щитом, круто поворотил вправо.

Стрелять он, оказывается, не разучился. Наверняка убил похабника. Хорошо, в лесу его воинов не видно, а в открытом поле стал бы он доброй мишенью для вражьих стрельцов.

...Известие об ослепленьи брата Володарь получил сперва от одного из немногих спасшихся Васильковых дружинников, а двумя днями позже — от Халдея. Хазарин обстоятельно рассказал, что и как случилось.

В который раз клял себя Володарь, что отпустил в Любеч Василька и не поехал сам. Что теперь делать, как быть, не знал. Слишком мало сил было под рукой, а тем часом люди Игоревича уже хозяйничали в Теребовле. Слепой же брат, как проведал Володарь, находился в плену во Владимире.

«Игоревич он мразь, дрянь!» — вспомнились, в который уже раз, слова боярина Ратибора.

Действовать надо было быстро. Халдей и Верен ускакали к уграм, в Эстергом. Коломан, два года назад ставший королём после смерти Ласло, не замедлил с подмогой. Большой мадьярский отряд во главе с воеводой Жольтом через перевал у Синих Вод вышел на Червенщину и двинулся к Перемышлю.

Не мешкал и Игоревич. Захватив Теребовлю, он с волынской дружиной вторгся во владения Володаря. Целью своей, видно, имел Свиноград, по как только узнал, что владетель Перемышля готов к войне и ведёт с собой угров, отступил обратно в свои владения и укрылся с волынской дружиной в Бужске.

Насколько был Игоревич преисполнен злостью и коварством, настолько же оказался скуден смелостью и храбростью в войне. Хотя ратных людей было у него гораздо больше, чем у Володаря и Жольта, но, заперевшись в небольшом, хотя и сильно укреплённом, городе, привёл он волынян своих в страх и трепет.

Жольт предлагал атаковать Бужск, благо туры и пороки были подвезены. Володарь, скрывая как мог, гнев, отчаяние и горечь, решил не торопиться. Городок, залегающий у истоков Западного Буга, обложил он со всех сторон, так, что мышь не проскочит. Затем приказал метать через стену горящие стрелы и горшки с горючей смолой из подведённых онагров-катапульт. Бужск окутался огнём и чёрным дымом. Горели дома, вспыхивали амбары и бретьяннцы.

— Горят у бужан запасы зерна. Голодать скоро начнут. Ораву воев Давидовых не прокормить им. Измором возьмём Бужск, еже что! — говорил Володарь на совете Жольту и воеводе Верену.

Длинноусый смуглолицый угрин молчал, подозрительность и лукавство сквозили в его узких рысьих глазах.

«Проведчик! Всё о Руси Червонной ведает! — вспомнил Ростиславич слова матери. — Или это не тот Жольт? Да тог, не иначе. Не случайно Коломан его послал».

Уф, казалось ему, изучал, примеривался, запоминал, где здесь, на Руси Червонной, удобные броды, где перевалы, где каньоны не такие глубокие, где селения богатые, в которых есть чем поживиться. Надеется, верно, что не в последний раз на Червенщине и в Подолии.

Ещё большей ненавистью проникался Володарь к Игоревичу. Вот, теперь и иноземцам приходится пути указывать. А как быть иначе?

Волю гневу своему он всё-таки дал однажды вечером в походном шатре. Схватил, вырвал из рук отрока перо и чернила, достал лист дорогой харатьи и начертал не слишком искусно, разбрызгивая чёрные кляксы:

«Князь Давид! Учинил ты великое зло. Не имея в сердце ни страха Божия, ни стыда перед людьми, ни совести, не только не каешься ты в сотворённом безумстве и не сожалеешь, но намереваешься ещё большее зло содеять! Однако Бог тебя наказывает, и ты от рук моих ныне не укроешься, и нe избежишь кары! Если же не покаешься и не будешь просить прощения, то ведай, что учиню с тобой не как со князем, но яко с сущим злодеем и клятвопреступником!»

В Бужск к Игоревичу с грамотой отбыл Биндюк. В который раз храбрый и хитроумный отрок брался за сложное поручение. Немного тревожно было за молодца, но Володарь успокаивал себя тем, что Давид сильно напуган. Как оказалось потом, он не ошибся. В тяжком гневе написанное послание возымело скорое действие.

...Принимая грамоту из рук Биндюка, Игоревич стучал зубами от страха. Длани его дрожали. Прочитав послание, он побледнел, попятился, заговорил скороговоркой:

— Передай князю Володарю, отроче! Брата его не я полонил, но Святополк. Его люди ослепили его в Белгороде. Я же не смел его ослушаться, ибо сам в его руках был. Такое дело! Боялся вельми, чтоб и мне такого же лиха Святополк не учинил! Вот и пришлось потому мне к его делам пристать. Такое дело!

Отъехал Биндюк обратно в стан Володарев. Ни единому слову Игоревича Володарь не поверил. На следующее утро прискакал в Бужск новый гонец, Девятко, сын боярина Дорожая.

— Князь Володарь велел передать так, — объявил он Давиду. — Бог свидетель тому, кто из вас виновен, ты или Святополк. Не оставит Он злодеяние такое без отмщения. Князь же Володарь одного от тебя, Давид, требует: отпусти немедля брата его, князя Василька, и вороти все города, у него отнятые. Тогда умирится с тобою князь Володарь.

Обращаясь к Давиду, отрок не назвал его князем. В иной раз Игоревич бы возмутился, но сейчас, униженный и пристыженный, предпочёл не обратить на это внимание. Понимал он, что проиграл здесь и сейчас, что не хватило ему твёрдости духа. Впрочем, он питал надежду вырваться-таки из осады и попытаться отплатить за нынешнюю неудачу дерзкому Ростиславичу. Пока же он послал во Владимир за Васильком.

...Володарь сначала не узнал в седом, худощавом человеке в посконной рубахе и полинялых портах родного брата. Сколь же изменился он за четыре месяца, что прошли после кровавого преступления в Белгороде! На месте глаз у Василька зияли страшные гнойные язвы.

— Володарь! Ты здесь?

На ощупь найдя руку брата, Василько припал к ней иссушёнными устами. Володарь порывисто заключил его в объятия, прослезился, расцеловал и обещал:

— Мы повоюем ещё, Василько! Получат вороги наши за то, что содеяли с тобою!

При виде изуродованного брата Володарь чувствовал, как гнев и ожесточение овладевают им с новой силой.

...Святополк с наказанием Игоревича не торопился, то жаловался на конский падёж, то на худые дороги, то на половецкие набеги. Время шло, и осмелевший Давид, как только очутился у себя во Владимире, отказался отдавать Володарю отобранные у Василька города.

Сразу после Пасхи оба Ростиславича, слепой Василько и зрячий Володарь, изготовились вторгнуться во владения Давида.

ГЛАВА 71

Княгиня Ланка, заламывая руки, заходилась в рыданиях.

— Господи! Что содеяли с сыночком моим возлюбленным! Боже мой! Звери экие! Кровопивцы! Ироды! Хуже иродов! Сатана — отец их! В геенне... геенне огненной гореть душам их подлым! — громко вещала она. — Будьте же прокляты, клятвопреступники гнусные! Ты! — бросилась княгиня-мать к Володарю. — Ты кровью должен за кровь Василька отмстить! Сгуби Давидку! Убить пошли ко Святополку! Яко брата егового Нерадец убил!

Володарь жестом приказал отрокам увести из палаты слепого брата и поспешил закрыть двери. Вовсе не хотелось, чтобы крики матери слышали лишние уши.

— Прошу тебя, успокойся! Возьми себя в руки! Понимаю: великое зло сотворили Игоревич со Святополком. Но нам главное теперь — оберечь волости свои. К Мономаху уже послано. Помог бы Игоревича одолеть, если что. Про Давидку же... Ты не забывай, что сестра наша Елена за ним замужем...

— Дура она набитая, Елена твоя! — зло скривилась Ланка. — «Мне шо? То ваши дела!» — Вот и все слова её! Но как позволили? О чём думали?! Экие ж злодеи мерзкие! — восклицала, всплескивая в отчаянии широкими рукавами чёрного платья, вдовая княгиня. — Святополка-го, верно, Гертруда подговорила! — вдруг заметила она уже чуть спокойнее. — «Тётушка!» Всех ить нас она ненавидит! Из-за отца вашего сперва! Завидовала мне, красен бо отец ваш был! Потом, после из-за Ярополка озлилась, когда Перемышль с Теребовлей князь Мономах вам отдал! Гадина она!

— Вопли твои, мать, ни к чему доброму не приведут, — мрачно заметил Володарь, усаживаясь на столец. — Прошу тебя, утри слёзы. И послушай, что скажу. Сразу после Пасхи мы с Васильком дружины совокупим, пойдём на Волынь супротив Игоревича. Не отдаёт ибо он нам города, неправдою захваченные, нарушает наш с ним договор, в Бужске заключённый. Ты же, матушка... Настаивать не могу, но... езжала бы ты к Мономаху, в Переяславль. Тебя он послушает, может, помощь даст, а не даст, так хотя б в случае чего пообещает поддержку. Святополку — ему, правильно ты говоришь, веры нету. Коварен и глуп сей князёк, хоть и вскарабкался на стол дедовый! Помнит, верно, как мы у брата его покойного волости выпрашивали, спит и видит воротить их под свою руку. Оттого и беда эта с Васильком приключилась, оттого и принял он Давидовы наветы за правду.

Княгиня Ланка примолкла, глотала слёзы, всхлипывала, вытирала чёрным платком глаза и нос. Кивнула она наконец головой, соглашаясь на предложение Володаря, сказала уже тихим, спокойным голосом:

— Послу я ко Владимиру. Чай, не обидит вдову.

Володарь прижал мать к груди, расцеловал в щеки, растрогался. Скупая слезинка покатилась по лицу, утонула в вислых, густых усах, словно заплутав в извивах жёстких, колючих волос.

После он долго стоял у окна, всё пытаясь унять охватывающую душу тяжкую ненависть, стискивал ладони в кулаки, видел перед собой, как наяву, обезображенное лицо Василька, испуганную супругу свою Анну, прижимающую к груди крохотных чад, мертвенно-бледную Анну Вышатичну. Вот уж кто держался достойней всех их! Ни слезинки не пролила, ни на мгновение не дала волю гневу и отчаянию Василькова супруга. Наоборот, успокаивала слепого князя, говорила, что всё будет хорошо, что главное — он жив, у них дети, они вырастут и получат отцовые земли в наследство. Умница, дочь Вышаты! Воистину, жена-мироносица! Впрочем, до мира ещё далеко. Те самые земли, о которых она говорила, следует ещё вырвать из алчных рук Игоревича.

...В поход, как и предполагалось, братья выступили в апреле, когда уже вовсю царила на Червонной Руси весна, наливались соком травы, а на склонах подольских холмов зеленели, весело шелестя листвой, буковые и дубовые рощи.

Скакали дружинники по чёрной рыхлой земле, грязь летела из-под копыт, звенели доспехи и оружие. И едва не каждый час подлетали к Володарю скорые гонцы, круто осаживали ретивых коней, извещали:

— Выступил князь Давид из Владимира со дружиною! Блистают ратники зерцалами, шеломы на солнце горят! Копий острых не меряно! Пешцы такожде идут! Сам князь в шишаке золочёном с пером, в доспехе злащённом!

Позже, когда стало ведомо Игоревичу о подходе червонно-русского воинства, приносили гонцы иные вести:

Поворотил Игоревич в обрат! Затворился во Владимире, носа не кажет! Спужались вельми воины волынские!

— Хоробростью николи не отличался сей ратоборец, — говорил Володарь с презрительной усмешкой собравшимся на короткий совет в наскоро расставленной веже воеводам и боярам. — Думаю, надо нам идти прямо на Владимир.

— Вельми укреплён сей град! Тяжко взять будет, — покачал головой опытный Верен.

— Да и волыняне за своего князя крепко держатся, не сдадут града. Переветников же средь них не сыскать, — добавил Дорожай.

— Не достать ворога твоего, княже! Не случайно заперся он во граде своём! Боится расплаты за преступленье! — молвил возмущённо молодой Биндюк.

— Ты что скажешь, брат? — обратился Володарь к Васильку.

Лицо слепца покрывала шитая златыми нитями узорчатая повязка-луда, скрывавшая страшные пустые глазницы.

— С двух сторон надобно ко Владимиру подступить, брате, — предложил Василько. — Ты с заходней стороны подходи, я же к Киевским воротам подберусь. Пред тем Всеволож займу. Сей градец сам Давид обещал мне отдать. Ещё в Бужске когда говорили, помнишь?

— Ну, так, — согласился Володарь. — Будь по-твоему. Верен! — окликнул он воеводу. — Твоим заботам поручаю брата моего!

... Разделилось воинство, на восход поскакали ратники. Слепой Василько ехал впереди рати, привязанный к седлу, верный гридень следил за его конём, направлял, когда нужно, по верному пути. Быстро мчалась теребовльская дружина, одолевала холм за холмом...

Утром следующего дня подступили ратные к Всеволожу — городку на речке Турье. Как только подъехали, послал Василько горожанам гонца, приказал, чтобы немедля отворили перед ним ворота. Когда же получил князь-слепец дерзкий ответ: «Ступай, откель пришёл!» — Охватил его безудержный гнев.

Со стен сыпались колкие, острые насмешки, какой-то горожанин взобрался на зубец, поворотился спиной и оголил зад, противно кривляясь и громко вопя:

— Вот вам наш Всеволож! Ну-ка, испробуй, выкуси, слепец!

— Туры, пороки немедля подводите! — вскричал Василько, брызгая от ярости слюной. — Посад сжечь! И ни единого... ни единого человека не жалеть! Всех рубить! Старых, младых! Пущай ведают, какова месть сына Ростислава!

И вот уже поддались и рухнули в пыль под ударами пороков главные ворота Всеволожа, вот воины с высоких туров прыгают на заборол крепостной стены, вот смяты и отступают в беспорядке защитники города, а теребовляне с дружным боевым кличем бросаются вниз со стен. Рубят всех подряд, только и ходят с грозным просверком вверх-вниз окровавленные сабли. Мстят дружинники за беду своего князя, убивают неповинных стариков, жёнок, детей. Горят дома, чёрный дым низко стелется над рябью Турьи. Жители в панике бегут, пытаются скрыться в городском соборе, но и туда врываются озверелые воины, и там, у алтаря, творят безумные убийства.

Убивают и церковных людей — священников, дьяконов, монахов.

— Никого не щадить! Всех иссечь! — слышится посреди дыма и пламени гневный окрик слепого Василька.

Страшен его облик — в луде на глазах, с растрёпанной бородой, в воронёных доспехах чёрных, на коне вороной масти. Словно из преисподней явился сей всадник, ничего нет в нём, кроме тяжкой, затмевающей разум ненависти.

...Володарь прибыл во Всеволож, когда на месте городка осталась только огромная куча пепла да сиротливо высились над обгорелыми руинами каменные остовы печей богатых боярских теремов. Ни стен, ни домов, ни церквей — всё было стёрто с лица земли.

Раньше, вдали от этого, Володарю казалось, что всё правильно, что так и должно быть. Как иначе, если дерзкий город отказался впускать его брата, если со стен всеволожане смеялись над слепцом Васильком? Но когда открылась Володарю жуткая картина сотворимого, когда увидел он растерзанные тела жёнок, обугленные трупы маленьких детей, охватил его ужас.

«Что же они содеяли?! Зачем, зачем я Василька отпустил от себя? Это же хуже Давидова злодейства! Священников, и тех изрубили! Вон, голова в клобуке отрубленная, вон ризы искровавленные, вон орарь[276] со крестами изодранный!»

Из объятой пламенем церквушки он выхватил две иконы, до которых уже добирался огонь, задыхаясь от гари, выскочил на улицу, влетел в седло, круто поворотил скакуна.

— Уходим отсель! — коротко приказал Дорожаю с Биндюком и добавил уже громче, строгим голосом: — Верена ко мне тотчас!

...Старый, верный служака, воевода Верен в ответ на гневный вопрос Володаря:

— Что ж это вы сотворили?! — лишь недоумённо развёл руками.

— Князь Василько тако повелел! Сами они со стены глаголили обидное, поносили нас всяко! Ну, не утерпели!

— Так ты не понимаешь разве, что князь Василько слеп, не видит всего этого?! Куда ты смотрел, воевода?! Резню, бойню учинили вы! Яко вандалы вы, яко половцы! Да что там половцы — хуже вы их! Чад малых, старцев, монахов — за что сгубили?! За пару дураков слабоумных, которые невесть что со стены орали?!

— Честь князя нашего задета была! — гордо выпрямился в струнку воевода. — Ну, не утерпели, не снесли наглости такой, вот и... — добавил он уже мягче. — Разумею, грех... Да токмо! И без того аж длани зудели, а тут ещё енти... на стене...

— Ступай! — недовольным жестом прервал Верена Володарь. — И в другой раз думай сперва головой своей, а не Васильковой!

Брату он не сказал ничего. Понимал: слова здесь бессмысленны. Верно, и он, окажись на месте Василька, поступил бы так же. Не ему судить несчастного брата. Другое дело — Игоревич и иже с ним. При мысли, что коварный враг его в эти мгновения преспокойно сидит во Владимире, овладевал владетелем Перемышля тяжкий гнев.

Возле Всеволожа он приказал не задерживаться. Галопом помчались ратники к берегу Луги. Впереди ждала их осада главного города Волынской земли.

ГЛАВА 72

Как хорошо он, Володарь, знал свой родной город! Его улочки, широкие и узкие, кривые и прямые, церкви каменные и деревянные, дома боярские и купеческие, башни-вежи и княжеские теремные строения! Стены крепостные ещё подростком облазил сверху донизу, ведал, где тут оконца в бойницах, где смотровые башенки со стрельцами, где за воротами ход в подземелье!

Сейчас смотрел он в который раз уже из болотистого околоградья на гордо возвышающийся прямоугольник крепостного вала, обрамлённый протоками Смочи и достигающий высоты три-четыре сажени. Перед ним широким полукольцом раскинулись валы посада, тоже немалой высоты. С двух сторон упирались они в берег Луги.

— Владимир сильно укреплён! Взять его будет стоить немалых трудов! Много ратников потеряем под стенами! — коротко бросал Володарь через плечо воеводам и брату.

Ответом было молчание. Василько после сотворимого во Всеволоже как-то присмирел, потишел, больше угрюмо отмалчивался на дружинных советах.

Володарь остановил коня на небольшом возвышении как раз напротив Гридшиных ворот городского детинца. Ещё раз всмотревшись вдаль, видя, как хорошо укреплён Владимир-на-Волыни, он предложил:

— Пошлём бирича ко вратам. Велим сказать владимирцам: не против вас мы пришли, но против злодеев своих, князя Давида и советников его. Кто, говоришь, Василько, подговаривал Игоревича и Святополка на злое дело? Лазарь — тот, что ещё вместях с Ярополком зуб на нас точил? Ещё боярин Василий, и Туряк — это худой такой и длинный, как жердь? Вот их пускай Игоревич нам выдаст. Если измыслят за сих злодеев владимирцы биться, то не отступим мы, не отомстив. Если же не хотят горожане вместе с нечестивыми этими псами терпеть осаду и погибнуть, то пусть выдадут нам тех злодеев. Тогда дадим мы граду Владимиру мир.

— Воистину, брат, — тяжело вздохнув, поддержал Володаря Василько.

Согласились с княжеским решением также бояре и дружинники. Никому из них не хотелось долгие недели, а может, и месяц целый осаждать неприступную владимирскую твердыню.

Всё же кто-то из задних рядов вопросил:

— А с князем Давидом как быть?

— Умиримся, если своих приспешников выдаст! — зло отрезал Володарь.

Прекрасно понимал князь, что войско его невелико, чтоб вести долгую осаду, а за князя своего владимирцы, скорее всего, будут биться. Иное дело — Лазарь, Василий и Туряк. За этих бояр головы класть никто не захочет.

...Время показало, что в рассуждениях своих Володарь был прав. Предложение его было оглашено биричем перед крепостными валами города. Игоревич, как передавали после Володарю, сперва решил спрятать троих своих ближников, тайно вывел их из города, дав добрых коней, и велел бежать в городок Тур и иск. Но когда владимирцы — и ремественный люд, и людины из окрестных сел, укрывавшиеся в городе, и бояре — явились на княжеский двор и грозно потребовали от своего князя выдачи троих злодеев, в очередной раз струсил Давид. Послал он за боярами, приказав передать, чтоб возвращались и что ничего им не грозит. Василий и Лазарь ночью пробрались в крепость, тогда как Туряк, более сообразительный, поспешил унести ноги к Святополку в Киев.

Судьба двух злых советников была решена. Обоих их, связанных, владимирские ратники поутру доставили в лагерь Володаря.

Приземистый, толстомордый Лазарь дрожал от страха, Василий же держался куда спокойней и исподлобья жёг Володаря взглядом, исполненным нескрываемой лютой ненависти.

— Княже! Не убивай! Не губи душу христианскую! Виновен! Вельми виновен! Отпусти! Не я... не я! Князья Давид со Святополком, они всё сие затеяли, а нас... а меня... впутали... заставили мя! Прости! Прости! — Лазарь заскулил, завыл, как собака, и рухнул перед князем ниц.

Откидные длинные рукава его зелёного кунтуша польского покроя разметались по земле.

— Хватит ныть! — перебил Лазаря Володарь. — Я тебе не иерей, о грехах твоих выслушивать. Ведаю, что вы содеяли. Жаль, третьего вашего приятеля не возмог я достать! Дела ваши лихие на суд Божий отныне передаю. На земле же Русской таким злодеям, как вы, больше места нету. Увести их! — приказал князь оборуженным длинными копьями воинам, обступившим злодеев-бояр. — В вежу, под стражу! Очей с обоих не спускать! И попа звать, исповедать!

— Кровопивец! — сквозь зубы злобно процедил боярин Василий.

— Чьё бы говядо мычало здесь! — с исполненной презрения холодной усмешкой ответил ему Володарь.

...На поле перед городом соорудили высокий помост с виселицей. Обоих бояр, отчаянно визжащего грузного Лазаря и скрипящего зубами от ярости Василия, за ноги подвесили на верёвках.

— Ну вот, брате! Два первейших злодея твоих пойманы есть! Что с ними делать, решай ты! — обратился Володарь к сидевшему с ним рядом на коне слепому брату.

— Сам думай, Володарь! Мне всё едино! — глухим голосом промолвил Василько. — Я их прощаю!

«Зато я не прощу!» — Володарь смолчал, ничего не ответив несчастному брату.

Подозвав пятерых отроков, он коротко повелел:

— Расстрелять их стрелами калёными! И оставить висеть, Игоревичу и иным в назидание!

Он отвернулся и зычным голосом приказал воинству трогаться в обратный путь.

За спиной у себя слышал Володарь, как просвистели стрелы, как вскрикнул громко в последний раз и затих навсегда Лазарь, как раздался затем дробный стук копыт.

— Содеяли по твоему повеленью, княже! — доложил одни из отроков, шустрый молодой Микола.

— Добро. — Князь кивнул.

Еще мучили Володаря временами приступы жгучей злобы и ненависти, но постепенно они стихали. Долгие часы простаивал он на коленях в соборной церкви Святого Василия в Перемышле и шептал жаркие слова молитвы. Он не хотел ожесточаться душой. Надо было жить и княжить ему дальше на Червонной Руси.

События последних лет, как оказалось, принесли Володарю даже некоторую пользу. Стали полниться дружины перемышльские и теребовльские новыми ратниками. Из Берестья приходили к нему, из Минска, Клецка, с Волыни все те, кто не хотел больше служить клятвопреступникам Игоревичу и Святополку. Благо наладили Володарь с братом торговые связи с уграми, чехами, ромеями, купцы из Перемышля, Галича и Свинограда продавали соль, мёд, воск, а взамен привозили звонкое серебро, парчу, паволоки и иное узорочье. Полнились скотницы княжеские, полнилась и дружина добрыми воинами.

Понимал, знал Володарь, что не так он теперь слаб, как было пять-шесть лет назад. Игоревич был запуган и замирён, ляхи слабы и расколоты, и опасался он в ближайшем будущем одного — мести и кознодейств со стороны Святополка и его матери.

ГЛАВА 73

Широкий в плечах, рослый молодец лет семнадцати, улыбающийся во весь рот, возник перед Фёдором Радко внезапно, будто с небес слетел. Лёгкая кольчатая бронь поблескивала под алым плащом дорогого сукна, на сапогах мягкой кожи сверкали бодни, на левой руке алел червлёный щит с умбоном посередине, за плечами видна была портупея с рукоятью меча.

— Мечник Фёдор! Тебя-то мне и надоть! — Голос у юноши был резкий и звонкий.

Что-то знакомое чуялось Радко в чертах этого удальца.

— Да, Фёдор я еси. Кто ты, добр молодец? Не признаю тя. — Радко развёл в недоумении руками.

— Немудрено. Малым мя видал токмо. Да и я тебя не помню почти.

— Нешто... Княжич Вячеслав Ярополчич? — ахнул дружинник.

— Он самый. Из немцев еду, из самого Брауншвейга.

— Как же... Как матушка там твоя, княгиня Ирина? В добром ли здравии?

Юноша рассмеялся.

— Жива-здорова матушка моя. Траур по отцу покойному когда относила, вдругорядь замуж вышла. Супруг её нынешний — граф Бейхлингена, Куно Нортхеймский.

— Вон оно как! Ну что ж, такая красавица! Ясно дело, долго вдовствовать не стала! — заключил Радко.

— Вот, начертана матушка на свитке харатейном, — продолжил тем временем Вячеслав. — Направила меня к тебе, значит, и отписана, чтоб ехали мы с тобою вдвоём во град Переяславль, ко князю Владимиру Мономаху. Он, сказывала, самый князь справедливый и сильный на Руси. Не обидит, чай, сироту. Стрыю же моему, Святополку, баила, значит, веры нету никоей.

Радко, поражённый неожиданной встречей, непослушными дланями развернул свиток.

«...Молю тебя, Фёдор, на первое время приютить сына моего, а также быть ему добрым наставником. И прошу, поезжал бы ты с сыном моим ко князю Мономаху. Надежду имею, заботу он проявит о сыне моём, и если удела никакого дать не сможет, так хоть при себе на службе оставит. Прощай, отрок Фёдор Радко. Вряд ли когда мы с тобой свидимся. У меня семья, муж, дочь от второго брака. Еже в чём неправа была пред тобой, прости. Токмо, молю, о сыне моём позаботься. Млад, неразумен, как бы глупостей каких не натворил. Ирина-Кунигунда, в прошлом княгиня Волынская, ныне же — графиня нортхеймская».

Прочёл мечник Радко слова некогда любимой им женщины, обронил скупую слезу, через силу слабо улыбнулся, промолвил, глядя на молодца:

— Что ж, княжич! Милости прошу в дом мой.

...Девять лет уже как живёт Радко в Луцке. Сперва служил юному Ярославу Ярополчичу, да после видные бояре луцкие отодвинули безродного и небогатого отрока от молодого князя, стали нашёптывать ему всякое. Вырос Ярослав надменным, преисполненным гордыни, советов мудрых не слушал. Главным развлечением его была охота в волынских пущах, о делах маленького княжества своего не думал он вовсе, и потому когда повелением великого князя Святополка переведён он был в дальнее пограничное Берестье[277], никто из лучан о нём не пожалел. Луцк отдан был во владение Давиду Игоревичу, но теперь, после последних кровавых событий, затаился город в напряжённом ожидании новых перемен.

Радко вместе с Ярославом в Берестье не поехал, остался в Луцке, иные владели им заботы. В доме подрастали две дочери и крохотный сын, рождённый в прошлое лето. Теперь думал, гадал, что может створиться, тревожился за близких. Всё чаще вспоминал Радко давние уже события, как ездил он с маленькими княжескими отпрысками в Свиноград и как поправился ему князь Володарь. Вот такому бы служить — это тебе не невестимо откуда набравшийся надменности Ярослав Ярополчич, не трусливый Игоревич, не жадный, корыстолюбивый Святополк.

Впрочем, воспоминания Радко гнал прочь. Теперь, с юным Вячеславом и письмом княгини Ирины, путь ему предстоял в другую совсем сторону.

Взяв с собой несколько человек для охраны, в скором времени направились Радко с Ярополчичем через Мунарев, минуя Киев, к Зарубскому броду на Днепре.

...Переяславль встречал их звоном колоколов. Отрок с княжичем с немалым изумлением вертели головами по сторонам.

Город опоясывала огромная каменная стена, каких на Руси в ту пору не бывало. Над Епископскими воротами, обращёнными к гавани у впадения в Трубеж[278] узенькой речки Альты, возвышалась сложенная из плинфы нарядная церковь Святого Феодора Тирона. Видно было, что и стены, и церковь сооружены совсем недавно, равно как и расположенный внутри детинца собор Михаила Архангела — главный храм Переяславля.

— Да, обустроил стрый твой град сей! — качая головой, с уважением к Мономаху заметил Радко. — Николи такого не видывал. Бывал здесь лет пять тому, дак ничего сего не было.

Младший Ярополчич молчал, с заметным восхищением в голубых доставшихся от матери глазах озирая монументальные постройки.

— Таковую крепость поганым ни в жисть не взять! — заключил Радко, глядя ввысь, на свинцовый купол надвратной церкви со златым крестом на нём и каменные зубцы заборола.

За храмом Михаила Архангела располагались богатые княжеские, боярские и церковные терема, ближе к северной стене находились постройки победнее — то были жилища мелких купцов и ремественного люда. За полуночными, Княжескими воротами простирались на довольно значительной площади пригородные слободы и загородные боярские усадьбы, окружённые крепким тыном, вдали виднелись древние языческие курганы, обрамлённые земляными Змиёвыми валами[279], тянущимися дальше вверх по Трубежу.

— Велик стал город, — продолжал удивляться Фёдор Радко, наблюдая многолюдье торга возле пристани и обилие возов на переправе и у ворот.

Весенний воздух был наполнен свежестью, щебетали птицы, в садах за палисадами шелестели листвой деревья.

Путники спрыгнули с коней возле знакомых отроку ворот княжеского подворья. Бдительные гридни с подозрительностью оглядели прибывших. Дело своё сделала грамота княгини Ирины, увенчанная восковой печатью. Вскоре на крыльцо вышел князь Владимир Мономах, облачённый в долгий багряного цвета кафтан, надетый поверх суконной рубахи с узорочьем по рукавам и вороту.

Сорок пять лет нынче стукнуло владетелю Переяславля. Всё так же, как и в молодости, был он тонкостанен, на лице его совсем не было морщин, только рыжеватые волосы со лба начали редеть да кое-где в короткой широкой бороде предательски поблескивала седина. Серые глаза под топкими дугами бровей смотрели строго, но без злобы и неодобрения.

— Здравы будьте, гости дорогие! — промолвил Мономах и, уставившись на юношу Вячеслава, вопросил: — Ты, выходит, княжич Вячеслав, сын покойного Ярополка?

— Аз, стрый! Матушка моя велела отписать, значит, чтоб к тебе я езжал. С им вот вместях. Ярополчич качнул головой в сторону Радко.

— Выходит, сызнова мать твоя замуж вышла?! — вздохнул Владимир. — Да, идёт время. Экая красавица — княгиня Ирина! От женихов, верно, отбоя не было. А ты, гляжу я, в отца своего выдался. Плечи широки. Верно, силу в дланях немалую имеешь.

На силу, стрый, не жалуюсь. Вот, думаю, значит, али городок ты мне какой дашь в держанье, али на службу возьмёшь. Слыхал, на поганых ты будто бы идти собрался войною. Дак я те подсоблю.

Ну что ж. Городки — это ты у Святополка испрашивай, у меня своих сынов хватает, не знаю уже, кого куда и посадить. А на службу — это я завсегда, любого приму. Ты как, сыновец, саблею-то добре владеешь?

— А ты испытай! — выпалил задорно Ярополчич.

— Испытать? Что ж, давай. Погоди, в оружейную схожу, возьму клинок хорасанский[280].

— Княжич, не стоило б тебе петушиться тут! — осторожно заметил Радко. — Князь Владимир, говорят, в одиночку степных тарпанов[281] треножил, вязал, на лося хаживал и даже тура валил.

— И что? Я тож тура заколол, в Шварцвальде[282], в лесу! — запальчиво возразил Вячеслав. — Здоровый был, круторогий!

Проведчику Радко оставалось в ответ на такие слова лишь сокрушённо развести руками.

Мономах вскоре снова появился на крыльце. Он легко, как молодой, сбежал со ступеней зелёного мрамора, держа в деснице длинную харалужную саблю с чеканной рукоятью, а в шуйце — лёгкий полукруглый щит, обшитый кожей.

— Ну, давай, померимся. Чую, не победить тебе меня, петушок!

— Вы сторожко, не пораньте друг дружку, — предупредил Радко.

— Не боись, отроче! — отвечал ему с усмешкой Мономах. — Значит, условия таковы, сыновей! Со всей силы не бивать, чтоб не пришибить те невзначай дядьку двухродного. Победит тот, кто другого на землю посадит али саблю из рук выбьет. Ну, начнём!

Зазвенел скрещённый булат. Щиты принимали на себя удары, оба противника кружили по двору, вздымая вешнюю пыль, стараясь обмануть, перехитрить друг дружку. Вот Мономах умело отскочил в сторону, уклонившись от удара тяжёлого прямого клинка Ярополчича, затем стал наступать, теснить племянника. Казалось, вот сейчас посадит он его наземь. Но вывернулся Вячеслав, перешёл, в свою очередь, в наступление. Они вознеслись на крыльцо, метнулись в широкие сени, пугая слуг, по дороге круша глиняные горшки и миски. Со стены сорвали дорогой хорезмийский ковёр, едва не повалились на него оба, но всё же удержались на ногах, снова рубились, нападая и отражая сабельные удары. Более молодой и сильный племянник стал одолевать и в конце концов выбил из рук дяди оружие.

— А ты молодец! — похвалил его, подбирая саблю, Мономах. — Вижу: сможешь с половцем биться! Твоя перемога[283]!

Он улыбался, очевидно, вовсе не сожалея о своём поражении.

Радко вспоминал прошлое. Вот так же полтора десятка лет назад забавы ради рубились Мономах с покойным Ярополком в горнице киевского дворца. Оба молодые, полные сил, на глазах у семьи и дружины скрещивали они харалужные клинки, изворачивались, норовили выбить один у другого из рук оружие или повалить супротивника на дощатый пол. Победа тогда досталась Ярополку. Помнит Радко, как закрывала руками смеющееся от радости лицо княгиня Ирина, как затем громко шептала она Ярополку: «Горжусь тобой! Счастлива! Ты — самый смелый, самый сильный!»

И как Мономах тогда, зло отшвырнув в угол саблю, пристыженный, бросился прочь из горницы и долго хмуро отсиживался на сенях, скрипя зубами от досады. А потом был поход на Волынь, на засевших там Рюрика с Васильком, и после был новый поход, уже против выступившего на Киев Ярополка, и было бегство постыдное Ярополка к ляхам. Увы, сила и сноровка не заменили отцу Вячеслава ума. Оттого и погиб он, что не умел, как Мономах, просчитывать наперёд действия свои, не умел отличить врага от друга.

Радко чуть слышно горестно вздохнул, потупив очи.

Сейчас, видно, и сам князь Владимир стал намного мудрей. На Ярополчича он нисколько не осерчал, наоборот, кажется, был рад силе и ловкости сыновца.

— Вижу, добрые у тя учителя были! — сказал он, хлопнув Вячеслава по плечу.

Вниз по лестнице к ним спешили несколько перепуганных жёнок. Впереди всех — молодая княгиня Евфимия. Широкие рукава её малинового летника крыльями разметались по сторонам. На парчовой шапочке, надетой поверх белого убруса, сверкали самоцветы. Глаза голубые горели возмущением.

— Что вы тут учинили?! Я уж подумала: поганые в Переяславль ворвались! Посуду чермную переколотили, изверги! Ковёр многоценный изорвали! Ты! — с кулачками напустилась она на Мономаха. — Вроде муж солидный, с бородой, а стойно паробок[284]! Зашибить ить тя могли!

— Охолонь, княгинюшка! Не столь просто управиться с князем Владимиром Мономахом и с сыном Ярополка! Верно ведь, сыновей? — Владимир лукаво подмигнул племяннику.

— Как молвил! Ты — Ярополка князя сын?! — удивлённо воскликнула Евфимия.

Невольно залюбовалась юная княгиня молодым, широким в плечах красавцем, прикинула, что, верно, одного они с ним возраста. Забилось неровными толчками сердечко молодой женщины. Одёрнула себя, строго свела в линию брови, молвила жёстко:

— Енто что ж, свычай[285] у тя таковой — в домах чужих на хозяев с саблею наскакивать да утварь расколачивать? А, сын Ярополка?!

— Да не хотели мы! Невзначай вышло! — пробормотал пристыженный её словами Вячеслав.

— Ты сыновца не брани! Сам я затеял игрище это! — заступился за племянника Мономах.

Евфимия тихонько стукнула его кулачком в плечо, но затем не выдержала и прыснула со смеху, прикрывая рукой рот.

...После, за обедом в горнице. Мономах сообщил сыну Ярополка своё решение:

— Покуда у меня оставайся, как мать твоя и хотела. Чай, серебром она тебя снабдила. На это серебро добрых ратников тебе подберём. Будет у тя своя дружина. В походы будем хаживать, сёла тебе выделю на первое время для прокорма. И к стрыю твоему родному, Святополку, пошлю, пускай город тебе какой передаст из своих владений. Тако вот.

А меня, княже, дозволь, отпусти в Луцк. Своё дело сделал, — попросил Радко.

— Тебя, отроче, хорошо я по прежним делам помню, — молвил ему Мономах. — Ведаю тебя как проведчика. Неволить не стану, разумею: семья там, дети. Одно скажу: Игоревич, что нынче твоим Луцком володеет, — не тот князь, коему служить такой человек, как ты, должен. Помни слова мои!

...Отрок Радко наутро покинул Переяславль, князю же Владимиру пришлось принимать у себя новую гостью. Вдовая княгиня Ланка пожаловала в Переяславль. В первый день её, уставшую с дороги, Евфимины челядинки привели в каменное банное строение, возведённое недавно по велению епископа Ефрема.

Собственно, служила баня эта не только местом омовения. Здесь, в мраморных купелях, крестили новорожденных и, кроме того, приходили сюда мыться калики перехожие, какие Переяславль посещали в последние годы в великом множестве.

Поражали Ланку изразцы и печи банного строения, никогда не видывала она такого ранее, но сдержалась и ничем свой восторг не выказала.

После попросила Ланка Мономаха сводить её на крепостную стену. Неторопливо, гордо неся голову во вдовьем чёрном повойнике, обошла она каменный заборол, заглянула в стрельницы и башенки, постояла на молитве в надвратной церкви Святого Феодора.

Молодая княгиня Евфимия, светясь счастливой улыбкой, показала ей своих крохотных чад.

— Гюргий! Первенец мой! Полтора годика стукнуло! — подвела она к гостье облачённого в зелёный кафтанчик с золочёным пояском мальца. — Князь растёт.

Мальчик при виде незнакомых людей испуганно прятался между складок материного платья. Молодая княгиня, хохоча, восклицала:

— Ишь ты, схоронился! Думаешь, не сыскать тебя! Вот как сыщу да вытащу!

Чернобровая челядинка-половчанка вынесла на погляд завёрнутую в пелены грудную княжну.

— Имя дала я ей, яко своё — Евфимия. Тако и звать будем топерича: Евфимия Старшая, Евфимия Молодшая, — смеялась жена Мономаха.

Как не похожа была эта весёлая, жизнерадостная хохотушка на первую жену Владимира, Гиду!

«Может, и моему Володарю надо было жену привести из какого дома боярского? Вон как эта — красна, прямодушна, за спиною нож не держит. Это тебе не Анна Поморская, не Лута Чешская, не Гида. Дочь Ардагаста», — с грустью думала Ланка.

О серьёзных делах говорила вдовая княгиня с Мономахом на третий день. Сидели они вдвоём в светлице на верхнем жиле хором, уже ввечеру, при свечах. Ланка быстро изложила всё веленное Володарем:

— Вроде Игоревича смирили, отмстили боярам его ближним за кровь Василька моего. Токмо вот второй злодей наш, Святополк, с городов червонно-русских очей не спускает. Мыслит под свою руку их сгрести. Потому и внял он наветам Игоревича!

