Валерий Георгиевич Шарапов

Вор крупного калибра

© Шарапов В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Бывалый сержант Остапчук сообщил, что с фронта прибыло крупное пополнение, причем все как на подбор – командиры разведрот, штрафбатов, волкодавы-чистильщики, а кто-то клялся, что видел одного с дипломом юриста, но это не конкретно.

– Я так понимаю, Серега, спустят тебя обратно в участковые, – заметил старший товарищ, балуясь кипяточком с превеликим аппетитом.

Акимов возмутился:

– Это с чего вдруг?

– А с того, что с висяками у тебя глушняк, – скаламбурил Остапчук, собирая хлебные крошки и посылая их в рот. – Кроликов бабкиных отыскал? Нет. А «эмку» этого, как его… заслуженного пенсионера наполеоновских кампаний? Который кровь мешками проливал. Ну, ты помнишь. А этот, теткин пропавший отрез, как его, черта аль гиппопотама?

– Мадаполама, – угрюмо подсказал Сергей. Да, эта мадамочка со своей мануфактурой попила у него кровушки.

Сержант продолжал изгаляться и перечислять, тыча пальцами в больное, а Сергей, хотя и скрежетал зубами, внутренне был вынужден признать, что во многом товарищ прав. Он огрызнулся лишь для проформы:

– Хорош гнать-то, – и замолк.

Потому что мыслишка упрямая грызла: а ну как и вправду? Тогда крышка. Полная профнепригодность. А еще и позор. Потому что прилюдная выволочка получается: его, боевого офицера с удостоверением годичных курсов следователей, который, как ни крути, все-таки обезвредил банду домушников, спустить на землю, как в сортир? Тогда уж лучше сразу копать канал какой.

«Да вот пусть попытается, черт кривой. У меня благодарность от самого генерала. Пусть только попробует, иначе…» – храбрился Сергей.

«Иначе что?» – насмешливо вопрошала совесть.

Сам перед собой он должен был признаться: да, с раскрываемостью у него – швах. Фортуна следовательская – дама переменчивая, любит долгие ухаживания, терпение и труд.

У него, Сергея, с ухаживаниями не ладится. Не получалось как следует общаться с людьми, да и работа со свидетелем упрямо не давалась. Потому что тут требовались не быстрота, не нахрап, а умение промолчать, выслушать, подход найти, не напугать, а то и прогнуться. Когда и вдарить мотыгой, но лишь затем, чтобы расчистить русло для потока информации, направить его, куда следует, – и выудить нужное.

И размышлять, честно говоря, он еще не умел. И соображать, понимать логику происходящего, мотивы чужих поступков, не владел наукой выявлять причины и следствия (а то и путал их местами), хватался за первую попавшуюся версию и увязал в ней, по-детски не допуская вариантов.

Всему этому надо было учиться, но для начала – признать себя неучем, и было это безумно трудно.

И вот настал день, когда новое начальство потребовало его к себе. Акимов, намертво придавив сомнения в собственной профпригодности, заносчиво выслушал констатацию того, что и сам знал, – низкий процент, все сроки прошли, жалобы и прочее. Вздернув подбородок, заявил, чуть не звеня от злости:

– Разбираемся как положено. По документам, по удостоверению я – следователь.

Новый начальник, капитан Сорокин Николай Николаевич, был, как и предупреждали, не сахар. Кривой, придирчивый, въедливый. Глаз, говорят, ему еще до войны выбили, поэтому для фронта его забраковали. Все это время он, как с тайным высокомерием полагал Акимов, кантовался по тылам (по чьим, правда, не уточнялось). И вот этим-то единственным глазом – острым и красным от постоянного недосыпа и табачного дыма – он смерил Сергея с макушки до ног, как бы прикидывая, с чего приступить к потрошению. И начал с главного:

– Ты, товарищ Акимов, личинка, а если совсем по-народному, по фене, значит, то – салага. Не скажу «шестерка».

