Джессика Ау

Скоро пойдет снег

Оливеру

© Грушецкий В. И., перевод на русский язык, 2022

© Оформление, издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Когда мы вышли из отеля, шел дождь, легкий мелкий дождь – для октябрьского Токио не такая уж и редкость. Не сказать, чтобы нам было далеко; сначала на ту же станцию, куда мы приехали вчера, потом – поезд с одной пересадкой, небольшая прогулка по маленьким улочкам, а там и музей, цель нашей вылазки. Но дождь есть дождь, поэтому я раскрыла зонтик и застегнула пальто. Ранним утром улицу заполняли люди, и большинство шли нам навстречу, со станции. Мама держалась рядом со мной, словно опасаясь людского потока, грозившего нас разделить; наверное, она думала, что если мы вольемся в этот поток, то так и будем дрейфовать по течению, а потом разделимся и уже не сможем найти друг друга. Дождь шел не сильный, но прекращаться и не думал. Под ногами уже образовался тонкий слой воды; только лежал он не на асфальте, а на маленьких квадратных плитках, хотя, если не вглядываться, разницы и не заметить.

Мы приехали в Токио накануне вечером. Мой самолет приземлился на час раньше маминого, и я ждала ее в аэропорту. Перелет изрядно утомил меня, читать не хотелось, так что я занялась своими чемоданами, купила два билета на экспресс, бутылку воды и сняла в банкомате немного наличных.

Я подумала, не взять ли маме что-то поесть или хотя бы чаю, но ведь неизвестно, как она будет себя чувствовать после самолета. Я сразу узнала ее, как только она появилась из дверей, хотя нас разделяло изрядное расстояние; я даже удивилась, что именно подсказало мне, что это она: походка, то, как она держалась, или еще что-то неуловимое. А вот она не сразу усмотрела меня среди встречающих. Я отметила, что одевается она так же аккуратно, как и раньше: коричневая блузка с жемчужными пуговицами, брюки, явно пошитые на заказ, и нефрит в ушах и на шее. Сколько я ее помню, она всегда предпочитала недорогую, но тщательно подобранную одежду, и дело не только в покрое, но и в том, как сочетались фактуры и цвета ткани. Такой тип женщин можно вспомнить по фильмам двадцати- или тридцатилетней давности: вроде бы и старомодно, но элегантно. И чемодан этот я помнила еще из детства. Он хранился в шкафу и редко использовался. На моей памяти мама один раз брала его с собой, когда летала в Гонконг на похороны отца, а потом еще раз, когда хоронила брата. Чемодан был в полном порядке, ни единой царапины, и выглядел как новый.

Это я попросила ее съездить со мной в Японию. Я уже давно жила в другом городе. Уже будучи взрослой, с некоторых пор я стала понимать, что мы нигде не бывали вместе, что это важно, хоть и не могу сказать почему. Пока не могу. Сначала она отказывалась, но я в конце концов все-таки уговорила ее и не могу сказать, чтобы это стоило мне больших усилий. Прямого согласия я так от нее и не добилась, и только по тому, что каждый раз она возражала все слабее, я поняла, что поездка состоится.

Японию я выбрала, потому что уже была там, и хотя мама – нет, я подумала, что ей будет комфортнее в другой части Азии. Быть может, то, что мы с ней обе будем здесь чужими, в некоторой степени сблизит нас. Осень и для меня, и для мамы – любимое время года. Сады и парки красивее всего осенью, чуть дальше по времени – и красота уйдет. Но вот о том, что осень в Японии – время тайфунов, я не подумала. И теперь сводки погоды не радовали; с момента нашего прилета дождь не кончался.

На станции я вручила маме билет, и мы прошли через турникеты. Пришлось поискать нужные линии и платформу, для этого надо было сопоставить название станций и цвета линий с теми, которые я отметила накануне. В конце концов я составила маршрут.

Мы послушно встали на предписанные разметкой места, несколько минут подождали поезда и вошли в вагон. Рядом с дверью оказалось свободное сиденье, я усадила маму, а сама осталась стоять, наблюдая, как за окнами катится мимо все тот же серый унылый город. Бетонные здания намокли и выглядели совсем не живописно и незнакомо. Формы я узнавала – дома, эстакады, железнодорожные переезды, но все они были немного непривычными, и это разнообразие деталей завораживало. Минут через двадцать мы пересели на другой поезд, там оказалось посвободнее, так что мне удалось сесть рядом с мамой. Я не отрывалась от окна. Дома постепенно становились все ниже, пока поезд не выкатился в пригород и большие здания не сменили аккуратные домики с белыми стенами, плоскими крышами и небольшими машинками, припаркованными на подъездных дорожках. Я вспомнила, что когда в последний раз была в Японии с Лори, то и дело вспоминала о матери. А теперь она здесь, рядом со мной, и я только время от времени обращаю на нее внимание, вспоминая, как мы с ним носились по городу с утра до вечера, стараясь увидеть как можно больше и пытаться запомнить увиденное. В той поездке мы будто вновь превратились в детей, возбужденных, болтающих без умолку, готовых в любой момент смеяться и ждущих все новых впечатлений. Я думала тогда, как буду рассказывать маме о поездке, стараясь хоть немного приобщить ее к тому, что чувствовала. Именно после того путешествия я начала учить японский язык, как будто подозревала, что он мне еще пригодится.

Из поезда мы вышли прямо на тихую улочку в зеленом районе. Дома здесь строили возле самой дороги, но люди все равно находили возможность разбивать небольшие цветники с пионами или ставить бонсаи. В детстве, как я помнила, у нас тоже был такой бонсай в белом квадратном горшке на крошечных ножках. Сомневаюсь, чтобы мама сама купила такой; скорее это был чей-то подарок, но деревце жило очень долго, и мы за ним ухаживали. Я его не любила. Причин сейчас уже не помню, но могу догадываться, что меня, прежде всего, смущала его неестественность и отъединенность от остальной растительности. Уж очень он напоминал тщательно проработанную иллюстрацию. Нет, дереву место в лесу.

Мы неторопливо прошли мимо здания со стеной из полупрозрачных стеклянных плиток и еще одного дома цвета плесени. Впереди женщина сметала листья и складывала их в мешок. Мама рассказывала о своей новой квартире; я там еще не была. Дом, в котором прошло мое детство, она поменяла на какой-то другой, в пригороде, поближе к моей сестре и своим внукам. Я спросила, как ей нравится этот новый дом, как там с магазинами, продают ли ее любимую еду и далеко ли теперь добираться до друзей? Она в ответ пожаловалась на птиц, громко орущих по утрам. Поначалу ей даже показалось, что это не птицы, а дети кричат, она вышла посмотреть, все ли у них в порядке, и только потом поняла, что это птицы. Посмотрела на деревьях и никого не увидела. В этом новом районе большие участки вдоль автострады, а дома не бросаются в глаза, можно долго ходить и никого не увидеть.

Впереди, кажется, был парк. Я сверилась с картой в телефоне и сообщила маме, что, если мы пройдем через него, дорога до музея не станет намного длинней. На подходах к парку дождь перестал, и мы сложили зонты. По первому ощущению парк был огромен. Деревья смыкались кронами над извилистыми дорожками. Я полагала, что таким и должен быть парк. Это ощущение пришло еще из детства: тусклая зелень, много деревьев и влажность явно выше обычной. Такой отдельный мир внутри остального мира.

Мы прошли мимо пустой игровой площадки с горкой, огражденной синими бортами. На металлической полосе для катания блестели большие капли дождя. Меж деревьев струились ручейки. Их русла иногда раздваивались, а немного погодя опять объединялись. Плоские камни рассекали воду, образуя крошечные ущелья или горы. Кое-где через них были перекинуты маленькие, узкие мосты. Такие часто изображают на открытках или туристических проспектах по странам Востока.

Перед отъездом я купила новенький Nikon. Это был цифровой аппарат с хорошим видоискателем и возможностью вручную выставлять диафрагму. Внешне он походил на фотоаппарат, которым мой дядя снимал нашу семью давным-давно в Гонконге. У мамы еще остались фотографии с того времени. Я их часто разглядывала в детстве, слушала рассказы о том, где и при каких обстоятельствах их сделали, но больше всего мне нравились цветные пятна, проступавшие на старой фотобумаге. Они напоминали капли масла в воде и словно прожигали изображения изнутри. Для меня фотографии хранили элегантность прежнего, давно ушедшего мира. Мама и дядя позировали в традиционном стиле, как муж и жена: она сидела, а он стоял за ее плечом. Волосы тщательно причесаны, платье с узорами, белая рубашка выглажена, а сзади фоном душные, мокрые улицы и небо Гонконга. Потом я напрочь забыла об этих фотографиях и нашла случайно в обувной коробке несколько лет спустя, когда мы с сестрой разбирали вещи в маминой квартире. Кроме фотографий в коробке нашлось множество пожелтевших конвертов и пара маленьких альбомов.

Я достала камеру, поставила выдержку и, замедлив шаг, заглянула в видоискатель. Мама ощутила, что меня нет рядом, оглянулась и моментально приняла должную позу: ноги вместе, спина прямая, руки скрещены. «Так нормально? – спросила она меня. – Или лучше встать поближе к тому дереву?» Я бы предпочла застать ее врасплох, мне нужно было лицо мамы, когда она остается наедине со своими мыслями, но я кивнула и сказала, что да, так хорошо, и нажала на спуск. Она спросила, не надо ли снять меня, но я сказала, что лучше мы пойдем дальше.

Еще за пару недель до поездки я провела много времени, тщательно выбирая подходящие места – кумирни, парки, галереи, старые, еще довоенные дома, и все думала, понравится ли это маме? В ноутбуке остался большой файл с адресами, описаниями и временем работы музеев и галерей. В комментариях отразилось мое беспокойство о том, как правильно построить поездку и наилучшим образом использовать время. Музей, куда мы направлялись, порекомендовал мне друг. Помещался музей в старом довоенном доме, построенном известным скульптором. Об этом доме много говорили в интернете, и мне хотелось повидать его собственными глазами. Я снова проконсультировалась с телефоном и сообщила, что если мы сейчас повернем вот сюда, то скоро окажемся на месте. Пока мы шли, я немножко рассказала маме, ради чего мы туда идем и что можем увидеть, но без деталей. Надо же было оставить место для личных впечатлений.

По дороге нам попалась школа, где как раз была перемена. Во двор высыпали дети, все в маленьких разноцветных шапочках; цвета, наверное, соответствовали возрасту или классу. Шумели они изрядно и вели себя совершенно раскованно. Школьная территория выглядела чистой и ухоженной, игровая площадка – яркой. Несколько учителей стояли вокруг, спокойно наблюдая за своими подопечными. Я вдруг подумала, не напомнила ли маме эта школа ту другую, католическую школу, в которую она нас записала. Вряд ли она тогда думала о качестве образования. Ее больше привлекали клетчатые шерстяные юбки, красивый синий переплет Библий и вообще общее впечатление от школы, совпадающее с ее представлениями о том, какой она должна быть. Отучившись там несколько лет, мы с сестрой получили стипендии, так что не было никакого смысла переходить в другую школу. А после школы мы обе поступили в университет: сестра – на медицинский факультет, а я пошла изучать английскую литературу. У входа в музей меня умилила стойка для зонтов. Правильно, незачем тащить лишнюю воду в старое здание. Я забрала у мамы зонтик, отряхнула и положила рядом с моим. Секции для зонтов запирались, маленький ключик я положила в карман. За раздвижными дверями было отведено специальное место, где следовало переобуться. Рядом стояла корзина с коричневыми тапочками. Пока я возилась со своими ботинками, мама выскользнула из своих и аккуратно поставила их именно так, как принято в Японии: носками в сторону входа. Такое впечатление, что она всю жизнь здесь прожила. Носки у нее оказались белее снега. Помнится, в детстве мы тоже разувались на пороге дома. До сих пор помню свое удивление, когда однажды после школы зашла к подруге и нам разрешили бегать по саду босиком. Мать девочки включила разбрызгиватели, и земля, сначала показавшаяся мне жесткой, очень скоро стала мягкой и влажной, а трава – мокрой и теплой от солнца.

Я надела тапочки и направилась к кассе. Билетерша выдала мне несколько монет сдачи, два билета и два буклета, напечатанные на отличной белой бумаге. Она объяснила, что сейчас проходят сразу две выставки: на первом этаже экспонировались работы из Китая и Кореи, а наверху – батики и другая роспись по тканям известных художников. Я поблагодарила, взяла буклеты и повернулась к маме, чтобы ввести и ее в курс дела. Попутно отметила, какая же она аккуратистка в одежде! Ну и тут же вспомнила, как тщательно она чинила наши одежки в детстве.

Я предложила пройтись по всей экспозиции, разделившись, чтобы у нас обеих было время внимательно рассмотреть отдельные работы. Но, чтобы не терять друг друга из виду, лучше не уходить слишком далеко друг от друга. Я не хотела ее волновать, припомнив страх затеряться в потоке людей после аэропорта. Но мама совершенно спокойно отнеслась к здешнему большому пространству и деловито прошла в следующий зал, держа в руках буклет. Интересно, она что, собирается его читать?

Музей располагался на двух этажах. Здесь было тихо и прохладно; деревянные полы и темные балки подчеркивали солидный возраст здания. Лестница на второй этаж выглядела маленькой, и ничего удивительного: когда-то люди здесь обитали в основном низкорослые, как раз под стать лестнице. Ступеньки поскрипывали, а посередине протерлись, образовав углубления от тысяч ног. В окна проникал мягкий молочный свет, как сквозь бумажную ширму. Я выбрала зал наугад, сложила буклет и засунула в карман пальто. Все-таки дороже первое впечатление, не искаженное никакой предварительной информацией. Наивное желание, но только так можно было увидеть вещи в их естественном виде. В застекленных шкафах чинно стояли вазы, горшки и миски, а рядом обязательно располагались рукописные карточки со временем рождения того или иного экспоната и еще какие-то слова, которые я уже не могла разобрать. Изделия выглядели грубовато, одни тоньше, другие толще, но зато сразу становилось понятно, что это ручная работа. После обжига их покрывали глазурью и раскрашивали вручную. Наверное, никто не предполагал, что миска, из которой ели, или кувшин, из которого пили, однажды станет предметом искусства. Я переходила из зала в зал, фотографируя то голубую тарелку с белыми цветами, наверное лотосами, то грязно-коричневую чашу, внутренние стенки которой неожиданно оказывались цвета яичной скорлупы. Какое-то время я еще чувствовала, что мама дисциплинированно держится позади меня, останавливалась вместе со мной, но потом вдруг обнаружила, что больше ее не вижу. Я немножко подождала в последнем зале первого этажа, не высмотрела ее и направилась наверх. По дороге мне попалась комната, где ширмы не закрывали окна; за стеклом открывался садик с камнями и багрянолистыми кленами.

На втором этаже длинный зал завешивали расписные ткани. По замыслу устроителей их можно было окинуть сразу единым взглядом или рассматривать каждую роспись отдельно. Здесь вперемежку выставлялись маленькие работы и огромные, стекавшие с потолка, словно замерзшая вода, до самого пола. Невозможно было представить, чтобы такое могли носить на себе или вешать где-нибудь еще, кроме этого большого специального зала. Роспись казалась одновременно и примитивной, и прекрасной, как в сказке. Полупрозрачные краски наслаивались и рождали новые. Так бывает, когда в детстве смотришь на небо сквозь сплошную завесу листьев. Полотнища рождали ощущение чего-то прекрасного и правдивого, давно забытого теперь, на что можно лишь смотреть, но к реальной жизни они больше не имеют отношения. Я была одновременно очарована красотой и опечалена этим смутным ощущением. Я еще походила по залам, надеясь встретить маму, но так и не нашла ее. Обнаружилась она уже снаружи, на каменной скамье рядом со стойкой, где мы оставили зонтики.

Я спросила, удалось ли ей посмотреть ткани, и она сказала, что посмотрела немного, но потом устала и решила подождать меня здесь.

Мне хотелось поговорить о том, что я видела в зале на втором этаже, и о тех чувствах, которые вызвала во мне экспозиция. По правде, мне и самой казались немного странными мысли, посетившие меня.

Я хотела поделиться мыслью о том, что когда-то на свете жили люди, смотревшие на мир – на листья, деревья, реки, траву – и видевшие в этом странную красоту, а потом еще и нашедшие возможность проникнуть в суть увиденного и передать эту суть красками на ткани. Но почему-то я не стала говорить об этом и рассказала о той комнате, за окном которой лежал маленький сад камней, специально устроенный так, чтобы можно было сесть на подоконник и долго-долго смотреть на камни, деревья или на небо. Я сказала, что, наверное, хорошо иногда остановиться и поразмышлять о времени, о прошлых годах и что, несмотря на печаль, кроющуюся в подобном занятии, такие минуты могут сделать человека счастливым.

Под вечер мы зашли в ресторан на крошечной улочке возле железной дороги. Я проложила маршрут вдоль канала; мне подумалось, что вечером он будет неплохо выглядеть. Здания вокруг нас стояли темные, такими же темными смотрелись и притихшие деревья. Крутые стенки канала обросли водорослями, вода слегка подрагивала, отражая хрупкий мир наверху. Вдоль улицы, возле кафе и ресторанов, горели неяркие фонари. Мы были в центре, но создавалось впечатление, что мы в деревне. Вот из-за таких удивительных инсталляций мне Япония и нравилась. Не поймешь, то ли стереотип, то ли правда. Мне нравилось. Я поделилась с мамой своими восторгами, она скупо улыбнулась, и я не поняла, согласна она или нет.

Ресторан занимал верхний этаж двухэтажного здания. Лестница оказалась такой крутой и узкой, что подняться по ней было непросто. Нас усадили за деревянный стол рядом с узким окном. На улице снова шел дождь. Мама давно отдала предпочтение вегетарианской кухне, так что над меню мне пришлось попотеть. Я читала меню подряд и то и дело прибегала к ее помощи, потому что понимала далеко не все, а кое-что, как выяснилось, просто забыла. Но в конце концов нам удалось сделать заказ. Я видела, как мама вздохнула с облегчением, так как хоть чем-то смогла мне помочь. Теперь она выглянула в окно и сообщила, что дождь пошел снова. Я тоже взглянула на улицу и сделала вид, будто только что заметила капли на стекле. Мама заметила, что октябрь здесь у них намного мягче, чем дома, и ей совсем не холодно, хотя куртка довольно легкая. Она поинтересовалась, как я считаю, завтра тоже будет дождь? Я пожала плечами и полезла за телефоном. Изучив прогноз, я выразила надежду, что завтра будет ясно, хотя, когда вернемся в отель, надо будет посмотреть еще раз. Мама призналась, что неделю назад чувствовала себя не очень хорошо и даже опасалась, не заболеет ли она во время поездки. Но сейчас она отдохнула, а если еще и поесть, то все будет совсем замечательно. И она не устала. Я как можно мягче поинтересовалась, о чем она сегодня думала, и мама ответила, что все было очень мило.