— Ты, сестрица, успокойся. Святополк — он, известное дело, коварен. Но вельми перетрухал, когда мы со Святославичами супротив Киева на Днепре стали. Уговор у нас с ним такой, что Игоревича он накажет за лиходейство, и токмо. А после новый снем соберём, будем на нём решать, как дальше быть. Ты пойми, сестра! Крамолы княжеские — они одним половцам на пользу. Святополк же — сила немалая. Как-никак Киевом, стольным городом володеет. Вот и хочу я его мысли в степь повернуть. Могли, понятное дело, прогнать мы с Олегом и братом его Святополка из Киева, но что тогда? Новые рати меж князьями русскими? Вельми не хочется такого. А Володарю с Васильком передай: в обиду их не дам. Чем сумею, помогу. Токмо вот усобье со Святополком начинать мне нынче не с руки. Поняла меня, сестрица?

— Как не понять.

— Ну, вот и добре. Погости ещё у меня, сколько хочешь. — На устах Мономаха впервые за всё время их разговора проступила улыбка.

— Так скажу тебе, — ответила ему Ланка. — Хорошо мне у вас. Княгиня твоя вельми мне по нраву. Но езжать мне пора. Время нынче лихое, тревожное. Сыновьям моим советы материны надобны будут.

...Провожали княгиню Ланку до Епископских ворот Переяславля всей семьёй. И сам Владимир пришёл, и княгиня Евфимия, держа за руку Гюргия, и даже грудную княжну вынесли ко вратам. Вячеслав Ярополчич был тут же, увязался за всеми, с любопытством немалым посматривал на дальнюю родственницу свою.

Под крепкой охраной облитых с ног до головы железом дружинников Володаревых покатился возок Ланки к Зарубскому броду. Неведомо, свидится ли когда старая княгиня с Мономахом и его семьёй, но вспоминать поездку эту свою всегда будет она добрым словом.

ГЛАВА 74

Мира на Руси не было. Злодеяние Игоревича взбудоражило города и сёла. Вести катились по земле тревожным набатом, передавались из уст в уста или с грамотами, со скорыми гонцами, объявлялись биричами на площадях.

Выступил-таки, как обещал двоюродным братьям, на Давида Игоревича Святополк. Привёл он с собой на Волынь киевскую, туровскую и берестейскую дружины. В помощь владетелю Киева пришёл с войском из Чернигова сын Давида Святославича, Святослав, или Святоша, как называли его на Руси за чрезмерную набожность. Святоше намеревался Святополк отдать во владение Луцк, во Владимире же думал киевский князь посадить на стол одного из двоих своих сыновей от наложницы. Оба они, Мстиславец и Ярославец, ещё подростки, также сопровождали отца в походе.

Семь недель держали Святополк и Святоша Владимир-на-Волыни в осаде. В конце концов изголодавшиеся владимирцы указали Игоревичу из своего города путь. Бежал зачинщик кровавой смуты, удалился сначала с женой и двумя детьми в Червень, но после, видно, удручённый своим положением, унёс ноги в Польшу.

Святополк же, наказав злодея, точно так же решил поступить и с жертвой. Заняв Владимир, весной 1099 года от Рождества Христова внезапно повернул он полки на Свиноград.

...Одинокий вершник устало сполз с измождённой, в хлопьях жёлтой пены лошади. Стянул с головы шишак и кожаный подшлемник, разгладил непослушные волосы, прохрипел, шатаясь из стороны в сторону:

— Князя покличьте!

Володарь не сразу узнал старого знакомца. Радко тяжело дышал, глотал из дорожной фляги воду, говорил отрывисто:

— Совет держали князья Святополк и Святоша со старшими дружинами в веже... Порешили отобрать у тя волости, княже... Много неправды... речей неправедных... было сказано... Путята — первый воевода киевский, предлагал на Свиноград идти, а оттудова на Теребовлю... Потом Коницар-боярин стольнокиевский... Жирята — тысяцкий луцкий... Все они — вороги твои... Ещё Туряк — бывший ближник Давидов... Вовсе хочут вас с князем Васильком волостей лишить... Али один Перемышль токмо оставить... Выступила рать из Владимира, идёт на земли ваши... Рысью идут, вборзе...

Многое ещё мог рассказать мечник Фёдор Радко. И как воротился он сперва к Ярославу Ярополчичу, и как холодно встретили его в своём стане Святополк и берестейские бояре, и как пытался удержать его друг Воикин, говоря:

— Семья у тя в Луцке! Как без тебя будут? Что тебе Ростиславичи сии? Побьём их непременно! Вон какая рать у нас сильная, сколько дружины!

Возражал ему резко бывалый проведчик:

— Зато за братьями Ростиславичами правда! Хватит, пресытился я службою Ярославу Ярополчичу да Игоревичу! Ни совести у сих и иже с ними несть, ни разума! Одно токмо: «Се моё, и то — моё же! Хватай, что худо лежит, рви зубами, яко зверь лютый!» Не по мне такое! Уйду! Никто не воспретит!

Умчал Радко на рассвете из лагеря Святополкового. Слышал за спиной крики:

— Переветник! Отметчик!

Пара стрел просвистела вослед, одна из них воткнулась в червлёный щит. Уже после, вытащив её, прочитал Радко вырезанное на древке ножом: «Воикиново». Гадко, противно стало на душе, думалось: «Вот она, дружба былая, чего стоит! До чего дожили мы! До чего ожесточились! Ни страха Божьего, ни совести в душе не осталось! Близкие люди, а убить друг дружку готовы! И за что, за кого?! За таких ничтожных князьков, как Игоревич и Святополк, старший Ярополчич и Святоша! Да будь оно всё проклято!»

В Свинограде застал Радко обоих князей: и зрячего Володаря, и слепого Василька. Выслушав сбивчивый рассказ проведчика, созвали братья на совет ближних бояр и воевод. Разложил Володарь на столе большой лист пергамента, на коем начертан был чертёж Червонной Руси, долго глядел в него, хмурился, считал про себя вёрсты. Потом, окинув взглядом собравшихся, сказал так:

— Пошлём мы к Святополку грамоту, попытаемся его образумить. Ну, а коли не выйдет, что ж... — Он развёл руками. — Положим всё на Бога! Волостей мы своих без боя не отдадим.

Поздно вечером при свете свечи сочинял Володарь грамоту, писал и от своего имени, и от имени брата.

«Князь Святополк! Дед наш Владимир был старейший брат отцу твоему, а отец наш — старейший тебе. И после смерти деда нашего Владимира отец твой с братией Святославом и Всеволодом дали отцу нашему Владимир со всею Червонною землёю, а себе взяли другие уделы, более, нежели отцу нашему дали, и утвердили клятвою, о чём мы имеем отца твоего грамоты. После смерти отца нашего мы хоть малы остались, но отец твой и Святослав, помня свою к отцу нашему клятву, Владимира у нас не отнимали. Но как отец ваш умер, то брат твой Ярополк, преступив отцово клятвенное обещание и стрыя своего Всеволода увещание, нас Владимира лишил, и мы уже довольны были тем, что нам тогда дали и что брат твой клятвою утвердил. Мы более того от тебя не требуем, но когда ты недоволен и хочешь нас отцовского владения лишить, то оставляем на суд Божий. Кому Он хочет, тому даст. И мы тебе не дадим ни села, но просим покорно, помня клятвенное обещание отца своего и свою на съезде в Любече данную клятву, оставить нас в покое, ибо мы тебя ничем не оскорбили и почитаем тебя как старшего, что всегда обещаем сохранить».

Выводил Володарь, держа в руке перо, на харатейном листе аккуратным полууставом буквы славянской кириллицы, надеялся на благоразумие Святополка и его окружения, рассчитывал, что не пустые всё-таки слова были сказаны князьями в Любече.

Послание он прочитал вслух брату и, узрев согласный кивок несчастного слепца, позвал печатника.

Наутро текст грамоты был оглашён боярам и старшим дружинникам.

— Кто из вас, други, поедет в стан Святополка? — вопросил Володарь. — Неволить никого не хочу. Дело весьма опасное.

— Пошлите меня, светлые князья! — решительно заявил, поднимаясь с лавки, Халдей. — Вам всем известно, что мой брат Иоанн служит воеводой у князя Святополка. Сейчас он охраняет от половцев броды на Днепре. Из-за брата меня не тронут.

— Ладно, Халдей! Поедешь ты! — согласился Володарь.

Уже после совета подступили к нему Верен и Биндюк.

— Не верил бы ты хазарину ентому, княже. Скользок он. Как бы не сбежал, — поделился с князем своими сомнениями бывалый воевода.

— Ненадёжен суть, — вторил ему Биндюк. — Пошли меня, Я дело справлю.

Нет, друже! Как я решил, так тому и быть! — отверг его предложение Володарь. — Не думаю, что Халдей предаст. Давно сбежал, если бы хотел. И потом, жена у него в Свинограде, чадо малое. Нет. други! Зря вы в нём сомнение имеете. Справит хазарин дело, если сможет. Ему не впервой.

С двумя отроками в тот же день стремглав понёсся Халдей в киевский стан.

...Припекало жгучее майское солнце, по лицу из-под войлочной шапки струями сбегал ног. Кони неслись вскачь, только и мелькали перед глазами Халдея холмы, большие и малые, с пологими склонами и длинными гребнями вершин. Далеко по левую руку проплыли буковые стены Белза. Вот и стан вражий виден впереди. На берегах одной из бесчисленных малых речушек тесно, прижимаясь одна к другой, расставлены походные вежи. Реют прапоры киевские, волынские, черниговские, берестейские, туровские, сторожевые дружинники в ярко блестящих на солнце шеломах с копьями в руках несут охрану вокруг стана. Горят костры.

Халдея ухватили под руки два рослых гридня, приволокли в огромный княжеский шатёр в середине лагеря, грубо и бесцеремонно бросили перед восседающим на раскладном стольце Святополком.

Парчовый кафтан, тимовые сапоги, шапка из той же голубоватой травчатой ромейской парчи — таков был наряд киевского владетеля.

Когда с видимым раздражением разворачивал он переданный Халдеем харатейный свиток, аж борода его, узкая и долгая, тряслась от злости.

«Ну, пропал аз! — подумал в страхе хазарин. — Сейчас разгневается, да ещё, чего доброго, прикончить прикажет! Что ему стоит! И брат не спасёт, далеко он!»

Но, к удивлению Халдея, Святополк молча прочитал грамоту, раздумчиво огладил бороду и отрывисто приказа! гридням:

— Поднимите его с колен! Возьмите под стражу! Сторожите крепко! Подумать я должен! Князей, бояр, воевод, тысяцких скликать ко мне! Немедля!

Халдея затолкали в утлую походную вежу, сунули в руки полуобугленный кус мяса и кружку пенистого ола.

— Жри! Невесть сколь тут просидишь! — грубо прикрикнул одни из гридней.

...Князь Святополк не прочь был отнять волости у Володаря и Василька, но был он набожен, богомолен и страшился кары Господней. Потому и сомневался, и нуждался в поддержке. Ближние бояре эту черту своего князя хорошо знали и понимали: чтобы заставить его исполнять их волю, надо «смять» его ум, так, как сделал это Игоревич перед ослеплением Василька.

На совете сперва сидели молча, слушали слова Володаревой грамоты, переглядывались хмуро.

Первым начал киевский тысяцкий Путята Вышатич. Поднялся, выпятив свой огромный живот, изрёк веско:

— Что раньше было, то было. А нынче Ростиславичи нам — недруги! Мешают торговле нашей с уграми и ляхами, соль в Киев не шлют! Засели в городах своих, товары перехватывают, купцам киевским лихо чинят!

Вроде и не было такого, и не обижал никто в Перемышле и Свинограде киевских гостей, но всё едино, надо было Путяте распалить Святополка, разбудить дремавшую его жадность.

Вторил тысяцкому худощавый Туряк. Вытягивая, как гусак, длинную шею с острым кадыком, говорил он:

— Вельми богата Русь Червонная! Руда железная, свинец для куполов церковных, медь, бор ги, мёдом богатые, рольи знатные. При деде твоём, княже, всё это Киеву принадлежало.

Всё-таки Святополк ещё сомневался и не решался начать войну. В напряжённом ожидании застыли бояре. И тогда поднялся рыжебородый луцкий староста Жирята. Рисковал он, но всё же высказал то главное, что могло подвигнуть Святополка на ратное действие.

Княже! Враги тебе Ростиславичи! Мало ли чего тамо они в грамоте пишут. Все нынче умеют драгоценный пергамент марать! Вспомни: брата твоего Ярополка погубили сии изуверы! Брат же твой охотился токмо тогда под Свиноградом и им не угрожал ничем! И убивца они не наказали, но сокрыли. Да рази ж можно терпеть такое? Когда то было, чтоб князей исподтишка убивали? Да ещё топерича сей Василько, получив по заслугам, святого из себя корчит! Мол, лиха не хотел! Ляхов воевать думал! Да несть ему веры никоей!

Зашумели, одобрительно закивали на лавках бояре. По сердцу была им смелая речь Жиряты. И вот Святополк уже, вскочив со стольца, гневно рассёк ладонью воздух и возгласил:

— Да будет так! Иду на Ростиславичей! Наказать надобно крепко сих злых псов!

Ещё сильней взъярился великий князь, когда привели к нему Халдея.

— Убирайся прочь! — вскричал он, швырнув в огонь походной печи Володареву грамоту. — Скажи своему князю, что я с еговой грамоткой лживой содеял! И передай: нет убивцам брата моего возлюбленного, Ярополка, на земле Русской места! Разве что могилы для них разрешу в чистом поле выкопать!

Ни с чем воротился Халдей в Свиноград. Возблагодарил он Господа за то хоть, что цел и невредим убрался из Святополкова стана.

Володарь, выслушав ответ киевского владетеля, побледнел. Отдал он короткие распоряжения, приказал дружинам выступить из города и изготовиться к битве.

Ночью в походном шатре он истово молился, клал поклоны.

«Вот чем Рюриково злодейство обернулось нам! — думалось с ужасом. — Вот она, кара Всевышнего! Но Василько-то тут при чём? Ему за что муку принимать такую? К тёмным делам нашим непричастен он!»

С трудом унял Володарь дрожь в теле, собрал волю в кулак, постарался сам себя приободрить: «Правда — на нашей стороне! Мы удел Святополка не трогали, на волости его не покушались! И покойный брат его тут ни при чём! Сам полез на нас, ряд порушив! И этот теперь также! Бог же — он правду любит! Поможет он нам заутре, в час лихой сечи!»

Ещё сильней ободрился Володарь, когда гридень бережно ввёл в его шатёр незрячего брата. Василько держал в руках большой серебряный крест.

— Вот, брат! — объявил он. — Крест сей целовал Святополк в Любече, что будет стоять с нами воедино! Как войска наши устроятся на поле бранном, выеду я на коне, воздену крест и скажу всё клятвопреступнику сему!

— Опасно, брат! Стрелу пустят! — стал отговаривать его Володарь.

— Не посмеют! Крест святой ибо великую силу имеет! Сам ведаешь о том, брат!

Володарю не оставалось ничего, как согласиться. Обняв Василька за плечи, он обронил слезу и промолвил:

— Да пребудет с нами Господь, брате!

ГЛАВА 75

Место это называлось Рожни поле. Чуть севернее берега извилистой Белки, между густо поросшими орешником балками и буераками, с одной, и линией увалов — с другой, заходней, стороны, простиралась плоская, как тарелка, довольно обширная равнина. Когда-то здесь, вероятно, выращивали рожь, отчего и произошло название поля, в последнее же время свиноградские пастухи иногда в тёплую пору выгоняли сюда на пастбище скот.

«А доброе ведь место. Обустроить бы его, ролью распахать, верно, воистину, рожь хорошая уродится», — думал Володарь, объезжая поутру место грядущего сражения.

Он расположил обе дружины, свою и брата, на опушке небольшой рощицы как раз возле дороги на Свиноград, как бы прикрывая город. Войска Святополка встали на увалах, вытянулись на вершинах длинной цепью. Ратников у Святополка было заметно больше, чем у Володаря с Васильком, но то, что слишком широко растянулись они вдоль холмов, могло помочь перемышлянам и теребовльцам.

— Надо собрать дружинников в плотные ряды. Копья выставить. И воедино, враз короткими ударами пробиваться вперёд, — бросал Володарь через плечо ехавшим следом Верену и Юрию Вышатичу. — Ты, Юрко, справа встанешь, ты — Верен, по левую руку. Я сам в челе пойду. Пусть видят ратники, что князь с ними. Дорожая поставим в тылу. Еже лихо будет, по крыльям ударит их, не даст в кольцо нас взять.

Володарь знал, что главным воеводой у Святополка был Путята Вышатич, а сей муж полагался всегда только на одно: на число своих ратников. В деле воинском, в манёврах хитрых был он неискушён. Но Святополк, сам худой горе-вояка, ему больше прочих всегда доверял. На промахи Путяты Володарь теперь и рассчитывал.

План сражения был князем продуман ещё ночью в шатре, и сейчас он размышлял лишь над тем, сколько ратников повести за собой, а сколько оставить Дорожаю. В конце концов, решил поделить их поровну. Воеводы поскакали строить и выводить полки.

Володарь взглянул ввысь. Утро было ясным, солнце золотило шеломы и дощатые брони, но на полуночной стороне собирались тяжёлые свинцовые тучи.

«Может, будет дождь, или гроза, а может, и не будет. Her, будет! — с уверенностью заключил Ростиславич. — Как иначе. Знамение Божье! Кровь людей православных прольётся нынче на поле бранном!»

В рядах супротивников наметилось движение, передние комонные начали неторопливо спускаться с вершин холмов вниз. Ко внезапно ход их замедлился.

Слепой Василько, поддерживаемый с обеих сторон гриднями, выехал вперёд навстречу Святополкову воинству. Облачён он был в дощатую бронь, но без шелома, повязка-луда была отброшена, и взору всех предстали страшные багровые рубцы на месте глаз.

В деснице Василько держал серебряный крест.

— Слышишь ты меня, клятвопреступник?! — разнёсся над Рожни полем громкий голос слепца. — Крест сей святой целовал ты в Любече на снеме! Обещал нас яко старший охранять и любить, но что сотворил! Сначала зрения меня лишил, а топерича и жизни самой лишить хочешь! Да будет же крест сей судией меж нами!

«Теперь отступать нам некуда! Али падём, али победим!» — пронеслось у Володаря в голове.

Выхватил он из ножен с просверком харалужную саблю, прямой рукой дал знак к сражению и, пришпорив белоснежного скакуна с дорогой, изукрашенной серебром обрудью резко рванул вперёд. И тотчас следом за ним раздался многосотенный топот копыт. Пронёсся над полем брани клич:

— За князя Василька!

— За раны его!

— За Свиноград!

— За Русь Червонную!

Разлетелся, разметался в клочья передний ряд киевской рати. Чья-то голова с отвалом — правой рукой, с перекошенным в диком предсмертном крике ртом упала перед конём Володаря наземь. Мимо одна за другой просвистели стрелы. Тяжело рухнул кто-то позади него, поражённый наповал. Отчаянно заржала раненая лошадь.

Кажется, им удался плотный первый удар. Рать Святополка рассыпалась розно, но сбоку ударили черниговцы Святоши. Володаревы ратники чуть подались в сторону, с трудом удержав строй. Зазвенели с новой силой мечи, засвистели стрелы. Продолжилась яростная рубка.

Отрок Радко бился на левом крыле перемышльской рати. Всё время шли они вперёд, достигли подножия холма, стали шаг за шагом продвигаться вверх. Встречь летели стрелы и сулицы. Прикрываясь щитом, Радко прокладывал себе дорогу харалужным мечом. Вот ссёк он, ударив в плечо, одного киянина; наискось, порвав кольчужную бармицу, рубанул второго, так сильно, что брызнула у того струёй из шеи кровь. Вдруг услыхал он рядом с собой исполненный лютой ненависти крик:

— Отметчик! Ворог!

Воикин, в шеломе с наносником, в блестящих доспехах, украшенных серебряным акантом[286], бросился Радко навстречу, заступив путь.

— Всех предал! Жену, детей своих! Слышь, ты! — шумел Воикин. — Радмилка зреть тя боле не хочет! Переветник ты!

— То ты клятвопреступнику служишь! — перекрыл его воплем отчаяния Фёдор. — Уйди, брось меч! Отойди и подумай, за что голову кладёшь!

— Ах ты. гад ползучий! — Над головой Радко сверкнула боевая секира.

Фёдор успел выставить щит, но удар секиры, обрушившийся сверху, расколол его надвое. В тот же миг брошенное сзади копьё пробило Воикину доспех и воткнулось в грудь. Издав пронзительный вопль, бывший товарищ и шурин Радко повалился навзничь в окровавленную траву.

У проведчика не было времени оплакивать его. Наскоро подхватив чей-то брошенный целый круглый щит с булатным умбоном посередине, бросился он дальше вверх по склону. На душе было мерзко, думалось с сожалением: «Что вот мы делаем?! Все ить русские люди! Почто ж ненавистью исполняемся, губим друг дружку?!»

На убитого Воикина зла он не держал, одна жалость и досада горькая охватывала сердце. О жене и детях сейчас не думалось совсем. Он рубил с ожесточением направо и налево, отскакивал и сторону, нападал, отражал удары, понимая одно: как бы там ни было, отстаивает он сейчас, на этом кровавом поле, правое дело.

...Володарь со свиноградцами и перемышлянами прорвался сквозь ряды Святополковой дружины. Справа ударил Юрий Вышатич. Где-то ещё дальше промелькнула фигура Василька с крестом в деснице. Черниговские дружинники Святоши, увидев его, шарахались в сторону. Кто-то бросил в Василька сулицу. Гридень верный успел прикрыть князя щитом, но погиб сам, сражённый повторной метко брошенной сулицей.

Володарь заметил вражеского воина, убившего гридня и пытавшегося попасть в Василька. Подскочил он к нему сбоку, ногой отпихнув пешца, пытавшегося преградить путь, саблей снёс с шелома противника еловец[287], крикнул:

— Ну вот, убивец, твоя очередь!

Черниговец оказался ловок и силён. Первый удар Володаря он отбил, затем сам двуручным мечом едва не отсёк князю десницу. Чувствуя резкую боль в плече, Володарь перехватил саблю в левую руку. Ударил сбоку, по-половецки, с просвистом, что было силы, снёс черниговцу чуть ли не пол-лица. Покатился вниз по склону увала покорёженный вражий шелом. Рухнул, вылетев из седла, могучий всадник, оскаленный ряд зубов на перерубленном, искажённом до неузнаваемости лице дополнил страшную картину лежащих в беспорядке под копытами коней мёртвых тел.

«И это я содеял?! Я, Володарь, которого с детства учили творить благо?! Обучали заповедям Христовым! Но это же вражина был лютый, едва брата моего не сгубил!» — мешались, путались в голове мысли.

— Княже, гоним их! — раздался рядом бодрый голос Юрия Вышатича. — Бегут вороги! Удрал Святополк с поля бранного! И Святоша за им вослед! Токмо пятки сверкали! Испужались креста святого!

Вражьи рати отхлынули, скрылись за вершинами холмов, стихал вдали шум боя. К Володарю подвели старика-лекаря, осторожно сняли кольчугу, разрезали нижнюю окровавленную сорочку. Лекарь осмотрел рану, ощупал её, смазал и туго перевязал.

— Кость задета у тя, княже! Но ничего, вылечим! — сказал добрый седой старичок. — Колодки привесим, перетянем, седьмиц шесть-семь — и заживёт, срастутся косточки!

Володарь слабо улыбнулся и глухо промолвил, сетуя:

— Семь седьмиц. Долго.

На берегу Белки дружины Ростиславичей нагнали брошенный киянами воинский обоз. В беспорядке метались из стороны в сторону захваченные врасплох слуги. Улан подтащил к Володарю кого-то отчаянно упирающегося.

— Беренди енто, княже! Прислужник Святополков. Он у князя Василька очи вынул!

Торчин злобно ругался и смотрел на Володаря со жгучей ненавистью.

— Жаль, тебя не достал мой нож! — прохрипел он гортанным голосом, извиваясь змеёй и тщетно пытаясь вырваться из крепких объятий Улана и взявшегося помогать другу Биндюка.

— Дозволь, голову сему ворогу ссечём! — попросил Биндюк.

— Саблю о него поганить не будем, друга! — отмёл предложение отрока Володарь. — Вон на том дубу повесьте эту ядовитую собаку! Другим нашим ворогам в назидание!

Беренди прохрипел ещё что-то ругательное, но затем, исполненный злобы, затих.

«Этот хоть умереть сумел достойно. Не то что боярин Лазарь», — подумал Володарь, краем глаза увидев, как дёрнулось в предсмертной агонии и тяжело повисло на дубовом суку тело торчина.

Также удалось захватить перемышлянам уже возле самой границы своей земли другого исполнителя злой воли Игоревича и Святополка — конюха Сновида. Этот ползал перед Володарем на коленях, визжал от отчаяния, рыдал, молил:

— Не убивай, не убивай! Не губи душу христианскую! Не ведал, не ведал ничтоже! Заставили мя! Приказали! Всё Беренди, он содеял лихо!

— Этого поднять! — приказал Володарь двоим дружинникам. — Пинка под зад да вышвырнуть за межу владений наших! С грязью не воюю, длани замарать боюсь!

— Добр, добр ты, княже Володарь! Не сгубил, пощадил! — улыбался, противно дёргая головой, Сновид.

Перемышляне швырнули Святополкова прислужника в буерак. Исцарапав лицо и руки о колючий кустарник, уполз Сновид к своему князю на Волынь. Всю дорогу била его дрожь, казалось, что за ним гонятся, что Володарь изменил своё решение и приказал его догнать и убить. Спокойно почувствовал себя конюх, лишь когда очутился за надёжными крепостными стенами Владимира-на-Луге.

...Дружины Ростиславичей гнали Святополка и его союзников только до границы своих владений. Затем воинству велено было остановиться. Киевскому владетелю послана была новая грамота с такими словами:

«Мы не пришли чужие земли разорять и людей невинных побивать, но себя и свои земли оборонять токмо. И так как Бог нам в том помощь свою явил, то не хотим за межу владений своих на чужую землю и ногою переступить».

Бесславно бежал Святополк обратно во Владимир-на-Волыни. Над Русской землёй стоял плач, ибо много сынов её полегло в кровавой сече на Рожни поле.

Володарь, держа руку на перевязи, возвратился в Перемышль. Радости в душе у него не было, одно ожесточение на Святополка и иже с ним владело Ростиславичем. Думалось с отчаянием: когда же все эти крамолы кончатся?! Рати, сечи, разорения, смерти?!

Понимал он, чуял душой: немало ещё предстоит им всем претерпеть, немало вынести испытаний.

...Вскоре после битвы над Рожни полем разразилась гроза. Яркими вспышками засверкали молнии. Радко, весь мокрый, в крови и грязи, до сумерек бродил по полю, но так и не смог отыскать среди убитых тела Воикина.

ГЛАЗА 76

Святополк тянул из оловянной чары пшеничный ол, хмуро исподлобья поглядывал на паробков-сыновей и собравшихся в горнице бояр. Вот Жирята, хитрый лис, весь напряжённый, вытирает цветастым платом с чела обильный пот. Вот Путята, незадачливый вояка, с золотой воеводской гривной на толстой шее, нахохлившийся, молчаливый, виновато низящий взор. Здесь же досадливо покусывающий уста худой, как жердь, Туряк. Всё это его ближники. Ага, вон и Сновид приполз, упал ниц перед стольцем, сбивчиво, с дрожью в голосе, прерывая слова свои рыданиями, рассказал, как отпустил его Володарь, не стал губить.

— Он об тебя, дурака, ноги вытер, а ты и рад! А ещё в старшую дружину метишь! Тьфу! — Святополк злобно сплюнул.

Путята, видно, решил отвлечь князя, утишить его готовый вырваться наружу гнев, заговорил мягко, вкрадчиво:

— Не всё так худо, княже великий! Послы наши в Царьграде шлют весточку добрую. Базилевс Алексей желает выдать за тебя одну из своих дочерей. Принял твоё предложение. Вторая дочь его, порфирородная царевна Варвара, в скором времени прибудет в Киев и обвенчается с тобой. Сведал базилевс, что половчанку, дочь поганого Тогорты, в монахини ты постриг, и велел передать, что препятствий браку твоему с дочерью своей более не видит.

Новость была добрая. Породниться с императором ромеев означало для Святополка возвыситься над прочими князьями. Понимал он также, что браком этим нанесет удар Мономаху, всегда гордившемуся тем, что матерью его была принцесса Мария, дочь покойного базилевса Константина. Будет Святополку хоть чем порадовать свою старушку-мать.

Впрочем, тихое вытьё Сновида под ногами усилило его раздражение. Тотчас отмёл киевский князь мысли о ромейской невесте. Глянул мрачно на советников своих, буркнул недовольно:

— Что делать будем? Ростиславичей нам не одолеть! Сильны стали, вороги!

Он грохнул от злости кулаком по столу.

— Дозволь слово молвить, — попросил хитроумный Жирата. — Есть у нас задумка. Что, если к уграм послать? Уговорить короля Коломана выступить на Перемышль.

— Да как ты его уговоришь? — Святополк криво усмехнулся.

— Обещать если отдать Перемышль с округой, согласится король на лакомый кус.

— Да ты что, Жирата! Часть Руси Червонной угру отдать? Негоже тако деять. — Святополк развёл руками.

Зато с долгами с Коломаном расплатишься ты, княже, да и потом... Иначе ничего ты из земель Володаря и Василька не получишь, а так Теребовля со Свиноградом твои будут. Сына своего на место Васильково посадишь, — смело продолжал свою мысль Жирята.

При упоминании о долгах киевский владетель помрачнел. Взял единожды серебро в долг у одного иудея, накупил воз ценностей для любимой наложницы, матери Мстиславца с Ярославцем, а оказалось, что серебро то Коломаново было. Хомут на него кривой угорец повесил, и серебро своё время от времени теперь требует. Плати, мол, князь. Иудея того не достать, давно смылся куда-то, а грамоты Коломановы остались, и никуда от них не деться. И как не хочется, чтобы ромейская невеста прознала об этих тёмных делишках!

Стиснув десницу в кулак, Святополк тихо ругнулся. «Впрочем, — подумал он, — лукавый Жирята верно говорит. Коломан поможет управиться с Ростиславичами». Тогда доберётся он, Святополк, до галицкой соли, которая, воистину, имеет сейчас цену золота. А ещё железо, камень добрый, медь, борти[288], ловища[289] знатные. Всем богата Русь Червонная.

— Что ж, будь по-твоему, боярин Жирята! — После недолгих колебаний согласился Святополк на предложение луцкого старосты. — Ты, Мстиславец, — обратился он к старшему сыну. — Займёшь стол владимирский. Ты же, Ярославец, в угры поедешь, вместе вот с боярином Жирятой. Уговорите короля рать на Перемышль послать. Да, и ты, Сновид, такожде езжай, — вспомнил Святополк о всё ещё ползающем у его ног конюхе. — Присмотришь там за сыном моим. Сам же я в Киев покуда отъеду. Жду от вас добрых вестей! — обратился он к насупившемуся младшему сыну и Жиряте.

Опытный боярин положил руку на плечо Ярославца и вполголоса промолвил:

— Ничего, княжич. Сладим дело, порадуем батюшку твоего!

Он лукаво подмигнул сразу заулыбавшемуся Ярославцу.

ГЛАВА 77

— Выходит, княгиня Ирина прислала тебе грамоту? И её сын Вячеслав у Мономаха? И ты мне ничего не сказал раньше! Почему, отрок Радко? — Во взгляде Володаря читалось неприятное изумление. — Вот воюем мы, рубимся с ворогами, оберегаем землю свою, а не знаем, что вокруг нас творится. И как живут люди близкие и далёкие. Проходит жизнь, и нечего вспомнить, кроме сеч, крови, борьбы за столы, отчаянной, яростной, дикой. Почему так?

Радко, потупившись, молчал, неподвижно сидя напротив Володаря на лавке в горнице. Мерцали на стенах свечи. За слюдяным окном стремительно угасал летний день.

— Вот что останется после нас? Короткие строки летописных хроник? Ну, были такие князья, бояре, отроки. Воевали, пиры учиняли, в волостях своих управляли, рождались, жили, умирали...

— Оно тако, княже. Да токмо... вот в Переяславле побывал я, у князя Владимира Мономаха, — стал рассказывать Радко. — Зрел тамо храмы каменные в числе великом, стены каменные тож. Мыслю худым умишком своим — вот то на века, потомкам нашим память о нас.

— И я бы, Радко, таким делом занялся, да сам видишь, что на Червонной Руси творится! То ляхи, то Святополк, то Игоревич житья не дают. Теперь вот этот Коломан ещё на головы наши свалился! Двухродный братец, чтоб его! Шлют дозорные недобрые вести с порубежных застав — собираются угры в великой силе за перевалами в Горбах. Внял король Коломан советам Святополкова посланника Жиряты да Ярославца, готовится идти на Перемышль. Война, опять война! Чую, в чистом поле нам против угров сейчас не выдюжить. Много добрых ратников полегло на Рожни поле. А перед тем под Бужском, под Владимиром гибли дружинники наши с братом. За столь короткий срок новых не набрать, не обучить. Придётся закрываться в городах, держать оборону. Так вот, отроче!

Володарь вздохнул, сокрушённо покачав головой. Радко вдруг уверенно ответил:

— А отобьёмся мы, княже! Бог нам поможет! Дело ить наше правое! Ничего у Коломана не выйдет!

— Мне бы твою уверенность... Хотя... Может, ты и прав. — Володарь, сдвинув брови, задумался.

«Нужны союзники. Так говорил Татикий. Хорошо ему было говорить! Где вот только сейчас этих союзников отыскать?»

...Володарь вышел на гульбище, дотронулся рукой до толстого резного столпа, поднял десницу, вытянул вверх, одолевая слабость и боль. Рана, полученная на Рожни поле, затянулась, кость, как говорил старик-лекарь, срослась, давеча сняли с десницы князя колодки. Пробовал мало-помалу поднимать Володарь больной рукой саблю, получалось с трудом, слаба покуда была десница. Понимал он, что если доведётся биться с уграми, так только шуйцей.

Непроглядная ночь царила над Перемышлем, тишину нарушал лишь порывистый ветер, князь долго слушал его дикое завывание. Ветер был тёплый, но злой, словно пропитанный враждебностью, он казалось, шептал Володарю в уши:

— Берегись!.. Это я, война!.. Я нашлю на тебя и землю твою стрелы калёные!.. Ратников угорских, лихих и быстрых, как я сам!.. Горе тебе, горе!

— Пошёл прочь! — прошептал Володарь и, превозмогая боль в раненой руке, положил крест. — Изыди, нечистая сила!

И, будто поддавшись его словам, внезапно стих, пропал злой ветер, улетел прочь, закрутив прощальный вихрь вокруг столпов. Умчался куда-то на север, за Сан, унеся с собой тревоги и беды. Кажется, Володарь начинал верить, что угорскую силу ему удастся перемочь.

Мысли повернули на другое. Княгиня Ирина... Вот здесь они с ней встретились, на этом гульбище, в день свадьбы Василька... Она стояла в платье синей парчи как раз возле этих ступеней, как наяву, слышит Володарь её нежный голосок. Он благодарит её за спасение, они стоят и любуются друг другом, прекрасно понимая оба, что никогда не быть им вместе, что разная у них обоих жизнь и разными дорогами идут они по ней. Редкие встречи и расставанья — вот и всё, что было, что ждало их... Теперь у неё новый муж, дочь Матильда, у него — княгиня и чада...

«А может, она сейчас молит Господа о нас всех? Она такая. Может, она вымолит нам спасение от новых ратей и бед?! Неведомо. Но надо верить, что так». — Володарь смотрел в усеянное звёздами небо.

Вот одна звёздочка упала, на мгновение озарила небесную чернь светом, прочертила яркий след и тотчас погасла, навсегда исчезнув в необъятных просторах.

«Так и жизнь наша», — успел подумать Володарь.

Громкий взрыв смеха откуда-то снизу, из-за ворот заставил его невольно вздрогнуть.

«Парни с девками гуляют. Продолжается жизнь», — пронеслось в голове.

Взяв в десницу свечу, Володарь стал спускаться по узким ступеням на нижнее жило...

Осенью, после кровавых событий на Вагре, он заложит в Перемышле белокаменную одноглавую божницу и посвятит её святой великомученице Ирине.

ГЛАВА 78

Союзник Володарю отыскался, и такой, какого он никак не ожидал. На стол перед князем лёг харатейный свиток, на котором красовалась свинцовая печать Игоревича и было начертано, что он, князь Давид, кается в грехах, в том, что поступил неправо, но что всё то в прошлом. В злодеянии виноват более всех Святополк, он есть ворог первый и Володаря, и его, Давида. Вот и предлагает Игоревич оставить у Володаря в Перемышле свою жену, сестру Ростиславича, Елену, сам же он готов выехать в степь и уговорить половцев помочь Володарю и Васильку управиться с уграми. Чай, не откажут степняки, поскольку знают, что у угров можно взять богатую добычу.

Грамоту Игоревича Володарь показал Васильку. Нелегко было братьям согласиться на предложение врага. Понимали, что могут они с Давидом быть союзниками только временными, на один день и час. Володарь собрал в горнице боярский совет, вместе решили они принять в Перемышле Елену Ростиславну. С Давидом же Володарь намеревался встретиться сам у стен города.

...Не сразу владетель Перемышля узнал в зарёванной несчастной жёнке с трясущимися руками некогда надменную, гордую своим положением волынской княгини сестру. Хотелось прижать её к груди, заключить в объятия, успокоить. Но вспоминалось обезображенное лицо Василька с пустыми глазницами, и становилось не по себе, думалось с раздражением: «Знала ведь, ведала обо всём. Не остановила, не воспротивилась даже и не покаялась. Позволила, чтоб несчастного Василька под стражей целых четыре месяца держали! Нечего нюни здесь передо мной распускать!»

Елену провели в светлицу на верхнее жило. Мать видеться и говорить с дочерью не пожелала. Когда же узнала старая княгиня Ланка о грядущих переговорах с Игоревичем, вспыхнула, топнула гневно ногой и накричала на Володаря:

— Сегодня с Давидкою, ворогом, заедин ты станешь, а заутре с самим чёртом сделку заключишь, душу продашь?! Тако, что ли?! С ума совсем спятил ты?! Давидка половцев приведёт, всю землю испоганят, испустошат! Не так деять надобно!

Крики матери долго звенели у Володаря в ушах. Становилось не по себе. Душу терзали сомнения.

Сестра, шурша платьем чёрной парчи, села на лавку в светлице. Плакала, громко сморкалась, посматривала на Володаря жалобно красными воспалёнными очами. Наконец выдавила из себя:

— Невиноватая я! Жёнка, шо содеять могла? Не слухал он мя!

Володарь криво усмехнулся:

— Ты, яко баба простая, Елена, — заметил он с презрением в голосе. — Вижу, и сейчас не понимаешь ничего. Игоревич тебя ко мне отправил, яко заложницу, аманатку! Не обману, мол, тебя, князь Володарь, приведу половцев, помогу тебе против угров, против Коломана со Святополком. Залог тому — моя жена! Вот предаст меня твой Давидка в очередной раз, и я с тобой тогда что угодно сделать волен буду. В монахини постригу, и не увидишь ты никогда больше сыновей своих!

Елена снова разревелась, громко, со всхлипами, прокричала сквозь слёзы:

— Звери вы дикие! От сыночков мя оторвать! Да лучше убейте сразу! Изуверы!

— Да успокойся ты! Вытри слёзы! Что я, не брат тебе? Не сделаю ничего худого. И чад своих увидишь в скором времени. Бог даст. — Володарь досадливо поморщился.

Нет, не надо было ему так говорить с сестрой. Всё-таки родная кровь. Может, воистину, ни в чём она не повинна.

Он взял Елену за ладонь, огладил её, сестра руки не отняла, смотрела на него жалобно, сдерживая рыдания, словно защиты искала от приключившихся со всеми ими бед.

Володарь не выдержал, обнял, прижал её мелко подрагивающую голову в чёрном повое к своей груди, поцеловал в чело.

— На мать не обижайся. Сама понимаешь, каково ей всё это вынести, — сказал тихо, вполголоса. — Останешься тут, со мной, в Перемышле. Княгиню с чадами в Тустань я отвёз. Место крепкое, туда угры не сунутся. Твои чада, верно, у ляхов остались?

— Король Герман сказал: в обиду их не даст.