– Да я… – вскинулся Сергей.

– Ты про банду домушников? Так брюхо-то старого не помнит, друг мой. Было и прошло. Можешь забыть, а накрепко другое запомни: твои достижения, и в особенности курсы твои, – это тьфу и растереть. Уровень твой покамест – участковый на земле. На самой что ни на есть окраине, понял?

Акимов, играя желваками, молчал, но уши уже начинали гореть.

– И не вздумай бахвалиться, строить из себя крайнюю справедливость. Мол, я бы сажал, да по рукам дают. Знаю я вас: вчера вылупились, торбохвата грязного заловили случайно, по его же пьяни, прокурор по шапке надавал – отпустили. И на те, ходят по пивнякам, гимнастерки рвут на грудях: мы, мол, ловим, а оне отпускают.

– Да я… – снова всколыхнулся Акимов, и снова Сорокин прервал его:

– И про «я» забудь. Букву эту забудь. Есть «мы», органы. Мы, милиция. И мы, милиция, на то и работаем, чтобы «оне» не были вынуждены отпускать. «Оне» – это которые пусть и с опытом, и высшим образованием, а, представь, тоже служат такому же советскому правопорядку, законности. Или хочешь сказать, что прокурорские, судейские – наши, советские люди, – спят и видят, как бы всех кровососов – да вновь на волю?

Акимов покачал головой: эва куда руководство занесло, в какие высоты.

– Значит, так. Ты не просто преступника берешь, вываливаешь, как самосвал, – во, я привез, дальше сами-сами. Твое дело – спеленать его так, чтобы у других служителей закона нашего, Основного Закона, – будь то прокурор, эксперт, суд, – были все основания полагать: вот он, преступник, а ни в коем случае не неповинный, честный советский гражданин. Ясно?

– Да не совсем. С одной стороны, вы…

– Я? – прищурился Сорокин.

Вот клещ одноглазый!

– Руководство, – поправился Акимов, – настаиваете: давай скорее, выявить и задержать. А теперь, оказывается, не только держи-хватай, надо еще работать и за людей, как вы правильно говорите, с опытом и высшим образованием. Прокурорские, эксперты, суд – это все потом, а я – первое звено, основа, и от меня все зависит, и если я где напортачу, то все правосознание рухнет. А как мне вот это все обеспечить, без образования и всего такого? Как это вы себе представляете? Технически.

Сорокин внимательно выслушал и скривился, подняв ладонь:

– Все, достаточно. Хитренький ты жук, Акимов. Излагаешь гладко: то есть вы меня не так выучили, а спрашиваете, так?

Акимов начал понимать, что зря он все это начал.

– Теперь возвращаемся к тому, с чего начали: твои курсы следователей. Выучили тебя, друг мой, а дальше – именно сам-сам. Развивайся, анализируй, образовывайся. Чтобы не остаться чуркой с глазами. А главное: с людьми разговаривай, общайся, изучай людей. Стань для них не просто своим или таким же, как они. Им стань. Или ими. Вот с кем общаешься, тем и становись. Только так можно по-настоящему в душу влезть, так, чтобы люди сами к тебе шли, сами просили выслушать. Понял?

– Тогда, так получается, проще при задержании того… предупредительный в голову, а второй уже – в воздух, – проворчал Акимов.

– Давай, милый, давай, – поддакнул Сорокин, – если совести, правосознания, – да и – что экивоки разводить – ума не хватает, так и пали́. Людей-то у нас еще много осталось, всего-то двадцать миллионов полегло. И тот, по которому палишь не разобравшись, без достаточных на то оснований, он-то, конечно, ничей не муж, не сын, не брат, не руки рабочие. Чего его жалеть.

Ненавидел Акимов такие вот разговоры. И повороты такие. Ведь чувствуешь свою правоту, понимаешь, что в целом прав. А вот на деталях, на косвенном – берет начальство и так вдруг все повернет, что вот уже и уши не краснеют даже, а пылают.