Порывшись в сумке, она достала небольшую книжку и объяснила, что нашла ее в магазине недалеко от дома. Это оказались гороскопы. Мама нашла нужный месяц и зачитала мне описание, соответствующее моему рождению. Дальше она пересказала явно прочитанное где-то мнение о том, что в молодости люди, рожденные под этим знаком зодиака, склонны к идеализму. Чтобы впоследствии стать по-настоящему свободными, они должны осознать тщетность своих мечтаний и смириться, вот тогда они будут счастливы. Люди моего знака любят покой, порядок и красивые вещи, но склонны к самокопанию.

Про свой собственный знак она тоже почитала, а потом выдала астрологическую характеристику и для моей сестры. По ее словам выходило, что сестра была верным, трудолюбивым человеком, однако склонным к немотивированным вспышкам агрессии и могла злиться довольно долго. Мама увлеклась и добралась до той части, в которой говорилось о совместимости людей друг с другом в зависимости опять же от знака зодиака. При этом она увлеченно принялась сравнивать своих детей, то есть нас, сначала друг с другом, а потом каждого из нас с собой.

Мне показалось, что кое-что подмечено верно, а кое-что, наоборот, совершенно не годилось. По-моему, вся ценность подобных рассуждений в том, что с помощью гороскопов вы можете легко объяснить себе действия любого человека и тем самым сделать его понятным для себя. Никакого особого откровения в этой книжке не содержалось. Ну, в самом деле, кто может сказать, что именно сделает тот или иной человек в конкретный день, не говоря уж о том, чтобы знать, что он там думает в глубине души? Мне захотелось развить эту мысль, чтобы разобраться хотя бы самой, но маме-то это зачем? Она предпочитала простые решения: по гороскопу моя сестра должна быть щедрой и вполне счастливой в обществе других людей, а мне лучше бы повнимательнее относиться к деньгам в мае. И точка. Так что я промолчала.

Еду нам принесли на двух подносах. В центре каждого стояла миска с белым рисом, а вокруг теснились тарелочки и плошечки с овощами и соусами на любой вкус. Мама высказалась по поводу каждой посудины, но в целом одобрила наши совместные усилия. Она элегантно управлялась с палочками, как, впрочем, и всегда. А у меня получалось не очень ловко, как бы я ни пыталась ей подражать, они скрещивались как раз тогда, когда я этого не хотела, в результате еда падала обратно на тарелку.

Во время обеда я поинтересовалась, не хочет ли она посмотреть что-нибудь особенное, какой-нибудь сад или пагоду. Она беспечно махнула рукой и сказала, что ей все годится. Перед приездом она пролистала путеводитель, но покупать его не стала. Но вот на обложке там была фотография ярко-красных ворот… Я припомнила, что такие ворота расположены в Киото, а поскольку наш маршрут там и кончается, она обязательно их увидит.

Я первой закончила с едой, положила палочки на край миски и подождала. Посмотрела в окно. Железнодорожная магистраль выглядела темной рекой. Шум оттуда совсем не долетал до нас. По улице проехали мужчина и женщина на велосипедах. Одной рукой они держали руль, а другой – сложенные зонтики. Шли прохожие. Время от времени кто-то заходил в магазин на противоположной стороне улицы. Витрины магазина ярко светились, и я даже могла разглядеть красочные упаковки с эмблемами знакомых брендов. Сцена показалась мне знакомой, особенно если учесть запахи, витающие в ресторане и вокруг него. Странно. Я, между прочим, думала не о своем детстве, из которого могли прийти подобные ассоциации, а о мамином, прошедшем совсем в другой стране. И все-таки было что-то узнаваемое, характерное для субтропиков, особенно в запахах чая и дождя. Откуда пришло воспоминание? Может, из ее фотографий или сериалов, которые мы вместе с мамой смотрели еще в моем детстве? Или я вспомнила ощущение от сладостей? Мама покупала их и мне, и себе. Вроде бы нам нравилось одно и то же, но в остальном-то мы были совершенно разными! Но это же оттуда, из нашего старого дома. Как, интересно, я могу чувствовать себя как дома в совершенно незнакомом месте?

Мама решительно отодвинула очередную миску и заявила, что больше не хочет. Я ее успокоила, сказав, что все в порядке, и переложила остаток риса из ее миски в свою. Дело было не в том, что я хотела есть. На дне наших мисок таился маленький синий кружок, напоминавший прудик, только когда миску наклоняли, вода в нем оставалась неподвижной. Мне просто хотелось еще раз взглянуть на него.

Наш отель располагался в одном из самых оживленных районов города, с одной стороны – вид на вокзал, с другой – на знаменитый парк. Помнится, когда я бронировала номер, то рассчитывала на повышенный комфорт, даже на некоторую роскошь. Однако теперь я не очень-то была уверена в правильности своего выбора. Отель как отель, с обычной тяжелой мебелью, такой же незапоминающейся, как в отелях по всему миру. Разве что комфорт обеспечивала как раз эта похожесть, все-таки спокойнее, когда ничто особенно не выделяется и не угрожает. Коридоры похожи на все прочие настолько, что я путалась, пытаясь найти наш номер, и постоянно сворачивала не в ту сторону. Пока мама принимала душ, я села на одну из двух односпальных кроватей и позвонила сестре. В торце комнаты было большое окно с эркером и тяжелыми шелковыми занавесями, прикрытыми тюлем. Сквозь него пробивались красные предупредительные огни на крышах небоскребов и высокой башне, наверное Токийской. На них я и смотрела, пока говорила по телефону.

Я поинтересовалась у сестры, что новенького. Мне тут же доложили, что ее дочь три дня подряд ходит в одном и том же платье. Только в ванной снимает, а потом и спит в нем. Сестра рассказала, что незадолго до отъезда попросила маму присмотреть за детьми в универмаге, вот там дочь и высмотрела свое платье, потребовала приобрести его немедленно, а когда наша мама высказала некоторые сомнения, устроила свою первую публичную истерику. Конечно, мать в панике уступила и купила платье. По словам сестры, платье было чудовищным как по виду, так и по цене. Но дочке что-то в нем понравилось, задело что-то в глубине души, невыразимое в силу возраста. К тому же оно оказалось коротковато, пришлось надставлять кружевами по подолу. Впрочем, это все равно ненадолго, скоро она из него вырастет. Теперь дети играли в саду, и на платье это отражалось самым печальным образом – оно уже потеряло первоначальный золотистый цвет, напоминая грязную тряпку.

Сестра в детстве тоже была очень возбудимым ребенком. Я ей напомнила, и она признала, что да, наверное, так, но до этой истерики в магазине она как-то об этом не думала. Я вспомнила, как однажды она разбила стеклянную палочку с водой и блестками о кирпичную стену дома. Красивая была палочка. Ее можно было наклонять под разными углами, и блескучая жидкость каждый раз по-разному перетекала из конца в конец. Очень она нам нравилась, а теперь вот мы никак не могли вспомнить, что же стало причиной ее гибели. Зато мы хорошо помнили опустошающее чувство утраты, овладевшее нами, когда палочка разбилась. Я спросила сестру, не помнит ли она, что ее тогда так достало, и она сказала, что если и помнит, то весьма приблизительно. С годами ее взрывной характер стал существенно мягче, так что теперь, особенно на работе, ее считают спокойной и уравновешенной женщиной и часто хвалят за компетентность. А тут, наблюдая за дочерью, она стала смутно припоминать, что тоже могла когда-то раскричаться и устроить истерику, потому что никто не понимал, как надо, как должно быть, и от этого становилось только хуже. Когда это случилось с дочерью, она ничего не могла поделать, кроме как позволить ей носить это дурацкое платье целыми днями, да еще пришить кружевной подол и делать вид, что понимает и одобряет дочь.

Сестра устало спросила, как проходит поездка. Я знала, что она сейчас готовится к финальной аттестации, а затем ее ждал выбор специальности, и я даже представить не могла, насколько это сложно. Наверное, ей сейчас не до нас. Тем не менее я немножко поговорила с ней о том, что пока не понимаю, нравится ли маме Япония или она здесь только ради меня.

За ужином мама спросила, как мы живем. Я ответила, что мы с Лори думаем, стоит ли заводить детей. Мама назидательным тоном заверила меня, что это обязательно следует сделать, потому что дети – это хорошо. Я согласилась. Наверное, можно было бы рассказать ей, как часто мы обсуждаем эту проблему, говорим о ней за ужином, гуляя по магазинам, засыпая кофе в кофемашину. Мы обсуждаем каждый аспект этой проблемы, даже самый незначительный, каждый раз находя новые и новые детали, ну совсем как физики в своих бесконечных уточнениях той или иной гипотезы. Сможем ли мы выдержать длительный недосып? Хватит ли у нас средств? Если придется заботиться о ребенке, не скажется ли это на нашем собственном благополучии? Мы спрашивали друзей, и друзья честно и откровенно высказывали самые противоположные мнения. Некоторые, особенно те, у кого дети были уже постарше, считали, что оно того стоит. Другие предупреждали, что дети в первую очередь выявят слабые места в наших взаимоотношениях. Третьи считали, что дети способствуют приобретению бесценного жизненного опыта, но лишь при условии, что ты полностью им себя посвящаешь. Но все эти разговоры ровным счетом ничего не значили. Ну как можно сравнивать жизнь одного человека с жизнью другого, совсем другого человека? Так что в итоге всех этих размышлений и разговоров мы оказывались там же, откуда начали. Конечно, было бы интересно узнать, задавала ли мама себе подобные вопросы, могла ли вообще позволить себе подумать об этом? Меня идея завести детей вовсе не приводила в восторг, но иногда, вот как сейчас, например, мне чудилось в появлении на свет ребенка нечто чудесное, неуловимое, как в очень хорошем стихотворении. Мой внутренний скептик тут же спрашивал, а насколько это естественно вообще – ставить перед собой подобные вопросы? В жизни все бывает, и далеко не все из того, что с нами случается, происходит в соответствии с нашими желаниями или нежеланиями. Но и в этом я как-то не была пока уверена.

Мама высказала желание купить что-нибудь для детей моей сестры, поэтому на следующий день мы пошли в большой универмаг, где пробыли довольно долго. В детской секции мама долго выбирала между серой и синей рубашками, между большими и маленькими рюкзачками. Все выбранное она демонстрировала мне, словно я была зеркалом, и непременно интересовалась моим мнением. Я сказала, что мне понравились синяя рубашка и большой рюкзак, хотя при этом прекрасно понимала, что невозможно предсказать реакцию детей моей сестры, поскольку сегодня им нравится одно, а завтра – совсем другое. По каким законам происходят эти изменения – неведомо. Драгоценное и жизненно важное на этой неделе на следующей могло быть брошено и забыто, а то, чем они пренебрегли давным-давно, вдруг опять переходило в разряд любимого. Продавец красиво упаковал наши покупки в цветастую папиросную бумагу, перевязав пакеты ленточками. По-моему, мама осталась довольна, правда, я подумала, что у моих племянников и племянниц вряд ли хватит терпения разворачивать их слой за слоем. Они просто порвут все в клочья.

Накануне вечером мы шли по улочкам, изгибающимся вдоль железнодорожной линии. Темнота стояла, словно в густом подлеске. Но время от времени нам попадались открытые магазины, как правило, ярко освещенные. По мере приближения к ним, мне казалось, что я издали вижу маленький домик в долине. У входов стояли велосипеды, а на деревянных шестах висели бумажные фонарики. Я вспомнила, что по пути есть хороший книжный магазин, открытый допоздна, и предложила маме зайти. Мы с Лори бывали там. Его отец был скульптором; именно благодаря Лори я приобщилась к искусству, хотя по сравнению с ним я почти ничего не знала. Зайдя в этот магазин впервые, мы поразились прекрасной подборке букинистических книг об искусстве как на английском, так и на японском языках. Я без труда узнала здание и толкнула дверь, пробудив маленький нежный колокольчик. Внутри было тихо и спокойно, как в библиотеке. Играла какая-то фортепианная музыка, и через некоторое время я даже узнала несколько тактов. Это была та самая песня, которую я слышала в студенческие годы, прогуливаясь однажды вечером по университетской музыкальной школе, в один из тех странных моментов, когда музыкальный фрагмент может показаться особенно красивым. На прилавке магазина стоял шар-светильник из молочного стекла, свет от него походил на свет большой свечи. Я прошлась вдоль полок, глядя на названия. В разделе, посвященном живописи, я приметила большой альбом с пейзажами, теми самыми, которые я помнила еще по университету. Тогда мне казалось, что это в лучшем случае наброски, акварельные или выполненные пастельными мелками работы. В памяти остались размытые воспоминания о горах, морском берегу, дорогах и озерах, но выполнены они были в манере сновидений. Я еще тогда удивилась: мне показалось, что художник работал пальцами вместо кисти, а потом опускал листы в воду, так что от изображения оставались только размытые пятна. Много позже я узнала, что художник прославился другими, намного более известными, картинами с танцовщицами или купальщицами. А еще я узнала, что свои картины он писал не только красками, но в сочетании с монотипией, литографией или гуашью, иногда оставляя проступающую сквозь краски бумажную фактуру, и это придавало его картинам удивительное очарование, словно автор видел сюжеты из окна мчащегося поезда[1]. Я позвала маму, хотела рассказать ей подробнее о манере этого художника, чтобы она не впала в ту же ошибку, которую сделала я в юности. Я нашла другие книги и показала ей несколько работ, восхищавших меня. Мне казалось, что они и ей должны понравиться. Среди репродукций были и скульптуры, и резьба по дереву и кости; они, по моим представлениям, передавали самую суть жизни, рождения, надежды или отчаяния. Я рассказывала маме о замыслах художника, об историческом контексте, наконец, об обстоятельствах создания той или иной работы. Но когда я спросила, не хочет ли она купить что-нибудь из этого, она довольно холодно заметила, что не видит в этом необходимости, да к тому же не знает, что выбрать. Я удивилась и попробовала объяснить, что выбрать можно что угодно, лишь бы оно нравилось. Мама подумала и указала на один из альбомов; причем мне показалось, что выбор ее был совершенно случаен. Она даже ни разу не потянулась к полкам, а имя автора выбранного альбома произнесла с вопросительной интонацией, будто не была уверена в правильности своего решения. В конце концов я выбрала для нее небольшой сборник по истории искусства одного английского исследователя. Женщина за прилавком была на вид моей ровесницей. Она довольно живо поинтересовалась, почему я выбрала именно эту книгу, а потом осторожно спросила, кто я и откуда. Я объяснила, что мы с мамой путешествуем по Японии, коротко ответив, откуда мы. Мы еще немного поговорили о том художнике, и она рассказала, что училась в Лондоне и уже успела побывать в Марокко и Бутане. Она пожелала нам всего наилучшего и вручила книгу в пакете, аккуратно перевязанном красной ленточкой. Я взяла ее и торжественно вручила маме. Выйдя из магазина, мы сели на поезд и отправились в один из центральных деловых районов города, в галерею, расположенную на предпоследнем этаже пятидесятичетырехэтажной башни. Здание из стали и стекла построили на холме, а его серо-зеленый зеркальный экстерьер, по замыслу архитектора, должен был напоминать самурайский доспех. Сверху открывался завораживающий вид на весь Токио. Отраженный в стекле, город не походил на себя. Иногда он казался лунным пейзажем, иногда, ловя отблески лиловых огней, становился будто припорошенным снегом.

В галерее обнаружилась небольшая очередь. Нас попросили снять обувь и подождать. Каждые двадцать минут группы по десять – двенадцать человек уходили куда-то в темноту и тишину. К нам подошла женщина-распорядитель, показала на планшете контуры комнаты, в которую нам предстояло войти, и объяснила, что внутри будет совсем темно, но можно придерживаться за стены и двигаться уверенно. Вдоль стен в комнате установлены скамейки, на них можно сидеть. Очередь дошла до нас, и мы двинулись вперед. Я ничего не видела, ни малейшего проблеска света, никаких контуров. Темнота странно подействовала на людей: все замолчали. Такую тишину выносить непросто, но в ней таилось предвкушение чего-то дальнейшего. Я подумала о сестре, она наверняка сейчас у себя в отделении. Рядом со мной два туриста-француза громко натужно рассмеялись. Они не выдержали испытания темнотой. В это время вдали проступил маленький оранжевый квадрат, совсем слабый, напоминающий самый ранний рассвет. Постепенно он становился все больше и ярче, но очень медленно, так что изменения едва можно было уловить. Поскольку это был единственный видимый участок пространства, мы во все глаза смотрели на него. Через некоторое время последовало разрешение встать и пойти вперед. Мои глаза все еще приспосабливались к новым ощущениям. Комната вдруг показалась наполненной густой синевой, словно наступил глубокий вечер, и я усомнилась в том, что вижу. Освещенный квадрат оказался на одном уровне с лицом. Подойдя ближе, я поняла, что свет исходит не от экрана или какого-то другого источника. В стене было прорезано идеально ровное квадратное отверстие! Раньше понять это было совершенно невозможно. А больше нам ничего не показали.

В кафе галереи мы нашли столик на двоих у окна, и я заказала два фотопирожных по мотивам выставки и две чашки зеленого чая. Я спросила маму, что она думает об инсталляции. В ее взгляде я уловила короткую панику, словно от нее ждали ответа на вопрос, который она не поняла. Я постаралась ее успокоить. Самое первое впечатление, как правило, оказывается самым верным, так что ей нечего стесняться, и она может честно ответить, что она думает. А еще я выразила надежду, что у нее еще остались силы и мы вполне можем посетить еще одну галерею, недалеко, всего в нескольких остановках отсюда.

Ну на самом-то деле галерея была немного подальше, но это было уже не важно. Мама устала. Поэтому я решила, что сегодня мы уже насмотрелись на разные диковины и с чистой совестью можем вернуться в отель отдыхать. Только вот маме об этом говорить не стала. Мой вопрос так и висел в воздухе, ощутимо давил на маму и требовал ответа. Через мгновение она кивнула, соглашаясь, и я собрала наши блюдечки.