— Может, и так. Хотя нет у меня ляхам веры. Ну да ничего. Схлынет лихолетье, вернёшь обоих. Даст Бог, и без столов княжеских не останутся. Много городов на Волыни.

Мало-помалу Елена успокоилась. Снова громко сморкалась она, вытирая нос и глаза цветастым платом, затем внезапно слабо улыбнулась и пообещала брату:

— С мамою я сама побаю. Шо деять. Прощенья испрошу.

«Ах ты, дурочка! Запуталась, сама не ведаешь, где правда, где ложь!»

Кроме жалости и нежности, ничего Володарь к сестре не испытывал. Вспоминал, как они с Рюриком возились и играли с ней, совсем крохотной, как замарала Елена в песке своё розовенькое платьице и как мать отчитывала своих старших, что плохо следили за маленькой и не углядели, как измазалась она в грязи.

«Такое надо помнить и понимать, что родные и близкие мы люди. Держаться надо друг за дружку, а не враждовать! — думал Володарь. — А то вот Игоревич! Клятву преступил, зло великое содеял, а что получил? Во Владимире не удержался, из Червеня сбежал».

Отпустив сестру, стал Володарь размышлять о другом.

Помогут ли половцы? — Вот что волновало его теперь прежде всего.

ГЛАВА 79

Игоревич, как и обещал в грамоте, выехал со своей немногочисленной дружиной в степь искать половцев. — Имею вести, хан Боняк идёт на Волынь. Такое дело! Святополк его звал супротив нас с тобою, — говорил бывший князь Волынский Володарю во время их короткой встречи в шатре под стенами Перемышля. — Поганым же, им всё одно, с кем ратиться. Лишь бы добыток был. Такое дело.

Не хотел бы я допускать половцев Боняка на Червонную Русь, — возражал, мрачно взирая на огонь в походном очаге, Ростиславич. — Ты правильно сказал, князь Давид. Им всё равно, кого грабить. Нас, Святополка, угров. Разорят сёла, городки, опустошат землю. Скот угонят, людей в невольники заберут.

— Я, коли уговорюсь с Боняком, уведу их под Владимир. Не бойся, княже! Твою волость они не тронут! Не пострадает Русь Червонная! — принялся убеждать его, выразительно размахивая руками с короткими толстыми перстами, Игоревич. — Ты уразумей: угры — они хуже половцев! Мало того, что сёла и нивы пожгут да гадости всякие учинят, дак ещё и веру свою папежскую учнут нам навязывать. Такое дело. Костёлы свои понаставят всюду, в церквах же лат их конюшни устроят! Такое уже бывало!

— Это ты верно говоришь, — согласился Володарь. — Что же. Он сокрушённо вздохнул. — Выбор у меня небогат. Будь по-твоему, князь Давид. Халдей! — обернулся Ростиславич к сидевшему сзади, в углу шатра, хазарину. — Поедешь с князем Давидом вместе в степь. Возьми с собой десяток гридней. И шли вестника, как там у вас что...

Трудно было Володарю иметь союз со злейшим своим врагом, но иного пути он не видел. Одно желание: оберечь Русь Червонную от разорения — заставило его на прощание пожать Игоревичу руку.

Давид с Халдеем ускакали ночью по Кодымскому шляху на юго-восток. А рано поутру скорый гонец с угорского рубежа принёс злую весть:

— Рать угорская перешла Горбы. У Синих Вод и через Яблоницкий перевал в Русь вышли. Ведут угров два бискупа латинских — Купан и Лаврентий. Король Коломан такожде с войском.

— Велико ли воинство угорское? — вопросил, хмурясь, озабоченный Володарь.

— Да тыщ сто! — выпалил, не раздумывая, гонец — молодой русин в узорчатом кинтаре поверх кольчатого доспеха и мягких горных постолах, в которых, как рассказывают горцы-гуцулы, нога чует каждый камешек.

«У страха глаза велики!» — Володарь невольно улыбнулся и отпустил гонца в гридницу. Пускай отдохнёт — нелёгкий выдался ему путь.

Вместе с воеводой Вереном князь поднялся на крепостную стену.

В городе начались бурные приготовления к обороне. Загремели в кузнях молоты. Даже старики, женщины и подростки примеряли кольчуги, готовясь встать на защиту Перемышля бок о бок с дружинниками Володаря. Купцы, ремественники, людины из окрестных сёл и слобод — все стекались в город и помогали воинам, чем могли. Задымились огромные чаны с варом — кипящей смолой, которой обливали осаждающих во время штурма крепости.

...Угры появились с полуденной стороны. Быстро продвигалось берегом Вагры большое оборуженное копьями войско. На солнце сверкали шлемы, серебрились кольчуги, посверкивали выхваченные из ножей сабли, которыми лихие мадьярские вершники угрожающе махали в воздухе, выкрикивая угрозы. Над головами воинов взметнулся королевский стяг — два золотистых ангела и корона святого Стефана на небесно-голубом фоне.

Передние всадники поворотили налево, доскакали почти до каменистого берега Сана. В сторону крепости полетели стрелы.

Володарь, облачившийся в кольчугу (одевался с трудом, стиснув зубы, раненая рука болела, создавая немалые неудобства), с десницей на перевязи, в плосковерхом мисюрском шеломе с бармицей, смотрел, как располагается под стенами огромная вражеская рать. Почему-то вспомнилось, как Коломан хвалил здешние земли, как причмокивал языком, описывая их богатство и плодородие.

«Вот и дорвался, волче!» — Ростиславич зло скрипнул зубами.

Брат Василько уехал в Теребовлю. Хоть и не мог он руководить обороной города, но всё-таки полагал, что присутствие князя ободрит жителей. Имелись сведения, что часть угров, перешедшая через Яблоницкий перевал, ушла в сторону Днестра и, значит, могла появиться у стен главного Василькова города. Видимо, замышлял Коломан разбить их поодиночке.

Рядом с Володарем крутился Юрий Вышатич, передавал короткие княжеские повеления, здесь же находился, стискивая в деснице рукоять меча, Радко. Кольчужная бармица спадала ему сзади на плечи.

Володарь оторвал взор от копившихся внизу угров, огляделся вокруг. Не только дружинники, но и многие мирные горожане высыпали на степы, вооружившись щитами и копьями, некоторые были в добротных кольчугах и даже зерцалах[290]. Вот неподалёку, у соседнего зубца расположился какой-то невысокий, стройный ратник в блестящей на солнце дощатой броне, в остроконечном шеломе и с маской на лице, закрывающей скулы и нос.

«Молодой, верно. Бороды нет», — подумал князь.

Впрочем, о ратнике этом он тотчас забыл и пошёл, прикрываясь щитом, вдоль стены, приказывая поднять на заборол ёмкости с пахучим смоляным варом.

— Князь! Матушка тебя кличет, — оповестил молоденький гридень. — Сожидает внизу.

— Передай: сейчас приду. — Володарь нахмурился и сокрушённо вздохнул.

Старая Ланка не захотела покидать Перемышль и уехать в надёжную Тустань вместе с невестками и внучатами, как ни уговаривали её Володарь с Васильком.

— Пригодятся тебе, сын, советы мои! Нечего мне хорониться! Сама я угринка еси, не тронет Коломан тётку свою! — объявила она решительно, гордо вскинув вверх седую голову.

Вот и сейчас стояла княгиня-мать посреди двора в долгой дорожной мятелии тёмно-багряного цвета, в узорчатом мафории, покрывающем голову и плечи, словно в дорогу собралась.

Увидев подошедшего сына, объявила Ланка:

— Вот ты Игоревича слушаешь, ворога злого! Ждёшь, что половцев он под Перемышль приведёт. А не помыслишь, что Коломан круль — как-никак племянник мой. Вели мне возок дать и провожатых. Поеду я в стан угорский, побаю с племянничком своим. Может, умолю его не губить Русь Червонную!

В словах старой женщины чуялась твёрдость. Володарь понял, что мать от своего не отступит.

— Поберегись там! — только и оставалось ему сказать ей в ответ.

— За меня не бойся. — Ланка через силу слегка улыбнулась ему одними уголками тонких уст.

Володарь пристальным взглядом долго провожал материнский возок, украшенный цветами багряно-синего червонно-русского знамени, который в окружении десятка гридней быстро катил по дороге к королевскому стану. В успех переговоров с уграми он не верил.

...Ланка воротилась в тот же день, уже под вечер, вся разгневанная и обиженная.

— Гадёныш Коломан твой! — срывая с головы мафорий, возмущённо изрекла она в ответ на сыновний вопрос. — Не внял мольбам моим! Хоть и призывала я его не губить землю нашу, невинные города и людей не трогать! Епископ латинский Купан и вовсе сжечь меня на костре советовал! Сперва не признал меня вовсе племянничек! Забыл, верно, али вид сделал! Два десятка лет не видались! Отпихнул меня ногой, гад, и тако молвил: «Не достоит царю храбру с жёнами жалкими дружбу имети!» И велел убираться из стана егоного! Тако вот, сыне! Позором покрыл Коломан седые власы мои!

— Иного и не ожидал я, мать, — холодно произнёс Володарь. — Одно остаётся: отбиваться и ждать помощи от Давида!

Круто повернувшись на каблуках, поспешил князь обратно на заборол.

...Посланец от Халдея пробрался в Перемышль по потайному ходу среди ночи. Осушив ковш медового кваса и вытерев усы, молодой гридень оповестил Володаря:

— Хан Боняк принял предложенье князя Давида. Вышли половцы из степи, идут к Перемышлю. Копи у них, яко ветер в поле. Утром, думаю, будут возле стана угорского.

Весть была добрая, правда, боялся Володарь, что начнут степняки творить бесчинства в сёлах, не разбирая, кто их враг, а кто союзник. Но другого выхода у князя не оставалось. После того, как столь грубо обошёлся Коломан с его матерью, никаких переговоров с мадьярами быть не могло.

Ночи в эту пору, хотя и лето стояло, были прохладные. На дворе внутри крепости отроки развели костры. Володарь, набросив на плечи кунтуш на меху, присел возле одного из костров. Смотрел ввысь, вслушивался тревожно в тишину, опасался внезапного вражеского натиска. Решил подняться на стену, ещё раз проверить сторожу на забороле.

Давешний ратник в дощатой броне и полумаске вынырнул откуда-то из темноты. Сел рядом с гриднями, но шелома не снимал, только смотрели неотрывно на Володаря из-под личины глаза, в них отражались отблески огня. Что-то знакомое виделось Володарю в стройной фигуре и в этих выразительных пожирающих его чёрных глазах. Когда гридни отошли от костра, ратник расстегнул на подбородке ремень, резко сорвал с головы шелом с бармицей, стянул барсучий подшлемник. Чёрные с проседью волосы рассыпались по облитым железом плечам.

— Таисия! — тихо пробормотал Володарь.

Он совсем не удивился, наоборот, чувство было такое, словно её и ждал он сейчас увидеть перед собой.

— Да, это я. — Женщина слабо улыбнулась. По лицу вокруг губ побежали складки морщин.

— Как видишь, я стала стара. Но ещё могу помочь тебе. Умею держать в руках саблю. Угры ограбили моих купцов, посланных с товаром в Регенсбург. Хочу отомстить им. Не думай, что из-за тебя я облачилась в доспехи и поднялась на стену. Если бы тебя здесь не было, сделала бы то же самое. Я защищаю свой дом. — Таисия говорила резко, жёстко, отрывисто.

— Все мы обороняем свои дома, — отмолвил Володарь.

Снова, в который раз любовался он этой женщиной. Вот постарела, седина в волосах, морщины вокруг глаз, а всё равно она такая же яркая, как в молодости, и та же огненная страсть видна в каждом её движении, в голосе, в сверкании очей цвета южной ночи. Сколько раз думал он о ней, вспоминал, были мгновения, когда хотел он войти к ней в терем, но останавливался всякий раз на пороге, подавляя в душе искушение. Он — князь, и он не должен... не должен... у него семья, дети. Он не позволит себе шататься где-то по подворотням, ловить её за тонкий стан, предаваться греху на задворках, втайне. Но была любовь, и никуда от неё не деться, не вычеркнуть, не выбросить из жизни. Вспоминались встречи в солнечной Тмутаракани, он слышал, как наяву, её молодой, задорный смех, снова, в который раз, чувствовал кожей прикосновение её ладоней, а позже... позже было её дикое торжество, когда в Тмутаракань вернулся Олег, а потом — засапожный нож в степи на берегу Днестра, размётанные, как сейчас, волосы, яростное брошенное ему в лицо: «Ненавижу!» И были скупые слова благодарности за спасение... и ничего больше.

Что она чувствует сейчас? Боль, обиды прошлого? Или вспыхивает у неё в душе, как и у него, то светлое и глубокое чувство, что было между ними, и жить от этого становится легче?

Она сидит, притихнув, напротив него, смотрит задумчиво, подперев щёку рукой, застывает в такой позе, а он любуется ею, неувядаемой её красотой, и боится сам себе признаться, что очарован и побеждён ею в очередной раз.

Таисия чуть шевельнулась.

— Наверное, утром они пойдут на штурм. Придётся тяжело, — сказала она тихо.

Посмотрим. Может, будет по-иному.

— У тебя есть план, князь? Ты придумал какую-то хитрость? — стала допытываться женщина.

Узнаем всё завтра. Ты ложись, поспи. До утра ещё долго.

Таисия завернулась в мятелию и легла. Володарь окликнул двоих гридней и поспешил на заборол проверять сторожевые посты.

ГЛАВА 80

Из оконца стрельницы Володарь отлично видел весь угорский лагерь и окружающие его густые рощи и перелески за тоненькой лентой серебрящейся Вагры. Утро было солнечным и ясным, хорошо просматривались даже балки между холмами и насыпанными в незапамятные времена языческими курганами.

Угорские десятники и сотники выстраивали войско, воины гасили костры. Между рядами вершников разъезжали епископы и священники в чёрных сутанах, до слуха Володаря доносились громкие слова молитвы на латыни.

— Готовятся к сече, не иначе, — обратился князь к стоявшему рядом Фёдору Радко. — Вон, смотри, тараны приготовили.

Опытный проведчик подвинулся ближе к узкому оконцу стрельницы и вдруг, указав рукой на юго-восток, сообщил князю обрадованным голосом:

— Половцы!

И в самом деле, на опушке рощи показались скачущие широкой лавой всадники на низкорослых мохноногих степных лошадях. Юшманы[291], колонтари [292], панцирные кояры[293] облегают станы ратников, головы покрывают аварские лубяные шлемы. Раздаётся резкий гортанный многоголосый клич — сурен. На угров обрушивается поток стрел. Среди угорского войска заметно смятение, но вот вырывается вперёд епископ в сутане поверх доспехов.

«С нами Бог!» — орёт он во всю глотку.

Вместо креста в деснице его сверкает булатный меч. Угры срываются с места и несутся встречь степной коннице. Ряд половецких стрельцов рассыпается в стороны, из-за спин их выскакивают с саблями в руках, издавая гортанный рёв, новые потоки бешеных степных вершников. Закружили на берегу Багры в яростной сшибке половцы и мадьяры. Падают с обеих сторон убитые, пыль клубами вздымается над шляхом, гремит оружие, свистят стрелы, кричат раненые, ржут обезумевшие скакуны. Вмиг всё смешалось, не поймёшь, где кто. Но вот, словно надорвавшись, обессилев, половцы начинают поспешно отступать через брод в сторону рощи. Угры во главе с епископом с радостным:

— Батран! Элере![294] — мчатся в погоню.

— В роще — засада! Да, верно, с двух сторон ещё! — кричит Володарю на ухо Радко. — Ведомы мне повадки ихние! В ловушку загоняет Боняк угорцев!

— Ничего не видать! Пыль столбом! — отвечает князь, не поворачивая головы.

— А может, княже, выскочить нам из ворот да уграм в спину ударить! — предлагает Юрий Вышатич. Он горит нетерпением, стискивая длани в пудовые кулаки.

— Погоди малость! Если, в самом деле, засаду приготовил Боняк, тотчас выступим. Ну, а если нет, нам с уграми одним в поле не управиться, — говорит Володарь.

Половецкие всадники умело разлетались в стороны, затем внезапно перестраивались, собирались в плотные ряды и наносили по преследовавшим их врагам неожиданные удары. В сабельной рубке и те, и другие были сильны. Но вот взвился над головами сражающихся стяг Давида Игоревича. В то же мгновение с обоих боков ударили по уграм прятавшиеся в засаде многочисленные воины Боняка. Мадьяры потеряли всякий строй и смешались. Началось настоящее избиение Коломановой рати.

Вот теперь вперёд! Открывайте врата! На лагерь угорский налетим! Живо! — приказал воодушевлённый Володарь.

Увлекая за собой Радко и Юрия, он бегом бросился из стрельницы вниз.

Вот уже и конь гнедой, осёдланный, стоит перед крепостными вратами. Привычным движением вскакивает князь в седло, ударяет скакуна боднями, здоровой шуйцей выхватывает из портупеи саблю, кричит своим:

— С Богом! За Русь Червонную!

Взметнулся ввысь красно-синий прапор. Стрелой вылетела Володарева дружина из ворот крепости. Ударили враз по угорскому стану, изрубили и обратили вспять охрану, кинулись к обозам. Соскочив с седла, Володарь первым ворвался в огромный королевский шатёр. С криком ужаса шарахнулся к занавеси перепуганный слуга.

— Где Коломан?! — прорычал по-мадьярски Володарь. — Говори! Засеку!

Десницей он схватил слугу за ворот рубахи.

— Там! Там! — Угорец указал в сторону, где кипел бой. — Пощади меня! Не убивай!

— Пошёл прочь! — Володарь отпустил холопа, отшвырнув его со своей дороги, и в тот же миг ощутил в больной руке резкую боль.

«Не долечил, верно!» — Князь выскочил из шатра наружу, велев гридням:

— Подрубить вежу Коломанову, опрокинуть! Пусть вороги наши видят, и союзники порадуются.

Взбежав на вершину холма, Володарь рубанул наотмашь охранявшего королевский штандарт угра и затем, высоко подпрыгнув, сорвал с древка прапор с короной святого Стефана и золотистыми ангелами.

Втоптана в грязь, брошена под копыта коней Коломанова хоругвь. Разгромлен стан королевский, взяты перемышлянами немалые трофеи. Возле обозов закипела короткая схватка. Оказались здесь посланные к королю бояре и отроки Святополка.

Из-под телеги, опасливо озираясь, выбрался досадливо покусывающий густые рыжие усы луцкий староста Жирята.

Не успел, эх, не успел он вовремя унести ноги из лагеря угров! Или чутья лишился на старости лет вовсе! Ярославец — тот ускакал по дороге на Краков, как только узрел, что дружина Володаря выскочила из крепости.

Обернувшись, крикнул юный княжич Жиряте:

— Проиграно наше дело! Бежать надо! В ляхи, к королю Герману!

Умчался, только пыль столбом стояла, не дался Володаревым ратникам. Молодой совсем, мальчишка, а сообразил. Не то что он, старый пень!

Горестно вздыхая, воздевал Жирята вверх длани, вопил благим матом:

— Сдаюсь! Не трогайте меня, не убивайте!

Не раз и до него попадали во время междоусобных войн знатные богатые люди в полон, потом откупались и возвращались целые и невредимые домой. Так и он, Жирята, поступит теперь, посулит дружинникам Володаря золото и серебро из своей скотницы.

— С ентим пю деять? — Один из ратных подтолкнул Жиряту к взобравшемуся снова на коня князю. — Сдаётся боярин!

— С этим? Ну-ка, погоди! Жирята, я полагаю! Староста луцкий! — В прищуренных глазах Володаря не прочёл испуганный боярин ничего для себя доброго. — Ты, значит, к Коломану посольство правил?! Уговаривал угров на Русь Червонную напасть?! Пленным хочешь, чтобы тебя почитали? Верно, прикидываешь уже, какой выкуп заплатить? Да только не пленник ты. Переветник еси, отметчик земли Русской! А за измену плата совсем иная у нас положена. Так ведь, други?! — обернулся Володарь к окружившим их комонным и пешим воинам. — Улан! — окликнул он. — Отведи его вон к тому холму! Отсеки вражине голову! Не достоин жить более!

Жирята в ужасе затрясся, повалился наземь, стал вопить:

— В чём вина моя?.. Слуга аз!.. Слуга простой князю Святополку!.. Послали мя княжича Ярослава!.. Ярослава!.. Сопроводить!.. Не по своей воле... Нет! Княже! Прости!

— Нечего на князя валить. Своей-то головы не имеешь, что ли?! Тем паче, выходит, голова тебе не надобна! — с презрением прикрикнул на него Володарь. Пришпорив коня, понёсся он во главе дружины к броду на Вагре.

Улан с одним из гридней отвели Жиряту на вершину холма. Коротко просвистела в воздухе острая сабля. Обезглавленное тело тяжело рухнуло и покатилось вниз по склону.

Уже после того, как умчались вдаль комонные дружинники, осторожно высунулась из-под одного из возов голова Сновида. Выполз дрожащий от страха Святополков конюх на свет божий, огляделся по сторонам, решил упрятаться покуда в роще посреди дубов. Перекрестившись, сильно нагибаясь, засеменил он между рядами крытых бычьими шкурами телег.

— А ну, стой! — Звенящий в воздухе голос заставил злодея вздрогнуть. Подбежала к Сновиду жёнка в блестящей дощатой броне, занесла над его головой острую сабельку.

— Вот тебе!

Издав отчаянный предсмертный вопль, повалился Сновид лицом в грязь, в чёрное месиво.

Вытерев саблю о траву, Таисия поспешила вослед уходящему через брод воинству.

Угров гнали на юг вдоль берега Вагры, только и сверкали в воздухе острые половецкие клинки. Многие мадьярские воины сдавались в полон, бросая оружие и вздымая вверх руки. Володарь даже не понял сразу, что уже сгущаются сумерки. Небо над головами быстро темнело. Половцы и руссы с факелами в руках продолжали преследование отступающего в беспорядке противника. Уже наступила ночь, когда к Володарю подъехал Игоревич.

— Получилось, брате, всё получилось! Такое дело! — воскликнул он радостно. — Здорово мы их порубали! Обоих бискупов половцы засекли у брода! И Купана, и Лаврентия! Жаль, Ярославец утёк, гад! Такое дело!

— Порубали угорцев не мы — половцы! — хмуро уточнил Володарь. — Без них бы не управились.

— А кто половцев привёл?! Мы с тобой! Такое дело! Наша перемога нынче, брат!

— Следи, чтобы они лихо не сотворили. Деревни б не пожгли по пути! — сухо отмолвил Ростиславич. — И, как угорцев отгонят, ко Владимиру их уведи, как обещал.

— Ясное дело, брат! Мы ж уговорились! — разводил руками довольный, не скрывающий своего торжества Игоревич.

...Погоня продолжалась весь следующий день. Лишь к вечеру закончилось побоище на берегах Вагры. Великое множество врагов попало в плен, другие утонули в речных водах, третьи полегли под саблями и мечами. Убитых, по словам летописца, было до сорока тысяч человек. Сведав о страшном разгроме их рати, повернула вспять и другая часть угров, которая шла в сторону Теребовли. Так закончилась война на Червонной Руси. Возвращаясь в Перемышль, Володарь не мог знать, что наступает на многострадальной земле его долгожданный мир.

Ещё помчатся на север ведомые Игоревичем стремительные, как ветер, половецкие орды, ещё будет литься кровь на Волыни, ещё придётся Володарю не раз выступать в поход на спесивых алчных шляхтичей, но сегодня была одержана им победа. Пусть пришлось прибегнуть ему к помощи врага-злодея, пусть щедро отсыпал он серебра из своей скотницы ханам Боняку и Алтунопе за оказанную помощь, но всё одно — победа над хищными уграми была полная. Забудет отныне жестокий кривой хромец Коломан дорогу на русские владения. Поймёт он, что допустил ошибку, связавшись со Святополком и киевскими боярами.

Володарь выставил на пограничных перевалах в Карпатах дозорных, велел задерживать всех подозрительных людишек. Хотелось ему изловить двухродного братца, швырнуть его в яму и заставить платить за своё освобождение выкуп. Сторожа вместе с местными жителями-русинами схватили и привели в полон немало бежавших с поля брани мадьяр, но Коломана среди них не оказалось. Переоблачившись в монашеское платье, с посохом в руке, скрылся король мадьяр, затерялся среди снеговых карнатских вершин. В скором времени он объявился в Ужгороде, где, скрипя зубами и потягивая пшеничный ол, переживал свою неудачу.

ГЛАВА 81

В Перемышль Володарь половцев не пустил. Встреча с ханам и произошла у него в чистом поле, на том самом месте, где ещё два дня назад находился угорский стан. Сидели в войлочной веже, друг против друга, поджав под себя ноги, Володарь, Игоревич, Боняк и Алтунопа. Лицо Боняка было испещрено язвами и струпьями, несмотря на молодость, выглядел он намного старше своих лет. «Шелудивый» — такое прозвище получил этот свирепый степной предводитель на Руси. Три лета назад он подступал к самому Киеву, жёг предместья стольного города, врывался в Печерский монастырь, круша и громя, оставляя после себя лишь пепелища и горы трупов.

Оба хана были облачены в цветастые кафтаны из восточной фофудии с широкими рукавами, головы их покрывали широкие шапки меха степной лисицы.

«Вот что у меня с ними общего? Только то, что вместе рубили угров! Больше ничего», — думал Ростиславич, принимая с деланной улыбкой из рук половца чашу с кумысом.

— Каназ думат, землю его грабить будем, убивать будем? Нет, каназ! — хитровато щуря свои узкие, как щёлки, глаза, говорил Боняк. Мы пойдём помогать каназу Давыду! Пойдём на город Владимир! Поможем тебе, каназ! — обратился он к Игоревичу. — Добудем тебе стол! Что нам нужно? — Хан стал перебирать и щёлкать жёлтыми долгими пальцами. — Серебро нужно! Большое серебро!

— У меня есть серебро, хан! Ты помог мне. Твои доблестные батыры заслуживают награду, — сказал Володарь.

Толмач тотчас бойко перевёл его слова.

— Сёла под Владимиром ваши! Берите в них, что пожелаете! Такое дело! — заявил Игоревич.

Володарь окинул его неодобрительным взглядом, но промолчал.

«Не просидишь ты долго на Волыни, чует моё сердце. Не примет тебя земля. Ну, откупился бы, как мы с Васильком, но зачем же дозволять половцам этим свои сёла разорять и жечь, своих закупов и людинов убивать и в полон уводить?! Жадность и злоба до добра не доводят!» — текли в голове Володаря невесёлые мысли.

Челядинцы вносили в вежу дорогие хорезмийские ковры, чермную посуду, серебро — дар владетеля Перемышля половцам за помощь. Хану Алтунопе, который во время сечи возглавлял передовой отряд степняков, Володарь преподнёс дорогую саблю в чеканных ножнах. Молодой половец некрасиво скалил в улыбке огромные лошадиные зубы и хвалил Володаря, называя его «храбрым каназом». Сабле он радовался, как ребёнок, получивший красивую игрушку.

...Пир в веже закончился уже далеко за полночь. А утром половецкое воинство быстро сложило на телеги юрты и, словно ручейки в вешнюю нору, стремглав утекло на северо-восток, в сторону Волыни. Угасающие кизячные костры, кучи навоза да вытоптанная трава — вот и всё, что вскоре напоминало о степняках в окрестностях Перемышля. Володаревы сакмагоны тайком следили за ними до самых границ Червонной Руси. Вместе с Боняком тронулся в дальнейший поход и Игоревич со своей дружиной. Княгиню Елену оставил он покуда в Перемышле, на попечении брата.

Прощаясь с супругом, Ростиславна снова разревелась, завыла, заголосила, пришлось её Володарю успокаивать и отпаивать настоем трав.

Мало-помалу жизнь в Перемышле возвращалась в привычную колею. В один из вечеров явился к Володарю Фёдор Радко. Проведчик некоторое время провёл в русинских сёлах в Горбах, вылавливая угорских беглецов.

В горницу Радко пришёл не один, перед собой тащил он связанного, измазанного в крови и грязи человека в рваной серой свите. Присмотревшись, с немалым удивлением узнал Володарь Жольта.

— Вот, княже, споймал! Лазутчик еси, таинник[295] Коломанов! Все дела скользкие проворит! — объявил Радко, швырнув у горца к ногам князя.

— Знаю его, — отозвался Володарь. — Приходилось не раз встречаться. Правда, за дружеским столом, не на бранном поле. Скажи, барон Жольт, почему выступил твой король на Русь? Что ему тут, на чужой земле, понадобилось? Соседствовали мы с ним доныне мирно и союзно, помню, как ходил ты с отрядом мадьярским помогать мне против Игоревича. Что же теперь случилось? Какая муха зловредная вас ужалила?

— Ты знаешь это сам! — прохрипел, недобро кривя рот, Жольт.

— А и верно. Знаю! Гридни! В поруб ворога сего! Пускай выкуп за него родичи платят! — распорядился князь.

— Дозволь мне, княже, в Луцк съездить. Семья у мя тамо. Не ведаю, что с ними, живы ли. Бают, осерчала Радмила моя, когда я от Святополка к тебе пришёл, — попросил Радко, как только Жольта увели.

— Что ж, езжай. Осторожен только будь, проведчик. Впрочем, что тебя учить. И возвращайся давай. Один ли, с семьёй... Одно помни: здесь у тебя друзья, не вороги. И ещё, что тебя тут ждут.

Володарь заключил Радко в объятия и похлопал его по плечу.

ГЛАВА 82

Макая перо в чернильницу, Володарь выводил на харатье: «Ты нам ближний свойственник, и так как мы тебе никакой обиды не причинили, то должен бы ты нам благодеяние изъявить. Но ты в неправде помогаешь Святополку, который, обещав нам с клятвою мир содержать и от обидящих защищать, ныне без всякой нашей к нему вины хочет наше родительское и от всех князей утверждённое владение отнять...».

— Ну вот, брате, — заключил он, вслух прочитав Васильку послание Коломану. — Надо нам союз тесный между королём и Святополком порушить. Послать хочу в Эстергом Халдея. Мир нужен нам с уграми. Ты что думаешь? Правильно ли я мыслю?

— Ты прав, Володарь. Не можно нам ворогами ся окружать! — глухо прохрипел несчастный слепец.

В который уже раз жалость безмерная охватывала Володаря при виде изуродованного брата.

«Нестись бы тебе, Василько, впереди дружины, в рубке лихой одолевать ворога лютого. А так... сиднем сидеть токмо да ходить, опираясь на плечо верного челядина», — кусал в отчаянии перемышльский владетель губы.

Но ничего поделать было нельзя. Увы, не воротишь, не воскресишь былого.

После, в светлице, уже с глазу на глаз с умницей Халдеем, Володарь говорил:

— Жаль, матушка Коломанова, Софья Изяславна, не дожила до сей поры. Она бы помогла. А так... даже не знаю, к кому бы тебе подойти тихонько, с кем потолковать. Может, с палатином. Осмотришься, сам решишь. Полагаюсь на твой ум.

— Возможно, с палатином. А может... с королевой Фелицией, — многозначительно подмигнул Халдей князю.

— Смекай сам, — повторил, сдвинув брови-стрелки, Володарь.

Отправился Халдей в очередной полный опасностей путь.

Впереди ждали его склоны лесистых Карпат, горные перевалы, броды и мосты через стремительные горные реки, унылая ветреная пушта, голубой Дунай с каменными крепостями на берегах, плодородные равнины Панионии[296]. И нелёгкие, порой тайные, переговоры, намёки и полунамёки, лукавые подмигивания и брань, мысли, доверенные дорогой! харатье, и другие, сказанные тихим шёпотом, не предназначенные для лишних ушей. Таков крест посла, уговорителя, такова выбранная ещё в юности ловким и удачливым хазарином стезя.

...А князя Володаря ожидали свои заботы. Соседняя Волынь была охвачена пламенем междоусобной распри, и на Червонную Русь бежали, спасаясь от ужасов войны, от гибели и рабства, свободные людины, холопы обельные и необельные[297], и даже бояре. Всех их надо было устраивать, обо всех узнавать, кто такие, откуда. Люди селились в лесных пустошах, выкорчёвывали деревья, осваивали пашни. Бояр наделяли волостями, закупы и холопы частенько убегали в горы, скрывались там, подальше от княжеских и боярских тиунов. Их ловили, приводили на княжеский суд. Князь назначал виру, одних отпускал за выкуп, других заставлял работать на ролье. Закружили Володаря и ближних его людей заботы. А тут ещё Свиноград, ещё Теребовля, в которой весьма трудно было управляться слепому Васильку. Мотался Володарь, порой валясь с ног от усталости, из города в город, из волости в волость. Одно радовало: полнилась непрестанно Русь Червонная людьми. Полнилась и скотница княжеская. Купцы наладили путь по Днестру в земли болгар и ромеев, везли в дальние заморские страны соль, пшеницу, воск, мёд, и наоборот, из Ромеи привозили многоценное узорочье, изделия из серебра, шёлк, парчу, паволоки.

Семья княжеская оставалась покуда в Тустани. Боялся Володарь новых ратных нахождений, не улеглась ещё пыль от копыт коней бешеных всадников, не утихомирились лихие князья. Знал: по-прежнему зарятся на их с братом земли алчные киевские бояре.

Десница мало-помалу перестала болеть. Постепенно, медленно наливалась она силой. Наступила осень, золотом оделись раскинувшиеся вокруг Перемышля рощи. Ветер кружил по шляхам опавший лист. В высоком небе парили, устремляясь на юг, в неведомые земли перелётные птицы. Солнце светило уже не по-летнему ярко, но всё же пригревало, ласкало своими лучами. В Перемышле восстанавливалась мирная жизнь. На лугах окрест города паслись тучные коровы, по шляху долгой чередой тянулись к складам на берегу Сана возы с солью.

Владело Володарем смешанное чувство тяжкой усталости от пережитого и радости от того, что возвратился на Червонную Русь мир. Иногда он поднимался на крепостную стену и смотрел, как крутятся жернова ветряных мельниц за гладью Вагры, как грузят в паузки[298] на пристани купцы товары, как гонит пастух отару овец в пригородную слободу.

Становилось на душе спокойней, уходило, стихало былое ожесточение.

В дом Таисии постучался он однажды вечером. Хотелось узнать, что с ней и как. Жива ли, не поранена. Долго сомневался, мялся, уже даже стоя на крыльце перед дверью хором, чуя, как бешено застучало в груди сердце.

Открыла сама, вроде и не удивилась вовсе его приходу. Посторонилась, пропуская князя в горницу, облачённая в долгое., белое платье, простоволосая.

— Проходи. За стол садись. Блины будешь есть? — Голос был спокойный, тихий, и ощущение было такое, словно каждый день она его ждёт, с тех пор как семь лет назад поселилась здесь.

— Если ты разделишь со мной трапезу, буду, — отозвался Володарь, улыбнувшись.

Таисия молча кивнула. Челядинка накрыла стол, поставила на него широкое блюдо с блинами. Долго они сидели молча. Горницу освещали свечи в больших серебряных паникадилах[299]. В углу топилась муравленая печь. На стене висела дощатая бронь и другие доспехи.

— Не поранили тебя во время сечи? — нарушил молчание Володарь.

Таисия отрицательно замотала головой.

— Как твоя рука? — спросила.

— Уже не болит. Правда, ещё слаба.

— Ты храбро сражался, — заметила женщина. — Будешь вино? Сладкое, хиосское.

— Хорошо, налей.

— А помнишь, как ты говорил, что предпочитаешь воду? — Таисия внезапно звонко расхохоталась. — Или теперь ты уже не боишься затуманить мысли? Кстати, бороду ты так и не отпустил. Почему? Почти все твои бояре бородаты. Перенимаешь обычаи угров? У тебя ведь мать — угринка.

— Возможно. Но скорее, просто сила привычки.

— Зато усища у тебя, как у кота! — продолжала без всякого стеснения смеяться, вышучивая его, женщина. Вот сейчас как дёрну тебя за них!

Она внезапно протянула руку и с хохотом ухватила Володаря за вислый ус. Князь взял её за запястье, стиснул в своей здоровой шуйце.

Лукавинкой светились большие глаза цвета южной ночи. Та же челядинка налила в большие серебряные чары красное вино.

«Сладкое, как и сама хозяйка», — подумал Володарь, осторожно отпив несколько маленьких глотков.

— Странно, что мы опять вместе, задумчиво промолвила Таисия. — Я бы сказала, что это судьба, но ты опять начнёшь говорить про невозможность предопределения.

— Выходит, так угодно Богу, — сказал Володарь.

Не сговариваясь друг с другом, они враз поднялись из-за стола.

— Ну, обними же меня, в конце концов! — воскликнула гречанка. — Ты остался таким же, как и в молодости! Боишься женщин! Потому, верно, и жил с бывшей блудницей, что не опасался от неё козней! Знал, что она проста... слишком проста... И княгиня твоя... Видела её... Примитивная и грубая, как мужик! Не такая тебе нужна!

Он не стал возражать. На другую бы разгневался, но на неё не смог. Заглянул ещё раз в бездонные глаза, прижал ласково к груди, обхватил руками её голову, впился устами в чувственные влажные губы.

Была ночь, яркая, как вспышка молнии, оба они сгорали в запоздалой страсти, Таисия всё никак не могла угомониться и предавалась греху с отчаянием, словно это были последние часы в её жизни.

Утром Володарь ушёл. Неслышно ступая по половицам, выскользнул из покоя, быстро оделся и воротился к себе во дворец. Мысли в голове путались, он то сожалел, что поддался греховной страсти, то охватывало его желание вернуться и повторить волшебную ночь. Вот ведь осуждал Василька за его связь с полячкой, покойного Рюрика за нескончаемые его похождения, говорил, что, когда женится, о наложницах и думать забудет, а сам... Впрочем, к Таисии понятие «наложница» никак не подходило... Отвлёкся Володарь от своих дум, только когда прискакал очередной княжеский тиун с докладом о собранной дани в сёлах под Свиноградом.

...Месяц спустя Таисия под благовидным предлогом сама явилась к нему в терем. Сидела, вся разодетая в парчу и шёлк, рядом с княжеским стольном, улыбалась, складки морщин бежали по упругой коже её лица.

Промолвила внезапно шёпотом, едва слышно:

— Скучала без тебя!!

Володарь резким, быстрым движением подхватил взвизгнувшую от неожиданности женщину на руки, всю исцеловал в щёки, в нос, в губы, в чело, наконец сказал так же тихо:

— Говоришь, скучала? Знай, ты — радость моя, любовь моя, жизнь моя!

Таисия смеялась от счастья и тёрлась лицом о его плечо.

ГЛАВА 83

Как и десять, и двадцать лет назад катил свои воды Дунай, бил волной о берег, и такое же небо ярко голубело над равниной, и те же крепости несли суровую службу на прибрежных кручах. И мост из связанных промеж собой лодок, и острова посреди широкой реки, и шумный торг на пристани, и дома горожан, обведённые зелёными палисадами — всё здесь было Халдею хорошо знакомо. Вот и лавка иудейского менялы — старого доброго приятеля. Наклонив голову под притолокой, хазарин вошёл в открытую дверь.

— А, сын Захарии! — Хозяин, облачённый в потёртый, поношенный халат из цветастой фофудии, сразу узнал его. — Давно не был у нас. Или с тобой приключилась какая-нибудь беда? Я слышал, в земле руссов идут бесконечные войны. Погибло много народа. Вот и наш король, хотя у него и умная голова, сунулся в ваши дела. Ах, зачем он это сделал?! — Меняла горестно всплеснул руками. — Горе нам! Только погубил войско, потерял сорок тысяч человек! Теперь рынки опустели. Нет невольников, нет товара, нет монеты, нет прибыли! Что делать, что делать?!

Сев на грубо сколоченную скамейку, Халдей сочувственно кивал.

Мудрые люди говорил и нашему королю: иди в страну хорват! — продолжал меняла. — Там море, можно построить корабли, наладить торговлю с богатыми городами в Италии! Зачем ему ваша Русь?! Да, конечно, ваши земли богаты, но ваши князья не допустят такого вмешательства! Сегодня они пригласили на помощь диких куманов, а завтра призовут болгар, сербов или ещё кого-нибудь. И опять неудачная война, опять убытки! Надо брать то, что плохо лежит, а не то, что хорошо охраняется! Да, конечно, риск иногда нужен, если хочешь добиться прибыли, но, как сказал один мудрец: «Расширение державы не всегда ведёт к процветанию».