– И что ж, выходит, саботажник я, а не опер? – тяжело, точно булыжники языком ворочая, проговорил он. – Удостоверение на стол, кайло в руки?

– Вот видишь, доходит до тебя, – одобрил капитан, – начал понимать, чего на самом деле стоишь. А все потому, что опыт. Ты боевой офицер, летчик, человек с высокой степенью ответственности. Самолет тебе доверяли, плод труда тысяч человек. Вот и со всей ответственностью спускайся на землю. Мотай на ус. Ты не думай, что я тебя в ковер закатываю, издеваюсь, ты же сам командовал, понимаешь…

– Я и не думаю.

– Вот и молодец. А то приходит иной пацан, понимаешь, из тех, кому под танки хотелось – да не успели, ему бы пистолет да гранат побольше. И работу свою видит не как созидание, а как разрушение: сплошная погоня, засада, пальба-поножовщина. Будет что девчонкам рассказать…

Сорокин оборвал свою речь и прищурился:

– Сам о таком мечтал?

– Нет, конечно, что я, не понимаю? – огрызнулся Сергей.

– Вот я и говорю, – мирно продолжал Николай Николаевич, – то, что для кумушек на лавочках да для девочек на танцах – героизм, то для нас, сотрудников советских правоохранительных органов, – топорная работа, нечеткие действия при задержании, а то и саботаж. Понимаешь, о чем я?

Акимов заверил, что понимает. Хотя не очень.

– Поспешил. Спугнул. Недоучел. Доказательств мало. Ты пойми: преступник – он не дурак. Если ты все сделал как надо, и он сам понимает – нет надежды, нет лазейки, то он и сопротивляться не станет. Зачем? Одно дело, если невменяемый – тут я не спорю. Но это исключение, не правило, а на деле нормальный человек – даже головорез – понимает: если все доказано, то идти некуда. Все равно возьмут, только уже с прицепом: сопротивлялся при задержании. И нарисует прокурор – я тебя уверяю, с превеликим удовольствием, – уже не восемь годков, а все десять.

Акимову показалось, что он все-таки уловил какую-то неувязочку, и не преминул по горячности вставить:

– Прям так-таки некуда идти, Николай Николаевич, скажете тоже. Годами бегают…

Сорокин аж руки потер от удовольствия:

– Прости. Про таких, как я, говорят: связался черт с младенцем. Ждал я твоей ремарочки. Но ты же сам понимаешь, как еще учить-то вас, умников? А на твою реплику отвечу так: если прямо сейчас кто и бегает, то ненадолго это. Эх ты, следователь! Не было тебя под Берлином в марте-апреле сорок пятого, а то бы…

Акимов насторожился: как же, говорили, по тылам одноглазый кантовался?

– А то бы что? – осторожно спросил он.

– Да ничего. Это со стороны казалось: крах, паника, толпы беженцев. Что ты! Осведомители работали как часы, о каждом информация поступала минимум из двух источников – от соседа и от жены… ну, не важно. Идею понял?

– Не совсем.

– Поясняю еще раз для особо одаренных, – терпеливо сказал Сорокин. – Если в агонизирующем рейхе система надзора карательного государства продолжала работать в лучшем виде, то как ей не работать у нас, в стране, спаянной военными годами, Великой Победой, совместным трудом?

Начальник поднялся, прошелся по кабинету, встал у окна, опершись на подоконник.

– Бегают, говоришь? Ну, пусть бегают, пока есть чем… Бегают, само собой, людей убивают, документы подделывают, да и есть где приткнуться: Западная Украина, Молдавия, Прибалтика, да и Сибирь. Но я тебе так скажу: недолго им бегать, если каждый из нас на своем месте, в своих пределах будет бдительным. Само собой, по тайге, по тундре, да и просто в лесу, еще не разминированном, есть где сховаться, только ведь пытку одиночеством мало кто снесет. Оно, одиночество‐то, страшнее голода и тюрьмы, даже самого строгого режима. А среди людей не утаишься, и с каждым годом все труднее и труднее будет.