Новая выставка содержала коллекцию картин Моне и других художников-импрессионистов. В помещении было тесновато, и освещение хотелось бы получше. Картины зачем-то поместили в довольно замысловатые рамы. Но каждая из них по-прежнему заключала в себе целый мир: портовые города, запечатленные в разное время дня, деревья, тропинки, сады, и все это купалось в море постоянно меняющегося света. Каждая показывала мир не таким, каким он был, а какую-то свою версию мира, каким он мог бы быть в мечтах, а ведь мечты всегда привлекательнее реальности. Я стояла с мамой перед одной из главных картин выставки и говорила, что я на самом деле чувствую, глядя на эту работу, и что мне удалось понять в отношении замысла художника.

Еще по пути сюда мама спросила, что я сейчас читаю. Я с готовностью ответила, что сюжет книги – современный пересказ греческого мифа. Мне издавна нравились такие истории. Отчасти благодаря тому, что они обладали вечным метафорическим свойством, с их помощью можно было трактовать любые темы: любовь, смерть, красоту, горе, судьбу, войны, насилие вообще, семью, похороны. Это походило на то, как раньше художники использовали камеру-обскуру: рассматривая лишь то, что их интересовало, они могли видеть предмет более ясно, чем невооруженным глазом. Я рассказала маме, что почти год в университете занималась изучением именно подобных текстов. Вспомнила, как на одном из первых занятий мы отодвинули столы, поставили стулья полукругом и слушали рассказ преподавательницы о Троянской войне. По сравнению с нашей католической школой, в которую она так старалась нас пристроить и где мы боялись расстегнуть лишнюю пуговицу на блузке или, не приведи господи, отпустить волосы длиннее дозволенного, такая лекция казалась нам совершенно революционным приемом. И потом, на протяжении оставшегося семестра лектор много говорила о греках, об их великой драматургии, где люди осознавали свою вину за то или иное, о рабовладельческом обществе, в котором женщинам надлежало молчать, но более всего о вине за троянский поход и его последствия. Именно из-за их глубочайшего раскаяния этот эпизод истории остался в веках, став одним из самых долговечных и трагичных сюжетов произведений искусства. Она говорила, что в те времена, почти как сейчас, литературные произведения и общественный строй большей частью основывались на священном обычае гостеприимства. Сперва троянцы нарушили его, украв Елену, а потом и греки отплатили им своим смертоносным даром в виде деревянного коня, ну а оттуда потянулась длинная цепь насилия в ходе истории. Она сказала, что те же чувства живы в нас и сегодня. Потом она принялась рассказывать о своем детстве, о своей матери, которая вела строгий учет всех даров и подношений, причем не только со стороны друзей и родственников, но и внутри семьи. Она вспомнила замечательные подарки, которые придумывала ее мать, а ей в то время это казалось пустой формальностью, на которую не стоит тратить время. Ее мать всегда сопоставляла весомость и стоимость подарков, для этого у нее имелись довольно точные невидимые весы. Детство мамы прошло в большом доме, там собиралось множество гостей и родственников, но все учитывалось скрупулезнейшим образом, хотя об этом никто никогда не говорил. Она и сама привыкла к этому учету и, став взрослой, долго не могла избавиться от этой привычки.

В тот год я, открыв рот, ловила любое слово нашего лектора, хваталась за каждую книгу и каждую пьесу, упомянутые на лекции. Я была очарована тем, как в великих монологах говорили персонажи, точно и полно выражая гнев или горе, что совершенно невозможно с помощью обыденной речи. Меня поразило, что некоторые мои однокурсники, оказывается, уже знали эти тексты и могли свободно говорить о них. Лектор для них вовсе не излагала откровения, а повторяла азбучные истины. Но они знали и многое другое, неизвестное мне: фильмы, книги, пьесы и артистов, имена которых они произносили с изящной легкостью, демонстрируя знание предмета. Как-то раз девушка из нашей группы рассказывала о фильме с историей Антигоны. Но как она говорила! Плавно и естественно, без малейшей запинки, а глаза обегали аудиторию, стремясь понять, понимают ли остальные то, о чем она говорит. Когда очередь дошла до меня, мне пришлось опустить глаза. Откуда они все это знали? Как они ухитрились столько прочитать и посмотреть, если семестр только начался? А эта девушка не только знала, что говорит, она совершенно свободно оперировала понятиями, мне незнакомыми.

Лектор считала знания волшебным эликсиром, и я сказала маме, что разделяю ее точку зрения. Мы с сестрой прилежно учились в нашей католической школе. Если вдруг обнаруживалось, что я чего-то не знаю или плохо понимаю, я до тех пор штудировала тему, пока не разбиралась в ней досконально. Это был такой своеобразный марафон, дистанция, которую можно преодолеть только за счет воли и настойчивости. В школе это неизменно срабатывало. И я привыкла быть в числе отличников. Той же методикой я пыталась воспользоваться и в университете. Я прочитала все пьесы, все критические статьи о пьесах, а затем все статьи о статьях. Я смотрела фильмы и читала о художниках, режиссерах и поэтах. И каждый раз мне казалось, что я двигаюсь со скоростью света, словно в своей предыдущей жизни я жила только в одном измерении, а теперь ткань мира прорвалась и мне открылась новая вселенная. Каждый раз, когда я заканчивала какую-нибудь книгу или статью, мне казалось, уж теперь-то я поняла, о чем идет речь, но потом опять открывалось что-то новое, и так без конца. Мысль металась, оказываясь в новом неизведанном пространстве, оттуда врывались потоки свежего воздуха, а чувства отказывали перед огромностью того, чего я еще не знала. И знание действительно представлялись мне эликсиром, жизненно необходимым лекарством. Но что-то постоянно ускользало. К концу года я написала много слов об этих текстах и теперь знала их, как никто другой. Я научилась свободно обсуждать их и чувствовала, что мои мысли и слова стали быстрыми и точными. Но все же… все же оставалось нечто главное, чего я не понимала.

В конце года преподавательница сказала, что намерена устроить дома вечеринку для некоторых своих коллег и студентов. Там собирались быть ее дети, и нас всех она тоже приглашает. Я была очарована лектором, тем, как она говорила, ее знаниями, ее жестами. Казалось, что она не разделяет свои академические знания и обычную жизнь. Ей ничего не стоило рассказать на лекции какую-нибудь историю, совершенно немыслимую в нашей католической школе. Однажды она пришла и сказала, что во время последнего шторма затопило дом ее отца. «Все пропало», – говорила она. Они разбирали обломки, пытались спасти хоть что-нибудь – книги, фамильные реликвии, фотоальбомы. Пришлось забрать отца, словно беженца, собирать по друзьям постельное белье и другое необходимое. Беда явно сказалась на ней. Она искренне горевала вместе с отцом, даже не пытаясь скрыть своих чувств, и это удивило меня. У нас в семье это было не принято. А она переживала свою драму, сокрушаясь и гневаясь; преодоление последствий катастрофы выглядело победой над огромным диким зверем, с которым она справилась собственными руками. Мне обязательно хотелось добиться ее похвалы. Я училась старательно и, когда писала свои эссе, адресовалась не к абстрактному читателю, а к ней, пытаясь сохранить доверительную интонацию, как бывает между друзьями. Но здесь важно было не перестараться, и я это понимала. Мне не хотелось, чтобы она считала меня слишком серьезной, чтобы мои работы производили впечатления занудного изложения усвоенного материала, что могло бы вызвать у нее негативное отношение к моим опусам. Нет, я пыталась сохранять спокойный деловой тон, сдерживая чувства и выбрав для себя имидж деловой, думающей студентки.

Я не знала, кто еще придет на вечеринку. Мы с сестрой прошлись по магазинам, подыскивая, что бы этакое надеть. У меня для такого случая не нашлось ничего подходящего. Тут все непросто. Надо было постараться выглядеть, с одной стороны, одетой хотя и демократично, но, с другой стороны, все-таки не совсем простушкой. В итоге я остановилась на синих джинсах и ярко-красной вязаной кофте. Волосы собрала в свободный узел и прикупила в магазине бутылку вина.

Наша преподавательница жила в пригороде недалеко от университета. Дом размерами превзошел мои ожидания. Его окружал высокий бетонный забор, заросший плющом. Позади дома был разбит большой красивый сад с тремя оливковыми деревьями. Прямо посреди сада помещался тяжелый деревянный стол, уставленный едой и напитками, почти как на пирах из пьес, входивших в программу этого года. Красивый ирландский сеттер носился по зеленой, хорошо политой траве. Некоторое время я постояла, принюхиваясь и приглядываясь, и только потом поняла, что сад – фруктовый, пахнет именно фруктами, а на ветках деревьев развешаны бумажные фонарики. В конце концов я нашла хозяйку и отдала ей бутылку, а она поцеловала меня в обе щеки. Присмотревшись к другим бутылкам на столе, я сообразила, что ошиблась с выбором, потому как приобрела что-то сладенькое и несерьезное. Но преподавательница, похоже, не возражала. Первым делом я обратила внимание на ее очень красивые серьги. Длинные и вычурные, они замечательно обрамляли лицо, словно старинный головной убор. Я так и сказала, а она с улыбкой показала мне место рядом с моими сокурсниками. Знакомые лица меня обрадовали, я быстро освоилась и, слегка волнуясь, обратила их внимание, что вся мизансцена удивительно похожа на кадры из фильма, бывшего у всех на слуху. В ту пору мне хотелось, чтобы каждое мгновение что-то значило; я только прилаживала свои мысли к тем разрывам в ткани мироздания. Если эффект не достигался сразу, мне становилось скучно. Только много позже я поняла, насколько глупо считать каждый момент бытия архиважным и наполненным великим смыслом. Но тогда мы все такими были. Любой разговор за столом превращался в схватку дзюдоистов, пребывающих в постоянном движении. Меня охватывало легкое восхищение от того, что я наравне со всеми говорю о модных книгах и фильмах. А когда удавалось изречь нечто оригинальное, это и вовсе походило на небольшую победу. Мы говорили, словно танцевали, и готовы были танцевать до упаду. «Прекрасно, – думала я, а может, даже говорила вслух, – чудесный мир! Прекрасно, что он существует, а еще лучше то, что мне удалось попасть в него».

Уже совсем поздним вечером я прошла через сад и вошла в дом. Большой стол заставлен пустыми бокалами, на полу скомканные бумажные салфетки с пурпурными пятнами… В углу, опустив голову на лапы, пристроилась собака. Пока я шла по саду, мне под ноги то и дело попадались огрызки яблок, некоторые свежие, некоторые лежали здесь несколько дней, а то и недель. В доме было относительно тихо, музыка смолкла, но из сада доносился слитный гул оживленных разговоров. На ходу я собирала бокалы для вина, выплескивая остатки прямо на землю. Я работала в ресторане и хорошо знала, как прибираться после больших посиделок. Тарелки я складывала друг на друга, сверху – столовые приборы и салфетки, а бокалы несла, нанизав на пальцы донышками вверх. На кухне я вывалила остатки еды в мусорный контейнер, расставила пустые бутылки в рядочек вдоль стены. Наполнила раковину горячей водой и тщательно перемыла бокалы и тарелки. Скоро вода стала темной, мутной. Было жарко, в кухне пахло старым вином. Поменяв воду, я домыла остальное и поставила тарелки на сушилку. Нашла чистое кухонное полотенце и протерла бокалы. Посмотрев на свет, убедилась, что на стекле не осталось разводов и пятен, и расставила их на столе. Огляделась. Прополоскала полотенце, отжала. Взяла сумку и ушла.

На следующий день преподавательница прислала мне письмо с благодарностью за помощь в уборке, хотя заметила в конце, что я вовсе не обязана была это делать. А еще она извещала меня, что уезжает на несколько недель летом и поинтересовалась, не хочу ли я присмотреть за домом и собакой. Я не могла поверить своему везению. Мне очень хотелось наведаться в тот дом хотя бы еще раз. А уж побыть там в одиночестве – совсем замечательно. Перед отъездом мне вручили ключ от дома. Когда пришло время, я собрала кое-что из одежды, сложила в сумку и отправилась по знакомому адресу. На этот раз дом показался мне еще больше. Открывая ворота, я задела разросшиеся плети плюща, и ко мне тут же подскочила собака. После традиционного ритуала обнюхивания я погладила ее по голове и потрепала за ушами. Пес закрыл глаза и погрузился в нирвану. У дверей я оставила сумку и пошла осматривать дом. При дневном свете потолки в комнатах показались мне очень высокими. Солнце заглядывало в окна, ярко освещая белые стены, словно пустые альковы в музейном зале. На кухонном столе стояла большая ваза для фруктов. Пустая. Она явно хотела, чтобы ее поскорее наполнили сливами, яблоками или гроздьями винограда. В шкафах ждали книги рецептов, сверкала кухонная утварь очень современного вида. Раньше мне не приходилось видеть такую – например, машинку для приготовления пасты, ступки с пестиками или неглубокую, но тяжелую сковороду с двумя изогнутыми ручками. В комнатах на стеллажах от пола до потолка стояли книги. Некоторые из авторов оказались знакомы, о других я слышала, но еще не читала, но еще больше было незнакомых совсем. Целый стеллаж занимали греки, другой – французы, и я сообразила, что наша преподавательница свободно владела этими двумя языками. Я тут же подумала: как жаль, что у меня только две недели. Вот если бы месяц-другой, уж я нашла бы, чем себя занять. Может быть, тогда мне удалось бы приблизиться к той непринужденности в разговорах о литературе, которыми обладала не только хозяйка этого дома, но и некоторые мои сокурсники.

Несколько следующих дней я балансировала на грани между гостем и хозяином. Мы с собакой гуляли по тропинкам у реки, ходили по парку, причем собака вела меня туда, куда считала нужным. Я терпеливо ждала, пока она изучит все метки и оставит ответные послания. Я просмотрела книги рецептов на просторной кухне и оставила закладки на тех блюдах, которые хотела попробовать приготовить. Необходимые ингредиенты выписала. Сходила на рынок с очень удобной тележкой, найденной в доме. Она показалась мне куда лучше тех, которые я видела у других людей в дешевых магазинах рядом с нашим домом, где продавали коврики, швабры или цветные ведра. Каждый вечер я готовила себе что-то новенькое, тщательно следуя инструкциям, словно проводила в лаборатории важный эксперимент. Меня радовали тяжелые сковородки, венчики для взбивания, вытяжной вентилятор, работавший едва слышно. Он без труда удалял запахи, пар от готовящейся еды, и это походило на волшебство. В шкафах можно было найти миски и столовые приборы на любой вкус, но я почему-то всегда выбирала одни и те же и неизменно садилась на один и тот же табурет за кухонным столом. Меня совершенно не привлекали ни большой стол в столовой, ни стол поменьше рядом с зимним садом. Наверное, подсознательно мне хотелось оставить в доме как можно меньше следов своего пребывания. Иногда я позволяла себе бокал вина, оставляла только приглушенный свет и выбирала пластинку, выставляя громкость проигрывателя так, чтобы музыка наполняла весь дом. Если было тепло, я открывала окна, и аромат сирени, росшей у забора, заполнял дом наряду с музыкой, скрашивая мою одинокую трапезу.

Все-таки я была здесь гостем. Поэтому старалась без нужды не заглядывать в чуланы и не открывать шкафы. Но глаза мои чувствовали себя совершенно свободными и бродили по всему дому. А посмотреть было на что. Здесь было полно сувениров и картин. Наша преподавательница привезла их из своих многочисленных путешествий. Дом напоминал музей, и, пока я бродила по комнатам, мне казалось, что мебель, предметы и картины подобраны тщательнейшим образом – так, чтобы все говорило о хозяйке и ее семье. Люди, которые здесь жили, создавали вокруг себя обстановку, наиболее точно соответствовавшую цели их жизни. А вот как это сделано, я все равно не понимала. Хозяйка сказала, что я могу приглашать гостей, и в середине моего пребывания здесь я пригласила на обед сестру и кое-кого из моих сокурсников. Я приготовила несколько блюд, которые уже освоила раньше по рецептам из поваренных книг, и подала их на большой стол в саду. День стоял прекрасный, мы все были молоды, так что обед прошел весело. Мы пили, болтали и смеялись. Волосы я подвязала широкой синей лентой, под цвет делфтского фарфора, на котором я сервировала угощение. У меня снова сложилось ощущение, что наша компания напоминает кадры из какого-то фильма или старую фотографию, и это чувство было сродни удовлетворению и правильности происходящего. На кухне нашлось несколько маленьких сине-белых тарелочек, очень похожих на те, что были у нас дома, с декоративной каймой по краю и рисунком, похожим на полупрозрачные рисовые зерна, расположенные в виде цветочного узора. В них я подала пряный сладкий кантонский десерт[2], приготовленный по рецепту моей матери, единственное блюдо, которое я позаимствовала из прежней жизни. Вообще моя нынешняя жизнь нравилась мне все больше и больше, и со временем я вполне освоилась в большом доме. В последний вечер я наполнила большую ванну горячей водой и добавила несколько капель ароматического масла. Я лежала в ванне, а собака примостилась рядом на полу. Вода начала остывать. Я ногой повернула горячий кран и подождала, пока температура опять не станет комфортной. Я развлекалась таким образом почти два часа. Наконец вода поднялась к самым краям ванны. Я без особой охоты выдернула пробку и вылезла.