— Может, тебе что-нибудь известно? Не собирается король Коломан повторить своё предприятие? — спросил Халдей, приглаживая чёрную курчавую бороду. — Меня послал к нему князь Володарь. Предлагает королю мадьяр забыть вражду и заключить мир.

— Я вижу, твой князь не только успешный воин, но и умелый политик. Да, да, мой друг. Он прав, что не хочет раздувать пожар гибельного междоусобия. Мирная торговля — а что, это хорошее дело. Это звонкие монеты, дукаты, денарии и флорины, талеры, номисмы и дирхемы. Не скрою, на их взаимообмене держится моё благополучие.

— Вот думаю, как мне сейчас поступить, признался Халдей. — К кому подойти из венгерских нобилей[300]? Может, добиться приёма у палатина? Мне нужен твой совет. Я знаю, что у тебя есть связи при дворе. Ведь так?

Ой, да какие связи у бедного, несчастного менялы! — воскликнул хозяин лавки. — Так, случайно иногда услышу слово-другое.

— Не составит ли тебе труда рассказать об этом слове мне, посланцу весьма небольшого и небогатого приграничного княжества? — улыбнулся Халдей.

— Да сказать мне особенно нечего. Должно быть, тебе ведомо, что у короля подрастает дочь, София-Мартина. И главная забота нашей королевы Фелиции найти ей родовитого и богатого жениха. Увы, в Европе, охваченной войнами, такого она пока не нашла. Или женихи уже сосватаны, или ещё слишком малы, или состоят в близких родственных связях с королём и королевой. А вот у князя Володаря, кажется, есть сын.

— Значит, королева Фелиция? — спросил Халдей.

Меняла пожал плечами и лукаво прищурился.

— Я сказал тебе только то, что слышат, — ответил он, разведя в стороны руки.

...Коломан, сидя на троне, холодно выслушал текст Володаревой грамоты. Халдея он тотчас отпустил, довольно резким голосом объявив, что приём окончен. Злость и досаду выражало его смуглое скуластое лицо, единственный видевший чёрный глаз недовольно скользил по фигуре хазарина и сопровождавших его гридней. Как только Халдей вышел, он вскочил на ноги и, стуча посохом по полу, хромая, удалился во внутренние покои.

«Да, нелёгко будет с ним уговориться. Придётся внять совету менялы», — размышлял Халдей, шагая по каменным плитам замка.

На площади перед дворцом, как бы невзначай, подошёл он к толстому, низкорослому евнуху, разговаривающему с одним из стражей-иобагионов. Хазарин знал, что это грек Прокопий — главный управляющий женской половины дворца. Ходили слухи, что за хорошую мзду он не раз устраивал королеве тайные свидания.

— Уважаемый! — вполголоса обратился к нему Халдей. — Я посол русского князя Володаря, двоюродного брата короля Мадьярии. Мне хотелось бы получить приём у королевы Фелиции.

Прокопий нахмурился, почесал затылок, буркнул сердито:

— Это невозможно без позволения его величества!

— Поверь, ничего противозаконного и вредного для особы короля нет у меня в мыслях. Всего лишь просьба, исходящая от моего князя. Да, вот, прими это.

В руках Халдея сверкнула узорчатая серебряная шкатулка.

— Вот как! Это меняет дело!

Евнух жадно облизнулся, открыл шкатулку и с удовлетворением заметил в ней множество куфических дирхемов[301].

— Приходи во дворец вечером. Буду ждать тебя у боковых дверей. Приходи один, — шепнул Прокопий на ухо Халдею.

Не успел хазарин и глазом моргнуть, как юркий служитель дворца поспешил исчезнуть из виду. Лишь прошелестела в воздухе его чёрная хламида.

...Королева Фелиция выглядела сильно постаревшей за последние годы. Хотя слой белил и скрывал морщины, в глазах и во всём выражении лица сицилийской нурманки читалась усталость. Она заметно пополнела с того времени, когда видел её в последний раз Халдей. Широкое тёмно-багряное платье тяжёлого бархата хоронило под собой недостатки её фигуры. В густых волосах, в которых замечалась седина, золотилась диадема. С сочувствием глядя на королеву, Халдей подумал, что, видимо, зря устроил он эту встречу. Однако голос её зазвучал твёрдо и уверенно:

— Что ты хотел от меня, посланник Володаря? Помню твоего князя. Когда он гостил у нас, моя дочь ещё только появилась на свет. А после мы с супругом были на свадьбе его брата. В городе Перемышле. Это было давно. Тогда мой муж ещё не был королём, и все мы были молоды... Молоды и полны надежд. Ах, как быстр бег времени!

Королева говорила по-славянски очень чисто, почти без акцента.

— Ты что-то хотел мне сообщить? — спросила она. — Наверное, так. Но ты должен видеть и знать, что перед тобой уставшая старая женщина! Король Коломан не любит меня, не подпускает к делам, редко когда мне удаётся повлиять на его решения. Вот недавно... Я не сумела отговорить его от войны с твоим князем. Он слушал этого противного Жиряту и подкупленного им епископа Купана. Провидение покарало обоих злодеев. Купана зарубили дикие степняки во время кровавой битвы, а противного мерзавца Жиряту, говорят, князь Володарь Казнил за измену. Так и надо поступать с предателями! Браво! — Фелиция громко захлопала руками в чёрных кожаных перчатках. — И этот Ярославец... Совсем ещё мальчик, но уже набравшийся подлости и лицемерия. Кстати, он обручен с двоюродной сестрой короля, дочерью покойного Ласло. Тебе это известно?.. Извини, не помню твоего имени.

— На Руси меня зовут Халдеем. А о Ярославце и дочери покойного короля я знаю.

— Халдей! Звучит смешно. Ха-ха! — Фелиция внезапно рассмеялась. — Так вот, — продолжила она, быстро оборвав смех. — Король Коломан позаботился о сестре, но совсем не замечает своей собственной дочери. А между тем принцессе Софт! уже пятнадцать лет. Самый возраст для невесты. Я очень люблю свою дочь и желаю найти ей хорошую партию. Жених её должен быть, во-первых, знатен, во-вторых, богат, в-третьих, хорош собой, ну, и последнее, пожалуй: жить не очень далеко от страны мадьяр. Чтобы моя дочь всегда чувствовала поддержку своих родных. Я много думала о женихе для Софии-Мартины. Посылала верных людей в Царьград, но там мне сказали, что император весьма неохотно принимает в свою семью католиков. Хотя, да будет тебе известно, королевна Пирисса, другая дочь Ласло, сосватана за его сына, Калоиоанна. В Неаполе и на моей родине, в Сицилии, мои люди тоже не смогли найти никого подходящего. В Германию я боюсь отдавать Софию — сразу же родичи жениха начнут предъявлять свои права на мадьярские земли. Они жадны и алчны, эти немецкие герцоги и графы. И вот, остаётся ваша Русь. Князя Володаря я хорошо знаю, и также мне известно, что у него есть маленький сын. Его зовут Владимирко. Предлагаю обручить его с моей дочерью. Моя дочь несколько постарше, но это не беда. Я тоже старше короля Коломана. Польская княгиня Мария-Доброгнева[302] была старше князя Казимира, княгиня Рихеза, бабка Коломана, тоже превосходила летами своего покойного супруга. Принцесса Огива Уэссекская была почти на двадцать лет старше чешского князя Болеслава Второго. Также и мать моего мужа была старше его отца. Немецкий граф Вельф вдвое моложе своей супруги, герцогини Матильды Тосканской[303]. Датский король Кнут[304] был намного младше своей жены Эммы. А базилисса Зоя[305] и два её последних мужа! Таких примеров история знает множество. И потом, разница в летах Софии и Владимирка не так уж и велика.

— Я передам ваши слова, светлая госпожа, своему князю. Халдей склонился перед королевой в низком поклоне. — Немедля отошлю к нему отрока с твоим предложением.

— Надеюсь на благоразумие князя Володаря. А я тем временем потолкую с королём Коломаном. Думаю, в скором времени тебя, Халдей, ждёт новый приём во дворце. Покажем тебе нашу дочь.

Королева позвонила в серебряный колокольчик. На пороге возник Прокопий, церемонно упал ниц перед госпожой.

— Проводи посла князя Володаря из замка, — приказала Фелиция.

— Слушаю и повинуюсь, о восхитительнейшая!

Евнух взял со стены факел и жестом велел Халдею следовать за собой.

Когда хазарин очутился за воротами дворца, на Эстергом спустилась ночь. Ощупью, кое-как достиг он русского подворья на Вишеградской круче. Кажется, дела его сдвинулись с мёртвой точки.

ГЛАВА 84

— Да, согласен с тобой, зря я влез в русские дела! — Коломан зло сплюнул. — Проклятый схизматик Святополк попросту надул меня! Расплачиваться за своп долги он вздумал кровью моих подданных! Да, ты права, конечно, моя королева. Чёрт меня попутал!

— Кирие элейсон! Так захотелось овладеть Перемышлем и его округой. Ты помнишь, какие там плодородные земли?! А железная руда! А камень белый и зелёный! Кирие элейсон!

Опираясь на посох, облачённый в долгий кунтуш тёмно-зелёного сукна с откидными рукавами, король угров, хромая, семенил вокруг кресла, на котором с надменным видом восседала Фелиция.

Неподалёку от неё сбоку разместился седоусый палатин — глава королевского совета.

— Впрочем, довольно! Ошибки я не повторю. В самом деле, не тем занялся. Хорватия — вот что должно волновать меня и моих баронов! Многие влиятельные великанш готовы отдать мне корону своей страны. Тогда Мадьярия получит выход к Ядранскому морю, к Рагузе, Задару, Сплиту. Я стану строить корабли, и военные, и для торговли. Буду держать крепкую связь с твоими братьями, моя королева! Вместе мы как следует дадим по зубам наглым купчишкам-венецианцам. С Ромеей я как-нибудь улажу пограничные дела. И тогда... вот она, Великая Мадьярия, моя мечта! Кирие элейсон!

Подскочив, он плюхнулся в кресло и закатил глаз, представив себе сладостную картину. Две короны на голове, морские просторы, товары из неведомых далёких стран, блестящий! двор, доверху наполненная золотом и драгоценностями сокровищница. И власть — над всеми! Что ему тогда русские князья... Русские князья...

Понемногу отвлёкшись от своих дум, стискивая в жёлтой сухой ладони узорчатый посох, вопросительно уставился Коломан на Фелицию.

— К чему ты завела этот разговор, моя возлюбленная королева?

— Захотела напомнить, что у тебя есть дочь, — недовольно поджав губы, изрекла сицилийка.

— И что? Ну, есть. Полагаю, что ты зачала её от меня, а не от Святого Духа в образе монаха-бенедиктинца! — Коломан злобно осклабился.

— Полагаю, ты, государь, сильно раздосадован случившейся неудачей на Руси! И вообще, в последнее время ты стал очень несдержан, — продолжала гнуть своё Фелиция. — Особенно после того, как приказал ослепить своего родного брата Альму и не пощадил даже его малолетнего сына.

— Альма устроил шесть заговоров против меня! — процедил сквозь зубы король. — Сколько можно было его терпеть? Я увещевал его много раз, но ничего не помогало!

— С Альмой ты поступил правильно. Но с его сыном...

— Змеёныш бы подрос и стал мстить за своего отца твоим же детям! И многие мятежные нобили тотчас подняли бы головы. Надо думать о будущем, моя королева. Неужели тебе это непонятно?! — Коломан отчаянно всплеснул руками.

— Наверное, так. — Королева задумалась. Рукой в чёрной кожаной перчатке она почесала свой крючковатый нос. — Ты ослепил Альму, князь Давид — Василька! Как это жестоко! Но ты верно сказал: нам надо думать о будущем. Вот я и пришла говорить о будущем нашей дочери.

— Наша дочь — ещё ребёнок!

— Давно ли ты обращал на неё внимание?! Когда заходил в последний раз к ней в покой?

— Державные обязанности редко позволяют мне отвлекаться на всякие глупости! — раздражённо отрезал Коломан.

— А между тем наша София-Мартина выросла и превратилась в красивую юную принцессу. Стройный стан, прелестное личико, глаза цвета речного ила. Волосы, как у тебя, чёрные и прямые. Впору смотреть и любоваться её красотой.

— Не пойму, чего ты хочешь от меня. Ну, хорошо, я пойду сейчас и взгляну на нашу дочь. Кирие элейсон! И что дальше? — Коломан уныло передёрнул плечами.

В разговор вмешался палатин.

— Ваше величество! Стране мадьяр нужен мир с владетелями Червонной Руси. Князь Володарь незаметно, но вошёл в силу и укрепил свою власть. Он победил и волынского князя Давида, и киевское войско князя Святополка. Кроме того, что у него сильная рать, он ещё достаточно искусен в державных делах. Он имеет союз с половцами и греками. Не хотелось бы, занимаясь делами Хорватии, иметь за спиной такого опасного противника.

— Вот вы о чём! — Король хлопнул себя по лбу. — Кирие элейсон! Надо было мне сразу догадаться! Теперь становится ясно, чего ты хочешь, моя королева! Обручение! Брак нашей дочери! С кем? С мальцом Володаря! Боюсь, этот Владимирко всё-таки слишком мал для Софии-Мартины. Представь себе: девушка, читающая взрослые книги, и малолетка с деревянными игрушками. Кирие элейсон! Хотя... Сначала обручение, кольца на перстах, потом будем ждать, когда он подрастёт. Несколько лет... За это время можно многое сделать в Хорватии. Что же, мысль верная! Велю звать этого Халдея, передам ему наши предложения. Покажу дочь, пусть расскажет князю Володарю и его отпрыску о её прелести.

Король снова вскочил с кресла и заходил по зале. Фелиция удовлетворённо улыбнулась. Задуманное ею начинало сбываться.

ГЛАВА 85

Вокруг Луцка горели сёла. Посад за гладью Стыри был охвачен клубами чёрного дыма. Фёдору Радко, подъезжавшему к городу с другой стороны, был хорошо виден обнесённый стеной окольный город.

Всю дорогу от Перемышля сопровождали проведчика следы недавнего кровопролития. Не щадили князья землю, не боялись рушить данные клятвы, хуже иноземных ворогов вели себя дружинники в захваченных городах. Мира не было. Дважды в это лето овладевал Давид Игоревич Луцком, второй раз опять с половецкой помощью. Но и того мало, ходили тревожные вести, что новую рать готовит на Волынь неугомонный Святополк.

Сколько пепелищ встретил Радко по пути — уже и со счёта сбился. Одна за другой выплывали перед ним безрадостные картины буйного лихолетья. По всему видно, не лучше было и в самом городе.

У ворот никто сто не остановил, не спросил, кто такой и куда едет. Возле дома своего тоже царило безмолвие. Взмыв на крыльцо, стукнулся Фёдор в дверь.

Радмила, в тёмной траурной свите, в повое чёрном на голове, бледная, с заплаканным лицом, отшатнулась от него, как от чумы.

— Отметчик ты! — крикнула визгливо, стиснув руки в кулачки. — Брата моего предал, князя предал, к ворогу нашему отметнулся! Не муж ты мне более!

— Пусти! — мрачно попросил Радко, пытаясь войти.

— Не пущу! На порог не пущу! Убирайся к Володарю свому! Детей бросил, меня бросил!

Она решительно загородила ему путь.

— Да что ж я такого содеял?! Ушёл от Святополка, не захотел гнусному сему ослепителю прислуживать! Ушёл... от неправды! Вот, воротился, тебя с чадами увезти хотел из огня ентого, подальше от крови, от войны! — выкрикнул Фёдор в отчаянии. Понимал он, что рушится, разваливается его семейная жизнь.

— Вон отсель! — завизжав, затопала ногами Радмила. — Убирайся прочь! Вон! Иначе собак на тя спущу!

— Брат твой погиб на Рожни поле! Извини, тела его не сыскал, — тихо промолвил Радко.

— Да не погиб он тамо! Весь пораненный воротился. Спасли от головорезов твоих брата мово люди добрые. Токмо не выжил он, помер от ран! Схоронили намедни! — Женщина всхлипнула. — Хошь, пойди на погост, полюбуйся на делишки свои лихие! А ко мне боле не приходи! Не смей! Ненавижу тя!

С шумом захлопнулась перед Радко двеpь некогда родного дома. Горестно вздохнув, взял проведчик под уздцы верного коня и медленно побрёл обратно к городским воротам. На погост не пошёл, на могилу Воикина не глянул. Тягостно было, слёзы стояли в глазах. Понимал, что ни в чём не виноват, но сделать ничего не мог.

Прежняя жизнь оставалась за спиной. Мчал конь одинокого вершника по кручам, сквозь дым и пламя разорённых деревень. За спиной его ярился холодный осенний ветер, кружа над холмами и курганами палый лист и остывший пепел пожарищ.

ГЛАВА 86

К югу от обведённого крепкой дубовой стеной перемышльского околоградья князь Володарь приказал воздвигнуть загородный дворец. Строили его из белого камня, щедро украшали затейливой резьбой, ступени крыльца и внутренние лестницы отделали зелёным мрамором. По соседству с дворцом беженцы из Волыни и других окрестных земель возводили свои жилища — и мазанки глиняные, и утлые полуземлянки, у кого на что хватало сил и средств.

В скором времени вырос здесь целый городской конец со своим торжищем и с несколькими церквями. Стольный град Червонной Руси богател, расширялся, полнился людом. Дворец свой Володарь, всякий день подолгу бывавший на строительстве, повелел обнести валом и деревянной стеной. Также подумывал он о том, чтобы укрепить валами и тыном весь новый конец. По настоянию владимирского епископа заложена была на месте недавней битвы с уграми белокаменная церковь, отчего и весь район получил название Владычного.

Строительство дворца потребовало немало звонкого серебра из скотницы, но Володарь не скупился. Дворец этот был ему сейчас необходим.

...На исходе осени, когда первые снежинки закружили в стылом прозрачном воздухе, возвратился из страны мадьяр Халдей. Сообщил он Володарю все новости и повторил уже ранее переданное князю с гонцом предложение королевы Фелиции.

— Мал ещё, конечно, мой Владимирко, но что поделать? — разводил князь руками. Женитьба княжича — не частное дело, но державное. Рад я, что благосклонен к нам король Коломан. Вспомнил, значит, прежнюю дружбу.

— Так, светлый князь! — подтвердил хазарин. — Много говорил король о дружбе. Сильно помог в нашем деле палатин, а больше всех — королева Фелиция. Умная женщина! Она в совершенстве говорит на славянской мове!

— Значит, обручение! Неплохой ход! Нож в ворогов наших, в Святополка и иже с ним! — Володарь явно оживился. — Но, чтобы покой и мир пришёл на Червонную Русь, ещё нам союзники надобны. Купцы наши бывают в Царьграде. Дал им грамоту, велел побывать у примикария Татикия. Давний мой знакомец. У базилевса Алексея Комнина трое сыновей, а у меня дочь, Ирина. Обернуться не успел, как выросла, невестой стала. Шестнадцать лет. С Коломановой Софией-Мартиной однолетки.

Смотрел Володарь на лукавого хазарина, на его долгий кафтан без ворота, на золотистую ленту, перевязывающую непослушные курчавые волосы. Не ошибся он, когда много лет назад не прогнал его, взял на службу. Ловким уговорителем, верным человеком стал ему Хаддей. Помогают и связи его, но паче всего — преданность ему, князю.

«Вот и Радко, и Биндюк всё это ближники мои. И чтоб преданы ещё более были, следует наделить их сёлами. Кому на Подгорье у Перемышля, кому под Свиноградом. Помощники добрые в любом деле и в любое время нужны»,— думал Володарь.

В Перемышле по соседству с княжеским двором Халдей строил свой терем, приземистый, в два жила, с маленькими, забранными богемским стеклом оконцами. Богател хазарин, верно, и себя не забывал на княжеской службе. Супруга, белая куманка, ходила в дорогих наволоках и шелках, вся увешенная серебром, словно кукла. Семь лет уже минуло, как разрешилась половчанка от бремени сыном. Назвал его Халдей Иоанном, в честь апостола Иоанна Богослова. Выходит, у князя Володаря и маленького Халдеева отпрыска один небесный охранитель.

Иной раз вспоминал Володарь прежние лукавые делишки хазарина — и гибель Лашин, и тмутараканские его плутни, и предложение о продаже невольников. Да, с такими, как он, ухо следует держать востро. Радко — тот проще, прямей. Впрочем, на службе нужны разные люди.

— Помнишь Таисию Каматириссу? — сам не зная, зачем, спросил Володарь Халдея. На душе у князя скребли кошки, вот и захотелось поделиться сокровенным.

— О, конечно, светлый князь! Такая красавица! Я слышал, она поселилась в Перемышле.

— Сражалась с уграми, плечом к плечу с мужами. После... одним словом, посетил я её дом! — сам не зная, для чего, сообщил хазарину Володарь.

Халдей смешался, опешил от неожиданности, в глазах его промелькнул на мгновение испуг. Но взял себя хазарин в руки, через силу улыбнулся. Сказал так:

Ей ведь, кажется, много лет. Но красивая, яркая. Такой она была и в молодости. Предостерегу тебя, светлый князь! Эта женщина весьма мстительна и коварна. Во многом благодаря её интригам в Таматарху вернулся князь Олег.

— Смею думать, это в прошлом. Гречанки все такие. Пылкие, страстные, коварные.

И что? Ты будешь жить с двумя жёнами, светлый князь? — спросил Халдей. — Не повредит ли тебе эта связь? Что скажет Церковь, митрополит?

— Многие в нашем роду так живут. Но ты прав, — спокойно ответил ему Володарь. — Не знаю, что дальше. Буду думать.

Халдей ушёл. Искал князь у него поддержки, а получилось, что только разбередил душу.

Я вилась старая Ланка. Передвигалась она в последние месяцы с трудом, ходила, опираясь на буковую палку. При виде Володаря разразилась княгиня-мать возмущённой бранью:

— Вот, стало быть, как, сын! Змею на шее у ся пригрел! Ты хоть ведаешь, кто такая сия Таиська?! Что полюбовницей отца твово она была! А топерича терем загородный возводишь! Для её, верно! От семьи отлучила она тя, ведьма, приворожила, и ходишь ты за ею, яко баран на верёвочке! Вот, дожила я! Одного сыночка Господь забрал, второго вороги изуродовали, третьего ведьмица, вражина, с ума свела! Горе, горе мне!

Она громко завыла от досады и отчаяния.

Едва не сорвались с уст Володаря слова упрёков в том, как бросила их, малых, мать на Волыни, а сама ускакала козой в свою Угрию. Молодая была, красивая, недолго траур носила по их отцу, следующим же летом замуж за хорватского короля выскочила. А им троим выпала участь изгойствовать без малого два десятка лет.

Сдержался, смолчал, только желваки заходили по скулам.

— В Теребовлю отъеду! Васильку более нужна, чем тебе, блудодею! Одно скажу: отольются тебе материны слёзы! И блуднице твоей такожде!

Ушла Ланка, тяжело дыша от волнения, захлопнула за собой дубовую дверь, понесли резвые кони возок её по дороге на восток. Вослед княгине-матери ускакал в Теребовлю скорый гонец. Воеводе Верену приказано было позаботиться о старой княгине.

...Маленький Владимирко, полненький, круглолицый, со светлыми волосами, размахивал на дворе игрушечной деревянной сабелькой. Володарь подхватил мальчика, усадил себе на колени, молвил серьёзно:

— Вот, сынок, невесту я для тебя сыскал. Добрая невеста. Дочь короля угров.

— Отче, ты ведь сего круля побил? — удивлённо спросил малыш. — Что ж то за невеста такая битая?

— Побил? Да, побил. Но после, сыне, помирился я с крулём. Лиха былого оба мы не помним.

— Стало быть, не до конца ты его побил, коли так.

«Смышлёный растёт парнишка. Это хорошо. Князь будущий», — пронеслось у Ростиславича в голове.

— Верно, не до конца, — согласно кивнув, ответил он ребёнку.

Володарь не сразу заметил, что на крыльце стоят княгиня Анна и мамка княжича. Обе женщины слышали разговор отца с сыном. Давеча семья княжеская воротилась из Тустани. Когда же ночью явился Володарь в бабинец, жена отвернулась от него и, указав на дверь, возмущённо топнула ногой.

— Ступай ко гречанке своей! Не смей подходить даже! — вскричала она.

Были истошные крики, визг, истерика, слёзы. Не знал Володарь, как ему теперь поступить, что делать. Запутался он, заплутал на дорогах судьбы. Была любовь, было счастье, и было княжеское достоинство, был долг. Разговаривать с Анной было бесполезно. Покинул он бабинец, впрыгнул в седло и до рассвета носился на коне по окрестным кручам. Верный гридень ехал рядом, освещая дорогу зажатым в деснице факелом. Скачка немного успокоила, привела в порядок мысли. Впрочем, изменять что-то сейчас князь не мог и не хотел.

«Положим всё на Бога! Его воля!» — стучало в голове.

Он отстоял заутреню в храме Василия, а после свалился от усталости на ложе и проспал до вечерних сумерек.

...Мамка увела княжича в дом.

— Мал ещё. Не втолкуешь ему, что да как, — вздохнул Володарь, обращаясь к супруге.

Княгиня Анна, некрасиво скривив рот, ответила:

— Я ему объясню. Мать! А решили вы с королём Коломаном правильно! Пусть будет у моего Владимирка добрая невеста. Чтоб вырос и не предавался греху со всякими там блудницами греческими!

Уколола поморянка его словами больно, отвернулась, пошла прочь, только плечи вздрагивали от рыданий. Стоял Володарь посреди двора, хмуро глядел ей вслед, понимал её чувства, её боль, но прыгнуть выше себя не мог.

«Слаб я! До чего же слаб! Разрушил семью свою! Может, мать права? Нельзя же так, христианину двух жён иметь!» — в отчаянии кусал князь уста.

...Княгиня Анна неожиданно явилась к нему в ложницу посреди ночи, расточая вокруг себя терпкий аромат ромейских благовоний. Навалилась на Володаря пышным своим телом, вся пылающая страстью, стиснула в объятиях, растормошила, пробудила плотское желание. Словно и не было слёз горькой обиды, не было истошных давешних криков, не было жалящих, злых слов. Овладевая ею, ощущая рядом с собой её упругое, молодое тело, полное ненасытного жара, отвлекался на время Володарь от своих невесёлых дум, от переживаний и сомнений. После он поймёт, что хитрая жена этого и добивалась, хотела она огнём страсти привязать его к себе, заставить забыть о стареющей гречанке. Что ж, отчасти цели своей Анна достигла. После лежала, уткнувшись лицом в подушку, исподлобья поглядывала на него, лукавинкой блестели в свете свечей её большие глаза.

Вопли и склоки в доме после той бурной ночи прекратились. Однажды вечером, спустя пару недель княгиня доверчиво склонила белокурую голову Володарю на плечо и тихим шепотком объявила ему:

— Робёнок у нас будет!

Как было тут не дрогнуть сердцу. Вся исцелованная, обласканная, Анна расплакалась от радости. Большие, сильные длани её обхватили Володаря за шею, уста шептали слова любви, князь молча гладил жену по распущенным волосам, стискивал уста, но перед взором его всё стояла Таисия в дорогих наволоках, и, как наяву, слышал он её слова: «Скучала без тебя!»

ГЛАВА 87

Гонец от Мономаха сидел посреди горницы на широком, обитом бархатом коннике. Володарь, разворачивая тугой свиток, увенчанный серебряной печатью, вслух читал собравшимся боярам и старшим дружинникам предложения владетеля Переяславля.

«Собираются нынче князья русские на снем. Посылай, брат, людей своих али сам езжай. Местом для снема княжого выбран нами Витичев...» — писал Мономах.

За скупыми словами послания угадывалось многое. Хотел умный сын Всеволода прекратить череду бесполезных нескончаемых усобиц на Волыни. Как снем в Любече установил мир в Черниговской и Ростовской землях, так теперь надлежало поступить и на Червонной Руси. Но не всё было столь просто. Тогда, два с половиной года назад, главный противник Мономаха князь Олег был побеждён, разбит и вынужден довольствоваться тем, что ему дали, теперь же первым хищником был Святополк, всё никак не желающий отступиться от богатств Свинограда, Теребовли и Перемышля.

Совсем не был уверен Володарь в успехе грядущего снема. Но и настраивать против себя Мономаха он не хотел. Поэтому ответил он посланцу переяславского князя, что должен подумать над его предложениями.

Бояре сидели молча, видно, тоже пребывали в сомнениях. Воевода Верен твердил одно:

— Нету к им веры.

Другие, в основном ближники Василька, советовали:

Пошли гонца ко князьям с жалобами на Давидовы и Святополчьи лихие делишки. Пущай Игоревича наказуют за злодеяние, над князем Васильком створённое!

Иные говорили, что Володарь сам должен ехать на снем и обличить Игоревича и Святополка.

Не приняв никакого решения, Володарь закончил совещание в горнице, ещё раз коротко повторив:

— Подумать надо.

...Наступало лето, яркие лучи солнца обливали землю, согревая её теплом. Благоухали цветы, наливались соком травы. Всё Засанье утопало в зелени садов. Весело щебетали в ветвях птицы. Хотелось жить спокойно и радоваться мирным трудам. Но, увы, в душе у Володаря мира не было. Правда, в доме у него как будто бы всё налаживалось. Княгиня была на сносях, вот-вот должна была родить, старая Ланка воротилась в Перемышль, ходила по терему, громко и властно стуча резным посохом по половицам.

Мало того, мазь внезапно явилась в дом к Таисии. О чём говорили женщины, Володарь так и не узнал, хотя позже допытывался у обеих. Когда же он, взволнованный, вбежал в горницу терема своей возлюбленной, Ланка и Таисия плакали, вспоминая Володарева отца, и сидели рядом друг с дружкой чуть ли не в обнимку.

Ничего не понимая, Володарь стал беспокойно озирался по сторонам. Таисия утёрла слёзы и улыбнулась ему.

Ты не волнуйся так, князь! Лучше присядь, выпей вина, — предложила она.

Потом чуть ли не хором женщины потребовали:

— Если у тебя родится сын, нареки его Ростиславом, в честь своего отца.

— Храбрый был, настоящий витязь! — говорила о покойном князе Ростиславе Таисия.

— Не было в нём лукавства и подлости! — вторила Ланка.

После, улучив мгновение, когда Таисия вышла отдать распоряжения слугам, мать наставительно сказала сыну:

— Умная жёнка Таисия сия! Ты её береги и не забывай николи! Она когда и совет тебе верный даст!

Ошарашенно взирал Володарь то на мать, то на гречанку. Пылкая Таисия, заметив его растерянность, не выдержала и, как молоденькая девушка, прыснула со смеху, прикрыв рот кулачком.

...К Таисии и направил Володарь стоны после совещания в горнице. То ли искал совета, как лучше поступить, то ли просто захотел её повидать, сам не знал и не смог бы на этот вопрос ответить.

Расположившись на лавке у стены, рассказал о предложении Мономаха. Гречанка внимательно слушала, привычно подперев дланью подбородок. Позой этой её грациозной Володарь в который раз умилялся. Снова вспоминалась ночь перед битвой с уграми. Как тогда она была хороша!

— Не знаю пока, как лучше поступить. Или самому ехать в Витичев? Или послов отправить с грамотой? Или вовсе не отвечать на послание князя Владимира? — говорил, хмуря чело, Володарь.

— Не ответить нельзя. Мономах и Святополк вместе намного сильнее тебя. Снова начнётся война, — ровным голосом, уверенно и чётко отвечала ему гречанка. — Сам если поедешь, может случиться беда. Я не доверяла бы Святополку и иже с ним! Не стоит напоминать, что стряслось после Любеча. А вот направить послов — в этом ты прав. Пошли Халдея, его брат близкий человек князя Святополка. Родному брату, может, что присоветует. Или, в случае чего, спасёт, укроет.

— Стало быть, грамота и послы. — Володарь, соображая, начинал думать, что Таисия права.

«Она ведь умница! Обо всём ведает, всё разумеет!» — с обожанием смотрел князь на женщину с проседью в волосах, с морщинами окрест глаз, но всё ещё хорошенькую, как в молодые лета.

— Мерзопакостны Давид со Святополком! — Гречанка брезгливо передёрнула плечами. — Ни капли благородства, одна подлость! В грамоте вспомни о лихих их делишках. И пусть Мономах со Святославичами решают.

— Святополк испугом отделался, Игоревича же согнали было с Волыни, но нынче он воротился, сызнова занял стол во Владимире, — промолвил Володарь.

— Как ни странно, с твоей и моей помощью, — усмехнулась Таисия. — Вместе угров бивали!

— Да по мне лучше, чтоб Игоревич на Волыни сидел, нежели Святополк.

— Ой ли! — Гречанка решительно замотала головой. — Думаю, досадует до сей поры гнусный ослепитель, что земли твои и твоего брата не сумел захватить. И ваша сестра ему не помеха. Полагаю, ты в этом убедился.

— Хорошо, я поступлю по твоему совету. Пусть князья судят Игоревича за нарушение клятвы и соглашений в Любече, — согласился с её доводами князь.

Он быстро подхватился, встал, заспешил, на ходу набрасывая на плечи лёгкое корзно.

На прощание Володарь поцеловал Таисию в сахарные уста.

— Извини, пойду. Дела разноличные, — словно извиняясь, бросил он ей на прощание.

Гречанка грустно вздохнула, а когда он ушёл, тихо расплакалась, закрыв руками лицо.

ГЛАВА 88

Грамота Игоревича с вислой восковой печатью лежала на столе перед Мономахом. В который раз уже, раздумчиво постукивая костяшками пальцев, владетель Переяславля перечитывал полные мольбы о защите и жалоб на несправедливость слова. Хотелось отшвырнуть Давидово послание прочь, изорвать харатейный свиток в клочья или бросить его гореть в огонь. Но сдерживал князь Владимир гнев, стискивал зубы, кривил уста в презрительной усмешке. Что, ворог, отметчик, насладился плодами преступленья своего?! Везде бит ты, Давид, всюду ты побеждён! И нету тебе ни власти, ни покоя! Все отворотились от тебя, клятвопреступника!

Самому себе (но никому другому, даже самому близкому человеку, упаси Господи!) Мономах признавался: ведь и сам он не без греха! Разве он никогда не рушил клятвы, не совершал тайных тёмных делишек?! Было! И когда заманил в ловушку князя вятичей Ходоту, и когда ханов Итларя и Китана, доверившихся ему, приказал убить, а затем лихим наскоком в февральскую стужу разорил их владения, и когда вместе со Святополком расправился с ханом Тогортой! Да мало ли, что там ещё случалось! Во многих неправых деяниях покойного отца Всеволода если и не принимал он, князь Владимир, участия (отец своего первенца берёг, старался брать все грехи на себя), то ведал о них и молчал, зная: так лучше! Жена, Гида, смолчать не смогла, вот и расстались они, прожив вместе добрых два десятка лет. Гордая, прямодушная, ненавидящая все эти козни, интриги, презирающая их с двухродными братьями возню вокруг киевского стола — такая она, англосаксонская королевна. Живёт теперь в Новгороде, шлёт ему, Мономаху, длинные письма, беспокоится о сыновьях, о дочери.

Князь вздохнул и сокрушённо покачал головой. О чём бы ни думал, все мысли поворачивают на одно: на неё, Гиду. Уже когда уехала она, понял, насколько сильно он её любит. Что там дочь Ардагаста?! Ну, красавица, ну, молода, ну, родила ему уже второго сына, Романа, и что?! Далека она от его помыслов и свершений, ей лишь бы в доме было тепло и уютно, дети были здоровы и сыты, он, Владимир, был где-нибудь рядом. Баба, она баба и есть. Княжеские хитрости ей чужды.

Отодвинул Мономах в сторону Давидову грамоту. Защищать Игоревича он не собирался, хотя бы потому, что не хотел сейчас идти против Святополка. Твёрдо знал он одно: меж князьями должен быть заключён мир. Всем вместе им надо совокупить ратные силы и ударить по обнаглевшим половцам. Ради этого стоит терпеть, любезно улыбаться алчным киевским боярам, соглашаться передать Волынь в руки Святополка. Что бы там ни было, будет он, Мономах, гнуть своё. С разбойными половецкими набегами на Поднепровье, с грабежами на торговых путях надо кончать.

В покой через раскрытое окно порвался поток свежего летнего ветра. Повеяло на сосредоточенное хмурое лицо Мономаха приятной прохладой. Поднялся князь из-за стола, расправил широкие плечи, глянул во двор. За пряслом каменной стены виден был отливающий яркой голубизной Трубеж. Плыли по реке струги с надутыми парусами.

«Сейчас бы на речку сходить. Или на ловы в пущу выехать. — Владимир мечтательно улыбнулся, но тотчас одёрнул себя: — Какие ловы?! Какая речка?! Не до забав сих нынче!»

Снова вырвался из княжеской груди тяжёлый вздох.

ГЛАВА 89

На покрытом жухлой, иссушённой жарким летним солнцем травой поле возле Витичева[306] расставлены были многочисленные войлочные палатки-вежи. Дымились костры, на которых готовились яства. Ржали кони, в обозы сложены были доспехи и оружие. Весь лагерь обнесли частоколом из длинных брёвен.

Князья друг другу не доверяли, ходили по стану только под охраной отрядов гридней. Сверкали булатные брони, грозно щетинились копья. Над шатрами реяли родовые знамёна.

Жаркий август стремительно катился к концу. Ещё десятого числа собрались на снем Святополк, двое старших Святославичей — Давид и Олег, и Владимир Мономах. Заключили владетели главных русских городов и земель между собой мир, уговаривались о грядущих походах на половцев, причём дальновидный Мономах в очередной раз предлагал не ждать врага на своей кон-границе, а идти в степь, на половецкие городки и зимовища.

Олег больше угрюмо отмалчивался, Святополк обещал подумать над словами переяславского князя, Давид Святославич со всем соглашался.

Прибыли к Витичеву послы от Володаря, боярин Юрий Вышатич и тысяцкий хазарин Халдей. Долго говорили об обидах, причинённых Игоревичем и Святополком, о нарушении прежних соглашений, заключённых без малого три года назад в Любече.

Юрий говорил запальчиво. Стоя в шатре перед Святополком, смотрел ему прямо в лицо и смело бросал обвинения:

— Почто, княже, поверил клевете Давидовой?! Почто позволил ослепить князя Василька в своей земле, в Белгороде?! Почто потом, изгнав Игоревича из Владимира, на волости Володаревы напал?! Почто угров навёл на Перемышль?!

Святополк, облачённый в пёстрый халат из восточной фофудии, в горлатной шапке на голове, поначалу, сидя на войлочных кошмах, старался держаться хладнокровно, только пальцы его, унизанные жуковинами, судорожно вцепились в рукоять висевшей на боку сабли, да усы седые грозно топорщились, да желваки ходили по скулам.

Наконец, оборвав Вышатича, он резко отмолвил:

— Не для того собрались мы, чтоб обиды прежние исчислять!

Мономах счёл нужным добавить:

Что было, то было. Ныне главный враг наш — половцы!

Понимал боярин Юрий, что ничего доброго для Володаря и Василька нынешний снем не уготовит. Хотя б волости за ними утвердили, как в Любече, и то уже будет хорошо.

Не сдержавшись, он резко ответил:

— А сколько, князи, крови на Волыни, на Руси Червонной пролилось! Сколько вдов, сирот осталось! Сколько городов огню предано было!

— Ну, в том твой Володарь немногим от прочих отличим! Вон что во Всеволоже натворили его дружинники, — угрюмо проворчал широкобородый, полный Давид Святославич.

— Верно сказываешь, брат! — с готовностью поддержал его Святополк. — А половцев, Боняка с Алтунопою, кто на Волынь привёл?! Поганые же суть обчие наши вороги!

— Поганых привели, дабы от угров оборониться! — Хмуро, исподлобья озирая разодетых в шёлк и парчу владетелей, промолвил Юрий.

Он стискивал от злости кулаки. Знал прекрасно — правды у этих князей не добиться.

Вмешался осторожный Халдей. Промолвил елейным голосом:

— Наши князья велели передать вам, о доблестные, такие слова: «Чужой волости мы не хотим, но и своих отдавать не станем».

— Как же это слепой Василько будет Теребовлей управлять?! — неожиданно спросил Святополк.

— Воистину, — согласно кивнул Давид Святославич.

— Полагаю, оставить надобно Володарю один Перемышль со Свиноградом, — заключил Святополк. — В Теребовлю же посадника направить из Киева.

— Енто почему ж из Киева?! — вмешался доселе молчавший Олег.