– Это почему ж так?

– А потому что работает система. Прописка. Паспорта даже в деревне. Потому что и сейчас и в участковых, и в отделах кадров такие зубры сидят – похлеще смершевцев. Потому что проходные с вахтерами, общежития с комендантами, потому что лесники, сторожа со сторожихами – это не считая бдительных пионеров! Вот с этими, мой тебе дружеский совет, в контакте всегда находись. Бесценные ребята. До всего им дело есть, до всего докопаются, все примечают. И от чистого сердца желают родине послужить. Ясно?

– Так точно.

– Вот так и служи, – подвел черту Николай Николаевич. – Времена трудные, квалифицированных кадров нехватка, бандиты да ворье распоясались, неучтенного оружия фронтовики понавезли, да и после победной амнистии… да. Поднагадили нам. Теперь так. Тут сигнал поступил с Летчика-Испытателя. По дачам лазают. Вот отправляйся туда и разберись, что там да как. Помни только, что там не простые люди, а со связями. Покультурнее, в общем. Проявишь себя как следует – вопрос о том, чтобы на землю тебя спустить, рассмотрим в положительном для тебя ключе. Усек?

– Усек, – угрюмо ответил Акимов.

– Свободен.

* * *

Правильно говорят: беда не приходит одна. Сначала Батошку – Анчуткину подобранную собаку, которая работала грелкой, спала между друзьями-огольцами, – заловили в собачий ящик, потом, прямо перед самыми холодами, свалилась новая напасть.

Власти принялись за разбор завалов. Это как раз когда зима на носу и по ночам уже мерзнешь до костей. Что им приспичило прибираться именно сейчас? Что тут строить, на окраине? Это там, в центрах, возводили огромные дворцы с потолками по три метра, где-то вырастают целыми кварталами трех-, четырех-, пятиэтажки с уже подведенной водой, сортирами в квартирах, с батареями… врут, наверное. Кому это все строить? Где рабочие руки брать? На какие шиши?

Как-то раз, когда уже хорошо подморозило и без Батошкиной шубы у друзей зуб на зуб не попадал, послышался рев мотора и кашель выхлопа, и, выглянув в оконный проем, увидели Анчутка и Пельмень целую армию, как в газете на фото про Сталинград.

– Глянь, фрицы, – просипел Яшка.

Он никак не мог согреться, и старая хворь одолевала его с новой силой: чуть пошевелишься – и кашель, чуть успокоишься, прикорнешь – и свист в груди.

– Что, опять? – возмутился Анчутка, откашливаясь.

– Расстрелять паникера, – скомандовал Пельмень. – Не сопи. Вон наши, со стволами.

Тревога, естественно, оказалась ложной. Просто на окраину доставили пленных на разбор завалов. Было их человек… немало, вполне нормально одеты были фрицы, даже в большинстве своем выбритые и постриженные, как есть не вшивые, а стало быть, и не тифозные. Бодрые, а главное, в целом упитанные.

– Беда, слушай, чего-то вертухаев маловато, – заметил Андрюха.

– А чего ж много-то, куда им деваться? Куда им бежать-то? – рассудительно заметил Яшка.

– Ну, это… нах вест?

– Скажешь тоже. Ну и добежит до первого угла, а там его моментом разъяснят.

Пельмень, подумав, согласился: так-то охрана защитит, не даст на расправу, а бежать фрицам до хаузе далеко и незачем. Зима скоро, да и куда деваться без языка и документов.

– Лодыри. Трудно, что ли, язык русский выучить? – недоумевал Яшка.

– А еще говорят, трудолюбивые, мол, фрицы, – заметил Пельмень. – Еле ползают, а ряхи вон поперек шире. Ночи три-четыре еще спокойно можно перекантоваться, а там поглядим, может, и похиряем в соседний квартал. Пока еще до нас доберутся.