Я написала преподавательнице имейл, в котором благодарила ее за предоставленную возможность пожить в этом чудесном доме. Рассказала, что все было просто замечательно, но промолчала о том, что и во время пребывания в нем, и после осталось что-то неуловимое, оставлявшее чувство неудовлетворенности. Я ничего не могла с этим по– делать. Вернувшись в кампус, я некоторое время пребывала в задумчивой растерянности, но потом обычные летние заботы взяли верх. Я записалась на летние курсы, много читала, писала длинные эссе и бродила по почти пустому университетскому городку, где оставалась лишь горстка студентов и преподавателей. Ресторан, в котором я подрабатывала официанткой, снова открылся после короткого перерыва, так что у меня появилось еще одно занятие. Я выходила на работу вечером, возвращалась очень поздно, поужинав рисом с теми остатками, которые забрала с кухни на работе. Иногда я ходила с мамой или сестрой на рынок, и мы вместе готовили ту же обычную еду, которую ели всю жизнь. За обедом мы обсуждали не древних греков, языки или новые фильмы, как мои однокурсники, а приготовленную еду, цены на рынке и качество продуктов. Я даже не вспоминала о тех яствах, с которыми экспериментировала в большом доме, о том, как просиживала ночи напролет с бокалом вина в этаком декадентском одиночестве, думая о том, как построить следующий день. Мне казалось, что внутри моей обычной жизни есть еще одна, скрытая. Я брала давно знакомые вещи – одежду, косметику, книги – и вдруг ощущала, что это не мое, что все это принадлежит кому-то другому, незнакомому. Я смотрела на белый горшок на крошечных ножках, в котором жил бонсай, и презрительно фыркала. Смотрела на маленькие сине-белые тарелочки на кухне. Мы часто ими пользовались. Они были точно такими же, как в том большом доме, и все же совершенно другими. Отчасти проблема заключалась в том, что я теперь иначе смотрела на эти обычные вещи, но пока еще не понимала, в чем разница. А потом мне в голову пришла мысль… Дом нашей преподавательницы действительно напоминал музей или один долгий урок истории. Там все плавно и гармонично переходило одно в другое. А наш дом представлял собой типичный постмодернистский объект, беспорядочную смесь цветов, шума и предметов, все это кричало вразнобой и вызывало ощущение легкого стыда. Вот, пожалуй, самая точная формулировка, которую я смогла изобрести. Вроде бы после этого ничего не изменилось, но вот греков я перестала читать надолго. Вернулась я к ним намного позже и была почти разочарована тем, что их очарование никуда не делось.

К тому времени я уже знала про сине-белый фарфор, такой разный в том большом доме и здесь. А ведь это был один и тот же фарфор. Я просмотрела книгу по искусству Восточной Азии у кого-то в гостях, и там наткнулась на изображение двух сине-белых ваз[3]. Пока остальные гости говорили на кухне, я уткнулась в книгу и не могла отвести взгляд от двух таких похожих и все-таки совершенно разных изображений. Казалось бы, узор один и тот же, но одна ваза поражала плавностью формы, ее белый цвет более походил на цвет свежего молока, а синий выглядел приглушенным, похоже, его наносили кистью. Я читала там о том, как фарфор на протяжении сотен лет производился только в Китае, а оттуда расходился по всему миру, проникая на Ближний Восток и в Европу, чтобы снова возникнуть на полотнах Рембрандта ван Рейна или стать фоном для сур Корана. Долгое время фарфор ценился очень высоко отчасти потому, что секрет его состава оставался загадкой. Товары экспортировались в Европу, некоторые из них можно было увидеть в голландских домах или сюжетах из христианской иконографии вместе с лепестками лотоса и традиционным восточным орнаментом. Эти вещи изготавливались по специальным заказам, позже они получили название Chine de commande, то есть предназначенные для европейского рынка. Потом фарфор стали изготавливать в Германии, в Англии, и интерес к настоящему китайскому пошел на спад.

Я повернулась к матери; она все еще рассматривала Моне, одну из самых известных его работ, и при этом слегка покачивалась с пятки на носок, как будто слышала какую-то внутреннюю музыку или просто устала. Я сказала, что тоже иногда не понимаю, что вижу в галереях и о чем читаю в книгах. Хотя мне было знакомо давящее чувство необходимости составить некое четко сформулированное мнение, а для этого обычно требовалось определенное образование. Только оно дает знание истории и контекста произведения искусства. Пожалуй, здесь есть аналогия с иностранным языком. Я долго учила язык искусства и со временем изучила его достаточно, чтобы говорить на нем свободно. И вот я освоила этот язык, но иногда, а в последнее время все чаще и чаще, мне начинает казаться, что сути искусства я так и не постигла. Бывает так, что я смотрю на картину и ничего не чувствую. Говорить могу, но то интуитивное восприятие, которое живет где-то очень глубоко внутри, остается невыразимым. И можно просто сказать об этом. Так что главное – это уметь видеть, слышать и понимать, когда надо говорить, а когда – молчать

Мы гуляли по кладбищу в Аояме. Знаменитые вишневые деревья стояли голыми, а торчащие камни вокруг нас производили впечатление маленьких святилищ. Они казались не столько могилами, сколько домиками, жилищами крошечных духов. Впечатление усиливали деревянные заборчики с маленькими воротцами. Некоторые могилы украшали миниатюрные каменные фонарики или каменные вазы с цветами. Камень, мох, нападавшие листья, надписи на деревянных столбах. Не то лес, не то монастырь. До этого мы успели посетить большой музей под открытым небом в парке Коганей; туда свезли со всей Японии старинные дома. По ним можно судить о том, какова была жизнь в эпоху Эдо[4]. В одном из этих домов женщина пригласила нас сесть и подала горячий чай, налив его из чайника, гревшегося на открытом огне. Вкус у чая оказался цветочный, но без лишней сладости. Я заглянула в чашку – там плавал розовый лепесток. Женщина пояснила, что чай приготовлен на лепестках сакуры, которые хранились в соли. Оглядев дом с голым земляным полом и дровяной печью, мама сказала, что он напомнил ей дом ее детства. Интересно, как это может быть, если этому дому больше двухсот лет? Но я понимала, что она просто имела в виду голый пол, кухню без электричества и полумрак. В Гонконге все еще можно отыскать такие улицы, остатки крошечных деревень, зажатые между небоскребами, со множеством проводов и веревками для сушки белья, протянутыми над головами прохожих. Однажды мама рассказывала, что девочкой она видела, как мужчина прыгнул с балкона пятого этажа, а в другой раз – про собаку, которую били на обочине дороги.

Я подумала, что мама в моем нынешнем возрасте уже успела освоиться в новой стране и даже родить ребенка. Можно было по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз она возвращалась в Гонконг повидаться с родней. Интересно, каково ей пришлось на первых порах на чужой земле? Наверное, тосковала по дому? Вокруг кирпичные дома, совсем не похожие на ее прежний дом, множество других мелочей, так отличающихся от прежней жизни. Супермаркеты с прекрасным снабжением, а стеклянную лапшу[5] купить негде, нужного сорта риса не найдешь, каша получается простой и невкусной, потому что в нее не добавишь мелко нарезанные побеги бамбука и столетние черные яйца…[6] На дорогах на нее кричали водители, когда она переходила улицу так, как привыкла дома, и не понять, что сердило всех этих людей. Клерк в банке почему-то не понимал ее почти идеального колониального английского…

После чая мы зашли в старую общественную баню. Большой зал разделяла невысокая перегородка, одна половина для женщин, другая – для мужчин. Глубокие квадратные бассейны выложены голубой плиткой. Вдоль стен множество кранов и зеркал; я объяснила маме, что здесь женщины сначала умывались, сидя на низких табуреточках, и только потом проходили в залы с бассейнами. Высоко на стене красовалась фреска с голубым небом, горами, зеленью, облаками и большим голубым озером, такая же красивая и простая, как иллюстрация в детской книжке. Мама подошла поближе и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть изображение, при этом она вздохнула, словно перед ней была не расписная стена, а красивый вид из окна. Я сфотографировала фреску; ее цвета напомнили мне рекламные плакаты всяких спортивных мероприятий вроде Олимпийских игр в шестидесятых и семидесятых годах, а потом спросила мать, не захочет ли она составить мне компанию и сходить в одну из бань в Токио. В последний мой приезд в Японию я побывала там, и мне понравилось. Она ответила, что не взяла купальник, а я сказала, что это-то как раз и не важно, все равно в купальниках в баню не ходят. Мать улыбнулась и покачала головой. Я вспомнила, как в бане младенцы и младшие дети цеплялись за своих матерей, когда те купали их, поливая на голову, придерживая руки, чтобы брызги в глаза не летели; помню, как я подумала, что здесь отлично видно, что они еще не разделились окончательно, что у них все еще одно тело и один дух. Когда-то и мы с сестрой чувствовали то же самое. В этой поездке мама часто оказывалась готова к выходу раньше меня. Если я просыпалась и видела, как она встает с постели в пижаме, она быстро уходила в ванную, чтобы переодеться, даже слегка поклонившись по-японски, прежде чем закрыть дверь.

Наш поезд на Ибараки уходил рано. Когда мы шли к станции, катя за собой чемоданы, небо только начинало светлеть, стояли плотные предрассветные сумерки, как в той галерее накануне. Тротуар у нас под ногами, казалось, слегка светился. Мимо нас прошли несколько человек, спешивших на работу. Все были в длинных коричневых пальто с поднятыми воротниками; некоторые несли тонкие портфели. Я сказала маме, что сегодня нам предстоит долгий день. Нам потребуется сделать небольшой крюк, чтобы посмотреть только одну вещь. Я опасалась опоздать на поезд, и тогда нарушился бы весь составленный мной график, а из отеля мы уже ушли. В итоге мы пришли на вокзал задолго до отхода поезда. Я просмотрела расписание и увидела, что сейчас придет другой поезд, отходящий пораньше. Я попросила маму постеречь наш багаж, а сама пошла к одному из автоматов по продаже билетов на другом конце платформы. По-моему, я помнила, как можно поменять билеты через такой автомат, но времени могло не хватить. Я знала, что мать будет беспокоиться, если придет поезд, а меня не будет рядом. Я сунула билеты в прорезь и попробовала разобраться с меню, выбрав английский язык. На экране одни команды сменяли другие, и наконец автомат сжалился и выдал мне новые билеты. Я схватила их и побежала обратно к матери, размахивавшей руками, торопя меня, поскольку поезд уже подходил к платформе.

Как только мы заняли места, мама забрала у меня пальто и повесила его на один из маленьких откидных крючков, а я затолкала чемоданы на верхнюю полку. Я спросила, не хочет ли она почитать книжку, которую я прихватила в дорогу, или газету, добытую утром в отеле, но мама сказала, что предпочитает смотреть в окно. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях, и следила за сельской местностью, проносящейся мимо. Поезд шел очень быстро, вид за окном казался размытым отпечатком цветов и линий, и на что там смотреть, я просто не понимала. Мама сказала, что мой дядя любил поезда, и этот ему бы понравился, хотя ездил он в них нечасто.

Я припомнила, как мать однажды рассказывала о дяде, которого я видела только во время нескольких коротких поездок в Гонконг. Это был тихий стройный человек, похожий на студента университета, хотя ни в каком университете он никогда не учился. Как и мама, он следил за своим внешним видом, всегда ходил в белой выглаженной рубашке и черных блестящих туфлях, волосы чуть подвивал и зачесывал набок, как герои китайского кино тридцатых и сороковых годов. Мать говорила, что он сильно отличался от других мальчишек, населявших район, тем, что был добр и внимателен. Работал он в магазинчике на птичьем рынке и иногда приносил домой птиц. В детстве маме они нравились. Разница в возрасте составляла у них целых восемь лет, потому что у бабушки между рождением дяди и мамы случились два выкидыша. Мать наблюдала, как ее старший брат чистил клетки. Иногда он разрешал ей помогать, и тогда она меняла воду в мисочках. Мама шла на кухню, наливала мисочки и возвращалась, стараясь не пролить ни капли. Брат ставил мисочки в клетки, уже застеленные свежими газетами.

Однажды в магазин зашел человек и долго рассматривал птиц. Он просил дядю снять то одну клетку, то другую. Клетки висели на длинных шестах, подвешенных к потолку. Дядя всегда старался опускать клетки плавно. Если дергать клетки, птицы пугаются, начинают носиться по клетке и могут повредить лапу или крыло. В конце концов мужчина выбрал двух самых красивых и дорогих птиц. Грудки у них были в форме сердечка, перья розовые, как румянец. Покупатель сказал, что выбирает подарок дочери. «Они совсем как жених и невеста», – пошутил он. Больше покупателей не было. Дядя закрыл магазин, сперва заперев раздвижную дверь и опустил рольставни.

Стоял сезон дождей, так что дядя частенько приходил домой мокрым. Дождь мог начаться в любое мгновение и так неожиданно, что зонт открыть не успеешь, а уже вымокнешь. Ботинки точно промокнут, и брюки внизу тоже. Кончался дождь так же внезапно, и тут же на человека наваливалась густая невыносимая жара. Платили дяде тогда каждый месяц. Приходя домой, он вынимал конверт и отдавал две трети матери, оставляя себе совсем немного.

Однажды утром, как рассказывала мама, открыв магазин, дядя увидел, что кто-то уже ждет его перед дверью. Судя по форме, это была школьница из местной монастырской школы, рядом с той, где до четырнадцати лет учился он сам, а потом пошел работать. Девочка держала в руках большую обувную коробку с шестью дырочками на крышке, кажется, проткнутыми обычным свинцовым карандашом. В коробке сидела одна из тех птиц, которых дядя продал богатому покупателю месяц назад. Птица была совсем слабая и больная. Она сидела, нахохлившись, в углу коробки, выложенной обрывками старых школьных носков. Дядя снял одну из клеток, тщательно вычистил ее, переставил жердочку пониже, чтобы птице удобно было залезать на нее, постелил свежую газету, поставил еду и воду. Девочка ушла в школу. Нескольких дней дядя держал клетку под рукой, переставляя ее так, чтобы она подольше находилась на солнце, а во время дождя следил, чтобы капли воды не попадали на пернатого пациента. Спустя некоторое время птица уже запрыгивала на жердочку, которую он переставлял все выше и выше, начала взлетать и вообще поправилась. Тогда дядя накрыл клетку тканью и отнес в большой дом девочки, стоявший на одной из центральных улиц.

Мама рассказывала, что в последующие дни и недели она часто видела своего брата и ту девочку вместе: иногда они ехали на велосипедах по городу или стояли в очереди у придорожной палатки. Они и маму изредка брали с собой в местную кондитерскую, где обязательно брали пакетик чернослива и конфеты. Мама уже знала их обычные места встречи – в парке у фонтана или на углу возле женской монастырской школы. Родители девочки, конечно, не одобряли ее нового знакомого, ведь дядя был беден и необразован. Молодым людям приходилось встречаться тайно. Маме волей-неволей пришлось стать их сообщницей, своего рода конфиденткой. Молчаливая десятилетняя девочка сопровождала пару, своим присутствием придавая прогулке благообразие. Слушая эту историю, я часто думала: а что при этом испытывала мама? С одной стороны, она была слишком молода, что понимать смысл этих романтических встреч, с другой, уже достаточно взрослой, чтобы ощущать интригу в отношениях юноши и девушки. Сидела ли она на раме велосипеда брата, лазила ли по лесенкам на детской площадке, замечала ли она, насколько эти двое сосредоточены друг на друге? Даже когда они покупали ей сладости или билет в кино, нельзя же было не заметить, что ни кино, ни сладости не занимают этих двоих, да они вообще ни на что не смотрят, кроме самих себя. Они счастливы, когда говорят друг другу что-то смешное? «Наблюдала ли она за всем этим, – думала я, – видела ли в их отношениях то же, что ждет в будущем и ее?»

Дядя увлекался фотографией. Однажды на остатки зарплаты он купил подержанный фотоаппарат и часто фотографировал маму вместе с его подругой. Так и случилось, что единственной памятью об их отношениях остались фотографии его девушки и моей мамы вместе. Она говорила, что где-то у нее лежат фотографии, сделанные в парке у фонтана, моя мама стоит на бортике, а девушка сидит рядом с ней в длинной юбке и улыбается. Вода за ними выглядит как серебряная тарелка. В то время мама, конечно, думала, что девушка брата почти взрослая и кажется довольно искушенной. Она всегда была в белых школьных носках по щиколотку, книги перевязаны широкой цветной лентой. Наверное, она была красива, с бледным лицом, модным в те времена; волосы собраны в хвост, скрепленный резинкой, украшенной двумя крупными бусинами. К моей маме она всегда относилась по-доброму, называла ее младшей сестричкой, а однажды даже шепнула на ухо, что после окончания учебного года они собираются сбежать.

Само собой, несмотря на все предосторожности, о романе знали все. Девушка рассказала подругам в школе, да и хозяин магазина, где работал дядя, не раз замечал, как она ждет своего парня у дверей. Соседи и друзья видели, как они вместе ехали на велосипедах в сторону залива, как лакомились западной едой в местной забегаловке. Конечно, их отношения для всех были секретом полишинеля.

Однажды мой дядя ждал подругу на обычном месте возле школы, но девочка не пришла. В конце концов он нашел одну из ее одноклассниц и узнал, что в тот день в школу она вообще не приходила. Тогда он набрался смелости и отправился к ней домой. Позвонил, но никто не вышел. Он обошел дом, залез на дерево, заглянул в окна и увидел, что комнаты пусты. Тогда дядя вернулся к воротам, сел и стал ждать. Больше он ничего не мог придумать. В конце концов экономка сжалилась над ним, вышла и сказала, что семья уехала в Америку и возвращаться не собирается. Она уже повернулась, чтобы уйти в дом, но остановилась на пороге, подумала и сказала, что не уверена, стоит ли говорить парню вот что. Перед отъездом девушка просила экономку передать дяде, чтобы он обязательно дождался ее. Однажды она вернется. Дальше мама рассказывала, что дядя был не только беден и необразован, он еще с детства страдал от сердечного заболевания. Врачи предрекали ему скорую смерть. Они ошиблись. Но все же в те дни здоровье не позволило бы ему лететь в Америку, даже если бы он знал, куда именно лететь, даже если бы нашел деньги на билет. Ну и что ему было делать? Только поблагодарить экономку и пойти домой. Он продолжал работать, заботился о здоровье и в конце концов, скопив денег, купил однокомнатную квартиру недалеко от бывшего дома девушки; теперь там жила какая-то другая семья. Проходя мимо, дядя иногда видел их. Так, довольно часто меняя работу, он в итоге оказался в газете. Там его ценили, даже предложили перебраться в другой город, на должность повыше, но он отказался. Птиц он больше не продавал, но дома у него всегда жила канарейка. Когда приходила пора менять ее на другую (птицы живут недолго), дядя, бывало, обходил все рынки в городе, чтобы найти подходящую. Он так и не женился. Однажды он получил письмо из-за границы, в бледно-голубом международном конверте с красной и синей рамкой. Внутри аккуратным и твердым почерком описывалась целая жизнь, начиная с прибытия в новую страну, новая школа, тоска по дому, поначалу острая, но потом постепенно убывающая, университет, неожиданная любовь, работа, брак и дети. Бывшая его подруга, а теперь степенная женщина и мать семейства через цепочку общих знакомых отыскала его адрес и надеялась на ответ. Она обещала еще писать, даже звонить, но дядя так и не собрался ответить.