— Потому как ты, Ольг, со братьями все волости своего отца получил. Я же, окромя Киева да Турова с Пинском, ничего не имею! — Святополк злобно осклабился. — Да будет вам ведомо, что отец мой, великий князь Изяслав, володел и Волынью, и Перемышлем, и Новгородом Великим. Я же, яко и Володарь, говорю: лишнего не хочу, даже и на все бывшие волости отцовы не покушаюсь. Малого прошу.

«Ишь, как извернулся, змий лукавый!» Юрий Вышатич аж побагровел, едва не задохнувшись от возмущения.

Он непременно возразил бы Святополку, но Халдей крепко ухватил его за запястье и шепнул на ухо:

— Молчи, боярин!

— Согласен с сим, — не замедлил поддержать киевского владетеля Давид Святославич.

Олег промолчал, Мономах же осторожно заметил:

— Опять рати пойдут по Руси. Не довольно ли, братья?

— Какие рати?! — с наигранным изумлением пожал плечами Святополк. — Мы ведь как лучше хотим. О Руси как раз и забота наша.

Мономах ничего не ответил, лишь покачал с сомнением головой. В шатре на короткие мгновения воцарилась тишина.

Халдей отвесил князьям поклон и заставил сделать то же и Юрия.

— Мы передадим нашим князьям ваши слова, пообещал хазарин.

— Ступайте. — Знаком руки Святополк велел им покинуть вежу.

После четверо князей ещё совещались между собой, когда бы им выступить против половцев.

Святополк предложил послать гонцов к ханам Шарукану и Боняку, попробовать уговориться с ними о мире.

Мономах решительно возразил:

— Миру с погаными не бывать. Будет, как раньше: один хан не отвечает за другого, двое других — за третьего. И опять пойдут набеги, опять разоренья на земле Русской. Идти надо в степь.

— Может, и так. Но всё же сперва, почему бы и не попытаться уговориться? — развёл руками Давид Святославич.

К досаде Мономаха, Святополк и Олег с его словами согласились.

«Что ж, уговаривайтесь, теряйте время», — думал князь Владимир со скрытым в глубине души презрением, искоса посматривая на Святополка.

Осенью он собирался выехать в Суздаль и всю зиму провести в Ростовской земле. Северо-восточные владения свои деятельный князь укреплял, строил крепости, храмы, торил дороги. Мономах понял уже давно — там, в Залесье, будущее Руси. А на половцев он, рано или поздно, убедит двухродных братьев выступить. Пройдёт лето-другое, и уразумеют князья, что долгий и прочный мир со степью невозможен. Ибо чем живёт половец? Разбоем, набегами лихими. Хватает золото, парчу, паволоки, угоняет скот, уводит пленников. Этим и кормится, этим богатеет.

...Тридцатого августа наконец заявился в Витичев Игоревич. Въехал в стан на вороном аргамаке с дорогой обрудью, неторопливо спешился, вошёл в шатёр к двухродным братьям, удобно расположился на ковре, поджав под себя ноги.

Сильно изменился, постарел, похудел крамольник. Вислые усы совсем стали седы, борода узкая торчала каким-то несуразным клоком, на шее выдавался острый кадык, щёки изрыли морщины. Голову Игоревича покрывала широкая лисья шапка.

«Со степняком схож, — с насмешкой отметил про себя Мономах. — Впрочем, делишками своими злыми любого хана переплюнет!»

Игоревич прервал воцарившееся в шатре молчание.

— Вот приехал я к вам, братья. У кого на меня какая жалоба? Почто меня звали? Еже есть на меня обида, готов дать вам ответ.

Отозвался Мономах:

— Сам ты присылал и ко мне, и к Ольгу с Давидом грамоты, в коих жаловался на Святополка. Вот мы и собрались здесь по желанию твоему и по долгу братнему. Хотим бо видеть тишину и мир на Руси, а такожде оборонить мыслим землю Русскую от иноплеменников. Ты же, придя, сидишь с нами на одном ковре и об обидах своих теперь ничего не молвишь. Вот и мы потому молчим и слушаем, что ты нам скажешь.

Игоревич ничего не отвечал. Боялся он обличений со стороны Святополка, помнил, как уговаривал его пленить и ослепить несчастного Василька. Кто теперь из братьев поверит в ромейского патриция и в козни бояр? Трусливо отводил волынский владетель очи в сторону.

— Сядем все на коней, отъедем каждый в сторону со своею дружиною, совет держать будем, что с Давидом деять, — предложил Мономах.

Оставили князья Игоревича в шатре одного, разъехались в стороны, долго совещались, потом собрались все четверо в чистом поле, сидя на конях.

— Мыслю так! — объявил Владимир. — Свести Игоревича надобно со владимирского стола. Ты, Святополк, жаловался, что волостей у тебя мало. Вот и посадишь сына своего, Ярославца, во Владимире-на-Волыни. Игоревичу же дашь другие городки из своих владений. Какие? Сам смекай.

— Уже о том подумал, — отвечал братьям обрадованный Святополк. — Бужск дам, Острог, Дубно да Чарторыйск. Большего сей коромольник не стоит.

— Я добавлю Давиду от себя двести гривен, — заключил Мономах.

— И мы столько же дадим. Как-никак брат он нам, — промолвил Олег.

Хитрый Мономах смотрел далеко вперёд. Отдавая Волынь в руки Святополка, надеялся он в скором будущем повернуть мысли владетеля Киева и его ближних бояр в половецкую степь. Ведь и Киевская земля не менее Переяславской страдает от набегов лихих орд, а овладение Волынью утолит жадность Святополка и прекратит войну на западе Руси. Ещё Мономах был уверен, что Теребовлю алчный сын Изяслава не получит.

«Ростиславичи не отдадут. Володарь достаточно силён, постоит за себя и за брата», — размышлял Мономах, слушая вполуха, как бояре объявляют мрачному Давиду Игоревичу решение снема.

Игоревич уползёт в тот же день в Бужск, а братья учинят у себя в шатре пир, празднуя наступление на Южной Руси долгожданного мира.

Тем часом Юрий Вышатич и Халдей уже скакали по пыльному шляху, наперегонки с жарким летним ветром, неся Володарю невесёлые вести о Теребовле.

ГЛАВА 90

Поначалу хотел Володарь немедля отослать к Святополку скорого гонца с грамотой, наполненной гневными словами, уже совещался о том со слепым братом, но Халдей, как обычно, спокойный и рассудительный, князя от этой затеи отговорил.

— Не пиши, светлый князь, и не посылай в Киев людей. Не отвечай ничего, но и Теребовлю не отдавай. Выиграй немного времени. Укрепи стены города, подтяни к берегам Серета дружину. Может быть, новой войны не случится.

Убедительно говорил умный хазарин, и Ростиславич нехотя, но смирил охватившее душу негодование. Тотчас послал он к Теребовле отряд дружины во главе со старым Вереном. Вслед за тем и сам он намеревался отбыть к восточной границе своих с несчастным братом владений.

...В семье Володаря в начале лета случилось прибавление: княгиня Анна разрешилась от бремени сыном. Ребёнка, как советовали мать и Таисия, нарекли Ростиславом в честь деда. Радовалась старая Ланка второму внуку, цвела довольная Анна, слепец Василько подержал на руках и расцеловал любезного племянника. Но не все, как оказалось, были появлению на свет крохотного княжича довольны.

...Княгиня Анна, ухватив за ухо, приволокла к Володарю упирающегося Владимирку. Мальчик сопел, лицо его искажала боль, но молчал он, не срывался в плач.

— Волчонок дикий! — вскричала возмущённо молодая женщина. — Вот, погляди! Первенец твой! Подкрался к младенцу Ростиславу и ногой в его пнул! Какой гадёныш!

Она с силой дёрнула Владимирку за ухо. Не выдержав, малец захныкал.

Володарь грозно сдвинул густые чёрные брови.

— Что же это ты творишь?! — вопросил он Владимирка. — Ростя — брат твой меньшой! Любить и защищать ты его должен! Зачем сотворил такое зло?

Княжич хмуро молчал, глотая слёзы.

— Отвечай! Отец тебя вопрошает! — истерично прикрикнула на него мать, топнув в ярости ногой.

— Ну, брат дак брат... Почто все окрест его отираются?... Я же... стойно чужой, — пробормотал чуть слышно Владимирко.

Анна влепила ему пощёчину.

— Большой ужо! Разуметь должон! — взвизгнула она. — Вот что, княже! Забери его из бабинца! Подрос, пора дядьку к ему приставить, наукам воинским обучать.

— Дядьку приставлю, непременно. И от тебя заберу, довольно меж юбками бабьими вертеться. Подрастёт чуток ещё, стол выделю. Пусть княжить привыкает. Тако вот, сыне, — уже мягче обратился Володарь к первенцу. — Брата же младшого обижать более не смел чтоб. Понял?

Владимирко кивнул. Исподлобья, по-волчьи смотрел он на гневную мать.

«Может, чего мы упустили со княгиней? Зверем глядит натравленным», — промелькнула в голове Володаря мысль.

— Ныне вот что. Ступай-ка во двор, Владимирко. Сядь на конь. За город с тобой выедем, оглядим дали окрестные, — повелел сыну Володарь.

...Ехали они верхом вместе с малым отрядом дружины, взбирались с холма на холм, пересекали поля, колки, проскакали по опушке густого буково-грабового леса. Маленький Владимирко с конём покуда управлялся плохо, сил у мальца не хватало, и отец недолго думая посадил его в седло перед собой.

Ребёнок ехал молча, с любопытством поглядывал по сторонам.

— Там — Сан течёт, там, — указывал Володарь рукой на запад, — ляхи живут. Бывало, мирились мы с ними, но по большей части ратимся. А вон тамо, вдали, может, углядишь глазами младыми, острыми — Горбы, горы такие. Длинными цепями тянутся. За горами — Угорщина, невеста твоя в той земле живёт. Скоро припожалует к нам, верно. И как проведает, сколь ведёшь ты себя соромно, так личико своё от тя отворотит.

— Да полно, отче. Не буду боле его трогать. Бог с им, — виновато низя глаза, пробормотал княжич.

— Вот то-то ж. Мы со братом Васильком всегда друг за дружку горой стояли и стоим. Хочу, чтобы и вы, как вырастете, один за другого держались. Будете же порознь, любой ворог вас поодиночке одолеет. Вместе же всякому по зубам дадите.

Молчал Владимирко, слушал отца, об уграх и ляхах запомнил, о брате же и дружбе с ним речи Володаревы пропустил мимо ушей.

На обратном пути прибыли они в загородный дом княжеский. Встретила там сына с внуком старая Ланка, долго целовала и обнимала любимого внучка, вопрошала, не болит ли что у него.

После вышла к Володарю Таисия. Часто бывала она в последнее время у старой княгини в гостях. Выслушала гречанка рассказ Володаря о снеме в Витичеве, приняла любимую свою грациозную позу, отмолвила веско:

— Князь Владимир Мономах на тебя не пойдёт. Нет ему в войне на Червонной Руси выгоды. А Святополк и Святославичи без него рати не начнут.

— Мне бы уверенность твою, — грустно улыбнулся Володарь.

Впрочем, слова умницы-гречанки несколько успокоили его. Вскоре Володарь поймёт, что она оказалась права.

ГЛАВА 91

Полоска солнечного света упала на ледяную гладь Волги, на миг ослепив и вышибив из глаза слезу. Жёлтые блики заиграли, заискрились на заснеженных склонах правобережных холмов. Поднялся ветер, заметались по льду змейки снега, причудливо извиваясь, то собираясь вместе, то рассыпаясь врозь. Изо рта валил густой пар. Мороз пробирал до костей. Гридни и отроки грелись у костров, сторожа хлопали себя по коленкам рукавицами, шутливо толкали друг дружку, стараясь согреться. Наготове были возки и сани. На последний привал остановилась дружина Мономаха перед Угличем. Позади были вёрсты дорог, непролазные леса, болота, был отстроенный и укреплённый заново после учинённого четыре лета назад крамольником Олегом буйного пожара Суздаль, был возведённый дедом в устье Которосли на крутых ярах Ярославль, был Ростов со звоном колоколов и языческой священной рощей, которую князь Владимир всё никак не решался уничтожить.

Слаба покуда власть княжеская в диких этих местах, слабо и влияние церкви на умы. Жили тут и славяне, выходцы из новгородских пятин или с окских Крутиков, из земли упрямых вятичей, но большую часть населения составляли меря и мурома, племена, близкие по молви чуди и уграм. Последние особенно ожесточённо противились крещению.

Первые два епископа Ростовских, Феодор и Иларион, бежали из города, не выдержав притеснений язычников. Третий епископ, Леонтий, был зверски убит, и только четвёртый, Исайя, сумел окрестить часть населения Залесья. В те же недавние годы архимандрит Авраамий ниспроверг стоявший в Ростове на берегу озера Неро идол Велеса[307].

Волхвы уходили в дальние селения, забирались в глухие чащобы, появлялись внезапно, подстрекали народ к бунту. И снова следовали убийства — церковных людей, тиунов, волостелей, просто зажиточных людей.

И если бы всё было столь просто: идолопоклонство, священные рощи, требы. Словили дружинники одного волхва, и тот начал нести про Сотворение мира такую неподобь, что хоть уши закладывай. Мол, мылся Бог в бане, обронил ветошь, и из ветоши той сатана создал тело первого человека. Бог же вдохнул в него душу. Какое уж тут простое язычество?! Получается, тело и всё материальное, телесное — от дьявола. Если же мыслить далее, то выходит, будто сатана равен Богу, он — обратная сторона Господа! Где-то он, Владимир, уже такое слышал. А вот где — у секты николаитов, в которой состоял германский король Генрих, и у манихеев[308], обретающихся в Болгарии. Далеко, выходит, и глубоко запустила корни сия зараза! Экая зловредная ересь! Мономах зло сплюнул.

И ведь верят, верят этой чепухе невежи! Злое семя прорастает быстро!

...Луч света погас, солнце обволокли серые тучи, густо посыпал снег, завизжал, засвистел с новой силой ветер, вздувая надо льдом Волги белые клубы.

— Пора езжать. Углич недалече! — обернулся Владимир к стоящему рядом боярину Ратибору. — Там отдохнём, отогреемся в тепле, и дальше, на Тверцу, к волжским истокам. Оттуда в Смоленск, через гряды холмов да дебри дремучие. Да, нелёгок путь! — Мономах вздохнул. — Но здесь, здесь — будущее земли Русской! Чует сердце, что начатое тут нами не напрасно! Не изгибнут всуе труды!

— Воистину, княже! — Умудрённый опытом боярин согласно кивнул. — Много народу в здешних местах топерича селится. Занимают пустоши, на пожогах рожь сеют, пшеницу. Обживают русские люди дикие сии просторы.

— Вот и я о том. Имею надежду, дети, внуки наши обустроят землю сию, — задумчиво промолвил Мономах.

Ратибор снова кивал, поглаживая седую бороду. У старого боярина два сына в дружине Мономаха — Ольбег и Фома. Уже отличились в лихих рубках с половцами, да и в иных делах не последние. И за данью посылал их князь в отдалённые глухие деревни, и церкви ростовские от разора они берегли, и торговые караваны на Днепре и Волге охраняли. Радовали Ратибора сыновья, толково исполняли они все порученья.

— Княже! С дороги ростовской скачет кто-то! Оружные все! — подскочил к Мономаху запыхавшийся гридень.

Лицо князя сразу приняло выражение тревоги.

— Много их? — вопросил коротко, строго сведя брови.

— Да нет, невеликий отряд.

— Тогда обступим их неприметно, возьмём в кольцо! — приказал Владимир Ратибору и велел гридню тотчас подвести себе боевого коня.

...Группа всадников в бронях вынырнула на опушку густого елового леса и остановилась. Вперёд выехали двое в горлатных шапках и богатых боярских кожухах, расшитых снаружи травчатыми узорами. Один из них примирительно поднял вверх освобождённую от меховой трехпалой рукавицы длань.

«Торчин, боярин Святославичей, и Коницар, киянин», — узнал обоих Мономах.

— К тебе едем, княже! — объявил Торчин, смуглолицый, с узкими рысьими глазами. — По велению князей Святополка и Святославичей, Олега и Давида!

— Что ж, рад видеть вас! Трудна была дорога?

— Путь наш обычен. От Смоленска повернули на Валдай, думали отыскать тебя, князь, в Ростове, да не застали.

После недолгого отдыха бояре собрались у Мономаха в веже. Говорил Коницар, пожилой, с глубоким сизым сабельным шрамом через всю правую сторону лица. Один глаз киевского боярина не видел вовсе, выбитый во время несчастной для руссов сечи с половцами у Триполья, и был закрыт повязкой тёмно-синего бархата, другой же, чёрный, как уголёк, зло посверкивал в свете топящейся походной печи.

— Князь Володарь презрел установление снема в Витичеве! Не отдаст сей коромольник Теребовлю! Укрепился, змий! В городках на кон-границе с Киевской землёй ратников оружных держит! — цедил боярин, широкие вислые усы его грозно топорщились, худая, длинная шея с выступающим кадыком недовольно дёргалась. — Князья наши собрались примерно наказать сего подлого пса!

— С половцами погаными дружбу Володаришка водит! — добавил, ещё сильней сузив свои глаза-щёлки, Торчин. — Окреп, супостат, в углу возле Горбов!

— Ещё, бают, с ромеями он сносится! — продолжил Коницар. — У его связи обширные! Такожде в Поморье с дикими пруссами пересылается! И с самим германским крулём, исчадьем ада, дружбу имеет, науськивает его на угров да на ляхов! Круль же Генрих, княже, сестру твою единокровную, Евпраксию[309], опозорил!

— О сестре моей вспоминать здесь вовсе не к месту! — гневно осадил разболтавшегося киевского боярина Мономах. — Сказывайте, с чем прибыли! Новой рати ваши князья хотят на Руси Червонной?! Не навоевались, видать!

— Воистину! — тихо промолвил, сокрушённо покачав головой, бывший тут же Ратибор.

Коницар ожёг его полным немой ярости взглядом единственного своего глаза.

— Князь! — прохрипел он. — Надлежит тебе собрать дружину и помочь нам выбить Ростиславичей из Теребовли!

— Ещё что велели передать мои двухродные братья?! — Мономах недобро усмехнулся. — Не о том шла у нас речь в Витичеве, боярин. Что не хотят Ростиславичи отдавать Теребовлю — это их право! Теребовлю пожаловал им мой покойный отец, князь Всеволод. Следовало бы вам всем о том помнить. Равно как не забывать и установлений Любечского снема. Передайте, бояре, своим князьям, что Владимир Мономах, сын Всеволода, чтит данные на кресте клятвы! Или уже не помнят Святополк и Олег, как клялись в Любече?!

— В Витичеве ты смолчал! — возмущённо воскликнул Торчин.

— Троих их мне было не переспорить. Не желал я начинать новую распрю. Хотел и хочу поднять братию свою на половцев, — спокойным, ровным голосом признался Владимир. — Да токмо вижу, не дошли до владетелей русских слова мои!

— Коромольникам пособляешь ты, князь Владимир! — вскипел Коницар. С уст его сорвалась неподобная грязная брань.

— Охолонь! — резко прикрикнул на него Мономах. — Думай сперва, что говоришь и кому! Распустились совсем, я погляжу! Ступайте вон и передaйте своим князьям: не могу я роту преступить! Не пойду на Ростиславичей!

— Тогда! — Коницар вскочил с кошм. — Сами мы по себе будем, а ты — сам по себе! Прощай, князь Владимир! Не о чем с тобою более толковать! Зря спешили мы к тебе, коней добрых загоняли!

— Что ж! Как говорится, скатертью дорожка! Коней свежих вам дам, не обижу! Но ведайте, что угрозы ваши и пославших вас пусты, яко сотрясание воздуха!

Коницар в бешенстве схватился за саблю. Торчин удержал его за руку и примирительно произнёс, опасливо кося по сторонам своими щёлками-глазами:

— Мы передадим нашим князьям твои слова.

...Унеслись прочь вершники, исчезли посреди чёрных елей, лишь ветер свистел протяжно им вослед да клубы снега вздымались ввысь.

Мономах тем часом готовился продолжить свой путь. Отроки и гридни запрягали в возки коней, гасили костры, сворачивали и укладывали в обоз вежи. Подумав немного, постояв на берегу реки и ещё раз окинув взором закованную в ледяной панцирь Волгу, князь велел принести в походный возок пергамент, чернила и перо. Ровными буквами вывел он на листе:

«Встретили меня послы от братьев моих на Волге, говоря: «Присоединись к нам, выгоним Ростиславичей и волость их отнимем. Если же не пойдёшь с нами, то мы сами по себе будем, а ты сам по себе».

Я сказал: «Даже если вы и разгневаетесь, не могу с вами идти, клятву преступать».

И отпустив послов, стал я гадать по Псалтыри, в печали раскрыл его и прочёл: «Зачем печалишься, душа? Зачем смущаешь меня?»

...Ратного нахожденья на Червонной Руси не случилось. Не решились Святополк и иже с ним без помощи Мономаха воевать Володаревы волости. Хорошо помнили они, чем окончилась битва на Рожни поле. Да и новые набеги половцев Боняка и Шарукана вскоре повернули мысли киевского владетеля совсем в другую сторону.

Володарь теперь мог наконец вздохнуть спокойно.

ГЛАВА 92

Боярин Ратибор, заметно постаревший, весь какой-то ссутулившийся, сжавшийся, словно прожитые лета сдавили, стиснули его могучее тело, сидел в горнице на обитой рытым бархатом лавке перед Володарем. Визит Ратибора в Перемышль был вроде бы частным делом, но, по всему видно, не просто так очутился ближник Мономаха у Володаря в гостях.

— Слово к тебе имею, князь, — начал прямо рубить сплеча Ратибор. — В обчем, велено тебе передать: не пойдут Святополк и Святославичи на тебя войною.

— Откуда новости такие? — Володарь с трудом скрыл приятное изумление.

Последние полгода он только и делал, что готовился к грядущему ратоборству, посылал гонцов к половецким ханам, снарядил посольство даже в далёкий Царьград. К германскому императору Генриху, и к тому отправил Юрия Вышатича с Биндюком. Пусть бы отвлёк от Перемышля ляхов, первых друзей и союзников Святополка. Император поблагодарил за дары, но отговорился общими словами, дескать, может, и соберусь на ляхов, но не обещаю. Становилось ясно: немцам сейчас война с Польшей ни к чему, своих неустройств у них хватает. Зато помогли поморяне, повоевали волости польские, разор учинили, увели много пленных. Стало старому князю Герману не до Червонной Руси. С Коломаном тоже вроде бы налаживался мир. Правда, сидит до сей поры в подземелье Жольт, хрипит от злости, строит зверские рожи, как только увидит его, а особенно мечника Радко, клянётся отомстить. С этим тоже решать что-то надобно. Казнишь его — обидишь Коломана, отпустишь — навредить может здорово. Начнёт сговаривать угорских нобилей, подстрекать короля к новой вой не. И тогда, как знать, не захочет ли коварный! горбун отплатить за позор Вагры.

Володарь вздохнул, покачал головой. Да, забот у него полон рот.

Меж тем Ратибор отвечал на его вопрос:

— Ума достало у Святополка не ввязываться в новое междоусобие. Князь Владимир Всеволодович отказался с тобою ратиться. Ну, озлились сперва бояре Святополковы, особо Коницар с Туряком, да куда деваться? Тут и поганые набег очередной учинили. Боняк Шелудивый сёла и деревни на Днепре пограбил...

Ратибор умолк и многозначительно уставился на Володаря.

— Спросить хочешь: не по моему ли наущению? — усмехнулся князь. — Нет, боярин. Скрывать не буду, посылал людей к ханам. Но не науськивал их землю Русскую зорить. Не настолько уж я подл. Хотел, чтоб пособили, ежели Святополк со Святославичами на меня рати двинут.

— С половцами уговариваться — последнее дело! — отрезал, недовольно хмурясь, Ратибор.

— Оно, может, и так. Но помог же мне Боняк с уграми управиться. И договор наш с ним тогда не нарушил, мои земли разорять не стал.

— Зато на Волыни что сотворил! — Ратибор, вспыхнув, неожиданно перешёл на крик. — Вот что скажу те, князь Володарь! Мелок ты еси! О своих волостях токмо печёшься! А ты шире глянь! Полагаю, князь — он обо всей Руси заботу иметь должон!

— Что ж мне, выходит, Коломану надо было Перемышль отдать?! — теперь уже, не сдержавшись, прикрикнул на боярина Володарь. — Все слова ваши о Руси одним лицемерием попахивают! — Решительным жестом он остановил готового заспорить Ратибора, сдержал гнев и продолжил спокойней: — Ну, хорошо, допустим, о Руси думать. Но без волости что я за князь, что за радетель о земле Русской?! Или, может, наняться мне к твоему Мономаху в дружину?! Удел свой бросить, сказать: не любо мне княжить у вас, граждане перемышльские! Бороните, как хотите, землю свою от ляхов, от угорцев, от Святополка. А я поехал! Не о вас — обо всей Руси мысли имею. Послужу ей в поле ратном, сложу голову буйную во степи дикой. А не доведётся коли — что ж, окончу дни свои на одре где-нибудь в гриднице Мономаховой али Ольговой. Оно, может, и достойно, да только не для меня, князя, жизнь такая! Вот это — да, мелко. Лучше я волость свою крепить стану, города строить, людинов простых от ворога оборонять. Ты поезди-ка по Червонной Руси, посмотри. Хвалиться не стану, но не край пограничный, захолустный здесь ныне, но обширное и богатое княжество. Увидишь повсюду рольи, хлебом обильные, борти, ремественников знатных немало, купцов тороватых. И к богатству тому поверь мне, Ратибор, немало я сил приложил. Немало пота пролил, чтоб цвела Русь Червонная, чтоб людьми полнилась. И такожде, мыслю, и в других княжествах русских добрые владетели поступать должны. И запомни, хоть и не к месту мне тебя учить: любое дело великое из малых складывается. Так и Русь наша из малых земель состоит.

Ничего не ответил на это Володарю Мономахов боярин. Сердито крутанул пальцем седой вислый ус, отвёл в сторону взор, перевёл разговор на иное.

— А помнишь, князь, как тогда в Тмутаракани? — вдруг спросил он.

— Разве это забудешь? — грустно улыбнулся Володарь. — Я был молод. А молодость прекрасна, несмотря ни на что. Всё было легче, или казалось так. Не было таких переживаний и забот, как сейчас. Наверное, потому что надеялся: многое ещё впереди. Хотя все мы под Богом ходим.

Ратибор задумчиво закивал седой головой.

— Да, ты прав. Не думал тогда, что буду сидеть здесь у тебя, стойло друг, не супротивник. Такая злость на вас с Игоревичем была! Кстати, извини, коли ворошу прошлое, но ить верно же аз тебе молвил: мразь он, Давидка, дрянь! Не послушался ты, не оберёг брата свово от козней еговых!

— Прям ты, боярин! — В словах Володаря сквозило и удивление некоторое, и уважение. — С такими, как ты, просто. С Игоревичем же и Святополком — с ними всегда настороже быть надобно. Вроде понимал я это и раньше, да вот. — Князь горестно вздохнул. — Каюсь, не остерёг Василька.

«Он правильно подметил: сидим здесь, как друзья, давно друг друга не видавшие. Странно это? Ну да, немного странно, — размышлял Володарь, глядя на густо испещрённое морщинами, обрамлённое густой бородой с проседью лицо Ратибора. — Настоящий славянский витязь. Вот шрам на щеке от вражьей сабли, вот на шее рубец, видно, стрела скользом прошла. Глаза синие горят, нос прямой и костистый. Да, воистину, славянский витязь. Как он тогда гридней раскидал по горнице!»

Разговор продолжился в другом русле.

— Князь Владимир мыслит идти в степь, на половцев, — сообщил Ратибор. — Много зла творят поганые сыроядцы на Руси. Пора покончить с их набегами. Правда, придётся ещё уговаривать Святополка и Святославичей. Вроде разумеют, что надобно на Боняка и иже с ним походом идти, да не решаются покуда, друг на дружку глядят, друг дружке не доверяют. Эх, сплотить бы, собрать все силы ратные в единый кулак! Вот тогда б! Одни б ошмётки от сих псов половецких по степи летели!

— Что лиха много творят половцы, это я знаю. — Володарь решил быть с Ратибором до конца откровенным. — Честно скажу, не хотел я их на Червенщину звать, Игоревич меня убедил. Да и, пожалуй, выхода другого тогда не было. Неведомо, отбились ли бы мы, в Перемышле сидючи. Угры в великой силе в тот раз на нас навалились. Вот и пришлось... Одних ворогов на других... Про единый кулак ты говоришь. Верно говоришь. Только мне в степь ходить не с руки.

— Почто тако?! — Ратибор недовольно сдвинул брови.

«Прям, прост. Это и хорошо, и плохо», — подумал Володарь.

Ответил он коротко:

— Стоит мне дружину увести, тотчас ляхи налетят. Да и Коломан, верно, не позабыл прошлое. Хоть и мир мы с ним учинили, да хрупок такой мир.

Ратибор промолчал. Он некоторое время размышлял над Володаревыми словами, затем одобрительно кивнул. Сказал так:

— Передам князю Владимиру твой ответ. Думаю, уразумеет он и зла на тебя держать не станет.

Встреча в палате княжеского дворца на том была окончена. Ратибор остался в Перемышле ещё на день, после чего спешно засобирался обратно в Переяславль.

Перед расставанием Володарь ещё раз вызвал его на беседу в горницу.

— О давешней толковне нашей всё думаю, боярин, — молвил он, глядя на облачённого в долгую синюю мятелию с серебряной застёжкой-фибулой у плеча Мономахова ближника. — Полагаю, во многих мыслях мы с тобой к согласию пришли. Ответь мне только: про великое и малое? Понял ли ты меня?

Ратибор окинул Володаря пристальным, задумчивым взглядом своих пронзительных глаз и твёрдым голосом ответил:

— Понял, княже.

...По шляху вслед отъезжающим вершникам клубилась пыль.

«Свидимся ли когда?» — глядя на дорогу с заборола крепостной стены, с нежданной грустью подумал Володарь.

ГЛАВА 93

Сестра Елена, вся зарёванная, встретила брата на всходе своего бужского терема. Володарь, расстегнув серебряную фибулу, бросил плащ на руки челядину, оставшись в кафтане тёмного сукна с перехваченными на запястьях браслетами рукавами.

— Здрава будь, сестрица. Вот, приехал по твоему зову.

За воротами бряцало железо. Привёл с собой Володарь большой отряд вооружённой до зубов дружины. Опасался он от Игоревича очередной пакости.

Елена провела брата в горницу, молча, с трудом сдерживая слёзы, указала на качающегося на лавке из стороны в сторону пьяного Давида. Рядом с ним находилось несколько старших дружинников. При виде Володаря они поспешили скрыться из горницы. Двое, правда, остались на местах на скамьях вокруг стола. Видно было, что мужи эти настолько хмельны, что вряд ли соображали, что вокруг них происходит.

— Пьёт беспробудно кажен день, как из Витичева сюда приехал, — стала жаловаться Елена. — На детей и не глядит вовсе. А давеча, как стала упрекать, длань на меня поднял, ирод! Господи, за шо ж наказанье мне такое!

Она завыла, запричитала, стала громко сморкаться в платок, вытирать слёзы.

— Уйду, уйду от eгo, ворога! Нет сил у мя терпеть сие! И деток заберу! Всё едино, волостей добрых лишили его, лиходея, братья! — вскричала Елена.

— Чего?! Чего такое?! — зашевелился на лавке Игоревич. — Я тя... Сс-отру!.. Т-такое дело!

Тёмные глаза его тупо уставились на Володаря.

— Та-ак! — протянул владетель Перемышля. Вот оно что, выходит! Допился! Елена! — обратился он к сестре. — Чад обоих, Всеволода с Игорем, забирай и езжай ко мне в Перемышль. В беде не брошу, не оставлю. А с ним... — Володарь с нескрываемым презрением качнул головой в сторону Давида. — Сам я потолкую.

Во дворе уже вовсю хозяйничали перемышльские дружинники. Люди Давида (а осталось у него после Витичева совсем мало отроков и гридней) попрятались кто куда. Володарь велел двоим ратникам вывести пьяного Игоревича из горницы в сени и окатить холодной водой из бочки. Когда мало-помалу Давид пришёл в себя и с виноватым видом, шатаясь, приплёлся обратно в горницу, Володарь, презрительно усмехаясь, спросил:

— Ну что, братец, довели тебя ковы твои до добра? Получил, что хотел?

— Мы ж с тобой, Володарька, уладили дело, — пьяным голосом, едва держась на ногах, стал говорить Игоревич. — Почто попрекаешь? Каюсь я, каюсь. Говорил же, Святополк, он виноват... Я... я... такое дело. Не хотел вовсе. Он заставил.

Опять завёл старую песню. Впрочем, я не судить тебя приехал. Зачем обижаешь мою сестру? — грозно вопросил Володарь.

Игоревич ничего не ответил. Внезапно он громко икнул, поперхнулся воздухом, схватился за живот, рухнул на колени и стал блевать на пол.

Володарь в этот миг готов был его убить.

«Господи, и это князь владетельный! Это внук Великого Ярослава! До чего же можно дойти, как низко пасть! Где гордость княжеская?! Где ум былой, изворотливость?! Неужели... всё кончилось?!»

Почему-то злость прошла, сменило её какое-то смешанное чувство глубокого презрения и жалости.

«Вот расплата за сотворённое зло! Что у него впереди осталось? Жалкое прозябание в маленьком городке, обведённом буковой стеной, презрение князей. Да и простые люди будут от него шарахаться и креститься набожно, словно дьявола повстречали. Господи, спаси его душу!»

Вначале Володарь хотел поговорить с Игоревичем, усовестить его, но, глядя на этого блюющего на пол, ничтожного пьяницу, изменил своё намерение.

Строго посмотрев на застывшего у двери испуганного Давидова гридня, совсем ещё юношу, он резким голосом приказал:

— Передашь князю своему: если хочет увидать княгиню и детей, пусть приезжает в Перемышль!

— Собираемся, трогаемся в путь! — Выйдя на крыльцо, велел он воеводе Верену: — Княгиню Елену с княжичами заберём с собой. Распорядись, чтоб гридни подсобили в возок рухлядь погрузить. Нечего нам более в Бужске делать!

Наскоро собралась дружина перемышльская в обратную дорогу. Медленно трусили по шляху кони. Меж холмами змеился узкой лентой Западный Буг. Весна царила вокруг, весело чирикали птицы, зеленью начинали одеваться дерева, а небо было ярко-голубым и безоблачным. Мало-помалу оставили Володаря, ехавшего на гнедом рысаке впереди отряда воинов, тяжёлые мысли об Игоревиче. Он улыбнулся, подставив лицо ласковому вешнему солнцу. Верилось, что наступила в его жизни мирная полоса.

ГЛАВА 94

С нежностью смотрел Володарь на собирающуюся в дорогу погружённую в хлопоты Таисию.

— Отъеду в Свиноград. Дом свой огляжу, проверю, — объявила гречанка.

«А что, она неплохо устроилась. Оборотистая оказалась жёнка. Торговлю учинила солью да пряслицами шиферными, тем и живёт. От меня ничего брать не хочет, сама, мол, управлюсь. И одевается не хуже княгини какой». — Володарь смотрел и не мог насмотреться на эту немолодую, но, как в прежние времена, красивую гречанку.

— Ну вот, собралась. Езжать пора, — сказала она, обвивая вокруг головы цветастый огненно-голубой расшитый грифонами плат.

«Где и выискала такой, — подумал Володарь. — Да, себе ни в чём не отказывает. И свитка экая нарядная. Вот вроде и лета юные давно минули, а цветёт, расплескивается красотой жёнка. Молодец она!»

Они вместе спустились с крыльца хором, остановились у ворот. Рядом стоял запряжённый большой возок, храпели кони.

— Пора прощаться, — молвила Таисия. — Надеюсь, ты не будешь без меня скучать.

— Возвращайся скорее, — прозвучали из уст Володаря тихие скупые слова. Овладело им внезапно волнение, а отчего, сам он не мог понять.

Таисия, кивнув, легко, как молодая девушка, впрыгнула в возок и крикнула вознице:

— Поехали!

Спустя мгновения возок скрылся за поворотом дороги.

«Вот приедет, и снова будет это продолжаться? Буду я с двумя женщинами жить? До чего же я слаб! Не могу отринуть её, выбросить из своей жизни!» — сокрушался в мыслях владетель Перемышля.

Вспомнил он, как давеча после службы в соборе Иоанна подошёл к нему худенький монашек в чёрной рясе и с куколем на голове. Ни малейшего почтения перед князем не испытывал он, заступил путь и принялся громко бросать в лицо обвинения:

— Яко Соломон, живёшь ты! Яко поганин! Наложницу свою, гречанку, в жену возвёл! Живёшь с ею, супругою законною пренебрегаешь! Кайся, грешен бо еси!

Отодвинул Володарь монаха в сторону, но тот не отставал, шёл за ним следом, кричал громко, тыкал в его сторону перстом.

Уже хотел сын Ростислава приказать гридням прогнать его взашей, но стерпел, остановился, повернулся к монашку, промолвил прямо и откровенно:

— Да, грешен я! Да, живу неправедно! Но люба она мне, понимаешь, люба! И что мне делать, как быть?! Ты, что ли, совет дашь?!

Монах немного смешался, но затем решительно ответил:

— Искушение то бесовское! Воротись к супруге и детям, отринь помыслы плотские!

— Пошёл вон! — гневно прикрикнул Володарь на монаха.

Гридни отогнали рясоносца прочь, но после Володарь всё чаще стал задумываться о том, что монах, в сущности, прав. Но сил покинуть Таисию у него не доставало.

...Он долго хмуро, исподлобья смотрел на дорогу, на которой скрылся возок гречанки. Много позже он догадается, что Таисия уехала от него навсегда. И вовсе не в Свиноград держала она свой путь.

Выходит, оказалась она, хрупкая женщина, много страдавшая на своём веку, сильнее, твёрже его, князя, сумела отвергнуть цепкие чары греховной любви. От осознания этого становилось Володарю не по себе. Страдала его гордость, его княжеская честь. Как это так?! И странно, уязвлённое самолюбие одолевало, пересиливало в душе князя прежнее нежное чувство. Или это время, которое незаметно отодвинуло от него былые страсти? Наверное, так. Не раз вспоминал, конечно, сын Ростислава красавицу-гречанку. В веже ли воинской, когда лежал на кошмах, забросив за голову руки и положив рядом с собой харалужную саблю в узорчатых ножнах, или когда проезжай переведя на шаг любимого гнедого скакуна, мимо некогда принадлежащего ей красивого терема на взлобке, возникали перед мысленным взором его картины прошлого. Он, словно наяву, ловил глаза цвета южной ночи, то исполненные доброго лукавства, то злые, сверкающие ненавистью.

Что ж, было, схлынуло, истаяло. Жизнь Володаря продолжалась, но Таисии места в ней более не было.

ГЛАВА 95

Князь Святополк по привычке вышагивал из угла в угол горницы. Хмуро, искоса взирал он на собравшихся ближних бояр, говорил резко, отрывисто, недовольно кривя уста. Длинная чёрная борода его тряслась в такт движениям.

— Стало быть, прогнал вас с Торчином от себя Мономах? Не хочет воевать Ростиславичей? — спрашивал владетель Киева одноглазого Коницара.

— Обнаглел он вовсе, пёс! — зло процедил боярин.

— Ты о князе такое молвишь! — вспыхнул Святополк. — Тебе ли, жалкого уличанского старосты отпрыску, моего двухродного брата здесь обзывать словами последними?

Коницар испуганно соскользнул с лавки и повалился на колени.

— Прости, княже великий!

— Ладно, прощаю. Впредь себе такого не позволь! — Святополк немного смягчился. — Вот что, боярин. Гляжу я, не выгорит у нас поход на Теребовлю. По-другому содеем. Поезжай-ка ты к ляхам, ко князю Герману. Уговори их напасть на Володаря. Пускай повоюют.

— То к нашей выгоде будет, — встрял в разговор толстобрюхий Путята. — Ослабим ворога нашего.

Святополк угрюмо кивнул, но в сомнении стал перебирать холёными долгими перстами бороду.

Боялся он, боялся кары Господней. После ослепленья Василька частенько простаивал часы на коленях перед образами, клад поклоны. Воевать не любил, новой большой рати не хотел, но шёл, как всегда, на поводу у алчного столичного боярства. То была сила, которую ему не одолеть. Да и без поддержки таких, как Путята, Иванко Козарин, этот вот Коницар, — Святополк знал, — не удержаться ему на киевском отчем столе.