Полдня отработали пленные, разбирая завалы, и Анчутка с Пельменем, которые уже перестали их опасаться, оценили качество их труда и масштаб работы и решили, что никакого смысла нет смываться прямо сейчас.

– Еле клешнями шевелят, – констатировал Анчутка, – только глаза мозолят. Принесла их нелегкая. И так мерзнем до полного окоченения, а теперь уже куда деваться.

Снова послышался шум мотора, отстреливалась очередями прогоревшая выхлопная труба, прокрякал клаксон. К развалинам причалила – совершенно определенно – кухня! Пленные моментально закончили и без того неторопливую, без энтузиазма, работу, зато быстро и четко, как на плацу, выстроились в шеренгу на раздачу.

– Только глянь…

– Вот твою ж бога душу…

Пацаны матерились, подбирали слова, делились впечатлениями: а как иначе? Что ж за дела-то на белом свете? Покрасневшие, сопливые носы услужливо сообщали ссохшимся кишкам: похлебка мясная, каша и… масло! И кому?!

– Жируют фрицы, – завистливо цыкая зубом, процедил Яшка. – Народ-победитель с голоду подыхает, а они…

– Ну мы ж не они, – заметил Пельмень, сглатывая слюну, – пленных голодом не морим.

Дурманящие ароматы туманили мозги, так и хотелось проскользнуть ужом между битым кирпичом, нырнуть с головой в этот дымящийся чан – и жрать, жрать, глотать, обжигаться. И пусть хоть убивают потом.

По счастью, остатки разума и жизненный опыт подсказали, что не то что нырнуть – добраться до чана не получится. Во‐первых, далеко, во‐вторых, Яшка, вот уже месяц перхающий, как старая овца, на полпути упадет, а то и вовсе откинется. Ну и охрана, хотя и мало их, что ни говори, а все ж бдит…

Бдил и тот, что на раздаче. Фриц. Точнее, половником орудовал наш, но рядом стоял пленный и каждую миску-кружку отмечал по бумажке. И не только посуду с хавчиком отмечал, но и кто по сколько раз подошел.

Кто-то из гансов пытался протиснуться за добавкой, но этот, с бумажками, мигом осаживал. Десяти минут не прошло, как на этого держиморду ругались уже все – и раздатчик, недовольный тем, что его заставляют половник заполнять не как получается, а точно как положено, и пленные, которые хотели жрать, а не стоять в очереди. Да и охрана косилась неодобрительно.

Этому, что с бумажкой, все было нипочем.

Возможно, потому, что остальные были в пижонистых кепчонках с пуговками и хлипкими ушами, а этот – в удивительной шапке, похожей на островерхий конус, из серебристо-серой овчины, да еще и в советской шинели, которая оборачивалась вокруг него чуть ли не вдвое. Перетянута она была ремнем с пряжкой, с которой был спилен орел.

Вот он стянул варежки – именно варежки, причем тоже наши, трехпалые, – и в глаза бросились удивительные руки с бесконечными пальцами. Которые немедленно побелели, потом посинели – видать, приходилось уже отмораживать.

Высокомерно игнорируя выступления, фриц успевал проконтролировать все – и количество жратвы в каждом половнике и в каждой миске, и соблюдение очереди, и физическое состояние товарищей, и кто сколько на выходе получил щец и хлебушка.

– Ты ручки им еще проверь, – проворчал Андрюха, – помыли – не помыли. Да, с таким клещом на сторону фиг что перепадет.

– Унтер какой-нибудь, из бывших, – предположил Яшка, – ишь как хлебалом дергает. А уж фуражка-то! Истинный ариец.

Они прыснули, но тотчас захлопнули рты – напрасная предосторожность. Ветер, гуляющий по развалинам, свистал разбойником, заглушая все звуки.