Все мое детство мать рассказывала эту историю, каждый раз по-разному. Впрочем, то же происходило с рассказами о бедности, семье и войне. Однажды, уже взрослой, я показала ей найденные фотографии, вспомнила ее рассказы и снова спросила о дяде. Мать нахмурилась и сказала, что ничего подобного с ее братом никогда не случалось. По новой версии он работал в магазине канцтоваров, совсем рядом с домом, никаких птиц отродясь не продавал, а вот сердечное заболевание, да, было, из-за него-то он так и не женился.

Я спрашивала сестру, но она отмахнулась, заявив, что не может всего помнить. Позже она сказала, что на самом деле рассказы матери походили на телесериал, который она смотрела однажды в старшем классе. А на следующий день она снова позвонила и сказала, что впервые готовила сладкий рисовый пирог, который я, возможно, помню по нашему детству. Рецепт попался ей в каком-то журнале, и она сразу узнала его, хотя много лет не вспоминала о пироге. Состав там обманчиво простой: рисовая мука, вода, немного сахара и немного дрожжей, смешать и готовить на пару, а затем остудить. Она одолжила у нашей матери большую пароварку и приготовила пирог в надежде, что детям запомнится. В конце разговора она опять повторила, что совсем не помнит мамину историю о нашем дяде. Зато помнит, как мама возила ее в Гонконг на похороны деда. Сестре тогда было лет шесть или семь. В гостях ей пришлось спать в незнакомой постели с одеялом, расшитым светло-розовыми хризантемами, и полотенце было такое же. И кто-то, она совершенно не помнит, кто именно, не то троюродный брат, не то свекровь, уступил ей свою комнату. Запомнилось, что в доме было полно незнакомых людей. Они без конца разговаривали, бродили из комнаты в комнату и на кухню, а она чувствовала себя совершенно потерянной. Она не могла понять, кто из них член семьи, а кто посторонний. Но все относились к ней неожиданно ласково, часто предлагали всякие лакомства и пытались говорить с ней на кантонском диалекте, которого она совсем не понимала. И ведь они знали, что не понимает, и все равно продолжали говорить, как будто понимание могло прийти неким волшебным образом, если оба собеседника захотят. Моя сестра молча смотрела в ответ исподлобья, и в конце концов люди сдавались, качали головами и уходили. Кроме «да», «нет» и «спасибо» у нее не было ни малейшей возможности проявить себя. В результате никто не просил ее помочь или сделать что-нибудь, а потом и вовсе оставили в покое. Так что большую часть времени она просидела на стуле из розового дерева, свернувшись калачиком, играя в Game Boy своей кузины или смотря мультфильмы по телевизору. Если она хотела выйти на улицу, чтобы поиграть в маленьком дворике, посмотреть каменного льва, поставившего тяжелую лапу на мяч, ей выдавали пару розовых изношенных шлепанцев, на два размера больше, чем нужно, и от долгого использования принявших форму чьих-то ног. Иногда ей, правда, поручали промывать рис, то есть много раз наливать и сливать молочно-белую воду, пока она не становилась прозрачной. С таким делом вполне мог справиться и ребенок. Ночью она лежала без сна, прислушиваясь к шуму вентилятора и разговорам взрослых, доносившимся из большой комнаты.

Самих похорон сестра тоже не запомнила. Кладбище находилось на вершине холма, к нему вели ступени, и там стояли вокруг серые каменные плиты. И вообще всю поездку она словно плыла по течению. За ней наблюдали, относились к ней по-доброму, но с такой снисходительностью, с которой относятся к маленькому животному, не способному на осмысленные действия. Она и правда не знала, как себя вести, как разобраться в сложных семейных взаимоотношениях, особенно учитывая множество незнакомых людей. Даже в нашей маленькой семье и то не всегда удается побыть одной, а тут кругом такое многолюдье. Все всегда чем-то заняты, из-за этого сестра чувствовала себя бесполезной. Она понимала, что семья скорбит, но непонятно же, кто этот мужчина, чья фотография стоит в доме на семейном алтаре и к могиле которого все отправились. Покойник так и остался для нее незнакомцем. Она помнила бумажные деньги, которые родственники принесли с собой, да и то потому, что ей понравилась яркая пурпурная упаковка, почти цвета фуксии, с золотыми иероглифами. На фоне серых камней и бетонных ступеней яркие цвета выглядели красиво. И деньги тоже были красивыми, как будто предназначались для игры. Вместе с остальными сестра стояла в очереди, а потом бросила деньги в огонь, и только порыв ветра, понесший дым в ее сторону, заставил ее прослезиться. Все остальное показалось скучным; когда ей вручили миску с ритуальной едой, она быстро и небрежно поставила ее на каменный выступ. Наверное, этот ее небрежный жест смутил мать, стоявшую в толпе своих друзей и родственников. Потом кто-то купил ей мороженое, она присела на корточки и съела его среди высокой травы, под влажным ветром.

На следующий день они поехали в ювелирный магазин в соседнем районе. Там сестре попались еще один каменный лев и статуя богини милосердия с добрым лицом и длинными пальцами. А еще перед входом стояла чаша из нефрита, наполненная водой. Сестра рассказывала, что на дне чаши среди тростника и водорослей плавали два вырезанных из камня сома. Они были так здорово сделаны, что казались живыми. Потом она поняла, что семья хочет купить ей подарок, чтобы она взяла его с собой, и ей стало почему-то стыдно. Взрослые перебирали украшения из белого и темного нефрита, и все они, на ее взгляд, мало чем отличались от потемневших «столетних» яиц, которые подавали за обедом пару дней назад. Были и другие украшения, насыщенного кремово-зеленого цвета, напоминавшие вершину горы или кладбищенский мох. В конце концов она выбрала не украшения, а что-то больше похожее на игрушку. На прилавке лежала стопка красивых, напоминавших книги коробочек, зеленых и синих, перевязанных красной ленточкой. Под крышками за стеклом сидела на красивом камне маленькая золотая черепаха. Как только коробочку открывали, лапы черепахи начинали двигаться, а крошечная головка поворачивалась из стороны в сторону. Сестра сразу влюбилась в эту безделушку, а когда стала ее хозяйкой, черепашка примирила ее со странностями этой поездки. Они вернулись в дом, и во время первого же многолюдного обеда она украдкой выскользнула из-за стола, открыла коробочку и долго смотрела, как крошечная черепаха неторопливо плывет куда-то, оставаясь на месте. Перед возвращением она тщательно упаковала коробочку, переложив своими футболками, но уже дома обнаружила, что стекло, закрепленное дешевым клеем, сместилось, и черепаха больше не шевелится.

Еще раз она попала в Гонконг, уже став врачом. Приехала на медицинскую конференцию, которая проходила в отеле в Коулуне. Она с трудом узнавала места, и ей действительно казалось, что она здесь впервые. По ее словам, она не ожидала контраста серых небоскребов и пышного субтропического леса, зеленых горных вершин и залива. Красота необыкновенная! Тем более не верилось, что она бывала здесь и раньше. К тому времени сестра окончила медицинский институт и стажировалась в загруженной государственной больнице; зато здесь можно было собрать сколько угодно материала для той специальности, которую она для себя выбрала. Вообще все пока складывалось удачно, вот даже пригласили выступить на серьезной конференции по эндокринологии в чужом городе. Неуклюжий, упрямый ребенок, каким она была в первый свой приезд, забылся. Не мелькнуло даже тени воспоминания о том, как она небрежно бросала подношения на могилу. Для конференции она выбрала серый приталенный пиджак, широкие свободные брюки и блузку с круглым вырезом. В залах было темновато. Выступления интересные. Народу много. В фойе ей вручили бейджик с ее именем и названием больницы. В общем, ей понравилось.

Вечером она отказалась от коктейлей и разговоров. Ей хотелось посмотреть город. Она решила не пользоваться метро, поймав такси. На пароме, пересекая бухту Виктория, она сняла куртку и осторожно пристроила ее на релинге на носу.

Ветер трепал волосы, распущенные пряди трепетали возле щек, а внутри растекалось чудесное чувство свободы. Море волновалось, и она, опершись руками о сложенную куртку, смотрела на город, окутанный тонким золотистым вечерним туманом.

Сестра вспоминала, что у нее было намерение навестить семью, но работы оказалось столько, что она не успела. Наверное, время можно было бы выкроить, но сначала она хотела побыть одна. Позади была довольно тяжелая учеба, потом – работа, так что она вполне могла позволить себе небольшое развлечение. На конференции она познакомилась со своим будущим мужем, молодым человеком, трудолюбивым и способным, как и она сама. Оба оказались выпускниками университета, придерживались сходных взглядов. Его семья жила на Тайване; как и она, он все еще не планировал навещать их. Теперь, пожив уже достаточно долгое время, сестра никак не могла представить себе, что было время, когда она с трудом привыкала к присутствию чужого мужчины у себя в комнате. Но она помнила или, по крайней мере, думала, что помнила, те бурные дни, которые они провели вместе, только познакомившись. В выходной они поднялись на залитую солнцем вершину горы. Наверху был установлен большой бинокль. За несколько монеток можно было вдоволь понаблюдать за городом внизу. Еще на подъеме сестра приметила павильон, перед которым на постаменте стоял очередной серый каменный лев. На следующий день они отправились на остров Лантау, сели в кабинку канатной дороги и сквозь стеклянное дно видели огромного бронзового Будду на вершине, к нему вела длинная каменная лестница. Будущий муж терпеливо ждал, пока она покупала одежду на Кантон-роуд, а ночью они заблудились в лабиринте крошечных баров и ресторанчиков, причем в некоторых напитки подавали бесплатно. Вот пока они бродили там, сестра и поняла, что с этим мужчиной могла бы жить. Он казался очень увлеченным своим делом, и по тому, как он говорил, и что он говорил, она пришла к выводу, что этот человек ценит стабильность, умеет планировать и уверенно прокладывает свой жизненный курс. Она ведь тоже была врачом, так что изучать анализы и рентгеновские снимки ей было не впервой, ну а выводы в отношении дальнейшей жизни сделать было не сложнее, чем заключение о болезни.

Почему-то она не стала говорить ему, что это второй ее визит в Гонконг. Наверное, так было проще возомнить себя обычной туристкой и радоваться городу. О своих родственниках она тоже не стала вспоминать, а потом оказалось уже поздно. Спустя годы, по ее словам, она так и не собралась рассказать мужу о семье, хотя, когда они смотрели на город в бинокль, она пыталась найти то кладбище, на котором побывала много лет назад.

В свой последний день, во время перерыва между выступлениями, она попала в огромный универмаг. Эскалатор поднял ее на самый верхний, тихий этаж, в ювелирный отдел, где на белом шелке в ярко освещенных стеклянных витринах были аккуратно разложены драгоценности, а вдоль стен стояли сотрудники в серых костюмах и белых перчатках. Сестра склонилась над витриной, и, коснувшись ее рукой, услышала, как о стекло тихонько, приятно звякнули ее золотые часы. Как только она дала понять, что не говорит по-кантонски, мужчина за прилавком перешел на английский. Времени было немного, скоро пора возвращаться на конференцию, но она уже точно знала, что обязательно купит что-нибудь в этом магазине, просто на память о поездке, как тогда, в тот первый приезд. В конце концов она остановилась на плоском нефритовом кулоне, скорее белом, чем зеленом, абстрактной фигурке на серебряном ожерелье, которая хорошо должна смотреться на шее. Ей опять вспомнились похороны, похоронные деньги и нефритовые диски би. В старину считали, что нефрит останавливает процессы разложения тела в земле.

В тот день я хотела показать маме очень красивую церковь в пригороде, недалеко от Осаки, спроектированную известным архитектором. Мама никогда не отличалась набожностью, но я объяснила, что на эту церковь стоит посмотреть. Еще в поезде, погрузившись в воспоминания о дяде и Гонконге, я заметила, что мама уже не интересуется пейзажем, а дремлет, прислонясь к подголовнику у окна. На станции мы оставили чемоданы в камере хранения и перешли на платформы местных линий. По дороге остановились пообедать в небольшом ресторане, где подавали лапшу. Стояла небольшая очередь, но здесь обслужили быстро, ресторанчик располагался здесь давно, подавали одно и то же, задержек не возникало. Лапшу накладывали в большую миску, белую внутри, но украшенную по краю сложным узором тусклого арбузно-розового, зеленого и желтого цветов. Это напомнило мне тарелки из ресторанов моего детства. Узор не изменялся много веков. Как и знаменитым фарфором цин-хуа, им восхищались, его ценили, и, как только установилась торговля между Азией и Западом, он быстро разошелся по всему свету. Теперь изделий с подобным узором насчитывалось сотни тысяч.

На улице было холодно, а в поезде тепло, от супа нам обоим захотелось спать. Мы шли по улицам пригорода, над нами возносились деревянные телеграфные столбы и пересекались провода. Сами улочки были настолько узкими, что для тротуара не оставалось места, а на проезжей части наносили разметку, выделяя пешеходные дорожки белым. Время от времени мимо нас проплывали мини-маркеты, небольшие магазинчики и кофейни – их яркие вертикальные вывески заметны были издалека. На днях в музее под открытым небом мы проходили мимо деревянного дома, там внутри играла музыка. Мать приостановилась, увидев, что она хочет туда зайти, я решительно взяла ее за руку и толкнула дверь. Внутри две женщины склонялись над музыкальными инструментами. Мама взволнованно сказала, что это японские цитры, почти такие же, как китайские, и звук у них такой же – она помнит, как в детстве слышала их по радио. Я тоже узнала звук, то глубокий, деревянный, то глухой, отрывистый. На пальцах правых рук женщины носили накладки, похожие на длинные белые ногти. Этими медиаторами они и пощипывали струны инструментов. Мама смотрела как завороженная. Мы долго простояли там, а когда собрались уходить, мать спросила, нельзя ли купить диск с этой музыкой.

Церковь отыскалась не сразу, но все же нашлась. Это оказалось низкое здание в тихом квартале, по форме напоминавшее коробку. Мы вошли. Внутри обнаружились стены из сырого бетона, они поглощали большую часть света, придавая интерьеру тускло-серый оттенок. Пол едва заметно понижался, словно притягивая все к простому южному алтарю. В стене за алтарем помещались две большие сквозные ниши: одна вертикальная, а другая горизонтальная. Они образовывали огромный крест. Мы сели на скамью, и наше внимание сразу приковал струившийся сквозь него яркий белый свет, разительно контрастирующий с неярким освещением всего храма. Очень эффектно! Словно смотришь на вход в пещеру. Я сказала маме, что, наверное, так чувствовали себя прихожане в самых древних церквях. Их строили в те времена, когда люди остро осознавали святость самой природы и старались ей подражать. По замыслу здешнего архитектора, крест и должен проходить стену насквозь, чтобы воздух свободно проникал через ниши, как воля божья.

В этот серый, холодный день, кроме нас, здесь никого не было. Я спросила мать, что она думает о душе, и она ненадолго задумалась. Затем, глядя не на меня, а на яркий белый крест перед нами, она сказала, что верит: все мы, по сути, ничто, просто большой набор мимолетных желаний и ощущений. Она никогда не думала о себе как об индивидуальности, скорее как о частице, неразрывно связанной с другими. В наши дни, сказала она, люди жаждут знать все, думая, что они могут понять мир, как будто просветление не за горами. Но, по ее словам, глупо считать, что всезнание уменьшит количество боли на земле. В этой жизни нам только и дано, что пройти сквозь нее, как дым сквозь ветви, и страдать, пока не наступит небытие. А может, и потом мы будем страдать, только где-нибудь в другом месте. Потом она начала говорить об иных убеждениях: о добродетели и жертвенности, о том, что надо копить доброту, сделать из себя сокровищницу. Тут она взглянула на меня так, словно хотела убедиться, разделяю ли я ее взгляды. Но, к своему стыду, я не только не могла с ней согласиться, но даже не могла сделать вид, что согласна. Вместо этого я посмотрела на часы, объявила, что храм скоро закроется и нам пора идти.

Следующим отрезком нашего пути я выбрала прогулку по старой тропе, через лес, и перевал. Когда-то эта тропа соединяла имперские города. Но скоро мне стало ясно, что цель недостижима. Всю неделю шел дождь, тропа наверняка раскиснет, станет грязной и мокрой. А мама, конечно, не запаслась походной обувью, хотя я ее и предупреждала. Тащить ее на подобную прогулку было бы, по меньшей мере, жестоко. Она изменилась с нашего последнего свидания. Нет, выглядела она по-прежнему молодо, изменилось скорее мое восприятие. Но во время поездки я то и дело посматривала на нее и, конечно, заметила следы времени на лице; теперь ей скорее подошло бы звание бабушки. Я думала об этом, а потом сразу же забывала; то, что видели мои глаза, заслонялось образом, пришедшим из детства, закрепленным где-то в глубинах моей памяти. Проходило несколько дней, и я снова начинала видеть ее сегодняшнюю. Я подумала и предложила ей подождать меня, пока я все-таки пройдусь по этой тропе. Недалеко от станции есть маленькая уютная гостиница, а город большой, есть на что посмотреть, даже ходить далеко не надо. Я бы доехала до конечного пункта на поезде, а потом пешком пошла бы обратно. К вечеру следующего дня я планировала вернуться.

В гостинице я отобрала и плотно упаковала одежду, чтобы она занимала поменьше места. Собрала газовую походную плиту, положила в рюкзак большую бутылку с водой, легкий дождевик, а прочее оставила маме. Я предложила попить чаю перед уходом, и мы сели на пол друг напротив друга. Между нами стоял черный железный чайник, тяжелый и горячий. Поднимать его и наливать чай доставляло удовольствие. В комнате пахло дымом и слегка пригоревшим рисом. Вчера она говорила о доброте, и я вернулась к этой теме и спросила, помнит ли она мою первую работу в китайском ресторане в пригороде у реки, где я работала на первом курсе университета. Красивый был ресторанчик; некогда знаменитый, со временем он утратил былой лоск, но все еще хранил прежнюю ауру. В скупо освещенных комнатах с темными полированными полами царил полумрак. Внутреннее убранство выдавало чувство меры хозяев и создавало легкое, парящее ощущение. Персонал носил черные фартуки и черные туфли, рубашки цвета слоновой кости с тканевыми пуговицами и маленьким воротником-стойкой – достаточно, чтобы создать зыбкое ощущение того, что некогда звалось Дальним Востоком. Перед каждой сменой я по инструкции делала легкий макияж и высоко укладывала волосы. Другие официантки между двадцатью и тридцатью годами казались мне очень взрослыми. От нас требовалось не только усердно трудиться, но и поддерживать своим поведением репутацию заведения, чтобы его известность могла продержаться подольше. Репутацию хозяева возводили в ранг религии.