— Заворовал сыновей твой, княже великий. Ярополчич Ярослав не вельми Берестьем доволен. Помнит, как в Луцке сидел. Дань давать отказывается, посланных гобою людей прогнал, ратью грозит, — перевёл разговор на другое дядька Святополка, боярин Перенит, худой старик с широкими седыми усами, бородой лопатой и густо изрезанным морщинами жёлтым скуластым лицом.

Вот дядьке своему Святополк доверял всецело.

— Немедля надо супротив его выступить. Иначе лиха много створит сей петушок младой! — пылко воскликнул один из молодых бояр.

— Верно, — тотчас хором поддержали его Путята, Перенит и Туряк.

Киевский владетель прикусил ус. Что ж, против воли боярства он не пойдёт. Да и возмущал его племянник своими делишками. Не хватало ещё, чтобы среди самых ближних его родичей, внуков Изяслава и Гертруды, начался раздор!

— Воевода Иванко Захариич! Тебе поручаю вести дружину на Берестье! — объявил Святополк строгим голосом.

...В тот же день, забравшись в крытый возок, умчался на Волынь, а оттуда в польский Сандомир одноглазый Коницар. Всю дорогу он, трясясь на ухабах, злобно ругался и проклинал Владимира Мономаха и Ростиславичей. Из-за них разнылась его старая спина. Боль пересиливала тяжкая словно разливающаяся по всему телу ненависть. Покажет он, Коницар, сын старосты на Подоле, этим заносчивым Ростиславичам, где раки зимуют! А потом и до Мономаха как-нибудь доберётся, попомнит ему сказанное на берегу Волги.

Быстро неслись по шляху ретивые кони.

ГЛАВА 96

Давний знакомец Володаря, лях Пётр, большими глотками поглощал пенистый ол. Глядел на князя снизу «верх, дышал прерывисто, в напряжённом взгляде читалась тревога.

Отставив в сторону оловянную кружку, Пётр быстро заговорил:

— Князь Володарь Ростиславич! Весть у меня весьма важная и спешная! В Сандомире, в палатах у князя нашего Германа, объявился боярин из Киева. Сговаривает князя и можновладцев напасть на твои волости!

— Верны ли вести? — Володарь сразу заметно насторожился. — Надо будет тебя проверить.

Пётр внушал ему подозрения. Уж не подослан ли он лукавым польским владетелем, не мыслят ли Святополк с Германом заманить его в западню?

— Что ж, проверяй. — В словах лазутчика слышалась некоторая обида. — Только так оно и есть. Поклясться готов на святом кресте!

— Я клятвам не верую! — резко ответил, грозно сверкнув на сразу съёжившегося ляха своими тёмными очами, сын Ростислава. — С недавних пор уразумел, что для некоторых и крест святой мало что значит! Проверю твои слова непременно! Ты же покуда в порубе под стражей посидишь.

Ляха увели гридни. Володарь подошёл к слюдяному окну и глянул вдаль. Хорошо виден отсюда извилистый Сан, за ним простираются поля, далее — лес темнеет. Где-то там, за лесом — кон-граница. Туда надо ему не мешкая снарядить отряд сакмагонов. И ещё... Надобно в самый Сандомир верного человека послать. Только вот кого?

Решение пришло быстро.

...Радко, выслушав княжеское повеление, коротко ответил:

— Сделаем, княже! Ты не сумневайся!

— Смотри, чтобы, яко в Эстергоме, не получилось, — предостерёг его Володарь и добавил со вздохом: — Ну, с Богом! Дай, перекрещу тебя.

Он обнял и облобызал проведчика. Отчего-то в последнее время Радко стал князю особенно дорог. Может, потому, что пришёл к нему на службу по своей воле в самый разгар лихолетья, не побоялся ни голову сложить, ни даже разрыва с семьёй своей.

«Поболее бы таких людей преданных», — подумал Ростиславич, глядя с гульбища, как Радко выводит за ворота коня и скрывается из виду.

...Принесённые Петром вести оказались верны. Радко спустя несколько дней воротился в Перемышль, рассказав, что князь Герман и можновладцы оборужаются, гремят доспехами, а в корчме подвыпившие шляхтичи выложили ему всё и о Коницаре, и о намечающемся походе.

Лях был выпущен из поруба и тайком уполз обратно в Сандомир. Володарь целую ночь совещался в палате с Вереном, Юрием Вышатичем и Халдеем.

Старый Верен, облачённый в тёмную свиту, перетянутую на поясе широким кушаком, сетовал:

— Невелика числом ныне дружина наша, княже. Много добрых ратников полегло и на Рожни поле, и на Вагре. Трудно вельми будет шляхту одолеть. По всему видать, большие силы князь Герман и можновладцы супротив нас совокупили.

— Даже ежели и смердов подымем, оторвём от рольи, и то тяжко будет, — вторил ему необычно хмурый, сосредоточенный Юрий Вышатич.

— А надо бы ляхов опередить, — задумчиво промолвил Володарь, мучительно соображая, как же ему теперь поступить.

Снова, в который раз, вспомнился примикарий Татикий. Нужны союзники. Слова царьградского лиса сын Ростислава повторил вслух.

— Да где ж их взять, соузников-то? — развёл руками с горькой усмешкой Вышатич.

— Одни русские князья заняты войной с половцами, другие — нам недруги, третьи — слабы, — подал голос молчавший доселе Халдей, сокрушённо качая головой с перетянутыми золотистой повязкой чёрными волосами. — Если послать к немцам, но то — долго. А князь Герман и польские можновладцы ждать не будут — жечь и грабить пойдут Червонную Русь. Может, обратиться к королю Коломану?

— Нет, не о немцах и не о Коломане думаю, — решительно отверг предложения хазарина Володарь. — Князь Давид Святославич Черниговский — вот кто мог бы нам помочь. Дружина у него крепкая, боевитая.

— А вспомни-ка, княже, как те черниговцы на Рожни поле с нами ратились, — прищурив око, возразил ему воевода Вереи. — Сын князя Давида верным подручником был Святополку Киевскому.

— Было такое, да, — согласился Володарь. — Но ты пойми, воевода. Жизнь наша переменчива. Вчерашние недруги могут сегодня стать союзниками. Полагаю, сделаем так. Ты, Халдей, поскачешь в Чернигов, ко князю Давиду Святославичу. Грамоту тебе дам. А на словах скажешь: ляхи, мол, обчие наши вороги. В латинство Русь обратить хотят. Ещё пообещай хорошую добычу в случае успеха.

До рассвета спорили князь и его приближённые мужи, правильно ли поступают. А уже утром Халдей во главе небольшого отряда гридней помчался, вздымая пыль, по шляху на восход. В калите у него лежала Володарева грамота с серебряной княжеской печатью.

...Седьмица едва минула, как наполнились окрестности Перемышля звоном оружия. Привёл Давид Святославич на Червонную Русь две дружины: черниговскую и новгород-северскую. Раскинули ратники шатры в окрестностях и у стен города, в воздухе реяли стяги с чёрным златоклювым орлом на серебряном фоне, сам же черниговский владетель поспешил к Володарю.

— Здорово, брат! — с улыбкой распахнул Володарь Святославичу объятия.

Был учинён пир, искрились вино и ол, щекотали ноздри ароматы яств. Давид Святославич, рыжеволосый, статный, с окладистой седоватой бородой лопатой, казался намного старше Володаря, хотя на самом деле разность в возрасте у них составляла всего несколько лет.

— Как получил от тя весть, так сразу и выступать велел. Благо дружины обе держим мы с братом Олегом наготове. С погаными, правда, вроде помирились ныне, да не верю я нисколь ихним мирам. Один хан за другого не отвечает, двое других — за третьего. Потому завсегда дружинники у меня при оружии, — говорил Давид Святославич, поднимая оправленную в серебро чару. — Олега оставил я степные рубежи боронить с частью ратников, сам же к тебе поспешил. Говоришь, велика сила у ляхов?

— Сына младшего, Болеслава, владетеля Малой Польши, князь Герман под свои знамёна призвал. Ну, и Мазовию поднял, — пояснил Володарь. — Одному мне тяжко управиться с этакой силищей.

Святославич кивал, поглаживал задумчиво окладистую бороду, сказал в ответ:

— Давай-ка, брат, мешкать не будем. Первыми на них налетим, упредим.

— Верно. И я так же думаю, — согласился с черниговским князем Володарь.

...Рано поутру союзные русские рати стремглав вырвались из густого дубово-букового леса и метнулись в сторону Вислы.

Запылали, задымились польские сёла. В очередной раз заполыхал на беспокойном русско-польском пограничье гибельный пожар войны.

ГЛАВА 97

Опять летели навстречу друг другу вершники в бронях дощатых и кольчатых, в шишаках и мисюрках, с саблями и мечами харалужными, опять ломались копья, свистели тучи стрел, вонзаясь с дребезжанием в поднятые червленые щиты. С каким-то злым бешенством ударял Володарь по шеломам польских латников, с горечью думая о том, что никогда, наверное, не окончится на рубежах Червонной Руси ратное противостояние.

Два войска сошлись в чистом поле, и битва получилась долгая и яростная. Падали с обеих сторон поражённые мечники. Впереди, за спинами польских воинов, заметил Володарь золотистое корзно князя Германа. Рядом с ним в лёгком голубом плаще поверх доспехов возвышался старый недруг — сандомирский кастелян Казимеж. Всё так же топорщились его седые широкие усы.

Трудно сказать, чем окончилась бы сеча, но вдруг наползла на небо с полуночной стороны чёрная грозовая туча, сверкнула яркой вспышкой молния, раскатисто загрохотал, глуша звуки битвы, богатырский гром. Мгновенно забил, захлестал по лицам ливень. Ветер сильный задул в сторону ляхов, и те, внезапно дрогнув, будто поддавшись напору стихии, стали рассыпаться, разлетаться в стороны, пятиться.

Дружины Володаря и Давида Святославича, наоборот, приободрились. Ещё один удар лавой, по-половецки лихо, с просверкай и сабель в блеске одна за одной вспыхивающих молний, и уже уходят, спеша укрыться за надёжными стенами близлежащего городка, ляшские мечники. Исчезает среди них золотистый плащ старого князя Германа, ископыть чёрная покрывает землю, а гроза стихает, столь же быстро и стремительно, как началась.

Уже в самом конце битвы шальная стрела ударила в грудь Юрия Вышатича. Тяжело израненного, принесли его отроки в вежу.

...Горели свечи. Отблески огня бросали свет на бледное лицо умирающего. Володарь в скорби застыл на кошмах. Отброшен прочь шелом, снята бронь, в одном тёмном платне, без головного убора, сидел он, нахохлившийся, как коршун, смотрел, вслушивался в слова боевого товарища и друга.

— То ничего... Зато порубали мы их... Ты, княже, не плачь, не горюн... Передай супруге моей и чадам... Пал, мол, сын Вышаты, яко воину подобает, в сече... Нет лучшей доли, чем положить голову за други своя...

Священники, повсюду сопровождавшие рать, соборовали умирающего. Перед смертью, как полагалось по обычаю, постригли его в монахи. Юрий лежал успокоенный, недвижимый. В веже собрались воеводы и старшие дружинники, сидели молча, потупив взоры. Володарь кусал уста, прилагая немалые усилия, чтобы не разрыдаться. Скупая слезинка покатилась из глаза. Вспоминалось, как верно служил ему Вышатич ещё во времена тмутараканского княжения, как вместе плавали они в Корчев, как возил Юрий княжеское серебро в Угрию и как после сражались они плечом к плечу под Перемышлем. Горько, обидно было осознавать, что этого храброго, преданного человека больше нет на белом свете. В горле Володаря стоял тяжёлый ком. Слёзы одна за другой заструились по обросшим за время похода щетиной щекам.

— Всё. Скончался боярин Юрий Вышатич, — со скорбью промолвил воевода Верен.

Он закрыл умершему глаза.

Согбенный молодой иерей начал читать заупокойную молитву. Не в силах более находиться в веже, Володарь тихо поднялся.

— Пойду проверю сторожи, — вполголоса сообщил он воеводе Верену.

...Слабый ветерок овевал лицо. Колыхались в воздухе сине-красные и серебристые с чёрным орлом прапоры. Внизу, под холмом слышалось журчание ручья. Вдали, у окоёма, за крепостью, в которой укрылись ляхи, беззвучно вспыхивали зарницы. Заскрипела телега, заржал конь. Отроки и гридни складывали в возы тела убитых, осторожно поднимали и устраивали раненых. Вокруг них колдовали лекари, ощущались запахи отваров целебных трав. Стражи с длинными копьями обходили воинский стан, перекликались.

Мягко ступая ногами в жёлтых тимовых сапогах по высокой траве, к Володарю подошёл Давид Святославич. Он был без шелома, но в дощатой броне.

— Лихая была рубка! Здорово мы их проучили! — молвил довольный черниговец. Ещё бы не радоваться ему — сколько скота и пленных уводили из Полыни его дружинники.

— Да, брат, — коротко ответил ему, через силу улыбнувшись, Володарь.

«Надо писать грамоту князю Герману, предложить ему мир. Надоело ратиться. Бесцельна наша с ним вражда», — размышлял сын Ростислава.

Отвлёкшись от скорбных дум о павшем Вышатиче и закончив короткий разговор со Святославичем, обещав в Перемышле учинить по случаю их общей победы пир, стал Володарь припоминать, кем ему приходится Герман, какова степень их родства. Мать краковского владетеля, Мария-Доброгнева, была единокровной сестрой прадеду Володаря, великому киевскому князю Ярославу. Выходит, Герман и дед его, Владимир Ярославич, двухродные братья. В то же время отец князя Германа, Казимир Восстановитель, был родным братом Рихезы, матери княгини Ланки. Получается, Ланка и Герман — двухродные брат и сестра, а Володарь, стало быть, князю Польскому двухродный племянник. Такое вот у них запутанное и близкое родство.

«Почитай, одна кровь, один род, а дерёмся, стойно вороги лютые. — Володарь вздохнул. — Впрочем, что в этом дивного? Вон на Руси все князья-братья, а порой друг дружке горло перегрызть готовы».

Грамоту ляхам писать Володарю не пришлось. Наутро его, прикорнувшего у костра, разбудил гридень.

— Княже! Гонец от ляхов в лагерь к нам прискакал! Тебя зреть хочет!

Сразу узнал Володарь кастеляна Казимежа. Спесивый ясновельможный пан в дорогом, украшенном узорочьем кафтане сжимал в руках свиток со свинцовой печатью, на которой гордо красовался орёл — родовой герб Пястов. Видно было, как трудно давался Казимежу поклон, как побагровело от едва скрываемого гнева лицо ляха, как побелели от натуги пальцы его десницы, когда стиснул он рукоять вложенной в ножны сабли.

В грамоте значилось, что князь Герман просит мира и отныне отказывается воевать владения Володаря. Также просит он отпустить захваченных в сёлах пленных и готов заплатить за мир немало звонкого серебра.

Володарь и Давид Святославич томили польского посланника у себя два дня, советовались друг с другом и с ближними боярами и наконец ответили на предложение польского владетеля согласием.

Свернув шатры и погасив костры, оборотились вспять ратники перемышльские и черниговские. Через густые дубово-буковые леса потянулись они назад к кон-границе. За спиной Володаря оставались сожжённые сёла и вытоптанные нивы — всегдашние спутники войны.

Хотелось верить, что, крепко получив по зубам, надолго утихомирились горластые шляхтичи.

ГЛАВА 98

Старый князь Владислав Герман, тяжело вздыхая, откинул седую голову на спинку мягкого кресла. Опять мучили его приступы подагры, всё тело жгло. Устало, из-под полуопущенных век взглянул он на мотающегося по палате из стороны в сторону пятнадцатилетнего сына Болеслава.

Алый плащ юноши колыхался за плечами. Рослый, широкий в кости, с чёрными, как смоль, волосами, орлиным носом и глубоко посаженными глазами, княжич возмущённо бросал отцу в лицо:

— Как же вы, отче, позволили сему разбойнику Володарю бесчинствовать на Польской земле? Сколько сёл он безнаказанно сжёг и разорил! Да он хуже немцев!

На лице Владислава Германа проступила снисходительная улыбка.

— Не столь всё просто, сынок, — проговорил он, в очередной раз горько вздохнув.

— Се потому, отец, что вы все бездействуете! Дай мне ратников — я пойду на Володаря войной! Я заставлю его уважать нас! — вспыхнул снова юный Болеслав.

От рождения у княжича была заячья губа, отчего прозывали его Кривоустым. Когда гневался, уста его некрасиво дёргались. В такие минуты приближённые старались Болеславу на глаза не попадаться — мог и ударить, и зашибить невзначай.

— Сначала надо навести порядок у нас в Польше, а потом уже думать о мести Володарю, — поучительно заметил князь Герман. — Твой старший брат Збигнев, как ты знаешь, восстал против меня, бежал к немцам, вместе с ними разоряет Силезию. Хочу примириться с ним.

— Мир с сим предателем?! — вскричал в негодовании Болеслав.

— Не забывай, что Збигнев — мой сын! — повысив голос, прервал его Владислав Герман. — Пусть вы от разных матерей, но я — единый ваш отец. И призываю вас обоих к миру.

Болеслав нехотя согласился, тряхнув кудрявой головой.

— Но Володарю я отомщу! Клянусь тебе в том, отче! Никогда не забуду, как он сговаривался с поморянами, с ятвягами, со всеми нашими врагами! И знай: не успокоюсь, покуда не увижу сто мёртвым или сидящим в цепях в Вавельском подземелье!

— Только, молю тебя, сынок, не натвори по младости безумств! — Князь Герман сокрушённо качнул головой. — Все вы, молодые, такие горячие!

— Не беспокойся, отец. Я буду осмотрителен, как рысь, и зорок, как орёл! Если ты говоришь, что надо подождать, я подожду! Но, клянусь Пречистой Девой Марией, разбойник не уйдёт от расплаты!

Княжич стиснул пудовые кулаки.

— Скоро меня с вами не будет, — слабым голосом, морщась от боли, пробормотал князь Герман. — Кто из вас, ты или Збигнев, возьмёт бразды правления Польшей, мне неведомо. Скажу одно: остерегись можновладцев. Среди них есть тайные сторонники Володаря. Ты верно говоришь об осмотрительности. Любому правителю нужно уметь обуздывать свои страсти. Что же касаемо Володаря... — Старый князь примолк, прикусил седой ус, затем решительно добавил: — Мне удалось ещё четыре лета назад уговориться с киевским князем Святополком о твоей женитьбе на его дочери, Сбыславе Держись соуза с ним, и всё у тебя будет добре! Ибо князь Святополк враждебен Володарю.

— Вместе мы укротим разбойника! — воскликнул Болеслав.

— Возможно. Но не забывай о можновладцах. Следи за ними. Уразумей, что Володарь для многих из них хоть и враг, но свой! Будучи чем-либо недовольны, паны легко могут оборотиться на его сторону. Всегда помни о том, сын. Теперь же, прошу, оставь меня. Твоему старому родителю надобен покой.

Князь Герман тяжело, опираясь на резной посох, поднялся с кресла.

— Пойду лягу, — сказал он.

Болеслав, склонившись, приложился устами к сухой и жёлтой старческой руке отца, после чего, резко выпрямившись, бросился за дверь.

Князь Герман со слабой, исполненной любви улыбкой глянул ему вслед.

...Клятву свою польский король Болеслав Кривоустый сдержит спустя двадцать лет, когда обманом захватит престарелого Володаря в плен во время ловов. После за огромный выкуп владетель Перемышля воротится домой, и вражда на русско-польском пограничье вспыхнет с новой яростью и прекратится только со смертью Кривоустого. Но все эти события произойдут намного позже и не входят в рамки нашего повествования.

ГЛАВА 99

Вячеслав Ярополчич возник перед изумлённым Радко внезапно, словно с неба упал. Расстегнул серебряную фибулу, сбросил с плеч алый плащ-корзно, смахнул с чела капельки пота. Стал расстёгивать долгополый кафтан, на ходу сообщая, с чем и почему совершил неблизкий путь до Перемышля.

— Беда, Фёдор! Братана мово старшого стрый Святополк споймал под Берестьем и в поруб кинул! Баил со стрыем, да не слушает он меня, одно речёт: «Коромольник братец твой, Вячко! В порубе сыром ему и место!» Не ведаю, чё и деять. Гневен Святополк! Уж даже и бабка наша, Гертруда, за Ярослава вступалась — отмахивается от неё, яко от мухи!

Сняв кафтан, Вячеслав остался в одной бледно-розовой сорочке и синих расширенных у колен портах. Сел на лавку перед хмурящимся Радко, добавил со вздохом к своему короткому рассказу:

— Ярослав, знамо, сам повинен. Наслушался советов бояр своих, встань поднял супротив Киева, вот и получил. Дак ить жалко его. Молод, забубенная головушка. Ты бы, Фёдор, помог ему чем. Проведчик ить, может, что придумал бы.

В голосе Вячеслава звучала мольба.

Радко, помолчав некоторое время, сказал так:

— Матушке вашей, княгине Кунигунде-Ирине, обещал я вас охранять. Потому в просьбе твоей не откажу. Хоть, может, и головой рискнуть придётся. В Святополковой дружине многие меня знают, помнят, как я к Володарю ушёл. Хорониться надо будет мне крепко. Обещать ничего не могу, но попробовать надобно братца твоего выручить.

На том и порешили. Володарю Радко не сказал, куда и зачем едет, просто попросил отлучиться на некоторое время. Дескать, дела семейные следует уладить. Ещё подумал с грустью, что никаких семейных дел у него отныне нет и быть не может.

Облачившись в мужицкий стёганый вотол, нахлобучив на чело заячий треух, поздним осенним вечером выехал мечник Фёдор Радко в очередной свой путь. Впереди ждали его немалые опасности, но перед глазами, как наяву, стояла красавица-княгиня Ирина, он слышал сквозь бездну прошедших лет её журчащие ручейком слова: «Обереги моего сына!»

ГЛАВА 100

Служки на подворье ни за что не хотели пускать к митрополиту бедно одетого мужика в заячьем треухе. Помогла горсть серебра, которую незнакомец сунул в ладонь грузному отцу-эконому. Тучный грек тотчас расхмылился и велел ему следовать за собой.

Перед облачённым в рясу тонкого сукна, в клобуке с окрылиями седобородым митрополитом Николаем Радко пал ниц. Бросив на пол шапку, растянулся в земном поклоне.

— Какая просьба у тебя ко мне, чадо? — елейным голосом, перекрестив его, вопросил немало удивлённый митрополит.

— Ныне заключён в оковы и томится в порубе князь Берестейский Ярослав, сын покойного князя Ярополка. Молю тебя, отче, заступись за него перед великим князем и боярами стольнокиевскими! Глуп еси по младости Ярослав сей! Сам не ведал, что творил! Понудили его на лихое дело, на бунт супротив власти стрыевой советники лихие! Помоги, отче! Не дай погинуть душе юной в темнице сырой!

— Вот о чём просить ты пришёл! Верно, не из простых еси, сын? Почто ж одет тако? — стал, супя седые лохматые брови, вопрошать Фёдора Николай.

— От сумы, отче, не обережёшься. Помотала мя жизнь по градам и сёлам. Матушке Ярославлевой обещал аз оберегать сына её от бед и напастей. Да токмо, вышло, не уберёг. Вот и молю пото тя, отче! Помоги!

В словах Радко слышались отчаяние и боль. Митрополит заметно смягчился, жестом руки велел проведчику встать с колен и сесть на обитую бархатом лавку.

— Трудно будет исполнить просьбу твою, сыне, — промолвил он веско. — Но попробую. С епископами, с игуменами монастырей киевских совет держать буду. Обещаю тебе, не оставлю без вниманья мольбы твои. Ступай топерича!

Митрополит-грек, как и рассчитывал Радко, не откажется лишний раз показать своё влияние на князя и бояр и охотно примет его предложение. Покинув обнесённое каменной стеной митрополичье подворье, проведчик умело спрятался от посторонних взглядов в толпе на Бабьем Торжке, а затем, попетляв по кривым узеньким улочкам, поспешил укрыться в загородной слободе на дворе у одного знакомого гончара.

...Спустя несколько дней постучался к нему взволнованный Вячеслав.

— Выпустил стрый братана мово из поруба! — объявил он радостно. — Митрополит да игумены Георгиева и Ирининого монастырей явились на княж двор, умолили князя Святополка простить Ярослава. Клятву дал он в Вышгороде, у раки святых Бориса и Глеба, что не будет более супротив стрыя крамолу ковать. Ныне хочет тя братец мой видеть.

— Что ж. Повстречаемся, стало быть. Не сейчас токмо. Опасно тут, в Киеве, мне оставаться. Недругов разноличных немало.

— Да брось ты! — рассмеялся Вячеслав. — Чего, кого боишься?!

— Брату передай, не могу нынче с ним свидеться, — продолжал гнуть своё Фёдор. — Но обещаю, коли жив буду, непременно его навестить.

— Ну, как знашь, — младший Ярополчич передёрнул плечами.

Как только он покинул избу гончара, Радко стал собираться в обратную дорогу. Нечего было ему больше делать в стольном. Но едва вышел проведчик за ворота, едва взобрался на коня, налетели на него сразу четверо дюжих человек в добрых срядах[310], в каких обычно ходят ближние боярские слуги, повалили наземь, скрутили за спиной руки.

— Попался, переметчик! — прохрипел над ухом злобный голос боярина Коницара. — Под замок, в подпол его! Исчислены дни твои, вражина!

«Ну вот и всё! От ентих не вырваться! Пропадать моей головушке!» — пронеслось у Радко в голове.

Сильный удар плети ожёг ему щёку, заструилась кровь.

Боярские слуги с ругательствами оттащили Фёдора в хоромы Коницара и швырнули в подпол. Скрипнул тяжёлый засов. Окутал несчастного Радко мрак.

Сколько времени протомился он в подземелье, было неведомо. Мало-помалу глаза привыкли к темноте.

«Почто сразу не убили? Да ясно, почто. Хочет Коницар перед Святополком выслужиться, показать: вот, мол, кого споймал! Самого твово, княже великий, ворога лютого! Делай с ним, чё хошь! Святополк, верно, руки умоет, тогда те же холопы боярские меня и придушат».

На душе было тягостно. Казалось, не совершил он в жизни своей чего-то важного, большого, значительного, всуе тратил дни и годы. Теперь же оставалось лишь вздыхать и жалеть. И стараться не впадать в отчаяние.

«Всё в руде Божьей!» — Эта мысль поддерживала его силы. Встав на колени, Радко зашептал слова покаянной молитвы.

Скрипнула наверху ляда.

«Верно, чего поесть принесли. Чтоб не сдох с голоду до времени, — успел подумать проведчик. — Руки б хоть развязали, вороги! Всё едино никуда отсель не сбегу!»

Кто-то невысокий и худенький, облачённый в тёмный плащ с куколем[311] на голове, спустился в подпол по приставной деревянной лесенке.

— Тихо! — раздался возле уха Радко предостерегающий шепоток.

Вспыхнула в руке незнакомца свеча, осветив лицо узника.

Острое лезвие ножа перехватило связывающие руки Радко ремни.

— Ступай за мной! — Тонкая фигура ловко взобралась наверх. Радко осторожно последовал за ней.

Неслышно поднята вверх лесенка, опущена ляда, закрыт засов. Радко выпрямился, осмотрелся по сторонам.

Оказалось, наступила ночь, вокруг царил мрак. Одиноко мерцала тонкая свечка.

Маленькая длань, по-видимому, женская, крепко ухватила Фёдора за запястье.

— Вборзе! Бежим, покуда не видит никто!

Они долго пробирались по лабиринтам переходов, миновали поварню, ткацкую мастерскую, спустились по дощатым ступеням к какой-то маленькой дверце.

Спутник (или спутница) Фёдора с силой отодвинул ржавый засов. Серебристый свет луны упал на лицо проведчика. Не мешкая, пробежали они, пригнувшись, через сад с высокими деревами, юркнули в лаз в заборе, спрятанный за густым кустарником, оказались на улице.

— В овраге до утра отсидимся. Потом чрез врата Лядские выйдем. Коней в Белгороде купим. И в твой Перемышль.

— Кто ты? — спросил Радко, едва укрылись они в овраге меж чернеющих лип. К этой минуте он окончательно понял, что спасительница его — девушка.

— Коницар боярин — дядька мой по матери. Отец и матушка скончались, он мя к себе и забрал. И волости наши присвоил, тиунов своих прислал. Ну и выдать мя порешил замуж за дружинника одного Святополкова. Да токмо отрок сей вельми непригож. Бают, на поле ратном первый в бег ринул. Не хочу за его идти. Коницар же разорался, угрожал в порубе сгноить, коли за его не пойду. Услыхала в тереме толковню про тебя, Фёдор Радко. Всё о тебе вызнала. И как Ярополку покойному служил ты, и как к Володарю ушёл, и что семья от тебя отказалась. Вот и измыслила... И сама сбежать от дядьки, и тебе помочь. Чай, оба томимся. Ты — в подполе, я — в светёлке девичьей.

— А не боишься меня?

— А чего тебя бояться? Коли вздумаешь что худое створить, дак у меня нож есть. Бью без промаха, — предостерегающе промолвила девица.

— Да не о том я вовсе. — Радко невольно усмехнулся. — Просто... Ты же меня, почитай, в первый раз видишь.

— Мне всё едино, лишь бы с сим Коницаром боле рядом не жить! — решительно заявила девица.

В темноте Радко не мог рассмотреть её как следует, замечал только выглядывающие из-под куколя чёрные глаза, в них искрилась, переливалась живинка.

— Как тебя звать? — спросил шёпотом.

Прозвучавшее в ответ «Ирина» заставило сердцу проведчика всколыхнуться.

— Светает уже. Поспешим-ка ко вратам, — девушка решительно потянула его за руку.

Они выбрались из оврага и короткими перебежками достигли Лядских ворот.

...Радко и его спутница счастливо добрались до Перемышля. Уже дома Фёдор с досадой узнал, что напрасно рисковал он головой. Ярослав Ярополчич бежал из Киева, порушил данную у гроба святых клятву и взялся за старое. Вскоре на реке Нуре он был снова захвачен людьми Святополка и всажен в поруб. Там от голода и сырости спустя несколько месяцев, в августе 1102 года от Рождества Христова, молодой князь скончался.

Сведав о его бесславной гибели, Фёдор Радко обронил скупую слезу. В который раз уже грызли его душу мысли о бесполезности и малости своих дел.

Одно согревало сердце — юная боярышня Ирина. Бойкая девица поселилась в доме проведчика, стала вести невеликое его хозяйство, и единожды, когда внезапно явилась она к нему среди ночи, вся сгорающая от страсти, произошло между ними то, что происходит всегда между любящими друг друга мужчиной и женщиной.

Но у Радко была в Луцке прогнавшая его жена и дети. Что делать, как жить им обоим дальше, Фёдор не ведал. Пока же обычной чередой потянулись дни и месяцы.

ГЛАВА 101

Сo старшей своей дочерью князь Володарь в последнее время частенько имел продолжительные беседы. Удобно разместившись на скамье в светлице, рассказывал он восемнадцатилетней девушке о своих делах, прошлых и нынешних, о том, почему тогда именно так поступил, а не по-иному.

Дочь была похожа и на него, и на Астхик. Волосы густые и пышные, смуглая кожа, носик такой же крупный, как и у незабвенной армянки, а вот глазки с раскосинкой и чёрные брови — это его, Володарево, наследство.

Владетелю Перемышля нравилось, что дочь всегда слушает его со вниманием, что задаёт вопросы по делу, а иногда даже заранее догадывается, о чём дальше поведёт он речь.

Не жалел Володарь для Ирины книг, чла юная девица и хроники Малалы[312], и Амартола, и языческие русские летописи, и Палею. О Евангелии и Апостоле и говорить нечего, могла на намять пересказать многое из прочитанного. Недавно доставили Володарю в Перемышль две многоценные книги. Одна — чешская хроника некоего Козьмы Пражского[313], вторая — труд англосаксонского короля Альфреда Великого[314]. Первую книгу прислал в дар дружественный князь чехов Борживой, сын королевы Свентославы, вторую в русском переводе привезли галицкие купцы из Переяславля по велению Владимира Мономаха вместе с его очередной грамотой. Мономах писал, что книгу сию на английском языке много лет назад привезла с собой на Русь его первая жена Гида и что он, Мономах, пусть и плохо, но освоил чужую для себя молвь, после чего монахи из обители на Льтеце перевели поучение древнего англосаксонского короля на русский.

Письмо и подарок могущественного родственника говорили о благорасположенности Мономаха, и это было весьма хорошо для владетеля Червонной Руси. Вместе с тем Володарь с удовлетворением отмечал, что юная дочь сильно увлечена книжным чтением.

«Воистину править, властвовать готовится, набирается мудрости», — размышлял Володарь.

Ирина жила в отдельном тереме и мало общалась с единокровными братьями и сестрой, зато с княгиней Анной она, кажется, была довольно дружна. По крайней мере, и Анна никогда ни единым словом худым или упрёком не обмолвилась о дочери своего супруга от наложницы.

Вообще, после отъезда в неизвестность Таисии семейная жизнь князя потихоньку наладилась. Княгиня оказалась жёнкой домовитой, умело вела хозяйство, следила за тиунами и челядью, заботилась о чадах. Правда, заметно было, что Марию и Ростислава любит сильнее, чем Владимирку.

— Неслух еси, — говорила Анна, поджимая губки, о старшем сыне.

В очередной раз побывав в дочерней светёлке и рассказав Ирине о своей жизни в далёкой Тмутаракани, Володарь собрался уже уходить, когда челядинец вдруг подвёл к нему восьмилетнего Владимирка, грязного, в порванной в нескольких местах холщовой рубахе и с синяком под глазом.

— Вот, княже, играл на дворе с ребятами, подрался, еле разнял, увёл, — сообщил холоп.

Владимирко стискивал уста, чтобы не расплакаться.

— Кто ж тебя так разукрасил? — спросил его строгим голосом Володарь.

— Да Иванко, Халдеич, — зло буркнул в ответ княжич.

— Что ж ты с ним не поделил?

— Чего мне с ним делить? — скользнула по лицу мальца исполненная презрения усмешка. — Я князь. Меня слушать все должны, а он всё по-своему.

— Выходит, ты первым на него полез? — продолжал допытываться Володарь.

Владимирко промолчал, уныло передёрнув плечами.

Ирина, глянув на виноватое лицо братца, не выдержала и прыснула от смеха в кулачок.

— Дозволь, отче, я его уведу, вымою и переодену. — Она взяла мальца за руку.

— Добре, — коротко отмолвил Володарь, прерывая разговор с сыном.

Нс правились ему задиристость и упрямство Владимирки. Как бы не развились качества эти в княжиче, не вырос бы он в злодея и переветника. А то... У Игоревича ведь тоже и мать была, и воспитатели вроде добрые... И у Святополка тоже, верно. Ну, там понятно, Гертрудин сынок. Как говорят, яблоко от яблони недалече падает.

Владимирко на старшую сестру смотрел с благодарностью. Ирина любовно провела дланью с серебряным перстеньком на пальце по светлым вихрам братца, ласково улыбнулась ему и увела в верхние покои.

Володарь, вздохнув, направился в сени.

Чувство было такое, что с дочерью в скором времени предстоит разлука. Пора, пора красной девице замуж. Не век же в светёлке сиживать за книгами и за рукодельем да отцовы рассказы слушать. Сыскать бы ей жениха доброго.

«Нужны союзники», — вспомнились слова Татикия.

...«Долго жить будешь, ромей!» — едва не воскликнул Володарь, когда вдруг этот Татикий предстал перед его взором в главной горнице дворца. Всё такой же бритоголовый, широколицый, с таким же золотым протезом вместо носа, только морщин на лице заметно больше да брови стали совсем седы. Тело патриция облегала украшенная самоцветами светло-голубая хламида, на ногах виднелись чёрные кампагии[315] с вкраплениями драгоценных каменьев.

В руках Татикий держал багряный императорский хрисовул с золотой печатью.

— Светлый архонт Володарь! Автократор[316] Алексей Комнин шлёт тебе дары и хрисовул с заверениями дружбы. И предлагает тебе, о сиятельный, скрепить узы союза браком сына своего, принца Исаака, с твоей дочерью, княжной Ириной. В городе Равноапостольного Константина наслышаны о красоте и благовоспитанности княжны. Принц Исаак также получил хорошее образование. Лучшие философы страны ромеев обучали его наукам. Базилевс Алексей полагает, что принц и княжна будут парой, достойной друг друга.

Володарь принял хрисовул из рук Татикия.

— Передай автократору, что мы польщены его вниманием, — изрёк он торжественно. — Великая честь — стать частью императорской семьи. Княжну Ирину мы подготовим к будущей поездке. Крепкие союзники нужны всегда. Они — залог прочного мира.

Татикий, имеющий теперь высокий чин протопроэдра, любезно улыбался. Володарь изобразил некое подобие улыбки ему в ответ.

«Мы поняли друг дружку, хитрый лис,— думал князь. — Брак выгоден обеим сторонам. Имея союзником Ромею, я предотвращу угрозу войны со стороны Святополка и ляхов. Да и Коломан станет сговорчивей. Базилевс же мечтает закрепиться в Дунайском гирле. Воюет с остатками печенегов, с ненадёжными болгарами. И ему тоже надобен сильный союзник. Что ж, выходит, он его обрёл».

Собравшиеся в горнице бояре одобрительно гудели. Бывший рядом с братом слепец Василько на ощупь отыскал его руку и стиснул запястье.

...Одно тревожило Володаря — как отнесётся к предложению императора его дочь.

Ирина сидела за рукодельем, вышивая воздухи для церкви Святого Василия. Владимирко, уже вымытый в дворцовой бане, сидел в чистой сорочке рядом с сестрой и насторожённо поглядывал по сторонам.

— Дочь моя! — начал Володарь. — Базилевс ромейский прислал к нам своего ближнего человека. Сватает тебя, Ирина, за своего сына... Исаака.

Пальцы княжны дрогнули, она отложила иголку с ниткой и вопросительно уставилась на отца.

Несколько мгновений оба они молчали, затем юная княжна решительно поднялась со скамьи и гордо вытянулась в струнку.

— Всё в твоей воле, отче! Я же... я готова... Пойду за царевича...

В глазах её стояли слёзы. Не выдержав. Ирина с плачем бросилась отцу на шею.

— Ещё бы, не пойдёт она! внезапно подал голос Владимирко. — Сам базилевс за нею прислал!

Бывшая тут же сенная боярыня из свиты княжны тихонько стукнула мальца по затылку. Юнец, криво ухмыльнувшись, тотчас примолк.

Ирина утёрла рукавом слёзы.

— Я приезжать, проведывать вас буду, — сказала она. — И тебя, и братьев, и матушку.

— Матушке твоей гонца уже снарядил, — глухо отозвался Володарь.

До боли, до жути жаль было ему расставаться с любимым чадом, но понимал он: лучше пусть зятем его будет ромейский царевич, чем какой-нибудь мелкий местный князёк.

Ирина достала из ларя детскую игрушку — деревянную куклу в бархатной мантии и с короной на голове.

— Вот, отец, се — подарок княжны Анастасии, дочери покойного Ярополка. Теперь она княгиня Минская. Она сказала, что, может, когда-нибудь и у меня будет такая же на голове. Конечно, я была очень мала и не запомнила слова княжны. О них мне рассказывала матушка. Но, выходит, Анастасия правильно предрекла. Если я буду сопричислена к семье базилевса, то стану носить диадему, может, намного более красивую, чем эта.

— Конечно, будет у тебя диадема, доченька. И не одна, думаю.

Ещё раз расцеловав дочь в румяные ланиты, князь велел Владимирке следовать за собой и покинул девичью светлицу. Разумел, что Ирине сейчас надо было побыть одной и осмыслить всё, что вокруг неё происходит.

...В летописях сохранилась короткая запись о том, что в июле 1104 года Володарь Ростиславич выдал дочь Ирину за «Олезинича», то есть сына императора Алексея Комнина.

Известно, что брак Ирины с севастократором[317] Исааком Комнином оказался счастливым. Она родит мужу четверых детей, а её сын Андроник станет известной на весь христианский мир личностью. Но то будет намного позже, пока же юная княжна готовилась отправиться в неизвестность. И отец, и дочь молились о том, чтобы несчастья и беды обошли их стороной.

Всё так же, извиваясь змейкой, пенясь, гневно изливался неукротимый Сан. И так же стремительно, как и вода речная, неслись годы.