Раздача между тем медленно, но подходила к концу, последним свою пайку получал именно «унтер». Мстительный раздавала не преминул этим воспользоваться – плеснул прямо на самое донышко, да не в миску, как прочим, а в какую-то консервную банку, снегом наспех протертую.

Только было слышно, как он хабалисто вякал: «Где я тебе миску возьму? Ишь, фон-барон. Бери что есть». Обделенный фриц лишь дернулся, но не произнес ни слова.

«Размазня, – подумал Пельмень. – Уж я бы не промолчал, это факт… А молодец мужик: голодный, а сначала проследил за тем, чтобы не обделили товарищей, а потом еще жрет последки и добавки не требует».

Поскольку от него до «бруствера», за которым таились Анчутка с Пельменем, было не более полусотни метров, легко было видеть, как фриц застилает бетонную плиту газеткой, расставляет свою пайку, достает из недр шинели склянку…

– Бухло? – удивился Анчутка. Пельмень лишь плечами пожал, сбитый с толку не менее товарища.

«Унтер», взболтав склянку, плеснул из нее на замерзшие, по-покойницки синие пальцы, – в морозном воздухе аж зазвенело от сильного запаха.

– Шнапс, что ли? – прошептал Яшка.

– Сам ты шнапс, одеколон, – со знанием дела поправил Пельмень. – Ишь ты, ручки начищает. Что боишься-то, такой заразой и микроб побрезгует…

Не выдержав, хихикнул, и Анчутка прыснул – и очень зря это сделал: хапнув ледяного воздуха, немедленно зашелся в кашле.

Напрасно шикал друг: «Цыц ты, холера!» и прочее, напрасно Яшка зажимал рот и ужасно пучил глаза. Приступ не утихал.

Хорошо, что фрицу не до того было: закончив «сервировку» и сняв папаху свою распрекрасную – ну и уши же у него оказались! Локаторы! – он сложил руки, отвернулся к стене и на какое-то время замер.

– Чего это он? – шепнул Яшка, а Андрюха проворчал:

– Набожный. Небось, когда в наших девок-детишек пулял, тоже боженьку на помощь звал, черт… Черт! Да тихо ты!

Яшка, обессилев от приступа, привалился к стене. Кладка, обветшавшая от времени, взрывов, дождей и морозов, немедленно капитулировала, из-под Анчуткиных субтильных лопаток, словно пот, струйкой заструились пыль, камешки и прочая дрянь сыпучая. Тут еще, как назло, ветер попритих.

Фриц безошибочно – ишь, в самом деле ушастый – глянул в сторону шума, отложил ложку, которую только-только натер какой-то тряпочкой, и направился к ним.

– Тикаем! – вякнул было Пельмень, но Анчутка лишь руками развел, дыша со свистом. Андрюха пошарил по полу, нащупал увесистый камень, приготовился… хорошо, что это был не каратель с автоматом в руках, а пленный, в смешной папахе и советской шинели. И потому-то не влетел камень в высокий лоб, не брызнули на кирпичи тевтонские мозги, – и фриц просто подошел и заглянул за «бруствер».

Некоторое время они разглядывали друг друга: три оборванца, обмотанные чужим тряпьем.

Глаза у фрица оказались зелеными, как неспелый крыжовник, аж скулы свело, а лицо изуродованное: прямо по левому глазу, через лоб ко рту, проходил глубокий шрам. Разорванная и небрежно заштопанная губа вздернута, и лицо в итоге выглядит как маска на городском театре: одна сторона скалится в улыбке, другая пусть и не плачет, но мрачноватая.

И взгляд у немца был такой люто-голодный, пронизывающий, что Пельмень, позабыв о камне, пролепетал:

– Дяденька, нихт шиссен.

«Унтер» хмыкнул, выдал что-то на своем собачьем наречии, ворча, вернулся к своему «столику» и, когда подошел снова, протянул пацанам свою консервную банку.

– Отравить хочет, – быстро сказал Яшка.