Я спросила, помнит ли она моего парня из числа сокурсников? У него тоже была сестра, и, по-моему, хотя он никогда не говорил об этом, детство его прошло в бедности. Он был очень старательным студентом. Выглядел молодо, впрочем, его лицо, словно высеченное из мрамора, с возрастом должно было стать только красивее. Он регулярно посещал спортзал, никогда ничем меня не обидел, но по-настоящему сблизиться мы так и не смогли. Еще иногда он любя говорил, что я странная, а однажды мимоходом заметил, что я слишком серьезно отношусь к своей работе в ресторане. Я не согласилась, но и не возражала. Тогда я ко всему относилась серьезно. Я училась на совесть, потому что искренне верила, что у меня высокая цель, а достичь ее без определенной строгости к себе и порядка невозможно. К работе в ресторане я относилась точно так же. Перед каждой сменой я тщательно убирала волосы. Не потому, что мне так нравилось, а потому, что строгий, элегантный вид точно соответствовал нашему имиджу. Со временем я заметила, что у меня изменились движения, жесты, они стали более плавными и точными. То же происходило с голосом и выражением лица, словно, пересекая порог ресторана, я становилась другой. Я понимала: если уроню тарелку или стакан, случится непоправимое, это будет бунт, бессмысленный протест, а мне совсем этого не хотелось. Иногда в ресторане проводились банкеты, и тогда мы таскали длинные деревянные подносы со всякими креветками и осьминогами, обложенными льдом и украшенными затейливо вырезанными овощами в виде цветов, и мне хотелось, как ребенку, стащить с подноса кусочек и съесть. Подносы были тяжелыми и громоздкими, но я делала вид, что мне легко с ними управляться, и думала о балеринах, встающих на кончики пальцев ног и совсем не страдающих от боли. Мой парень часто шутил, что мне самое место в каком-нибудь горном храме, где надо каждый день подметать и без того чистый пол, просто чтобы понять природу труда и времени, а также усвоить разницу и одновременно тождество чистой и грязной поверхности.

Примерно тогда же я вернулась к плаванию, которым занималась в детстве. Рядом с рестораном были открытый пятидесятиметровый бассейн, культурно-спортивный комплекс и парк. Я купила самый простой черный купальный костюм, очки и приобрела абонемент. Поначалу получалось не очень хорошо. Трудно поверить, но мое тело почти разучилось плавать, а ведь раньше мне казалось, что это совершенно инстинктивное умение. Но постепенно прежние навыки вернулись. Три раза в неделю я обязательно плавала, даже если уставала, даже если погода не располагала, даже если сдавала сессию. В ясные дни солнце красиво отражалось в шестиугольных плитках на дне бассейна, без труда проникая сквозь чистую воду, вокруг зеленели лужайки, и мне казалось, что лучше места не найти. А если я еще была и в правильном настроении, расслабленном и сосредоточенном, я плыла легко, словно летела в воде. В те дни, возвращаясь после бассейна, проходя под деревьями по освещенной солнцем тропинке, я с удовольствием ощущала собственное тело – сильное и загорелое, и будущее казалось достижимым, какую бы цель я ни поставила перед собой. Мир открывался передо мной, как широкая дорога, уходящая из-под ног куда-то вверх. Что за мысли приходили мне тогда в голову – не знаю, знаю только, что они никогда не приходили надолго, исчезая столь же быстро, как и возникали. А по прошествии времени я и вовсе не знала, приходили ли они. А потом мне пришлось уехать.

Вскоре после нашей первой встречи мой парень спросил, люблю ли я смотреть кино. Я кивнула, и он пообещал в следующий раз принести мне кое-что. Во время лекции на следующей неделе он передал мне пластиковый пакет, обращаясь с ним так осторожно, словно внутри лежал дорогой подарок. Я заглянула внутрь и увидела DVD-диски. В основном там лежали боевики и несколько мелодрам. Не классика, не самые новые, но и не совсем старые. Я поблагодарила, но, по правде говоря, такие фильмы меня мало привлекали и я не знала, что с этим добром делать. Но все-таки положила в сумку, да так и забыла о них. Примерно через неделю я вернула их хозяину, не просмотрев ни одного. Мой парень спросил: «Понравилось?», и я, увидев его лицо, зачем-то соврала, что понравилось.

Примерно через год после знакомства он пригласил меня в довольно известный ресторан с французской кухней. Он рассказывал о нем, захлебываясь от восторга, и говорил, что, когда начнет зарабатывать настоящие деньги, будет ходить туда каждый день. Я купила новое платье, взяла выходной на работе и начала собираться. Когда я причесывалась, мне пришло сообщение. Сначала я не поняла, от кого оно, решив, что это ошибка или номер не тот, потом сообразила, что это один из посетителей ресторана. За смену их проходило передо мной немало и, как правило, мне удавалось поладить с каждым. Они уходили, и я о них тут же забывала. Я вела себя чуть иначе, в зависимости от того, что требовалось, слегка меняя выражение лица или позу, как модель перед фотографом, выставлявшим свет под определенным углом. Если клиент хотел поговорить, я включалась в беседу. Я спокойно выслушивала его, ненавязчиво подталкивая к выбору нужного блюда, давая простые ответы. Если клиент хотел, чтобы его оставили в покое, я сохраняла спокойствие и делала все быстро. Собирая со стола грязную посуду, я старалась делать это так, словно исполняю некую церемонию, а вовсе не убираю со стола. Так человеку легче, иначе он будет мучиться, что вот кто-то вынужден за ним убирать. Я вспомнила этого клиента. Он обычно приходил рано, когда ресторан только открывался, садился всегда в углу, чтобы видеть весь зал. И он неизменно приходил один. Не очень-то ему было комфортно. Видно, что хочет поговорить. Кажется, намекал, что занимается бизнесом и небезуспешно. Больше ничего не вспоминалось.

Когда мы встретились возле французского ресторана, я увидела, что мой парень, как и я, приоделся: белая рубашка, темные брюки, ну совсем как мы на работе. Зашли внутрь. Нам выдали меню. Мой сокурсник начал просматривать карту вин, а я подумала, что профиль у него, как на рекламе дорогих часов. Наверное, для него этот вечер уже удался. Он совершил романтический поступок, и не важно, что нам подадут. Само приглашение – это подарок, жест, сдвигающий нас поближе, как метла сдвигает два камня на тропинке в парке. В каком-то смысле я, наверное, тоже должна была чувствовать себя счастливой. Я заказала какое-то неправильное блюдо, а когда мой спутник спросил, как мне здешняя еда, я не стала говорить, что считаю неправильным создавать блюда с таким вкусом, что уже не поймешь, еда ли это вообще. Я понимала, что от меня ждут восторгов, по крайней мере, следовало показать, что я довольна. Придется постараться, и тогда я действительно буду рада, а эти мысли уйдут. Принесли десерт. Что-то вроде фламбе[7]. Мы сломали корочку меренги ложками, и внутри пирожное оказалось таким приторно сладким, что меня немедленно потянуло в сон. Я мельком подумала, что лучше всего, когда ты желанна, даже если тебя к нему не тянет, даже если тебе не особенно нравится тот, кого влечет к тебе. Я не смогла вспомнить, откуда у меня появились эти мысли.

Остаток семестра прошел по знакомой схеме. Плавала, занималась вместе со своим парнем в библиотеке. Ходила на занятия. Сестра работала в деревенской больнице, а когда она заехала в гости, мы отправились в Чайнатаун и занялись тем же, чем занимались в школе: съели острые пельмени в ресторанчике на узкой, мощенной булыжником улочке, посмотрели старый фильм о боевых искусствах в прохладном темном кинотеатре, накупили дешевых леденцов в соседнем магазине. Я продолжала работать в ресторане, аккуратно накрывала столы, готовила зал. Если появлялся тот самый посетитель и садился за один из моих столиков, принимала заказ, болтала с ним ни о чем. Никто из нас не упоминал сообщения, которые он мне отправлял время от времени. И все же, мы оба помнили об этом. Однажды я взяла отпуск на подготовку к экзаменам, и он написал, что давно не видел меня, и спросил, все ли у меня нормально. В другой раз написал о своем разводе и маленьком сыне, с которым однажды заходил в ресторан, мимоходом помянул жену, китаянку, по его словам, которую я никогда не видела. Сказал, что недавно начал рисовать, но результаты пока скромные. Я отметила, что он ждет похвалы, или хотя бы надежды на признание. Тут же вспомнила, что однажды мы коротко поговорили об искусстве, литературе или кино, наверное, я сказала, что учусь на филологическом факультете. Я спросила менеджера, кто мог дать ему мой телефон. Менеджер посмотрел на меня, как на сумасшедшую, и сказал, что я работаю усердно, хозяева ценят меня, никому бы и в голову не пришло давать клиентам мой телефон. Странно. В конце концов, о наших разговорах знали только мы двое, никого это не касалось, но самым важным для меня была возможность делать вид, что вообще ничего особенного не происходит.

Бойфренд пригласил меня на выставку картин в самой большой галерее города. После лекций мы сели на трамвай и довольно быстро оказались возле каменного здания, окруженного фонтанами. Внутри было полно людей. Через стеклянный потолок струился холодный дневной свет. В тот день я устала и не очень-то была расположена вникать в сюжеты живописи. Однако мы взяли билеты, оставили рюкзаки в гардеробе и на эскалаторе поднялись наверх. Сначала мы проходили мимо картин, которыми он восхищался и называл шедеврами, хотя у меня сложилось ощущение, что он не смог бы объяснить, почему. Так бывает, когда смотришь на жемчужины. Они, конечно, красивы сами по себе, но говорить о них просто «красивые», значит, ничего не сказать. В конце концов я отошла к той самой картине Моне, которую я показывала матери на этой неделе. В разговоре возникла пауза. Я взяла чайник и долила обе наши чашки, хотя мама сделала всего один глоток, а моя почти опустела.

Я сказала, что плохо знаю Моне – и в университете плохо знала, и сейчас. Я вообще не очень хорошо знаю время, в которое он писал, да и о его новаторских приемах в живописи осведомлена весьма поверхностно. Но в тот момент в галерее бледный свет, падавший на огромные стога сена, меня поразил. И тогда, и сейчас основным сюжетом его картин мне казалось время, словно художник одновременно смотрит на поле из прошлого и из настоящего. В молодости он все видел в розовом свете и с нежностью всматривался в любую травинку, в то, как он отобразил мир, и в то, как он отобразит его завтра. Таков был свежий взгляд человека, не так давно пришедшего в этот мир. Второй взгляд принадлежал человеку пожилому, уж во всяком случае постарше того молодого художника, который писал эти стога[8]. Он смотрит на них, вспоминая прежние чувства и пытаясь воспроизвести их на полотне. Но это уже невозможно, он сознает это, и на холсте появляется налет неизбежности. Так иногда чувствуешь себя, закрыв последнюю страницу книги или вспоминая только что отзвучавшую песню. Примерно то же самое я испытывала, возвращаясь из бассейна и ощущая преходящую природу этого мига. Вот если бы удалось остановить мгновение, наверное, я успела бы сказать о нем что-то настоящее. Подошел приятель и посмотрел на картину так же, как на остальные. Я промолчала. Мы относились друг к другу по-доброму, не ссорились, даже разногласий особых у нас не возникало. Пожалуй, посетители у нас в ресторане с таким же чувством отмечали элегантность и любезность официанток, не жалея чаевых.

Вспомнилась одна из самых напряженных ночей в году в нашем ресторане. Посетителей полно. Я обслуживала банкетный зал вместе с другой девушкой; меню очень разнообразное, работать приходилось быстро, только успевай убирать столы и накрывать заново, соблюдая точное сочетание тарелок и цветов. При этом нужно было следить и за временем, вовремя передавать заказы на кухню: передашь рано, блюда смешаются, передашь поздно, посетители будут нервничать. В середине ночи я проходила мимо стола, за которым сидел тот самый мужчина, сегодня он был не один. Он сделал жест, намереваясь остановить меня, и я почему-то остановилась, хотя сначала не собиралась этого делать. Он попросил еще пива, я забрала со стола пустую бутылку и записала заказ. Пока он говорил, я припомнила, как он рассказывал о своем первом посещении нашего ресторана, как раз во время развода. Он тогда еще толковал что-то о своем бизнесе, о том, что пытается рисовать. Не помню, как я отреагировала тогда, помню только, что мне стало его жалко. Возможно, я сочувственно улыбнулась, что-то ответила, а он понял меня совсем не так. Сегодня он был не менее многословен, хотя не мог не видеть, что в ресторане много посетителей, а у меня много работы. Его спутник, которого я раньше не видела, кажется, похожий на своего визави чисто эмоционально, молчал и только изредка улыбался. Лицо его уже слегка порозовело от пива, он то и дело обводил глазами зал, словно сидел в театре и смотрел интересный спектакль. Я слушала, держа в руке пустую пивную бутылку и думая о своей напарнице в другой части зала, о пустых тарелках, с которыми та обращалась виртуозно, словно заправский жонглер, о заказах, которые я пропускала, слушая этого болтуна. Как этот мужчина не способен понять, что мне некогда, что я уже злюсь, хотя по мне этого не скажешь? Когда он наконец замолчал, я вернулась на кухню и сунула пустую бутылку в бак для стекла, предназначенного в переработку. В то время мне трудно было сформулировать свои мысли, но я запомнила отчетливое ощущение, что этот посетитель что-то забрал у меня, может, мое уединенное счастье в бассейне или часть чувств, которые вызывала во мне картина Моне, во всяком случае, нечто очень ценное, что обязательно надо было понять, а теперь я от этого понимания еще дальше. Я откинула волосы с лица, взяла тряпку и протерла стол. Потом вернулась в банкетный зал, чтобы наверстать упущенное, и включилась в работу.

Поезд отошел от станции, и я почувствовала облегчение. Очень хотелось в лес, к деревьям, ни с кем не разговаривать, побыть в одиночестве, смотреть и слушать. Поезд шел мимо полей и ферм, теплиц и переездов. Выйдя из поезда, я зашла в мини-маркет, взяла фруктов, несколько рисовых шариков с водорослями, чай и крекеры. Потом села в автобус и отправилась к горе, откуда начиналась тропа, по которой я собиралась идти обратно. На ночь я остановилась в мотеле. Еще по дороге я приметила баню. Бросила вещи в номере, взяла полотенце и вернулась немножко назад. Было уже поздно. По пути мне не попалось ни одной машины. Баня оказалась простым деревянным зданием в конце грунтовой дороги. Вокруг стояли темно-зеленые деревья, на земле грязь, перемешанная с палыми листьями. В бане обнаружился глубокий бассейн с мутной водой. Перед бассейном я вымыла и уложила волосы. Стены бани сложили из тяжелого камня, влажные деревянные полы блестели, доски пола уже давно почернели. Никого в бане не было, и никто так и не пришел, пока я там плескалась.

День кончился. В воде отражались окна – два светлых вытянутых квадрата. Я вспомнила свои занятия в бассейне, еще в студенческую пору, когда была худой и высокой. Подумала о матери, которая так и не научилась плавать, о Лори, о байдарках на вулканическом озере, возле которого он вырос.

В этом году мы с Лори купили маленький домик и переехали на берег залива. Первая зима запомнилась короткими днями, сильнейшими ветрами и общей новизной ощущений. Иногда мне представлялось, что мы два альпиниста, только что поднявшиеся на плато, уставшие и обрадованные тем, что наконец-то нашли место для отдыха. Я вспоминала, как утром, в полусне, прислушивалась к сборам Лори на работу: вот шумит душ, кофеварка на плите, запахло кофе, ботинки простучали по деревянному полу. Приходила кошка. Сначала я слышала легкое постукивание лап по полу, потом она забиралась мне на грудь и мурчала так громко, что звук отдавался даже у меня в горле. Жилье нам нравилось. Окна гостиной смотрели на залив. Можно было открыть стеклянную дверь с белыми квадратами на лицевой стороне, выцветшими и местами облупившимися, и смотреть на море. В первые несколько месяцев оно представало серым, словно в редкий моросящий дождь, или голубым, как край синей чашки. Из комнаты в комнату можно было пройти по кругу: из гостиной на кухню, потом в коридор, а затем в спальню. Из любой комнаты открывалось следующее пространство, как на картине, где человек смотрит в зеркало, глядя на что-то невидимое зрителю. Больше всего мне нравилось бродить по дому босиком, когда не надо никуда идти. Выцветший, синий, как русский голубой кот, ковер на лестнице напоминал сложенную бумагу. На кухне скрипели половицы, мягкие, теплые. Я ходила из комнаты в комнату, прибираясь на ходу. На полу лежали книги, некоторые так и оставались открытыми, газеты, наши куртки и другая одежда, через спинки стульев перекинуты одеяла. Я собирала чашки и тарелки, относила на кухню, мыла, поглядывая на садик, заросший сорняками. Брала тряпку и протирала стол, полки, переставляя камни, которые Лори однажды притащил с горы, один из них в профиль напоминал человеческий нос; Лори подобрал его и так и нес с собой, пока мы карабкались по валунам и пробирались вдоль реки, держась за канаты. То и дело обнаруживалось что-то новенькое: то апельсин, начинавший портиться в вазе с фруктами, старый список покупок на клочке бумаги. Однажды мы сорвали с незнакомого куста огромный кожистый стручок, принесли домой и положили в самое теплое место. Однажды утром он открылся, явив неожиданно большое семечко, примерно с косточку авокадо.

Как-то раз отключился свет, и мы откопали налобный фонарик и несколько свечей в одной из все еще не распакованных коробок с вещами. Снаружи бушевал шторм, а мы ходили по дому, расставляя их по комнатам. Когда я зажгла пару на кухне, какое-то время в воздухе пахло праздничным тортом. Помню, что приготовила простой ужин, снимая кожицу с томатов, едва различимых в полутьме, скорее на ощупь. Лори включил проигрыватель и принялся невероятно медленно танцевать перед кошкой, пристально наблюдавшей за ним со своей подушечки на полу. Мы с трудом могли разглядеть еду на столе, различая лишь очертания овощей в мисках. Я убрала белье с улицы, развесив его на вешалке, лестнице, стеклянной двери. Было слышно, как снаружи дует сильный ветер, но дома все было спокойно. Мы ужинали, а я думала, что нечто совершенно обыкновенное способно делать нас счастливыми.