ГЛАВА 102

Сведав о проделках десятилетнего отпрыска, Халдей не на шутку встревожился и разгневался. Вызвал сына к себе в камору, долго стыдил его, сокрушённо тряс головой. — Что же это ты творишь? О, горе мне! — отчаянно всплескивал он руками. — Тут служишь князю, стараешься, сил не жалеешь, чтобы вы с матерью жили в покое и достатке, и вот... Всё напрасно! Как же ты мог, бессовестный, на юного княжича поднять длань? Да лучше б руки твои отсохли!

Иван сперва молчал, супясь и опуская голову, но вдруг не выдержал и заспорил с отцом:

— А чё он на меня первым полез? Ну, играли мы во дворе с Вереницами да с Митькою, поварихиным сыном, дак Володимирко прибежал и давай верховодить! То не так да енто не эдак! Ну, говорю ему, чё, мол, распоряжаешься тут?! Мал вельми ещё! Дак он в драку! Мол, княжич еси! Ну, съездил я ему, чтоб не лез боле! Дак расхныкался, обиделся, убёг! Потом сызнова полез! Холоп еговый нас разнял!

Халдей в отчаянии схватился за голову.

— Потерпеть не мог ты будто?! Будущий князь пред тобой, старший сын Володаря. Ему, вероятней всего, служить тебе предстоит! А ты так себя ведёшь!

В разговор вмешалась вошедшая на шум супруга Халдея. Заметно пополневшая за последние годы, отъевшаяся на перемышльских харчах, облачённая в длинную белую столу греческого покроя, белая куманка быстро сообразила, в чём дело, и приняла сторону сына:

— Когда бьют, всегда надо уметь дать сдачи! Верно ты поступил, Иван! Да пусть Владимирко хоть трижды князем будет! Обиды терпеть храбрый воин не должен!

— Что мелешь?!. — змеёй зашипел на жену Халдей. — Сын мой будет не простым воином, которому заменяют дом голубое небо и бескрайняя Степь и которому сабля — лучшая подруга. Я на княжеской службе гораздо большего достиг и хочу, чтобы дети добытого мной не растеряли. Запомни, Иван, князьям надо уступать. Можно, конечно, поспорить, не согласиться где-нибудь на совете в палате, но драться тебе отныне с Владимиркой запрещаю! Чтобы сегодня же перед ним извинился!

— Вот ещё! Не буду! — заупрямился Иван.

— Будешь, ещё как! — разозлился Халдей. — Немедленно пойдёшь к нему и признаешься в своей вине, испросишь прощения! Ну, иди!

Мальчик послушно вышел.

— Учишь сына угождать! Иудейская кровь в тебе играет! — презрительно сморщившись, бросила в лицо Халдею жена.

— Замолчи, неразумная! — всплеснув руками, прикрикнул на неё Халдей. — Так будет лучше и для Ивана, и для нас с тобой, — добавил он уже спокойно. — Следует думать о будущем. Давно мы живём здесь, в Перемышле, но ни я, ни ты не стали в этой земле своими. Люди помнят, что ты — дочь солтана, а я — хазарин из Таматархи. И я хочу, чтобы нашего сына они не считали чужим. Надеюсь, ты меня поняла.

Айше промолчала. Блестели золотые колты[318] и кольца височные, прикреплённые к её высокому головному убору, блестели ярко-голубые глаза. Всё ещё красива половчанка, хоть и берут своё годы.

Кажется, приняла она слова Халдея, вздохнула, кивнула головой. Улыбнулся ей хазарин своей обычной лукавой улыбкой. Окончен был спор, мир и лад устанавливались вновь в его семье.

...Перед Владимиркой сын Халдея всё-таки извинился, хоть и не имел на это ни малейшего желания, не чувствуя себя виноватым. Но слова отца Иван запомнил крепко. Наставления Халдея не раз помогут ему на княжеской службе в недалёком будущем.

ГЛАВА 103

Известия о том, что русские князья готовят дружины и собираются идти в Половецкую степь, достигли Перемышля в марте, в начале весны. На деревьях набухали почки, журчали ручьи, грозно клокотал наполненный талыми водами извилистый Сан. Воздух был свеж и прозрачен.

Фёдор Радко явился к Володарю и, отвесив поклон, приступил к князю с просьбой:

— Отпусти меня на рать. Хочу с погаными биться.

Сперва Володарь нахмурился, не по нраву пришлись ему слова бывалого проведчика.

— Али у нас на Червенщине дел у тебя мало?! — отрезал он в ответ. — То ляхи, то угры, то Святополк! Половцы нашей волости покуда не угрожают!

— Полагаю, коли один человек уйдёт, беды большой княжеству не будет, — промолвил Радко. — Жив коли останусь, возвернусь непременно.

— Не пойму я, Фёдор, что тебя влечёт в степь идти? — Володарь удивился. — Там ведь, почитай, опасности на каждом шагу. Святополк и иже с ним не забыли, чай, как ты ко мне ушёл. Лихо сотворить тебе могут. Да и половец стрелой угостить горазд.

— Я оберегусь, княже. А в степь на поганых порешил идти, потому как... — Радко на мгновение умолк, собираясь с мыслями, и продолжил: — Вот службу я правлю, сведения добываю, но большего хочется... Всё енто — мелко как-то. К большому делу причастным стать — вот то по мне бы было...

— Мелко?! — Володарь внезапно разгневался. — Боярин Ратибор тоже меня этим попрекал! Как только не понимаете вы, что из мелкого, малого великое-то и проистекает!

— Я тебя ни в чём не попрекаю, княже! — решительно замотал головой Фёдор. — Всё, что ты делаешь — важно, необходимо для Руси Червонной. Просто... Хочу послужить всей Русской земле на поле ратном...

— Ну что ж, ступай тогда. Бог тебе в помощь, — молвил Володарь, понимая, что мечника ему не отговорить. — Только смотри береги себя. И возвращайся. Мне ты живым нужен.

Рано поутру вывел Фёдор Радко во двор белоснежного фаря, привязал к нему второго, поводного, коня и помчался верхом за ворота Перемышля. К седлу приторочены были доспехи. Вослед всаднику долго клубилась пыль, отрывисто и резко свистел ветер.

Вскоре исчезла из Перемышля и боярышня Ирина. Куда подевалась, никто толком не знал. Опустел дом Радко, сиротливо темнел он в молчании на косогоре над буйным Саном.

...Вернулся Фёдор в Перемышль месяц спустя, усталый, с рукой на перевязи. Переодевшись и помывшись, не мешкая постучался в княжьи хоромы.

Володарь с трудом скрывал радость, глядя на пошатывающегося от усталости проведчика.

— Вот, воротился, как обещал. — По лицу Радко скользнула вымученная улыбка.

Он стал подробно повествовать о походе:

— Пошли на половцев со дружинами князи Владимир, Давид Святославич, Святополк Киевский. Такожде полоцкая дружина пришла со князем Давидом, сыном Всеслава, ещё Мстислав, племянник Игоревича, Вячеслав Ярополчич, и средний сын князя Владимира, Ярополк, с ростовцами и смолянами. И пешцев много киевских, черниговских, переяславских. Один Ольг Святославич не пришёл, ответил, нездоров, мол. Старый он приятель половцев. Двинулись мы по Днепру, комонные и на ладьях, пороги прошли, до Хортицы добрались. Потом на восход свернули, пошли степью. Днём тепло, хоть и ветер, солнце припекает, зато по ночам зуб на зуб не попадает, у костров токмо и согревались. Ну, князь Владимир Мономах меня к себе вызвал, послал в сторожу, долго полз я по сакмам, балками и буераками пробирался вместях с торчинами — их мне под начало выделили князи. В общем, выследили мы — идёт по степи отряд большой половецкий, верно, передовой. Скачут медленно, кони за зиму исхудалые, на подножном-то корму. Ну, я в обрат. До стана нашего добрался, князю Владимиру доложил, что видел. Тогда послал князь сына своего, Ярополка, встречь половцам. Обступил Ярополк поганых неприметно, в балках наши русичи схоронились, а наутро и вышли да копьями враз ударили. Ни единый половец не ушёл, всех побили. Хана Алтунопу зарубили.

— Хан Алтунопа погиб?! — По челу Володаря пробежала тень. Вспомнил он, как помог ему этот хан управиться с уграми, как искусными манёврами заманил он войско Коломана в засаду. А вот теперь сам угодил в хитроумно расставленную сыном Мономаха ловушку. Воистину, всё в Руце Божьей!

Между тем Радко продолжал свой рассказ:

Потом вся сила половецкая на нас пошла, все донские орды навалились. Случилось сие на реце Молочной, в урочище Сутень. Князь Владимир впереди пешцев поставил, комонные же дружины позади и на крыльях расположил. И началась сеча ярая. Пешцы выстояли, отбили натиск поганых, истомили их, тогда уж и дружины ударили, налетели, в бег половцев обратили. Долго гнали мы их по степи и секли. Двадцать ханов ихних в сече пало. Одного, Бельдюза, в полон притащили. Велел князь Владимир его убить, рассечь тело на части и оставить вранам хищным на съеденье. Иного не достоин убивец сей!

«Бельдюз, белый куман. С ним тогда сговаривался Василько, его водил на ляхов. Видно, Мономах* не простил хану разорение городов на Переяславщине. Тогда, ещё при Всеволоде, сказывают, сей Бельдюз самолично младенцев в огонь бросал. Вот и получил награду!» — подумал Володарь.

Да, события в степях разворачивались стремительно. С одной стороны, половцы были давними недругами Руси, но, с другой, их поражение могло развязать руки Святополку и его окружению. Снова тогда алчный владетель Киева обратит взор на Червонную Русь. Тем паче сын его третий год сидит во Владимире-на-Волыни. В душе у Володаря царила тревога.

— Наших много пало? — вопросил он Фёдора.

— Да не то чтоб очень. Из дружин почти никто не погиб, ну, а пешцев немало, конечно, полегло в начале сечи, в сумятице. Из князей Вячеслав Ярополчич токмо пострадал вельми. — Радко горестно вздохнул. — Вперёд сунулся, горячая голова. Многих половцев своей дланью порубал, троим ханам головы снёс, но и сам изранен вельми. На телеге, в обозе в Киев к знахарям его доставили. Может, выживет, может, нет. Князь Святополк вельми сим огорчён. Да и... что я матери его топерича отпишу?

Радко горестно вздохнул и умолк.

Володарь поспешил перевести разговор на другое. Всё, связанное с княгиней Ириной, осталось для него в прошлом, и не хотелось сейчас ворошить в памяти былые страсти.

— Стало быть, разбиты и рассеяны половцы, — заключил князь.

— Ну, не совсем ить тако, — тотчас возразил ему Радко. — На Днепре хан Боняк силы свои сберёг, да и Шарукан Старый живёхонек. Князь Владимир собрал после битвы у себя в шатре всех князей да бояр видных и молвил: мол, токмо одну голову гидры, огнём дышащей, сокрушили мы. Впереди сечи новые.

— И что, ты опять на рать пойдёшь? — усмехнулся Ростиславов.

— Да я, думаю, уже отвоевался.

— Чего же так?

— Да... Я, княже, иным делом займусь. Ожениться хочу. С Радмилой меня поп волынский развёл.

— Кто ж невеста твоя? Не та ли боярышня юная, кою ты в прошлый раз из Киева привёз?

— Она самая, княже. Шустрая, бойкая девка, мне такие по нраву. — Радко улыбнулся. — Тут ить... Когда аз в поход ушёл, она в Киев отъехала, хлопотать стала о сёлах родительских, кои Коницар. дядька ейный, под себя сгрести умыслил. И явилась не куда-нибудь, но ко княгине самой. Княгиня-то у Святополка ныне новая, Варвара, дочь базилевса Алексея. Молодая совсем жёнка, осьмнадцати годов от роду. Благосклонно новая княгиня боярышню Ирину приняла. Вообще, сердобольна вельми царевна Варвара и на мужа своего сильное влиянье имеет. Иными словами, но княжой грамоте возвращены боярышне Ирине сёла отцовые. Коницара же князь Святополк видеть не восхотел, велел гнать его прочь со двора своего. Уехал старый злыдень в угодья свои в Деревах[319], тамо и хоронится. И ещё. После сечи уже вызвал меня к себе Святополк внезапно, и такое молвил:

«Передашь, Фёдор, брату моему Володарю: мир с ним хочу иметь отныне. Теребовлю ему с Васильком во владение оставляю. Пускай посла в Киев шлёт». Тако вот, княже.

— С этого, друже Радко, и начинать толковню надо было, — промолвил Володарь, обрадованно взмахнув руками.

...По случаю доброго известия он назначил наутро в княжеской палате боярский совет.

Сидели на скамьях одетые в шелка и дорогие сукна, в горлатных и поярковых шапках владетели больших и малых сёл на Червонной Руси, слушали своего князя, соглашались, спорили.

«А богато у меня на Червенщине живут, — подумал вдруг Володарь. — Вон наряжены эко! Да и посмотришь вокруг — что смерд какой, что людии простой, что ремественник — все в добрых срядах хаживают, обувь у каждого кожаная. Выходит, не зря всё это — и угров били, и ляхов, и Святополка прогоняли! Да, вот оно! Святополк! Киев! Для этого и совет собран».

Володарь лёгким, пружинистым движением поднялся с кресла и властно поднял вверх руку, тем самым оборвав громкий спор воеводы Верена с одним из перемышльских бояр.

— Следует нам отправить посла в Киев. С грамотами, с предложением мира. Сколько воевать можно?! Довольно усобиц на нашей земле! Имею сведения, Святополк тоже ищет мира.

— Да рази ж мочно ему верить! — всплеснул в отчаянии руками сотский Улан. — Коварен сей князь! И бояре еговые — злыдни!

— Может, не спешить? Выждать? — засомневался осторожный Верен.

С ним был согласен Халдей.

Однако большинству бояр и отроков нескончаемая череда войн изрядно поднадоела. Наперебой стали они советовать Володарю поскорее снарядить в стольный город посольство.

— Доколе ратиться?!

— Киянам тож мир надобен!

— Всё одно — русские люди, не половцы поганые, не латиняне! И ню делим?!

Шум, крики заполонили княжескую горницу. И опять Володарь поднял десницу, опять пресёк споры. Спросил строго, из-под насупленных бровей глядя на собравшихся «набольших мужей»:

— Кого пошлём в Киев?

И тогда встал с одного из задних рядов Биндюк.

— Меня пошли, княже! Я дело справлю! — заявил он, весело сверкнув огненным взором.

Невольно залюбовался своим отроком Володарь. Вот немолод уже Биндюк, давно за тридцать лет перевалило, а всё такой же, как в юности, улыбчивый, разбитной, исполненный ухарства и бравады, смелый порой до отчаяния. Теперь у Биндюка семья — жена, белая хорватка[320], двое чад, мальчик и девочка, оба тёмненькие, вельми похожие на отца. Помнил князь, как ездил отрок в стан Ензема, как выпутался из плена. Такой человек и нужен в нынешнем посольском деле, храбрый и ловкий.

— Что же, отроче. Коли вызвался, поезжай. Грамоту тебе дам. А перед отъездом поговорить нам с гобою надо, как да что.

— Енто непременно. — Уста Биндюка озарила белозубая улыбка.

«Службу правит, будто на праздник идёт», — подумал Володарь, улыбнувшись отроку в ответ.

...На следующий день они сидели вдвоём в палате на верхнем жиле загородного княжеского терема.

— В Киеве, во дворце у Святополка, ничему не удивляйся, отроче, — говорил Володарь своему посланнику на прощание. — И молю тебя, будь осторожен. Дело тебе предстоит многотрудное. Ни одного лишнего слова там не скажи. Понял ли?

— Да, княже! — Биндюк покорно склонил перед князем свою буйную головушку.

...Киев понемногу преображался, хорошел, отходил от смутных времён. Над вратами Печерского монастыря вознеслась новая церковь, одноглавая, поражающая взор своей яркой розовой нарядностью. В другом месте, в примыкающем к крутому берегу Днепра углу города, к юго-востоку от Ярославова града со Святой Софией, виднелся весь покрытый строительными лесами новый собор Архистратига Михаила, небесного охранителя князя Святополка. Вокруг него уже вырос целый городской конец с избами посадского люда и теремами бояр. Цвели сады, в воздухе стоял аромат свежих трав.

В теремную башню княжеского дворца Биндюка сопроводил молодой княжеский гридень. Вскоре он уже стоял посреди огромной Изяславовой палаты, уставленной широкими столами и скамьями.

Святополк принял у посла грамоту Володаря, быстро пробежал по ней глазами, одобрительно закивал головой. Колыхалась в такт движениям долгая чёрная с проседью гладко расчёсанная борода князя. В волосах у него, как и в бороде, проглядывала седина. Что ж, годы брали своё — стукнуло сыну Изяслава пятьдесят три года.

Святополк был бодр, улыбчив. Недавняя победа над половцами на Молочной сильно обрадовала владетеля Киева. Уже нынешней весной поплыли вниз по Днепру в далёкий Константинополь купеческие ладьи с товарами. Везли изделия из льна, воск, мёд, зерно, меха, ворвань. Возрождался старинный торговый путь «из варяг в греки», до недавних пор перекрытый разбойными половецкими ордами. Да и Волынь была теперь в руках Святополка — третий год сидел во Владимире на Луге его сын Ярославец. Торговля с Польшей и Германией приносила немалые барыши. Жаль, конечно, было Святополку расставаться с мечтой подчинить Перемышль и Теребовлю с их соляными промыслами, но что поделать? Зато из Тмутаракани Залозным шляхом[321] стала поступать в стольный город соль причерноморская.

— Ну что ж, отроче! — Святополк лукаво подмигнул Биндюку. — Пожалуй, я соглашусь с твоим князем. Он прав, воевать нам с ним более ни к чему. Вы как думаете, бояре? — обратился он к нескольким важно восседавшим на скамьях мужам в дорогих кафтанах ипрского и лунского сукна.

Бояре с князем были единого мнения. Всё вроде складывалось для Биндюка хорошо, но вдруг, словно из преисподней, ворвалась в палату, громко стуча посохом по дощатым половицам, облачённая в чёрное вдовье платье, в тёмном убрусе на голове старая княгиня Гертруда.

Гневом пылало её испещрённое густой сетью морщин лицо. Нос, с годами ещё более заострившийся, подрагивал в такт исполненным лютого негодования словам.

— Ворога нашего, Володаришки, гонца принимаешь у ся, сын! Ентот Биндюк от брата твово покойного Ярополка откачнул! Переветник еси!

Она замахнулась на Биндюка посохом, и если бы не тот самый гридень, который привёл его к Святополку в терем, отроку Володареву было бы несдобровать. Но успел гридень перехватить длань княгини, удержать её от удара.

— Пусти! — завизжала в ярости Гертруда. — Все вы вороги! Сына моего возлюбленного сгубили! Внука моего Ярослава в порубе ты, Святополче, сгноил! Дрянь ты, выродок! Позор рода человечьего! — кричала Гертруда на Святополка, уставив в его сторону скрюченный хираргой костлявый перст.

— Чего шумишь опять, мать? — зло процедил Святополк, недовольно скривившись, будто взял в рот что-то кислое. — Клятвопреступник был твой внук! Дал роту у гробов святых великомучеников Бориса и Глеба, да за старое, за крамолу взялся. Вот и споймал я его и в поруб швырнуть велел.

— Убивать-то зачем?! Брата свово родного, кровиночку! Ворог еси! Не сын ты мне с сего дня и часа! — продолжала неистовствовать вдовая княгиня. — Клятву вспомнил! Будто сам ты в Любече клятву не давал, крест не целовал, а потом у Василька очи вынул!

— О том помолчала бы, мать! Сама прекрасно знаешь: обманул меня тогда Давидка! — прорычал зверем великий князь.

Гертруда внезапно выронила из рук посох, в отчаянии закрыла лицо руками и разрыдалась, аж взвыв от горя и обиды.

Святополк презрительно сплюнул. На шум сбежались отроки, появился старый дядька княжеский — Перепит, хитрые маленькие раскосые глазки его беспокойно забегали.

«Ничему не удивляйся», — вспомнил Биндюк слова Володаря. Ростиславич знал, о чём говорил.

Гертруду по взмаху руки Святополка две проворные холопки усадили на обитую бархатом скамью.

Палату обдало ароматом благовоний. Шурша парчой, поспешила на шум из бабинца молодая жена Святополка, царевна Варвара Комнина. Была гречанка невысока ростом, но стройна, очень смугла, черноволоса и черноглаза. Над верхней губой у неё виднелся пушок. Не отличалась молодая Варвара особенной красотой, слегка картавила, имела длинноватый нос с заметной греческой горбинкой. Волосы у неё вились мелкими кудрями-барашками. Несмотря на юный возраст, — а стукнуло киевской княгине всего восемнадцать лет, — оказывала она на своего супруга сильное влияние.

За три года брака у княжеской четы родилась дочь Мария, которая сейчас, семеня ножками, бежала следом за матерью. В руках двухлетняя девочка держала большую деревянную куклу, наряженную в платье из разноцветных лоскутьев.

При виде дочери лицо Святополка озарилось ласково]! улыбкой. Марию он любил, тогда как к обеим старшим дочерям от покойной Луты не испытывал особенной привязанности.

Девочку он взял на руки и посадил себе на плечо. Мария с любопытством завертела головой.

— Баба! — указала она пальчиком в сторону Гертруды.

Тем часом княгиня-мать уже немного успокоилась. Приняв из рук челядинки чашу с клюквенным морсом, стала медленно пить.

Опорожнив чашу, Гертруда снова обратилась к Святополку:

— Вот помрёшь ты когда, кто вослед тебе княжить в твоих волостях станет, дурень ты этакий?! Одного племяша ты сгубил, второй, Вячеслав, весь израненный лежит, невестимо, выживет ли. Токмо двоих девок тебе Лута покойная родила, теперь вот у царевны Варвары тож дочка. Един байстрюк, Ярославец у тя! Гляжу, весь в тебя и выдался. С поля боя на Вагре бежал, в порты наложивши, вместях с сим уродом. Коломанишкой! Яко и ты на Рожни Поле от Володаря с Васильком стреканул, дубина стоеросовая!

— Нынче, на Молочной, я поганых разбил! — мрачно отрезал Святополк. — А ранее, коли память у тя, мать, не отшибло, хана Тогорту я победил и труп его в Берестово привёз, схоронил бывшего тестюшку как подобает, с почестями. И на Рожнем поле, о коем ты вспомнила, не бежал аз. Бился, держался до последнего. Любой ратник киевский или черниговский тебе о том скажет!

Святополк осторожно опустил дочь на пол и сел напротив матери. Княгиня Варвара расположилась рядом.

— По роже твово Ярославца вижу: сволочь он изрядная! Кознодей, яко ты! Рази ж такой власть в Киеве удержит? Ох, горе вы моё, горе! — не слушая его, продолжала сетовать вдовая княгиня.

— Хватит тебе причитать! — злобно огрызнулся Святополк. — Ты бы, мать, лучше окрест поглядела. По Киеву бы прошлась. Экий нарядный становится стольный град. В Печерах над вратами церковь новую, в честь святой Троицы поставил я, на брегу над Днепром собор и монастырь строят зиждители. Главы соборные златом велел я покрыть! Будет диво дивное! Летопись при монастыре Печерском мой человек, Нестор, ведёт. Связи наши ширятся — и с императором Алексеем у меня союз и дружба, и с ляхами твоими, и с германцами, и с данами. Вот теперь и с Володарем намерен я мир сотворить. Хватит, навоевались! Одно разоренье от ратей нескончаемых! Мирное наступает время. Торговля цветёт. Токмо и ходят караваны из Праги да Регенсбурга в стольный Киев. Поганых одолели мы, отогнали их орды от рубежей наших. Радоваться бы тебе, мать, а ты! Что тебе Ярослав Ярополчич покойный? Непутёвый князёк, пускай и внук он тебе родной! Сей паршивец поперёк пути мне встал, и даже клятва, крест святой не убедил его с крамольной дорожки скользкой свернуть! Я ж его всяко уговаривал, убеждал, да не вникал он в слова мои, не послушал советов добрых!

Великий князь сокрушённо махнул дланью и вздохнул.

— Боярина Коницара почто прогнал?! Предан был тебе сей муж, — стала допытываться Гертруда.

— Много лишнего он себе позволять стал. Князей, братьев моих бранными словесами обзывал, — спокойно ответил ей Святополк.

Во всё время разговора матери с сыном Биндюк неловко мялся возле дверей палаты.

«Вот ить ведьмица какая! Девяносто лет, поди, на покой пора, а она всюду лезет, везде суётся! Покоя от её несть в тереме княжом! Уж и Святополк не столь гадок, сколь она!» — думал отрок, весь напряжённый, как натянутая тетива лука.

— Володарь и Рюрик брата твоего Ярополка убили коварно! А ты топерича с сим ворогом мириться вздумал! — вновь вскипела вдовая княгиня. — Не позволю я! И знай, Святополче: коли сотворишь тако, то, покуда жива, ноги моей в твоём доме не будет!

Она гневно топнула по полу чёрным выступком.

Бояре на скамьях негромко зашептались. До ушей Биндюка донеслось:

— А права ить княгиня!

«Испортила всё, старая карга!» — с сокрушением подумал отрок.

Гертруду неожиданно перебила царевна Варвара. Говорила она по-русски с заметным акцентом, но правильно, чётко выговаривала слова.

Не сразу заметил Биндюк за спиной у царевны ромейского вельможу с золотым протезом на месте носа.

«Татикий! Се добре! Еже что, поможет! С князем Володарем он дружен!» — пронеслось в голове у отрока.

Татикий чуть заметно, но многозначительно кивнул Биндюку.

Рядом с ним незаметно появилась некая женщина в долгой белой сто́ле с широкими рукавами, какие в Ромее носят знатные патрицианки. Что-то показалось Биндюку в её чертах знакомым.

«Господи, да енто ж Таисия Каматирисса! — вдруг дошло до него. — Как же она тут очутилась?»

Меж тем Варвара говорила:

— Господь заповедовал нам прощать своих близких за ошибки. Отринь свой никчемный гнев, княгиня-мать! Если мы не научимся подниматься выше прошлых обид, то ввергнем Русскую землю в ужасную кровавую вакханалию! И ты первая понесёшь ответ за всё совершённое зло. Твои речи наполнены дьявольским наущением и греховны. Призываю тебя, муж мой князь, и вас, киевские бояре, прислушаться к словам дочери базилевса Ромен Алексея Комнина! — Царевна гордо вскинула вверх голову в унизанной жемчугами диадеме. — Архонт Володарь пишет правильно. Следует развивать торговлю, иметь мирные сношения с соседними державами. Война и месть погубят нас всех. Ради блага нашего и наших детей. — Варвара ласково погладила по голове притихшую Марию. Призываю вас творить мир!

— Верно княгиня молвила! — поддержал Варвару один из молодых бояр.

Поднялся воевода Иванко Захариич Козарин.

— Сейчас нам надо направить ратные силы на половцев, а не на Володаря! — заявил он решительно. — Идя в степь, не следует иметь за спиной опасного противника. Поэтому я бы советовал тебе, князь, заключить мир с владетелями Червонной Руси!

— Воистину! — коротко добавил старый Перепит.

Гертруда, подхватив поданный одной из холопок посох, недовольно хрипя и обводя ненавидящим взглядом всех окружающих, поспешила покинуть палату. На ходу она бросила Святополку:

— Совсем перестал мать слушать, кознодей!

...Успех переговоров был полный. Даже не ожидал такого Биндюк. После, во время пира, учинённого в киевских палатах по случаю заключения мира, незаметно подошёл к нему Татикий.

— Передай архонту Володарю, что нынешнее мирное соглашение — результат усилий базилевса Алексея! Он, как и твой архонт, весьма заинтересован в добрых отношениях Киева и Червонной Руси, — вполголоса промолвил он. — Ибо мирная торговля по Борисфену[322] и Тирасу[323] намного выгоднее кровавой бойни.

На устах старого лиса заиграла лукавая улыбка. Отроку стало ясно, кто настроил юную царевну произнести на совете столь яркую тираду.

После Биндюка вызвали в покой к Святополку.

Князь решил перетолковать с посланником своего брата-врага с глазу на глаз. Усадил отрока на скамью напротив себя, знаком велел челядину наполнить олом чару. Сам пил только холодную ключевую воду.

Жженье огненное в боку бывает почасту. Берегусь. Ни ола, ни медов не пиваю, — объяснил сухо, сделав пару глотков.

В глубине палаты на крытой бархатом скамье под узорчатыми семисвечниками находилась царевна Варвара Комнина с дочерью. Она о чём-то тихо беседовала с маленькой Марией.

Святополк, обернувшись, подозвал девочку.

— Марысенька! Ступай ко мне, детонька!

Подхватив девочку, он усадил её себе на колени.

— Вот! Любимая дщерь! — сказал князь. — Три у меня дочери. Старшую, Сбыславу, выдал за Болеслава Кривоустого, среднюю в угры сватают. Но Марию, когда подрастёт, так отдавать не буду. Пускай идёт за кого хочет, кто ей люб. На том слово моё княжеское! И вот что. С князем своим говорить когда будешь, о матери моей не поминай. Старым она живёт, за старые свычаи и обычаи держится, не видит, что времена вокруг меняются. Да Господь с нею!

— Воистину! — Отрок положил крест и склонил голову.

К столу, шурша одеждами, медленно подплыла княгиня Варвара. Биндюк, вскочив, отвесил ей земной поклон.

— Встань! — властно приказала ему ромейка.

Она положила на стол книгу с медными застёжками, в богатом украшенном серебряной сканью и финифтью[324], окладе.

— Это наш дар архонту Володарю и его архонтиссе Анне Поморской. «Житие святой великомученицы Варвары». Да будет тебе известно, что я доставила в Киев частицы мощей этой высокочтимой святой. Сейчас они хранятся в надвратной Троицкой церкви в Печерском монастыре, но позже мы хотим перенести их в новый собор, который пока ещё только строится.

— Вельми драгоценен для князя Володаря подарок сей! — искренне восхитился Биндюк.

— Пусть знает брат мой Володарь, что вражде нашей с ним отныне конец! — заключил Святополк. — Теперь ступай. И да поможет тебе Бог!

Сжимая в руках книгу в тяжёлом окладе, Биндюк неловко кланялся и пятился к дверям покоя.

Уже на улице его окликнул некий молодой грек в хламиде грубого сукна.

Моя госпожа желает тебя видеть, достопочтимый. — Он отвесил Биндюку поклон и жестом велел следовать за собой.

В одной из многочисленных камор княжеского дворца встретила посланца Володаря Таисия Каматирисса. Белую столу гречанка сменила на лёгкое платье лазоревого шёлка.

Она всё ещё была красива, хотя вокруг глаз предательски выступали сеточки морщин. Лицо Таисии было густо набелено, брови подведены сурьмой. Биндюк невольно залюбовался этой женщиной. Словно не властны над ней минувшие лета, а пережитые невзгоды и потери, казалось, делали её только краше.

— Позвала тебя, Биндюк, — заговорила Таисия. — Хочу, чтобы твой князь знал, где я теперь. Но былого... между нами ничего быть не может. Я вышла замуж. Базилевс Алексей определил меня в свиту к своей дочери. Так я снова оказалась на Руси. Мой муж тоже состоит на службе при киевском дворе. Сначала князь Святополк хотел прогнать меня, думал даже заключить в темницу. Он бы, наверное, так и поступил, но царевна Варвара заступилась, накричала на Святополка. Она, как тебе известно, имеет на своего супруга огромное влияние. Сменил Святополк гнев на милость. Обещал не поминать былого. Тогда мы постарались склонить его к миру с твоим князем. Будто жёны-мироносицы. — По устам Таисии скользнула мимолётная улыбка. — Ну а как твой Володарь? Всё такой же? Бреет бороду и растит усы, как у кота? — Женщина неожиданно громко рассмеялась. Видно, не судьба быть мне с ним вместе. — Мгновенно лицо её стало серьёзным и задумчивым, она неожиданно горько вздохнула. — Передай ему... Нет, ничего не надо. Не говори даже, что видел меня тут. Не хочу ворошить прошлое. Ступай, отрок. Прощай.

Она выпорхнула из каморы и скрылась в одном из тёмных переходов дворца. Биндюк задумчиво почесал в затылке, покачал сокрушённо головой и в сопровождении того же слуги-грека покинул княжеские хоромы.

Как и наказывала Таисия, ничего о ней отрок Володарю не сказал.

...А князь Святополк своё слово сдержит. Пройдёт много лет, и отдаст он свою любимую дочь Марию замуж за понравившегося ей польского шляхтича — Петрока Власта. Спустя ещё немало времени окажется сей Петрок при дворе Володаря, сыграет весьма неблаговидную роль, а после снова объявится на Червенщине, моля о прощении и защите, лишённый и земель, и глаз. Так и будет он доживать свой век вместе с верной женой под крылышком у внука Володаря.

Была ли Мария счастлива — одному Богу, наверное, только и известно. Но никогда ни словом не пожаловалась она на свой удел. Впрочем, разве у других женщин той поры судьба складывалась намного более удачно? И могла бы жизнь её самой сложиться лучше, отдай её отец за какого-нибудь короля или князя? Ответов на такие вопросы нет. Ибо история сослагательного наклонения не терпит.

* * *

...Получив грамоту Святополка и выслушав повествование Биндюка, Володарь едва скрывал радость. Слава Христу, кажется, сбывалась его мечта, во владениях его и брата наступал мир. Никто больше не угрожал Червонной Руси ратными бедами.

Впереди были свадьбы, пиры на сенях, кружащие голову меды, были обильные урожаи, были порядок и покой на западном русском порубежье. Крепли под рукой Володаря Перемышльское и Теребовльское княжества.

...Спустя несколько лет, после разгрома дружинами русских князей в битве на Хороле половцев Боняка и Шарукана, из Кодымской степи к Свинограду подступили две большие орды, ведомые знатными солтанами. На телегах, крытых бычьими шкурами, везли половцы свои юрты. Вместе с мужчинами ехали женщины и дети. Пригнали с собой кочевники табуны мохноногих лошадей, стада баранов и коз. Пришли они на сей раз на Червонную Русь с миром, не стали грабить и воевать.

— Возьми нас к себе на службу, — просили солтаны Володаря. В степи стало плохо, очень плохо. Хан Боняк откочевал далеко на юг. Твои братья Мономах и Святополк стали хозяевами степей. Мы сумели сохранить наших лучших воинов. Знаем, что ты был другом хана Боняка. Многие из нас под твоим началом рубили злочестивых угров.

Солтанов и всех прибывших с ними половцев окрестили в водах Белки, после чего Володарь охотно принял их, расселив по пограничным городкам. Многих взял к себе в дружину, часть же, в основном молодых, поручил заботам воеводы Верена и оставил в Свинограде. Вызвав Верена вместе с юным Владимиркой в горницу своего свиноградского терема, князь объявил сыну:

— Пусть тебе, Владимирке, эти половцы послужат. Ратники добрые всегда пригодятся. Сильная дружина — сильный князь. Помни о том. Ты же, воевода, пригляди, чтоб не озоровали. А то ведь, сам понимаешь, лихие нравы половецкие. Хватать привыкли всё, что плохо лежит.

Первенца своего Ростиславич с улыбкой потрепал по густым светлым волосам. Мальчик слушал отца с серьёзным видом, заметно было, что старается он вникнуть в каждое его слово. Это Володарю нравилось. Думалось: будет в чьи руки передать княжеский стол.

ГЛАВА 104

Гридня этого Володарь узнал сразу. Вспомнил горницу терема в Бужске, пьяного, блюющего на пол Игоревича и молодого паробка, робко застывшего под дверью. Гридень сжимал в руках грамоту с восковой печатью.

— С чем прибыл к нам, добр молодец? — В словах сына Ростислава слышалась очевидная насмешка.

Гридень встрепенулся, заговорил быстро, взахлёб, словно боясь что-нибудь забыть.

— Князь мой, Игоревич Давид, шлёт тебе грамоту сию. Велит передать, что получил он от князя Святополка во владение Дорогобуж, куда ныне и направился. Ещё говорит, что пить более не будет и просит, чтобы ты, княже, воротил ему жену и сынов.

— Вот как! Пить, значит, не будет. Слыхали уже, стара сия песенка. А что до княгини Елены, так ведь она не вещь. Сама уехала, я её силой не забирал. Сама она и решит, возвращаться к твоему князю или нет, — строго заключил Володарь. — Ты грамотку Давидову оставь. Я с сестрой потолкую. Ответ тебе в скором времени дадим.

Гридень поклонился и вышел, Володарь же тотчас послал за Еленой. После отъезда из Бужска Ростиславна жила вместе с двумя сыновьями у княгини Ланки в загородном доме. К Володарю и Васильку приезжала она редко и, как правило, только если имела в чём нужду.

На зов брата явилась не мешкая, облачённая в малиновый летник с широкими рукавами, в высокой кике на голове, украшенной розовыми жемчужинами.

Володарь прочитал ей грамоту Игоревича.

— Вот, сестрица, решай сама. Если хочешь, возвращайся к своему мужу. Никто тебя здесь не держит. А не хочешь — живи у меня в Перемышле. Без куска хлеба тебя и твоих сыновей я не оставлю, — сказал он.

— Дак я поеду, верно, — задумчиво морща маленькое чело, промолвила Елена. — Сама б, может, и не воротилась николи ко пьянчуге сему, да вот чада. Шо ж им, без волостей потом мыкаться? А Дорогобуж как-никак богатый город, третий на Волыни опосля Владимира да Луцка.

— Твоя воля, сестрица, — согласился с её доводами Володарь. — Одно тебе скажу. Ежели что не так пойдёт, знай: ворота городов моих всегда для тебя открыты.

Елена, рыдая, бросилась ему на шею. Они долго стояли обнявшись. Володарь с любовью гладил прижавшуюся к нему сестру, говорил ласковые слова.

Имею надежду, схлынуло окончательно на Червонной Руси лихолетье. Всё к тому идёт. Мирно жить будем, — заключил он.

— Дай-то Бог, брате, — сквозь всхлипывания, тряся головой в кике, отвечала ему Елена.

ГЛАВА 105

Чёрное ночное небо, усыпанное жёлтыми огоньками звёзд, нависло над заснеженным куполом Черногоры. Было прохладно, отрывисто свистел в ушах ветер, качая стволы грабов и ветви разлапистых горных пихт. В шатрах и вокруг них собирались воины, русские и угорские, звучала речь и славянская, и мадьярская, и половецкая, иной раз слова причудливо мешались, но все друг друга, как ни странно, понимали. Лошади хрупали овсом из торб, вокруг станов разъезжали конные сторожа. В свете факелов и костров блестели дощатые брони, зерцала, шишаки, мисюрки.

Володарь расположился на кошмах в своём шатре, снаружи обшитом красной материей, смотрел пристально, с заметным недоверием на сидящего напротив Коломана. Решили двухродные братья встретиться на границе своих владений, было им что обсудить, о чём договориться.

Накануне состоялся обмен пленными. Русских среди них было намного меньше, чем угров. Володарь приказал вывести из темницы среди прочих и пышащего злобой Жольта. Семь лет протомился в тюрьме угорский проведчик. При виде своего неудачливого слуги Коломан злобно сплюнул. Когда же Жольт стал ему что-то шептать на ухо, король решительно отодвинулся и прикрикнул на него:

— Пошёл прочь! Болонд! Не желаю тебя больше слушать!

Хмуро озираясь и пошатываясь, скрылся скрипящий от злобы зубами Жольт за угорским обозом. Володарь надеялся, что навсегда ушёл он из его жизни.

...Единственный видевший глаз Коломана косил недобрым огоньком в сторону застывшего у входа в шатёр молодого гридня-перемышлянина.

«Боится, что велю я его схватить и брошу в поруб. По себе, видно, других меряет!» — с раздражением подумал Володарь об угорце.

Пили из оловянных кружек тягучий ол, медленно, большими глотками, макая в пенистую жидкость вислые усы. Долго сидели молча, выжидая, кто первым начнёт серьёзную толковню.

Коломан не выдержал, отставил в сторону ол, заговорил тихо, хриплым голосом:

— Вот, позвал тебя, братец! Давно мы с тобой не виделись. Кажется, со свадьбы Васильковой. Кирие элейсон! Двадцать лет прошло! Нет, больше! Почти двадцать пять! Всё недосуг. Грамоты, послы, войны! Иногда хочется сбежать от этого всего! Укрыться где-нибудь в горном замке или в монастыре. Да, Володарь! Чуть не забыл спросить. Ты отстроил Тустань, крепость в Горбах?