В апреле мы поехали навестить отца Лори. Сначала летели на север, уже на месте взяли напрокат небольшую ярко-желтую машинку и несколько часов ехали. Кончался сезон дождей. Вокруг полно пышной зелени. Я смотрела на дорогу, проложенную среди невысоких холмов под хмурым небом, и мне нравился пейзаж, в котором вырос Лори, наверное, он до сих пор оставался его частью. Я знала, что Лори одновременно и рад и не рад вернуться сюда. Он уехал подростком, и теперь смотрел по сторонам взглядом мальчишки, что-то узнавая, а что-то нет. А мне словно открылась некая глубоко личная сторона его натуры, а ключом, открывшим ее, стали эти давно покинутые им холмы. По дороге мы остановились, поменялись местами, и Лори сфотографировал меня рядом с ярко-желтой машиной на фоне поля зеленого сахарного тростника. Мы поехали дальше, и он показывал мне то свою старую школу, то дом его приятеля, то дорожки, по которым они бегали в детстве. Возле большого идеально круглого озера мы остановились. Лори сказал, что это древний кратер, и никто не знает, какая здесь глубина. Подростком он много раз переплывал его, а однажды взял байдарку у знакомого, прихватил палатку, и они со своей первой девушкой разбили лагерь на другом берегу.

Отец Лори владел большим земельным участком. Большую часть дома хозяин строил сам. Так появилась и гостевая комната, в которой мы обосновались, и большая деревянная терраса. Неподалеку стояла клетка с морскими свинками. По скошенной траве важно расхаживал петух и по утрам часто орал истошным голосом. Лори уехал отсюда давно, но прекрасно ориентировался в доме по детским воспоминаниям. Переходил из комнаты в комнату, брал в руки знакомые вещи, помнил все картины на стенах. В доме ничего не менялось, все оставалось на тех же местах, как при нем. В чулане отыскал коробку из-под обуви, наполненную старыми фотографиями. Тут же стал показывать мне, как он с приятелями отмечал свой пятый день рождения. Отец построил для ребят подобие пиратского корабля, мальчишки оделись соответствующе и облепили борта, а корабль простоял в саду еще много лет. Отец Лори сварил нам кофе, угощал зелеными фруктами с ореховым вкусом и консистенцией заварного крема и все говорил и говорил о старом доме, о братьях и сестрах Лори, о своей работе. Пообещал показать ангар, где стоял легкий самолет на ходу. Сказал, что если у нас будет желание и погода будет благоприятной, он нас обязательно прокатит.

На следующее утро мы спозаранок отправились в некое секретное место в горах, где, по словам Лори, можно вволю поплавать. Несмотря на раннее утро, было жарко, но Лори заверил, что на тропе, в тени деревьев, станет полегче. Я рассказала свой сон, в котором видела озеро в кратере, Лори в образе подростка и себя в качестве его подружки. Мы плавали, но когда добрались до середины озера, я сказала, что больше не могу плыть и вспомнила ощущение бездонной глубины под ногами. Он же говорил, что никто не знает, где тут дно. Как бывает во сне, мне представилось, что я тону и буду тонуть долго-долго, неизвестно сколько, но тут Лори сказал, чтобы я выбросила глупости из головы и плыла дальше. И я поплыла, а когда приблизился другой берег, уже настала ночь.

Стоило нам выйти на тропу, как я убедилась в правоте Лори: деревья образовывали плотный навес над головой, а в тени жара не чувствовалась. Дорога круто поднималась вверх. Лори шел первым. Я помню, как следила за его уверенными шагами, поднимаясь по каменистой дороге, перевитой корнями деревьев. Ему-то здесь был знаком каждый камень, можно и под ноги не смотреть. Меня окружал прекрасный незнакомый мир. Некоторое время спустя я услышала голос реки где-то рядом. Покрутив головой, я не сразу увидела воду. А река пела! Звук был мирным, успокаивающим. Лори остановился и показал мне, куда смотреть. Но сначала я увидела огромную паутину, натянутую между деревьями, а в центре – здоровенного паука, похожего на детский шарик. Мы молча обогнули охотника, не потревожив его ловчих сетей. И только потом я увидела реку. Лори привел нас на берег. Вода была прохладной, темной и прозрачной. Стоя на песке, я видела стайки крошечных рыбок, сновавших на мелководье. Над водой возвышалась большая скала. Ее гребень нависал над нами, обнажая швы и трещины. На изломах кое-где проступал розовый цвет. Подножие скалы, омываемое водой, поросло мхом. Пахло камнем. Лори достал из рюкзака фрукты, собранные утром в саду. Мы позавтракали, а потом разделись и поплыли.

Позже в тот же день отец Лори привел нас в свою мастерскую, похожую на гараж из гофрированного железа. Здесь все было уставлено инструментами, лежали листы пластика, у стены стоял низкий столик, за которым можно было поесть или почитать. Нам показали некоторые незаконченные работы: скульптурный портрет друга, над которым отец Лори работал уже несколько лет и все никак не мог закончить, и еще фигуру женщины, отлитую из бронзы. Фигура странным образом казалась одновременно и легкой и тяжелой. Я подумала, что мужскому лицу недостает определенности, словно скульптор предал лишь самые необходимые для узнавания черты. На глаза мужчины падала тень, нельзя было сказать, открыты они или закрыты. Губы твердые, уголки губ опущены. Отец Лори говорил со всеми легко, по-дружески, и Лори перенял у него эту привычку. Еще раньше, когда мы шли по саду, отец Лори показывал мне дикие орхидеи, проросшие из трещин в камне, и я подумала, что он, как и Лори, подмечает мелкие детали, которые другой человек мог и не заметить. Наверное, эта способность характерна для скульпторов вообще, но мне показалось, что он воспитывал в себе это чувство намеренно, будто ухаживая за только что посаженным растением.

Я открыла обувную коробку, найденную Лори в чулане, и высыпала содержимое на кровать. С фотографий на меня смотрел Лори с братьями и сестрами; еще маленькие, они шли в сумерках по грунтовой дороге. Пейзаж вокруг только угадывался. Мать несла на руках ребенка, видимо, его или сестру. Над головами виднелась бледная луна. Еще там нашлись открытки от людей, которых я не знала, паспорт с вырезанной страницей, удостоверяющей личность. Рисунок рыбы в воде, сделанный рукой Лори. Когда я спросила его об этой рыбе, он вспомнил, что это еще из начальной школы, ему шел одиннадцатый год. Я усомнилась, рисунок, пожалуй, слишком хорош для одиннадцатилетнего мальчика, а он в ответ напомнил, что его мать была художницей; это ее рисунки и картины висят на стенах.

Целый день Лори ремонтировал окно в мастерской отца. Он по несколько раз делал замеры, строгал и подгонял раму, а я читала и наблюдала за ним с террасы. На ужин его отец приготовил простое зеленое карри, и мы поели на улице, обсасывая креветок и наблюдая, как небо постепенно приобретает фиолетовые тона. Столешница так давно жила в этом доме, что ее поверхность стала серебристой. За едой Лори разговаривал с отцом. Они вспоминали истории о людях, выживших в циклонах, о том, как вместе путешествовали, о детских проказах. Я чувствовала, что это своего рода семейная хроника, что эти истории рассказывались не раз, постепенно обретая завершенный вид. А еще я думала о рисунке Лори, о скульптурах его отца, о том, что в изваяниях сохраняется часть жизни оригинала. Я уже расспрашивала отца Лори о его работах, он рассказывал о методе вычитания или сложения, о том, что главное в камне или дереве – его свойства, они диктуют будущие формы, и о том, как делается форма для отливки. Мне хотелось глубже вникнуть в этот процесс, но я не сразу сообразила, как сформулировать свой вопрос и упустила время. Перед тем как заснуть, мы с Лори долго читали, и, когда я наконец почти заснула, Лори отложил книжку и смотрел на меня, хотя видел меня далеко не в первый раз.

Я проснулась рано, едва рассвело. В горах стоял туман, шел мелкий дождик. Я натянула на рюкзак непромокаемый чехол, взяла плащ и вышла. Никого не было видно. Я шла по обочине, и редкие машины опасливо притормаживали, словно я животное, которого не хочется пугать шумом мотора. Кожей лица я ощущала прохладу и влажность воздуха. Я проходила мимо тихих деревень, мимо домов с небольшими садиками и огородами. Урожай сушился в корзинах под навесами. Пустая железнодорожная платформа, мост, плотина, через которую шла вода, неизвестно откуда берущаяся, холодная и черная, а на камнях – с клочьями белой пены. В рюкзаке были еда и вода, и еще два огромных красных яблока, купленных накануне в продуктовом магазине. Меня окружали проселочные дороги и поля. Я миновала сарай, перед которым кто-то аккуратно сложил свежие бревна. Впереди я заметила на деревьях яркие плоды, а подойдя поближе, поняла, что это хурма. Те, что висели на ветках, выглядели твердыми, а на земле лежали поспевшие и осыпавшиеся. Я поискала на ветках те, что уже почти дошли, собрала немного, и дальше шла, неторопливо объедая вяжущую мякоть. Думала о том, как бы вел себя Лори, будь он сейчас со мной, о чем бы он говорил, на что смотрел. В одиночестве мне плохо думалось. Вспомнила его имейл. Лори писал, что придумал, как сделать полку у меня в кабинете. На нее можно поставить цветочные горшки, и комната станет походить на маленькие джунгли.

Вскоре я сошла с дороги и пошла по тропе. В некоторых местах она походила на коридор, окруженный деревьями с обеих сторон. Они неторопливо покачивались под ветром, которого я не ощущала, высокие, призрачные. Земля пахла холодной тиной, как дно колодца. Тропа круто забирала вверх, встречались очень грязные места. Я миновала два небольших водопада. Их шум почти не отличался от шелеста дождя. Вода, струившаяся по камням, казалась белой, как соль. Я совсем ни о чем не думала. На камне у моих ног сидел крохотный лягушонок, очень похожий на простой осенний листочек. А тропа все поднималась. Иногда в распадках мелькали деревни, на открытых местах становились видны горы. Я то исчезала в лесу, то выныривала из него, словно персонаж из книги. На высоком холме стоял большой дом. Возле дома сидела собака, по масти нечто среднее между лисой и койотом, с хвостом, загнутым на спину, и внимательно наблюдала за мной. Я думала о матери и о том, как однажды, в будущем, войду с сестрой в ее квартиру, где я никогда не бывала, чтобы перебрать и упаковать пожитки. Я думала о том, что там найду – личные вещи, украшения, фотоальбомы и письма, – все будет говорить о правильно организованной жизни: подшитые счета и квитанции, номера телефонов, адресная книга, руководство к стиральной машине и сушилке. В ванной найдутся наполовину использованные стеклянные флакончики с остатками духов, баночки с кремами – признаки ежедневных ритуалов, совершаемых наедине. Я знала, что сестра предложит сложить вещи кучками: то, что может пригодиться, то, что можно раздать, и прочее, предназначенное на выброс. Я, наверное, соглашусь, хотя и знаю, что не оставлю ничего, поскольку не сентиментальна и все это мне не нужно.

Днем я нашла место для привала, достала газовую походную плитку, присоединила баллон цвета скорой помощи, зажгла горелку и поставила сверху легкий алюминиевый котелок. Открыла бутылку с водой, налила в ковшик. Скоро над кипящей водой поднялся парок. Странно было видеть его среди непрекращающегося дождя. Пока я шла, мне было тепло, теперь свитер стал волглым, волосы отсырели. Перед приездом в секонд-хенде я купила плащ, но он оказался явно не рассчитан на постоянный дождь. Вообще это была скорее ветровка, тонкая, вполне промокаемая, да еще шов на плече немного разъехался. Я решила, что это не важно. Дождь, как мне казалось, ослабел. Я выпила чай и съела два рисовых шарика, приятно удивившие своим вкусом, и неожиданно почувствовала себя голодной. Тогда я съела крекеры и одно яблоко. Встала, попробовала так пристроить лямки рюкзака, чтобы они сдерживали расползающийся шов на плече.

К концу нашего визита к отцу Лори мы поехали к озеру в кратере, взяли напрокат пару байдарок и спустили их на воду. Помню, день стоял тихий, озеро напоминало стакан с водой. Некогда метеорит вырыл очень глубокую яму. Деревья росли прямо у кромки воды, а глубина начиналась у самого берега; и все озеро казалось искусственным и жутковатым. И тогда тоже шел дождь. Я неторопливо работала веслом и следила за байдаркой Лори. От носа его суденышка расходились по спокойной воде «усы», рисуя четкую букву V. Я снова подумала о том, что никто не знает, какова на самом деле глубина озера, и я почему-то все время возвращалась к этой мысли. Из-за дождя другой берег был почти неразличим, и мы плыли все дальше и дальше, словно во сне.

Лори рассказал мне, как они с братом отправились в путешествие на байдарках, только не здесь, а на большой реке. Собирались они на несколько дней и тщательно подбирали снаряжение и провизию, распределяя вес между байдарками. Первые пороги они прошли удачно. Лори до сих пор помнил ту восхитительную легкость, с которой тело реагирует на неожиданные повороты; мысль работает быстро, мозг мгновенно просчитывает ситуацию, учитывая углы наклона, высоту бурунов и все прочие необходимые параметры. Пока он упивался этим ощущением, вода вдруг накрыла его с головой. Они вышли на вторые пороги, а он их не заметил, смакуя свои ощущения. Здесь уже некогда было задумываться. Он помнил, как вода неожиданно оказалась вокруг, но никакой паники не испытал, думая только о том, что надо подождать и оценить ситуацию. Вода схлынула так же быстро, как налетела, байдарка выпрямилась, и его брат оказался рядом с ним. Лори откашлялся, отплевался, вдохнул несколько раз нормальный воздух, а не воду, и поплыл дальше. Потом выяснилось, что ни тот, ни другой не придали значения происшествию, хотя выражение лица брата, которое осталось у Лори в памяти, когда он вынырнул из-под воды, говорило о совершенно противоположном. За всю оставшуюся часть путешествия они ни разу не вспоминали об этом. Я тогда высказала предположение, может быть, это потому, что случай был слишком опасным и думать о возможных последствиях просто не хотелось, но Лори возразил, что, скорее всего, все было наоборот. Они оба знали, что раз все обошлось, надо плыть дальше, другого выбора просто не было. Им предстояло пройти еще немало порогов, и невнимательность в начале ничего не меняла. Я помню, как тогда подумала о рисунке Лори и скульптурном портрете в мастерской его отца, и мне показалось, что круг почти замкнулся. Гипсовое лицо того человека напомнило мне обрыв возле водопада или озеро, замкнутое в кольцо кратера. Оно казалось нерукотворным. Скорее оно было похоже скалу вдалеке: дожди, ветер и время трудились над ее удивительным обликом, ее пологие сглаженные грани и тени удивительным образом напоминали лицо из мастерской, и красоту ему придавала именно природность происхождения. Скала становилась и результатом работы стихийных сил, и символом.

Однажды я спросила отца Лори, не будет ли он возражать, если я как-нибудь снова загляну в его мастерскую? Вопрос я задавала таким же небрежным тоном, каким дети сестры просят о чем-нибудь очень нужном – небрежно, но так, что становится понятно: вопрос крайне важный, и я думала о своей просьбе целый день. А тогда я отложила книгу и направилась к мастерской. День шел к полудню, было жарко. Я даже припомнила, что прикрыла глаза рукой от солнца. Дверь украшал большой ржавый металлический засов, но без замка. Так что я просто отодвинула его и вошла. Внутри пахло свежим деревом. Свет струился сквозь грязные окна, в лучах танцевали пылинки, как на току во время молотьбы. Во всяком случае, так Чехов писал в одном из своих рассказов[9]. Я подошла к бюсту, понимая, что нарушаю границы личного творческого пространства, так что действовать надо быстро. Осторожно сняла пластиковый чехол и всмотрелась в лицо человека. Рост у меня невысокий, так что глаза бюста, непонятно, открытые или закрытые, оказались на одном уровне с моими. Я изучала скульптурный портрет, краем сознания размышляя, не помешает ли мне кто-нибудь. Когда я попросила отца Лори рассказать побольше о его работах, он поведал, что учился в Европе, потом некоторое время работал учителем математики и только затем занялся искусством. Он говорил о технике, о весе и противовесе, о пропорциях и сечениях. Но конец разговора так и оставил меня в недоумении. Я же хотела понять, как ему удалось придать лицу человека одновременно печальное и замкнутое выражение? Ни одна из моих работ даже близко не обладала такой жизненностью, но даже моей подготовки не доставало, чтобы задать правильные вопросы. А еще я вспомнила, как стояла однажды рядом с Лори, когда он работал с деревянной заготовкой на токарном станке, следила за его точными движениями и завидовала уверенности профессионала.

Уже довольно высоко в горах мне попался участок дороги, выложенный толстыми, словно железнодорожные шпалы, досками. Дождь шел уж несколько дней, и дерево успело обрасти тонким слоем чего-то, похожего на водоросли. Ноги скользили. Некоторых досок не хватало, в метре внизу виднелась земля. Я медленно шла вверх, стараясь не упасть. Меня окружали густые заросли папоротника, тонкие черные стволы деревьев, а вдали туман сгущался до такой степени, что приобретал лиловый оттенок. Пройдя очередной десяток метров, я остановилась передохнуть и окинуть взглядом пейзаж. Сквозь пелену дождя лес выглядел почти как на панно, которое мы видели в одном из старых домов. Оно состояло из нескольких панелей с натянутой бумагой; рисунок был минималистическим: художник просто делал несколько аккуратных линий, иногда с нажимом, иногда едва касаясь кистью бумаги, словно работал пером. Но охватывая взглядом все панно, вы различали и горы, и лес, и пространство, и цвет, а еще ощущение уходящей вниз перспективы.

Накануне вечером, пролистывая фотографии в телефоне, я находила снимки, сделанные в Токио. Среди фотографий комнат и садов, керамики, которую я снимала в музее, мне попалось двадцатидвухсекундное видео со мной на перекрестке Сибуя. Толпа как раз хлынула во всех направлениях, а на гигантских экранах вверху крутили рекламу. Вот-вот должен был переключиться сигнал светофора, и через динамик я услышала голос матери, просившей меня подождать и улыбнуться. Как-то вечером, выйдя из душа, я застала ее сидящей на кровати, а вокруг в беспорядке были разбросаны вещи. Она в панике посмотрела на меня и сказала, что потеряла паспорт. Я, естественно, переспросила, уверена ли она в потере. Она ответила, что искала везде, дважды перетряхнула все вещи. А нам через несколько дней надо быть в Киото… А потом – домой. Я попросила ее вспомнить, когда она в последний раз держала паспорт в руках. Все-таки у нас есть еще один день в Токио, и можно хотя бы позвонить туда, где мы побывали. Если ничего не получится, придется ехать в консульство. Я попыталась мысленно составить фразу на японском, объясняющую нашу проблему. Не получилось. В голове ничего не осталось. На следующий день мы отправились повторять наш маршрут: в Уэно, Хибию, Аояму и Роппонги. Улицы заливал дождь. Я поглядывала вокруг, как будто паспорт лежал на земле, словно потерянная сережка. В конце концов мы вернулись в отель, уставшие и промокшие. А еще через пять минут мама ахнула, вытащив паспорт из потайного кармана своего чемодана.

Из всех мест, которые мы посетили, по-настоящему счастливой я видела маму в небольшом магазине в одном из многочисленных подземных переходов, соединяющих станции метро. Там продавались носки, перчатки и прочая дребедень с большой скидкой. Магазинчик переполняли люди. Мама провела там около сорока минут, посетив все отделы и накупив всем подарков. К этому делу она подошла тщательнейшим образом. Вдумчиво выбирала, соотнося каждый предмет с человеком, которому он предназначался. В результате она приобрела два набора ярких перчаток для детей моей сестры и для меня пару. Еще перед поездкой я спрашивала ее, что бы она хотела посмотреть в Японии. Она неизменно отвечала, что ей все годится, но однажды спросила, будет ли здесь холодно зимой, пойдет ли снег, которого она никогда не видела.

В горах я поняла, что плохо рассчитала время. Быстро темнело, дождь все усиливался. Но даже в моем изнеможении таилось какое-то приятное чувство. Я подумала о Лори и о наших планах насчет детей. Моя преподавательница однажды говорила, что родители – это судьба их детей, и не только потому, что родители становятся причиной многих трагедий, но и во многих других, не менее важных аспектах. Наверное, будь у меня дочь, ей пришлось бы подстраиваться под мой образ жизни; ее воспоминания стали бы моими, и никакого выбора для нее бы не существовало. Когда мы были маленькими, мама регулярно читала нам японские сказки, не сохранив ничего из ее собственного детства. Помню историю о горе. Вершину горы окружало кольцо из облаков, словно ожерелье на шее человека. Гора была так прекрасна, что ее полюбил самый главный горный пик. Но гора даже внимания на него не обратила, потому что тосковала по одной невысокой горе внизу. Горный пик был потрясен таким небрежением и от гнева превратился в вулкан, изрыгая в небо свою боль, пепел и тьму. Почему-то меня очень тронула эта история о любви гор, очень большой, просто большой и маленькой, о мучениях вулкана. Мы были в том возрасте, когда вымышленные страсти кажутся куда более реальными, чем настоящие человеческие. Больше я ничего из той книги не запомнила, нет, вот сейчас вспомнила еще одну про молодую женщину, замерзавшую в снегу.

Сумерки сгустились, похолодало. Я как-то все больше отдалялась от окружающего мира. Папоротники у дороги превратились в тени. Я понимала, что нужно спешить, что надо вернуться до ночи, но, как и в тот день, когда мы плыли на байдарках по озеру, никак не могла и не хотела впускать в себя суету и спешку. Вместо этого я брела все медленнее, борясь с ощущением затерянности, растворенности в мире. Хотелось лечь прямо на тропе и заснуть. Я прошла мимо старого моста, остановилась перед тем, как ступить на его истертые камни, и стала смотреть, как вода, поднявшаяся от дождя, льется вниз. Наконец вдалеке я приметила слабо освещенную железнодорожную станцию, она будто просвечивала сквозь дымку в синеве наступающей ночи. Последний поезд должен был прийти через сорок минут. Поднявшись на платформу, я уселась на скамью, спрятала руки в рукава куртки и принялась ждать. Через несколько минут встала, купила бутылочку саке в одном из торговых автоматов. Открыла. Напиток был прозрачным и холодным, привкус алкоголя ощущался только вначале, потом оставлял по себе чуть сладковатое ощущение, а затем и вовсе пропадал. Но я согрелась. Усталость никуда не делась. Думать не хотелось. В сознании тупо ворочалась лишь одна мысль о том, что, может быть, и не надо понимать всего, достаточно просто видеть и помнить.

В гостинице матери не оказалось. Я спросила на ресепшене, и дежурный сказал, что не видел ее. Ни с того ни с сего он сообщил мне, что номер забронирован на одного человека, на меня. Подобное ненужное замечание вызвало у меня раздражение, видимо, прорвавшееся в моем ответе. Гостиница была такая маленькая, и мы обе заселились накануне. Неужто он не мог вспомнить количество гостей? Я вернулась в свою комнату и стала ждать. Еще на входе, снимая ботинки, я обратила внимание на то, какие они грязные, а носки мокрые. Надо бы принять душ, переодеться в сухое, но на меня навалилась такая усталость, что ничего не хотелось делать. Минут через десять я все-таки вышла на улицу, постояла, посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую. Огни магазинов и автомобилей, казалось, возникали из ниоткуда, словно поезд из темноты. Мать появилась, как призрак. Она шла в застегнутой до подбородка куртке, и в холодном ночном воздухе дыхание легким облачком вырывалось из ее губ, как отлетавшая душа. Позади виднелись огни машины. Она шла очень медленно, ничем не показывая, что узнала меня, как будто это я была призраком, и ей не очень-то хотелось встречаться со мной. В руках она несла белую сумку с логотипом супермаркета. Пахнуло рисом и горячим карри. Вот она заметила меня, на лице расцвела теплая улыбка. «А-а, вот ты где, – произнесла она, словно мы разминулись на пару минут, словно она встречала меня в собственном доме. – Пойдем есть».

Я почти засыпала на ходу. Мама разложила по тарелкам карри и рис, и мы вместе поели. Пока я принимала душ, она раскатывала футоны[10], а когда я вернулась, выдала мне пару толстых шерстяных носков. Они оказались большими, новыми и ярко-красными, и это почему-то рассмешило меня. Порывистый ветер стучался в окна дождевыми каплями. Мы обе слышали, что дождь идет волнами. Я заглянула в телефон и увидела сообщение о тайфуне, надвигающемся на Токио; так и заснула под звуки приближающегося шторма.

На следующий день выяснилось, что я простудилась. Голова была тяжелой, но пришла пора освобождать номер и садиться на поезд до Киото, последней нашей остановки перед возвращением домой. По дороге мне внезапно захотелось чего-нибудь вкусного и необычного из детства: пожевать стебелек травы, сладкой и горьковатой, как звездчатый анис, или черный корень цвета водорослей, вкус которых я помнила отчетливо, но названия, как и многого другого, – нет. В поезде мама передала мне свой телефон, и я зачитала наши гороскопы, сулившие любовь, деньги и удачу – и все это в один и тот же месяц, но предупреждавшие об осторожности. Мимо проехала тележка с едой и напитками, и я купила два мороженых с зеленым чаем, хотя, пожалуй, для мороженого было холодновато, и дала одно маме. Вкус был приятным, а мороженое в мягких бумажных стаканчиках с маленькими плоскими деревянными ложечками напомнило мне те стаканчики, которые мать покупала нам с сестрой, когда мы были маленькими. Мы с удовольствием поедали мороженое, сидя на детской площадке, пока она ходила по магазинам. Я даже вспомнила, как мы ждали этого мороженого каждую неделю, как волновались перед наступлением нужного дня, как будто это была наша единственная цель, даже не думая о том, сколько работы было у матери. Я вспомнила, как мы с Лори однажды пошутили насчет моей бережливости, о том, как я стараюсь доедать все с тарелки, даже если уже сыта, как я терпеть не могу выбрасывать остатки. Я не сказала тогда, что бережливость у меня от матери. Я знала, она сохранила все билеты, брошюры и путеводители, которые нам выдавали бесплатно, словно она собиралась читать их потом, как какой-нибудь роман. Когда мои племянницы и племянники разворачивали свои подарки, я знала, что она заберет и аккуратно сложит бумагу, чтобы использовать ее потом для других подарков.

Когда мы посмотрели в окно, то увидели только белые, серые и красные полосы. Поезд начал спускаться к берегу, и в окне показалось море, ровное и молочно-голубое после шторма. Мама посмотрела на меня и улыбнулась, как будто ее радовало то, что мы рядом и не нуждаемся в словах. В последние недели мы мало говорили по существу. Поездка близилась к концу, но то, чего я хотела, так и не случилось. Я думала о моих уроках японского, о том, насколько мои знания еще далеки от хотя бы минимального уровня, ведь я только и могла спросить о самых простых вещах. Но хотела продолжать. Я вспомнила случаи, когда мне удавалось выстраивать более-менее длинные предложения, как в том разговоре с продавщицей из книжного магазина, и как это возбуждало. Хотелось, чтобы таких моментов было побольше. Хотелось говорить бегло, чтобы меня понимали и чтобы я понимала их. А еще я подумала, что родным языком моей матери был кантонский, а моим – английский, и когда мы бывали вместе, мы пользовались только одним языком.

Вот взять рассказы моей матери о моем дяде или ее первых днях в новой стране. Дело не в том, что она скрывала что-то или намеренно искажала факты. Я же знала, например, о том, что у ее брата больное сердце, или о ее первом полете за границу, помнила название деревни далеко от Гонконга, в которой родились ее родители. Да вот, пожалуй, и все. О родителях она говорила мало, о своем детстве тоже; осталось лишь название деревни. Я вспомнила фильм, который смотрела в самолете, историю ученого, открывшего способ путешествий во времени. Он перемещался в будущее, а там все оказывалось чужим и непонятным для него. Я вспомнила, как, отрываясь от экрана, смотрела в иллюминатор, где далеко внизу сияли огни маленьких городков. «Возможно, – подумала я, – мы с сестрой росли уже в таком мире, который казался моей матери чужим». Наверное, со временем ей становилось все труднее вызывать в памяти прошлое, особенно когда его уже не с кем вспоминать. Она привыкла. Привыкла есть хлопья на завтрак, не снимать обувь, входя в чужой дом, не разговаривать на родном языке.

В Киото впервые за несколько недель проглянуло солнце. Мы тут же подставили ему лица. О прошедшем тайфуне напоминал только постоянный сильный ветер. Следующим утром мы сели на поезд и отправились в бамбуковые леса, густые, высокие, бирюзово-голубые. На короткой тропе нам встретилось множество людей. Они выполняли каты карате, в кимоно катались на рикшах, видимо, в надежде жить так, как, по их мнению, когда-то жили люди, хотя той жизни никогда не существовало. После этого мы посетили некоторые святыни и сады, и я удивилась тому, как мать умело бросает деньги в деревянный ящик, звонит в колокол, хлопает в ладоши и молится.

Мы гуляли по улицам Гиона[11], ежась от ветра, фотографировались перед резными деревянными дверями и витринами, заказывали темпуру в ресторане возле одного из знаменитых храмов. Я случайно наткнулась на магазин одежды в переулке и поманила маму внутрь. Здесь были очень высокие потолки, как в старом сарае, и пахло кедром. Одежда висела на металлических вешалках, подвешенных к потолку на тонких тросиках, и слегка покачивалась, когда ее трогали. Почти все было окрашено в черный цвет, причем краска напомнила мне ту, которую с помощью ученых изобрел один художник: она была настолько черной, что поглощала почти весь свет. Но вот странно, одежда не выглядела цельной, ее покрой был сегментарным, со множеством складок, так что сложно было сообразить, как это правильно надевать на себя. А может, подумала я, нет правильного способа носить подобные вещи: тут потянуть, там завернуть, и каждый раз будет новый вид. Посреди торгового зала стояли шкафы с украшениями. Странные белые или цвета фарфоровой глины формы напоминали тонкие веточки, иссохшие пустынные растения или косточки. В дальнем углу магазина я нашла сшитый явно на заказ комплект из черного жакета и брюк из мягкой шерсти. Я достала его, осмотрела и предложила маме примерить. Когда она вышла из примерочной и встала перед зеркалом, я отметила, что покрой вовсе не такой бесформенный, как мне показалось сначала. Приталенный жакет расширялся к бедрам, брюки свободные, как кюлоты. Формой он походил на корейский ханбок[12]. Я сказал маме, что ей идет, так оно и было. В этой одежде она выглядела совсем другим человеком, обезличенным, призрачным.

В наше последнее утро, прохладное и серое, мы натянули пуховики, и я повела ее к вратам храма Инари. Мы прошли через маленький рынок, где продавали амулеты, и начали подниматься на гору. Ночью прошел дождь, дорога стала мокрой и грязной. Я попросила, чтобы мать шла осторожней, идти было скользко. Я вдруг вспомнила, как она однажды рассказала, что мой прадед был поэтом, и подумала, как же много отделяет его время от нашего.

На ходу мама спросила о моей работе. Я помолчала, а потом начала говорить о картинах старых мастеров, где иногда попадается то, что специалисты называют pentimento – закрашенный участок более раннего изображения. Иногда это совсем маленькие кусочки холста, например художник решил изменить цвет какой-нибудь детали, но порой они скрывают фигуры людей, животных или предметы обстановки. Я сказала, что в этом смысле тексты похожи на живопись. Писатель иногда возвращается назад во времени и меняет прошлое, представляя вещи не такими, какими они были на самом деле, а такими, какими он хотел бы их видеть. Так что не следует так уж безоговорочно доверять тому, что она читает.

Чем дальше мы поднимались в гору, тем больше удалялись от многолюдья внизу. На дорожке стояли тории. Мы прошли под ними. Ярко-красные ворота сменялись блекло-оранжевыми, основания у всех были выкрашены в черный цвет. Я опасалась, что мама устанет, но она бодро и довольно решительно, словно сердясь, поднялась по ступеням, даже не меняя темпа. А мне пришлось несколько раз останавливаться передохнуть. Ноги все еще болели после вчерашней горной тропы, и голова плохо соображала. Бесконечные ворота перед нами изгибались, следуя поворотам дорожки, так что ни впереди, ни сзади ничего нельзя было различить.

В конце концов мы вышли на лесистый склон, поросший серо-голубым папоротником и кедром. Мать стояла возле большого камня. Я подошла, достала камеру и выставила настройки. Рассказала о фотографиях, виденных в прошлом году. Поскольку здесь очень посещаемое место, тории хорошо сохранились, но во многих других местах они либо разрушены, либо заброшены. Я вспомнила снимок очень красивой постройки, почти утонувшей в тропических зарослях. Я взяла маму за руку и щелкнула затвором. Позже, рассматривая это изображение, я поняла, что мы обе плохо приготовились к съемке: вид у нас был усталый и почему-то удивленный. А еще на фотографии мы были очень похожи.

Мама решила зайти в один из маленьких магазинчиков на вершине горы. Мы заказали зеленый чай и какую-то еду. Здесь она купила сувенир – крошечную белую лисичку[13] и две открытки. Я давно сообразила, что все, купленное мамой здесь, предназначается для подарков. Чай подали горячий и вкусный, а к нему принесли небольшие булочки с начинкой из сладких бобов. Мы уселись на скамью, откуда открывался чудесный вид на окрестности, и смотрели, как туристы внизу проходят через последние ворота. Вид у них при этом был усталый или скучающий. Некоторые забирались на камни, чтобы выбрать хороший ракурс и снять себя на фоне долины внизу.

До самолета у нас еще оставалось время. Мы зашли в очередной магазин, когда-то бывший храмом, и, как обычно, разошлись в разные стороны. На последние йены я купила Лори синий шарф, а себе пачку толстой рисовой бумаги. Я расплачивалась и тут сообразила, что мамы нигде не видно. Оказалось, она ждала меня у входа на скамейке и выглядела так, словно сидит тут давным-давно. Дверь обрамляла ее, словно рама; она сидела, похожая на статую, с мирно сложенными на коленях руками, ступни вместе; каждая часть ее тела гармонично переходила одна в другую, словно у фигуры, вырубленной из камня. Но в отличие от скульптуры она глубоко дышала и, судя по виду, пребывала в довольстве. Я надела куртку и пошла к ней, обходя людей, входивших в магазин. Она заметила меня и помахала рукой. «Ты не могла бы мне помочь?» – неожиданно спросила мать, и я только тут заметила, что она сидит с одним полуснятым ботинком. Видимо, ей было трудно наклоняться. Я встала на колени и одним движением помогла ей надеть его.

Благодарности

Автор выражает благодарность Айвору Индику, Нику Тапперу, Жаку Тестару, Барбаре Эплер, Тайнану Когане, Клэр Форстер, Иэну Си, Эмили Кидделл, Николе Уильямс, Эмили Фиске и Луизе Суинн.

С любовью благодарю Селию, Оливера, Эрин, Фай и Пипа.

Примечания

1

Автор имеет в виду художника Дега. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Кантонская кухня является одной из восьми кулинарных традиций китайской кухни.

3

Фарфор династии Цин.

4

Эпоха Эдо – исторический период (1603–1868) в Японии, время правления клана Токугава.

5

«Стеклянная лапша» – блюдо азиатской кухни, известное в России под именем фунчоза. Готовится с приправами из маринованного перца и джусая, моркови, редьки, лука и других овощей.

6

Столетние яйца – традиционный ингредиент китайской кухни; яйца выдерживают несколько месяцев в специальной смеси без доступа воздуха.

7

Фламбе – блюдо (чаще десерт), политое алкоголем и подожженное. Подается с открытым огнем.

8

Имеется в виду серия картин Клода Моне «Стога сена».

9

Нельзя сказать с уверенностью, но, скорее всего, автор имеет в виду рассказ А. П. Чехова «Драма на охоте». «…От окна до моей кровати шел широкий солнечный луч, в котором, гоняясь одна за другой и волнуясь, летали белые пылинки, отчего и сам луч казался подернутым матовой белизной…»

10

Футон – традиционный японский толстый хлопчатобумажный матрац. На ночь его расстилают, а утром убирают в шкаф.

11

Район Киото.

12

Ханбок – традиционный национальный костюм жителей Северной Кореи.

13

Главным атрибутом божества Инари (Податель риса) считается изображение лисы (кицунэ), вестника Инари. Со временем лиса вытеснила своего хозяина, и теперь многие поклоняются самой лисе, считая ее олицетворением бога Инари.

Content

Джессика Ау
Скоро пойдет снег

Примечания