— С Божьей помощью, брат.

— Вот у тебя есть теперь надёжное убежище. Будет куда спрятаться в случае чего.

— Да я вроде бы прятаться покуда ни от кого не собираюсь. Володарь усмехнулся. — Не от твоих же вершников лихих! Чай, встретил тебя на Вагре тогда...

— Опять ты о нашей ссоре! — досадливо скривился Коломан. — Кирие элейсон! Забудь. Было, прошло. Грамоты есть мирные. Дочь свою за твоего первенца отдаю. Что вспоминать былые недоразумения?

— Ты говоришь верно. Только что я матерям и жёнам скажу, чьи сыны и мужья в сече полегли? Что, грамоту твою им показывать стану? Или дочь твою на погляд выведу? Смотрите, мол, экая красавица у меня — сноха! Вот за то головы ваши близкие и сложили, чтоб она в красивых одеждах по терему свиноградскому хаживала да будущих князей и княжон земле вашей рожала! Поймут ли меня, одобрят ли?

Скуластое жёлтое лицо Коломана на мгновение исказила гримаса злости, но он сдержался. Ответил спокойно, без запальчивости и гнева:

— Но разве это плохо, брат мой? Павших не вернуть, зато живущие ныне будут пребывать в мире. Кирие элейсон!

— В том ты прав, — согласился с угорцем Володарь, одобрительно кивнув.

— Не время нам вспоминать былую вражду, — прохрипел король мадьяр.

Чело его украшала золотая корона святого Стефана, плечи покрывала горностаевая мантия. Володарь тоже был одет в дорогой кафтан с золотой прошвой в три ряда по вороту и подолу, стан князя перехватывал золочёный пояс с раздвоенными концами, на голове красовалась горлатная шапка, на ногах — востроносые тимовые сапоги.

Челядин подал ароматно пахнущий острый суп — венгерский гуляш с мясом, луком и клёцками, разлил его в серебряные тарелки.

— Помнишь, как мы хлебали в детстве из одной миски? — спросил, улыбнувшись, Володарь.

— Ещё бы! И как покойная матушка обозвала меня поросёнком! Помнишь, когда ты приехал к нам в гости из Таматархи? И как брезгливо поджимала губки моя дражайшая Фелиция! Кирие элей сон! Уже три лета, как она умерла! — Коломан горестно вздохнул. — Вот не любил её, скажу тебе как на духу, а рыдал, будто ребёнок, на её похоронах. Потом скончался её отпрыск, Ладислав. Не знаю даже, как мне теперь быть. У меня пока нет сыновей, и неизвестно, на кого оставить державу. Тебе легче, Володарь, у тебя есть два сына.

— Женись вдругорядь. Что тебе мешает? — Володарь пожал плечами. — Ты ещё не столь стар.

— Что мешает? — усмехнулся король угров. — Мешает одна весьма красивая особа. Предислава, дочь киевского князя Святополка. Её выдали за Ладислава в тот самый год, когда скончалась королева Фелиция. Однако Ладислав ненадолго пережил свою мать. Предислава осталась со мной.

— И что? Получается, ты превратил киевскую княжну в свою любовницу?! Вот дела! Я этого не ведал! — Володарь аж присвистнул от изумления.

— Не нахожу здесь ничего удивительного! — недовольно отрезал Коломан. — Девчонка молода и смазлива. Вся такая светленькая, беленькая, хорошенькая. Её покойная мать, Лута, была дочерью чешского князя Спитигнева. Все мы родичи, дальние или близкие. Я, быть может, и женился бы на ней, как положено королю, но епископ Кресценций, который венчал меня в Биограде хорватской короной пять лет назад, сказал, что такой брак недопустим по канонам рижской церкви. А ссориться с Кресценцием и с папой Пасхалием, чью волю он, собственно, исполняет в стране мадьяр, мне сейчас невыгодно. Поэтому, дорогой братец, я и не женюсь снова. Какой-то заколдованный круг.

Кирие элейсон! И потом, какого дьявола ты меня упрекаешь? Сам имел наложниц! Сначала ту армянку-потаскушку, которая, как и моя покойная супруга, имела глупую привычку без конца чесать свой нос, потом греческую патрицианку Таисию Каматириссу! Армянка даже дочь тебе родила. И, скажу, ты молодец, Володарь! Хорошо её пристроил, выдал замуж за сына императора.

— О Таисии, прошу, не напоминай мне больше! — помрачнев, попросил Володарь. — А вообще-то тебе, Коломан, грех жаловаться и завидовать мне! Твоя двухродная сестра Пирисса также замужем за принцем из дома Комнинов!

— Да я не жалуюсь и не завидую. Просто отмечаю, что мы с тобой не только близкие родичи, но и влиятельные правители, если даже кичливый базилевс стремится с нами породниться. — Король угров, не сводя с Ростиславича своего пронзительного чёрного глаза, отхлебнул очередной глоток ола.

— Вот что, брат! — Володарь решительно хлопнул ладонью по раскладному столику. — Куда-то в сторону потекли наши с тобой речи. Вернёмся же к тому, ради чего мы и учинили нынешний снем. Предлагаю уговориться так: Родно со свинцовыми рудниками остаются за тобой, а Коломыя[325] с солью — за нами с Васильком. И уговоримся, чтоб на Буконину твои бароны более не зарились. Хватит тебе, чай, и Хорватии. Получил выход к Ядранскому морю, протянул руку норманнам в Сицилии, окоротил Венецию, строишь корабли для торговых и военных нужд — что тебе ещё? Твои отец и дед о таком, верно, и не мечтали. Подготовим грамоты, скрепим их печатями. Надеюсь, княжеские и королевские слова будут на сей раз тверды, равно как и данные на кресте клятвы.

— Наш договор мы скрепим обручением наших детей, — добавил Коломан.

Закончив трапезу и допив ол, оба они враз, не сговариваясь, встали и протянули друг другу руки. Сжимая в своей деснице сухую жёлтую ладонь короля угров, Володарь искренне надеялся возродить былую дружбу.

После они оба покинули шатёр и почти до рассвета сидели у костра, взирая на ясное августовское небо. По-прежнему дул, раздувая огонь, спускавшийся с Карпат ветер, несущий с собой горную прохладу и запахи леса и трав.

— Скоро нам обоим стукнет пятьдесят лет, — задумчиво промолвил Володарь. — И верится, и не верится, что пролетела бурная молодость! Вот так же сиживали мы когда-то детьми в пуште, помнишь? И ветер тоже бил в лицо.

— Только не этот, горный и холодный, — улыбнулся Коломан. — А с пылью и песком.

— И как мы за лошадьми учились ухаживать.

— А моя матушка бранилась, что мы явились во дворец оба такие грязные, словно не княжеские дети, а простолюдины.

На востоке за густым буково-грабовым массивом полыхнула розовая полоска зари. Небо светлело, гасли последние звёзды. В свои права вступал новый день.

В лагере многие руссы и угры ходили чуть ли не в обнимку, празднуя заключение мира.

ГЛАВА 106

Свинограде состоялось пышное торжество. В главном городском соборе тринадцатилетнего Владимирку обручили с великовозрастной дочерью Коломана. Высокая темноволосая девушка горделиво тянула вверх голову и с некоторой насмешкой посматривала на приземистого мальца, который был ниже ростом её почти на голову. Впрочем, София-Мартина была хорошо воспитана и насмешку умело скрыла, поджав губки.

После был роскошный пир. Хромец Коломан расположился рядом с дочерью и малолетним зятем и, быстро перебрав сладкого хиосского вина, принялся поучать Владимирку:

— Будешь князем, свою родню не забывай. Если что, поможем. Это непременно. Кирие элейсон! Одна у меня дочь... Я и баронам своим скажу, и епископу... Чтобы тебя всегда принимал и тебе помогал... Мало ли, враги какие... Враги у тебя будут... Ибо волости у вашего отца богатые...

Слова угорского владетеля о врагах юный паробок запомнил крепко. Смотрел прямо перед собой, видел дядю-слепца, его строгую седовласую супругу, Анну Вышатичну, двоих их взрослых сыновей, Игоря и Григория, косил взором на нарядный зелёный кафтанчик младшего брата Ростислава, и думал, озираясь по сторонам, словно боясь, что кто-нибудь подслушает его мысли: « Не на них ли намекает король угров? Вот ить они, вороги будущие. Покуда отец жив, тихо сидят, а потом, после?»

С сынами Васильковыми как-то не сложилось у Владимирки. Старший, Игорь, правда, приглашал намедни на охоту. Сидел Игорь в Галиче, небольшом городке на берегу Днестра. Бывал Владимирко с отцом там как-то, красивые окрест Галича места, угодья лесные зверем и птицей богаты, и городок красивый, хоть и невеликий. Игорю уже двадцать лет, у него жена, боярская дочь, чада есть. Что ж, может, и съездит он, Владимирко, в Галич, поглядит лишний раз, как двухродный братец там устроился. А потом... Правильно говорит король Коломан...

Огляделся тринадцатилетний княжич по сторонам. Царило вокруг веселье, в пляс ударились скоморохи, многие угорцы из свиты королевны перепились и едва держались на ногах. Впрочем, местные боярские сынки мало в чём им уступали.

Подошёл к Владимирке, подкрался осторожно, стараясь остаться в тени, Иванко Халдеич. После той давней уже ссоры стал он княжичу самым близким другом. Нынче, в нарядной свитке с узорочьем на рукавах и вороте, прислуживает сын Халдея княжичу и его невесте за столом, подносит кушанья. Большая честь для сына хазарина!

Кружатся, мелькают в круговороте перед Владимиркой лица, одежды, яства. Вот старый воевода Верен в окружении многочисленных сыновей. Двое молодших — ровесники Владимирки, вместе давеча мячом кожаным баловались во дворе. Вот Фёдор Радко, проведчик, пришёл с молодой женой-киянкой, вот поседевший на княжеской службе Биндюк — человек верный.

проверенный. Такой не подведёт, всякое поручение толково выполнит. Пригодится, надеялся Владимирко, ему ещё не раз его преданность.

Много гостей собрал свиноградский терем. Нет только бабки Ланки. Заявила сыну и внуку решительно семидисятилетняя старушка, гордо выпрямившись в струнку: «Ворога сего, Коломанишку, зреть очи мои не желают! Равно яко и дщерь еговую! И тебе, сын, брататься с им не советую! Не тех друзей себе и чадам своим выбираешь!»

Простить не может Ланка, как грубо обошёлся с ней король угров перед битвой на Вагре...

Пиршество меж тем продолжается. Уже и есть не хочется вовсе, и устал княжич, но надо... Ради гостей, ради дружбы с будущим тестем... Что ж поделать.

Вздохнул княжич, глянул на разряжённую в шёлк королевну Софию-Мартину. Дочь Коломана улыбнулась ему и внезапно рассмеялась звонко, стыдливо прикрывая широким рукавом платья уста.

Пир закончится далеко за полночь, гости разойдутся, Владимирко и София заснут каждый в своём покое (обручение ведь — ещё не свадьба, которой предстоит быть через года два-три, когда жених подрастёт), и только Володарь с княгиней Анной не смогут успокоиться до утра.

— Зверёныша вскормили мы с тобой, князь! — сердцем чуя недоброе, жаловалась Володарю супруга на Владимирку. — Не ведаю, что и деять! Намедни у Ростислава свисток отобрал — мой, мол, мне когда-то дарили. Я ему: большой ты еси, уступи младшему братику. Дак разозлился, ногой свисток сломал и выбросил. Выпорола его розгами, да вижу, толку от сего мало. Ты бы с ним потолковал, вразумил. Отец ить!

— Я уж сколько с ним бесед имел! Вроде послушен, даже, скажу, умён не по годам. Но верно ты говоришь: доброты в душе у него нет, — согласился с женой Володарь.

— И как быть? — Анна, подняв голову с подушки, требовала от мужа ответа. — Я боюсь. За Ростислава, за Васильковичей. Если, не приведи Господь, что с тобою створится... — Она всполошно перекрестилась, на глазах появились слёзы.

Бог даст, никакого худа со мной не случится. Ты успокойся-ка давай. Нет повода для твоих волнений. Васильковичи же сами за себя постоять сумеют, не дети уже, — сведя брови в линию, строго заключил Володарь. — Давай-ка спи. Уморилась, чай, со всеми этими хлопотами. А с Владимиркой я поговорю. Обещаю тебе.

Жена уснула, прижавшись к нему, Володарь же, забросив руки за голову, всё лежал без сна, взирая на бревенчатый потолок.

«Вот мы с Васильком помрём, и как дети наши жить станут? Вот я волость свою крепил, старался обо всех, и о простых людях, и о знатных, иметь заботу. Ибо знаю, в людях — корень земли нашей. А они, сыны и племянники? Разделят Русь Червонную, ещё, не приведи Господь, воевать друг с дружкою стану!.. Может, и нужен будет вот такой Владимирко — злой, но умный. Чтобы в узде всех родичей держач, чтобы старшим был среди них! Как прадед мой, князь Ярослав! Как угорский король Иштван[326] Как Мономах! При таком князе и земля расцветёт! А если он, как Святополк Окаянный[327], примется братьев своих губить?! Не приведи такого Господь! Вот о том и надобно будет со Владимиркой потолковать».

Нет, не заснуть сегодня Володарю. Он тихо встал, с нежностью глянул на спящую супругу, поправил на ней одеяло и неслышно выскользнул за дверь. Одевшись, поднялся на глядень[328] крепостной стены.

Как и десять, и двадцать лет назад несла свои воды внизу, под Горой Белка. Клубились дымки над хатами в Замосточье, шумел за рекой лес, в котором убит был злосчастный Ярополк. Вроде и давно было, а будто только вчера. И алые и белые паруса ладей видны на реке, и задувает, овевает лицо свежий утренний ветерок.

Продолжается жизнь. Не будет его, Володаря, придут на смену ему другие князья, придут новые люди, и неизвестно, мирно ли, ратно ли будут они жить на этих вольных просторах.

На звоннице собора Иоанна Богослова ударил колокол. Володарь поспешил с заборола внутрь крепости. Город просыпался, отходил от вчерашнего буйного веселья. Купцы-сидельцы открывали лавки, простой люд устремлялся в храм и на пристань. Вроде ничего не менялось с годами.

«Только мы все иными становимся», — подумал Володарь, подставляя лицо ласковому августовскому солнцу.

КОНЕЦ

Примечания

1

Горынь — река на территории современной Украины, правый приток Припяти.

2

Забужье — историческая область к западу от реки Западный Буг, ныне — на территории Польши.

3

Подляшье — историческая область по среднему течению Западного Буга, ныне — на территории Польши.

4

Мешко Второй (990—1034) — король Польши с 1025 года.

5

Владислав Герман — польский князь в 1079—1102 годах, сын князя Казимира и русской княжны Марии-Добронеги, сестры Ярослава Мудрого, внук Мешка Второго, племянник Гертруды.

6

Двухродный — то же, что двоюродный.

7

Гридни — на Руси категория младших дружинников. Часто выполняли функции телохранителей князя.

8

Кольчатая бронь — кольчуга; дощатая бронь — панцирь из гладких металлических пластин.

9

Владимир на Луге — Владимир-Волынский, город в совр. Волынской области Украины. Расположен на берегу реки Луга (приток Западного Буга).

10

Ол — пиво.

11

Лов (др.-рус.) — охота.

12

Обрудь (др.-рус.) — сбруя.

13

Посад — населенная посадскими людьми (купцами, ремесленниками) часть древнерусского города вне крепостных стен, неукреплённая или слабо укреплённая.

14

Повой (повойник) — головной убор замужней женщины

15

Свентослава (1050—1126) — чешская королева, супруга Вратислава Второго, дочь польского князя Казимира, брата Гертруды, от брака с Марией-Добронегой, сестрой Ярослава Мудрого.

16

Мышастая лошадь — серая, цвета мыши.

17

Мафорий — короткий плащ, покрывающий голову и плечи.

18

Отроки — категория младших дружинников в Древней Руси. Считались выше гридней.

19

Ланиты (устар.) — щёки.

20

Стола — верхнее женское платье с широкими рукавами.

21

Мейсен — город в Саксонии, на реке Эльба.

22

Угорский — венгерский, угры — венгры.

23

Софья, дочь Изяслава — вымышленное лицо. По В.Н. Татищеву: «Гейс, король Венгерский, был женат на дочери князя Изяслава, от которой родился сей Коломан…» Но о каком Изяславе могла идти речь, непонятно. Если о муже Гертруды, Изяславе Ярославиче, то тогда родители Коломана оказались бы слишком близкими родственниками, двоюродными братом и сестрой, а подобные браки не разрешались католической церковью. Что касается генеалогии полоцких князей, то она изучена плохо. По другим сведениям, матерью Коломана и Альмы (Альмоша) была немецкая принцесса.

24

Травчатый — с узорами в виде трав.

25

Вотол — верхняя дорожная одежда, грубая, из валяного сукна. Существовали и дорогие княжеские вотолы, украшенные жемчугами.

26

Владимир Ярославич — старший сын Ярослава Мудрого, умер в Новгороде в 1052 году в возрасте 32 лет, за полтора года до кончины своего отца.

27

Перемышль — город в Западной Руси, на реке Сан, ныне — г. Пшемысль в Польше.

28

Тмутаракань (Таматарха) — ныне Тамань, в X—XII вв. — в составе Древней Руси, столица Тмутараканского княжества.

29

Херсонес — древний город в Крыму, близ совр. Севастополя.

30

Ромеи — византийцы.

31

Удатный (др.-рус.) — удалой, лихой.

32

Ложница — спальня.

33

Бабинец — женская половина княжеского дворца на Руси.

34

Бодни — шпоры.

35

Лунский (др.-рус. ) — английский.

36

Тур — вымерший крупный дикий бык, объект охоты. Весил до 800 кг.

37

Червонная Русь — область на юго-западе Руси, то же, что Галиция. Главные города — Перемышль, Теребовля, Свиноград (Звенигород-Червенский).

38

Постолы — обувь на Руси, из кожи или из шкуры с шерстью.

39

Толковня (др.-рус.) — разговор.

40

Майоликовый — изготовленный из обожжённой глины, покрытый глазурью и красками.

41

Токмо (др.-рус.) — только.

42

Вила — божество у древних славян, лесная нимфа.

43

Эстергом — в X—XIII веках столица Венгерского королевства, город на правом берегу Дуная, севернее совр. Будапешта.

44

Стрый (др.-рус. ) — дядя со стороны отца.

45

Ковы — коварные замыслы.

46

Поруб — тюрьма; яма со срубом, куда сажали провинившихся.

47

Видок (др.-рус. ) — свидетель.

48

Унгвар — ныне Ужгород, город в Закарпатье. В описываемые времена принадлежал Венгрии.

49

Ласло (Владислав) — король Венгрии в 1077—1095 годах, дядя Коломана.

50

Гульбище — открытая галерея с колоннами в древнерусских княжеских дворцах.

51

Гридница (гридня) — помещение в княжеских хоромах, где жили гридни.

52

Жупан — теплая верхняя одежда, то же, что зипун.

53

Мечник — вооружённый мечом воин, а также должность в некоторых средневековых государствах.

54

Кирие элейсон! (греч.) — Господи, помилуй!

55

Лидерц — в венгерской мифологии вредоносное существо, злой дух.

56

Вашорру-баба — в венгерской мифологии злая ведьма, аналог русской Бабы-яги.

57

Городня — сруб, наполненный землёй, часть городских укреплений.

58

Увал — пологий вытянутый в длину холм.

59

Тороватый — здесь: расторопный, ловкий, проворный.

60

Ролья — пашня.

61

Тиун — сборщик дани.

62

Вирник — собирал виру, штраф по приговору княжеского суда.

63

Константинополь (Царьград) — столица Византийской империи, ныне — г. Стамбул в Турции.

64

Мятелия — длинный плащ или мантия.

65

Прилбица — подшлемник из меха или кожи.

66

Корзно — княжеский плащ, богато украшенный.

67

Катепан — в Византии правитель области (катепаната).

68

Хазары — кочевой тюркоязычный народ, появился на равнинах Восточной Европы в IV веке. В середине VII века хазары образовали на Волге и Северном Кавказе государство — Хазарский каганат. Около 800 года каган Обадия принял иудаизм, ставший государственной религией каганата. В IX—X веках Хазарский каганат подчинил себе ряд земель Киевской Руси. Столицей каганата был город Итиль на Нижней Волге. Около 965 года Хазарский каганат был разгромлен войсками киевского князя Святослава. Остатки хазар селились в Крыму и на Северном Кавказе. Впоследствии хазары смешались с другими народами Причерноморья и Предкавказья.

69

Касоги — народность на Северном Кавказе, предки современных адыгейцев.

70

Аланы, или ясы — ираноязычный народ, предки совр. осетин.

71

Половцы (западноевропейское название — куманы, самоназвание — кипчаки) — союз тюркоязычных племён, занявших в середине XI века причерноморские степи. Совершали набеги на русские земли, участвовали в междоусобных войнах русских князей.

72

Котора (др.-рус.) — распря, раздор.

73

Вятичи — славянское племя, жило по берегам Оки.

74

Малый Галич — город в нижнем течении Дуная, ныне — Галац в Румынии.

75

Воздухи — в церкви, покровы на сосуды со Святыми Дарами.

76

Илитон — в Православной церкви: шёлковый или льняной плат тёмно-красного или бордового цвета, в который заворачивается для сохранности антиминс — плат с зашитыми в него частицами мощей какого-либо православного мученика.

77

Тим — высококачественный род сафьяна.

78

Ловать — река, впадает в озеро Ильмень.

79

Руса — ныне город Старая Русса в Новгородской области.

80

Чудины, чудь — здесь: предки совр. эстонцев.

81

Свей — швед.

82

Спитигнев Второй — чешский князь, правил в 1055—1061 годах.

83

Огива Уэссекская — англо-саксонская принцесса, была женой чешского князя Болеслава Второго, правил в 967—999 годах.

84

Убрус — женский головной платок.

85

Схизматик — раскольник. Так католики называли православных.

86

Вятший — знатный.

87

Степень — помост, возвышение.

88

Ворвань — китовый жир.

89

Ипрский — из города Ипр (современная Бельгия).

90

Кий — легендарный князь, основатель Киева.

91

Аскольд и Дир — киевские князья. Убиты в 882 году захватившим Киев Олегом Вещим.

92

Обры — авары, или вархониты, тюркоязычный народ, обитавший в VI—VIII веках в степях Причерноморья и Подунавья. Аварский каганат был разгромлен франками Карла Великого, после чего авары растворились среди других народов.

93

Боспор Киммерийский — Керченский пролив.

94

Полуночный — северный.

95

Гунны — союз племён, в IV—V веках кочевал в степях. Наводили ужас на всю Европу. Позднее союз распался, гунны смешались с другими народами.

96

Мыто — пошлина за провоз товара.

97

Фолл — мелкая византийская монета.

98

Сулица — короткое метательное копьё.

99

Червлёный — красный.

100

Умбон — металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, размещённая посередине щита.

101

Десница — правая рука; шуйца — левая рука.

102

Итиль — город на Нижней Волге, столица Хазарского каганата. Разрушен русскими войсками в 960-х годах.

103

Архонт (греч. ) — князь, владетель области.

104

Гривна — крупная весовая и денежная единица Древней Руси.

105

Русская Правда — сборник законов Древней Руси.

106

Корчев — Керчь.

107

6575 год — 1067-й по современному летосчислению.

108

Седьмица — неделя.

109

Пото (др.-рус.) — потому.

110

Платно — ткань, полотно.

111

Саркел (Белая Вежа) — крепость на Дону.

112

Эвксинский Понт — Гостеприимное море; греческое название Чёрного моря.

113

Базилевс — византийский император.

114

Святослав Ярославич — брат Изяслава и Всеволода Ярославичей, занимал киевский стол в 1073—1076 годах.

115

Печенеги — союз тюркоязычных племён. В описываемое время были оттеснены половцами из причерноморских степей и кочевали в Нижнем Подунавье. Совершали опустошительные набеги на Византию и Венгрию. Представляли из себя европеоидов с небольшой примесью монголоидности.

116

Резонаторные коробки гуслей делают из явора. В языке «яворчатый» превратился в «яровчатый».

117

Гипанис (греч.) — Кубань.

118

Зиждитель (др.-рус.) — зодчий.

119

Скотница (др.-рус.) — казна.

120

Бискуп — епископ.

121

Клирик — общее название священнослужителей.

122

Вымол — причал, пристань.

123

Ятвяги — древнее литовское племя, обитало на берегах Немана.

124

Поленица — женщина-воин, богатырка русских былин.

125

Било — доска; деревянный, иногда медный, колокол.

126

Росомоны — древний народ в Восточной Европе, упомянутый готским историком Иорданом (VI век) в связи с событиями около 375 года. Предполагаемые предки руссов.

127

Бармица — здесь: кольчужная сетка, защищающая затылок и шею воина.

128

Пантикапей — античный город на месте Керчи, столица Боспорского царства.

129

Аксамит — дорогая византийская узорная ткань сложного плетения с золотой нитью, род бархата, обычно синего или фиолетового цвета, с круглыми медальонами, изображающими львов и грифонов.

130

Зендянь — пёстрая хлопчатобумажная среднеазиатская материя.

131

Щепетинный — галантерейный.

132

Давеча (др.-рус.) — недавно.

133

Ить (др.-рус.) — ведь.

134

Намедни (др.-рус.) — накануне.

135

Хеландия — торговое или военное греческое судно.

136

Моноксил — однодеревка, лодка, выструганная из одного дерева.

137

Катафракта — чешуйчатый византийский доспех.

138

Поганские — то есть языческие.

139

Аварский шелом — тип защитного шлема. Имел лубяную основу, скреплённую металлическими пластинами.

140

Конец — на Руси район города.

141

Чадь — ближние люди, дружина.

142

Переветник — изменник, предатель.

143

Хрисовул (византийск.) — грамота с золотой вислой печатью императора.

144

Зихия — область на Черноморском побережье, примерно от совр. Новороссийска до Гагры.

145

Матрахия — то же, что Таматарха, Тмутаракань.

146

Очелье — часть головного убора, охватывающая лоб.

147

Заутре — завтра.

148

Сакма — холм в степи.

149

Сторо́жа — разведывательный или сторожевой отряд.

150

Николи (др.-рус.) — никогда.

151

Вборзе (др.-рус.) — скорее.

152

Заход — запад.

153

Вдругорядь (др.-рус.) — в другой раз.

154

Кат — палач.

155

Пушта — степная равнина в Венгрии, к востоку от Дуная.

156

Номисма-скифагус — византийская монета.

157

Рытый бархат — бархат с тиснёным узором.

158

Роберт Гвискар (ок. 1015—1085) — предводитель норманнов, захватил Южную Италию и Сицилию. Получил от римского папы титул герцога.

159

Диррахий — ныне город Дуррес в Албании.

160

Мадьяры — самоназвание венгров.

161

Восточная марка — Австрия.

162

Босоркань — ведьма в мифологии венгров.

163

Сплит — город в Хорватии, на берегу Адриатического моря.

164

Ядранское море — Адриатическое море.

165

Пожонь — венгерское название Братиславы.

166

Ираклий — византийский император, правил в 610—641 годах.

167

Колоны — феодально зависимое население в средневековой Венгрии.

168

Примикарий — в Византии высокий придворный чин.

169

Лепо — хорошо.

170

Стольник — должностное лицо. Занимался обслуживанием трапезы князей.

171

Вместях (др.-рус.) — вместе.

172

Ничтоже (др.-рус.) — ничего.

173

Взять копьём — захватить штурмом.

174

Аще (др.-рус.) — если.

175

Аграм — средневековое название города Загреб в Хорватии.

176

Далматик — род мантии или накидки длиною в пол-икры, с широкими рукавами.

177

Стратилат — полководец.

178

Шишак — остроконечный шлем с гребнем или хвостом.

179

Сарацинское пшено — рис.

180

Вельми (др.-рус.) — очень.

181

Киноварь — краска из минерала одноимённого названия, красного цвета.

182

Допрежь (др.-рус.) — прежде.

183

Харалужный — булатный.

184

Кошара — загон для овец.

185

Дщерь — дочь.

186

Проведчик — лазутчик, разведчик.

187

Аравитский — арабский.

188

Дорогобуж — древнерусский город на реке Горынь, на полпути между Киевом и Владимиром-Волынским.

189

Ветрило — парус.

190

Горлатиая шапка — шапка из дущатого меха. Дущатые меха подбираются из части меха на шее пушного зверя.

191

Тысяцкий — в Древней Руси должностное лицо в городской администрации. В обязанности тысяцкого входило формирование городского ополчения во время войны.

192

Хучва — река, левый приток Западного Буга.

193

Прапор — стяг, знамя.

194

Иоанн Дамаскин (ок. 675 — ок. 753 или 780) — христианский святой, богослов, философ, основоположник религиозной схоластики.

195

Палея — памятник древнерусской литературы, содержащий пересказ книг Ветхого Завета с дополнением апокрифических рассказов.

196

Михаил Пселл (1018 — ок. 1078) — учёный византийский монах, писатель, приближённый ряда императоров.

197

Двин — город в Армении, столица в V—IX веках.

198

Дрега, дрягва (др.-рус.) — болото.

199

Встань (др.-рус.) — восстание.

200

Речь идёт о событиях 1068—1069 годов, когда в Киеве вспыхнуло восстание против князя Изяслава Ярославича и его приближённых. Изяслав вынужден был бежать в Польшу, но спустя полгода вернулся. Его сын Мстислав, старший брат Святополка и Ярополка, жестоко подавил восстание.

201

Горбы — Карпаты.

202

Бирич — глашатай.

203

Увал — пологий и длинный холм в Прикарпатье.

204

Шестопёр — холодное оружие ударно-дробящего действия. Род булавы, к головке которой приварено шесть (реже — более) металлических пластин — «перьев».

205

Ископыть — следы на земле от множества конских копыт.

206

Сандомир — город на востоке Польши.

207

Можновладец — в средневековой Польше крупный землевладелец, магнат.

208

Кастелян — наместник в Польше.

209

Пся крев! (Собачья кровь!) — так презрительно называли русских поляки.

210

Столец — княжеское кресло.

211

Бадана (байдана) — восточная кольчуга, состоящая из плоских колец.

212

Пересонница — древнерусский город на реке Стубле. ныне — в Ровненской области Украины.

213

Копырёв конец — район на северо-западе Древнего Киева, населённый евреями.

214

Город Ярослава — часть Киевского детинца, построенная при Ярославе Мудром.

215

Бабий Торжок — небольшая торговая площадь в Киеве, внутри детинца.

216

Покон — обычай.

217

Болонье — низкое болотистое место.

218

Речь идет о событиях 1073 года. Святослав и Всеволод Ярославичи выгнали из Киева своего старшего брата — Изяслава, отца Ярополка. В 1077 году Изяслав вернулся на Русь, но год спустя погиб.

219

Торки, берендеи — тюркоязычные кочевые племена. Под натиском половцев многие из них оказались на Руси, были приняты на службу и расселены по берегам реки Рось. к югу от Киева.

220

Граф Экберт Брауншвейгский был женат на сестре княгини Кунигунды (Ирины).

221

Пестун — воспитетель-дядька юного княжича.

222

Орламюнде — город в Германии, в Тюрингии.

223

Харатья — пергамент.

224

Поярковый — из шерсти ягнёнка.

225

Люблин — город на востоке Польши, на реке Быстшица.

226

Тиверцы — восточнославянское племя. Селились по берегам Днестра и Прута.

227

Стрельница — бойница.

228

Георгий Амартол (IX век) — византийский монах, летописец, автор популярной на Руси «Хроники».

229

Колгота — суета, беспокойство.

230

Выжлятник — охотник, приставленный к гончим собакам.

231

Засека — оборонительное сооружение из деревьев, поваленных рядами крест-накрест вершинами в сторону противника.

232

Триболлы — металлические шарики с острыми шипами, которые преследуемые бросали под ноги лошадям преследователей и калечили их.

233

Тура — осадная башня; порок — таран, обитое железом бревно.

234

Рота — клятва.

235

Деверь — брат мужа.

236

Меньск — Минск.

237

Сыновей — племянник со стороны брата.

238

Кафизма — помещение на хорах церкви, где слушали молитву князья.

239

Битюг-тяжеловоз — гужевая лошадь.

240

Литургия — главное христианское богослужение, во время которого совершается таинство Евхаристии — освящения и вкушения хлеба и вина.

241

Фрязины — итальянцы.

242

Ирой — герой.

243

Фибула — застёжка.

244

Грифон — сказочное существо с головой орла или льва, крыльями орла и туловищем льва.

245

Зорить — разорять.

246

Великаши — в средневековой Хорватии крупные феодалы.

247

Хорос — люстра.

248

Вар — кипяток, который во время осады осаждённые выливали на противника.

249

Сакмагоны — лазутчики.

250

Аманаты — заложники.

251

Яруг — овраг.

252

Кодыма — река на территории совр. Украины, правый приток Южного Буга.

253

Сторожа — здесь, охрана.

254

Серский — китайский.

255

Екклезиаст — название ветхозаветной книги, авторство которой приписывают царю Соломону.

256

Кинтарь — овчинная безрукавка с металлическими бляшками.

257

Вавель — холм в Кракове, где находилась королевская резиденция.

258

Заходний — западный.

259

Стугна — река, протекает южнее Киева, правый приток Днепра. Триполье — древнерусская крепость близ устья Стугны.

260

Сугдея — ныне г. Судак в Крыму.

261

Корсунь — русское название Херсонеса.

262

Фофудия — дорогая восточная ткань.

263

Поморяне — западнославянские племена, жившие до XVI — XVII веков в низовьях Одры на побережье Балтийского моря.

264

Бялоград — город в Польше, в области Западная Померания.

265

Святобор I — князь Померании конца XI — начала XII века.

266

Свентовид (Святовит) — верховное божество балтийских славян, аналог древнерусского Перуна.

267

Невеглас (др.-рус.) — невежда.

268

Варяжское море — Балтийское море.

269

Несторианство — ересь в христианстве. Несториане утверждали, что Иисус был рождён человеком и лишь впоследствии воспринял божественную природу.

270

Каффа — город в Крыму, ныне — Феодосия.

271

Стратег — в Византии управитель фемы, мелкой административно-территориальной единицы.

272

Снем (др.-рус.) — съезд.

273

Сколота — смута, междоусобица.

274

Митра — головной убор православных иерархов.

275

Панагия — небольшой образ Богородицы, обычно в округлой оправе, носимый архиереями на груди.

276

Орарь — принадлежность богослужебного облачения дьякона — длинная узкая лента.

277

Берестье — ныне г. Брест в Белоруссии.

278

Трубеж — река, левый приток Днепра. На Трубеже — г. Переяславль, ныне — Переяслав-Химельницкий.

279

Змиёвые валы — древние земляные укрепления по берегам притоков Днепра.

280

Хорасанский клинок — изготовленный в Хорасане, области на востоке Ирана. Хорасанские сабли очень ценились в средневековом мире.

281

Тарпан — дикий степной конь, ныне вымерший.

282

Шварцвальд («Чёрный лес») — горный массив на юго-западе Германии.

283

Перемога — победа.

284

Паробок — подросток.

285

Свычай — привычка, обычай.

286

Акант — узор в виде листьев.

287

Еловец — флажок на шлеме воина.

288

Борть — дупло с пчелиным ульем.

289

Ловите — охотничье угодье.

290

Зерцало — вид лат со сплошным металлическим нагрудником.

291

Юшман — панцирь с кольчужными рукавами.

292

Колонтарь — защитный панцирь без рукавов, из металлических пластин, скреплённых кольчужным плетением. Состоял из двух половин и застёгивался с боков и на плечах.

293

Кояр — защитный панцирь, состоял из металлических пластин, скреплённых кожаными ремнями.

294

Батран! Элере! (венгерск.) — Вперёд! Не робей!

295

Таинник — человек, выполняющий тайные поручения.

296

Паннония — историческая область на западе Венгрии и востоке Австрии.

297

Холопы обельные — то есть полные, рабы. Холопы необельные — то же, что закупы, люди, попавшие в кабалу за долги.

298

Паузок — речное плоскодонное парусно-гребное судно.

299

Паникадило — люстра, хорос.

300

Нобиль — знатный человек, землевладелец.

301

Дирхем — арабская монета. Куфический — с узорным орнаментом, без изображений людей.

302

Мария-Доброгнева (ум. 1087) — сестра Ярослава Мудрого, жена польского князя Казимира, мать Владислава Германа.

303

Матильда (1046—1115) — герцогиня Тосканы, поддерживала римских пап в их борьбе с германским императором.

304

Кнут Великий (Могучий) — король Дании, также владел Норвегией и Англией. Его держава распалась после его смерти в 1035 году.

305

Зоя (978—1050) — византийская императрица, дочь Константина VIII, жена последовательно Романа III Аргира, Михаила IV Пафлагона, Константина IX Мономаха.

306

Витичев — древнерусский город на берегу Днепра, южнее Киева. Ныне — село Витачов.

307

Велес — божество в восточнославянской мифологии, покровитель торговли и скота.

308

Манихеи — религиозное еретическое учение, возникшее в III веке в Сасанидском Иране. Основатель учения — Мани. Близко к дуализму.

309

Евпраксия (1071—1109) — сводная сестра Владимира Мономаха, в 1088—1095 годах — германская императрица, жена Генриха IV. Развелась с мужем из моральных соображений.

310

Сряда (др.-рус.) — одежда.

311

Куколь — капюшон. Обычно куколь носили монахи.

312

Иоанн Малала (ок. 491—578) — византийский автор «Хронографии» — первым из дошедших до нас трудов но всемирной истории.

313

Козьма Пражский — (ок. 1045—1125) — первый чешский хронист, автор «Чешской хроники».

314

Альфред Великий (ок. 849—901) — англосаксонский король, правил в Уэссексе, автор сборника национальных законов, а также многочисленных переводов латинских авторов на англосаксонский язык.

315

Кампагии — сандалии.

316

Автократор — самодержец; титул византийского императора.

317

Севастократор — высший придворный титул в поздней Византийской империи. Носили ближайшие родственники императора.

318

Колты — Женские височные украшения в виде полумесяца со сложным узором, иногда служили как сосуд с благовониями, прикреплялись к головному убору.

319

Дерева — земля древлян, находилась на территории совр. Житомирской области Украины.

320

Белые хорваты — восточнославянское племя, жило в Карпатах.

321

Залозный шлях — в VIII—XII веках торговый путь из Киева к Азовскому морю в Тмутаракань. Шёл к устью р. Дон плавнями-лозняками.

322

Борисфен — греческое название Днепра.

323

Тирас — греческое название Днестра.

324

Финифть — художественная эмаль, нанесенная на металлическую основу (медную, латунную).

325

Коломыя — город в Галиции, на р. Прут.

326

Иштван I Святой (ок. 970—1038) первый король Венгрии. В1000 или 1001 году ввёл в стране христианство по католическому обряду.

327

Святополк I Окаянный (ок. 979—1019) — князь, пасынок Владимира Крестителя. В борьбе за власть убил троих сыновей Владимира — Бориса, Глеба и Святослава. Побеждён Ярославом Мудрым, умер в изгнании.

328

Глядень — то же, что заборол.

Content

Хроники Червонной Руси

Вступление

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

ГЛАВА 58

ГЛАВА 59

ГЛАВА 60

ГЛАВА 61

ГЛАВА 62

ГЛАВА 63

ГЛАВА 64

ГЛАВА 65

ГЛАВА 66

ГЛАВА 67

ГЛАВА 68

ГЛАВА 69

ГЛАВА 70

ГЛАВА 71

ГЛАВА 72

ГЛАВА 73

ГЛАВА 74

ГЛАВА 75

ГЛАЗА 76

ГЛАВА 77

ГЛАВА 78

ГЛАВА 79

ГЛАВА 80

ГЛАВА 81

ГЛАВА 82

ГЛАВА 83

ГЛАВА 84

ГЛАВА 85

ГЛАВА 86

ГЛАВА 87

ГЛАВА 88

ГЛАВА 89

ГЛАВА 90

ГЛАВА 91

ГЛАВА 92

ГЛАВА 93

ГЛАВА 94

ГЛАВА 95

ГЛАВА 96

ГЛАВА 97

ГЛАВА 98

ГЛАВА 99

ГЛАВА 100

ГЛАВА 101

ГЛАВА 102

ГЛАВА 103

ГЛАВА 104

ГЛАВА 105

ГЛАВА 106

Примечания