– А покласть, – немедленно отозвался Андрюха.

И торопливо, но по-братски, по глотку на каждого, они сожрали фрицеву пайку – из подзадохшейся капусты, это да, но на мясном концентрате, сытном, ядреном. Было похлебки ничтожно мало, но все-таки лучше, чем ничего.

– Фсе? – спросил «унтер» и щелкнул своими удивительными щупальцами. – Тай.

Пельмень протянул ему посуду.

– Данке шон, – поблагодарил образованный Яшка и закашлялся.

И снова «унтер» зыркнул крыжовенными буркалами, вздохнул и, вытащив из кармана, вручил Пельменю кусочек хлеба, прозрачный, как осенний лист.

Впоследствии, уже взрослым, Андрюха сам себе признавался, что в этот момент был готов запихать в себя и эту скудную пайку, проглотить до последней молекулы – и плевать и на то, что протягивает хлеб смертельный враг, и на больного Яшку.

Однако так пристально, оценивающе смотрел фриц, что не посмел Пельмень опозориться, понял своим замерзшим и скукоженным умишком, что нельзя так. Бережно, по крошечке, он честно и поровну разделил пожертвование и немедленно заметил, что оскал фрица стал улыбкой. Синий от холода и голода, он как будто весь засветился ею, до самых оттопыренных, как в прошлой жизни мама замечала, «музыкальных», ушей. Хлеб был непривычный: не черный, не светлый, а какой-то серый, не магазинный, видать, из какой-то особой пекарни.

Раздался крик охраны: «Кончай перерыв! За работу». Фриц, собирая со своего «стола», выдал еще одну длинную тираду, в которой прозвучало «шпиталь», «швинзухт» («Больной свиньей ругается?» – подумал Анчутка), но, понимая, что говорит впустую, поспешил за зов.

– Тикаем, Андрюха, – поторопил Яшка. – Ща вертухаев приведет.

– Да хорош, – лениво возразил друг. – Ему-то на что? Ох и хорошо-то как!

Они прислушивались к своим внутренним ощущениям, к таким довольным желудкам. Радость оказалась недолгой, воспоминания о похлебке испарились очень скоро, и есть захотелось с новой силой.

К вечеру на промысел Пельменю пришлось идти одному, Анчутка совсем расклеился. Потом он всю ночь дрожал, не мог никак улечься, что-то приговаривал во сне и кашлял, кашлял, кашлял. Андрюха начал серьезно подозревать, что надо бы другу в больницу – а там как кривая вывезет, пусть в детдом, и там люди живут, говорят. Однако стоило наутро завести разговор, как Анчутка взбесился и зашипел:

– Только заикнись об этом, задушу ночью! Ишь чего удумал. Лучше тут подохнуть!

– Да тихо ты, – увещевал друг. – Не хочешь – не надо, только не ори. А то, слышь, снова едут!

И снова прибыл транспорт и вывалил немцев, которые неторопливо разбирали завалы, сновали с тачками, орудовали лопатами. И вновь появился «унтер» в папахе. Сразу по приезде он оторвался от своих и от охраны – было очевидно, что конвоиры не особо беспокоятся о том, что он надумает бежать, – направился к «брустверу». Убедившись, что его знакомцы на месте, вернулся к работе.

В этот раз во время обеда при раздаче «унтер» вел себя склочнее. Раздатчик поливал его отборными матюками, а тот огрызался плотными, хлесткими очередями, вставляя русские термины, – и, странное дело, в дуэли победил фриц. Выбив в качестве репараций не один, а три половника, – и не только котелок, но и три пайки в него выбил, – он, не обращая внимания на крики в спину, отправился к «брустверу».

– На, – кратко скомандовал он, подавая котелок, практически полный, – фрест, шнелле.

Пацаны поняли без переводчика. Они, чуть не с ногами влезши в посуду, уничтожили пожертвованный харч. Благодетель при этом выдавал какие-то ценные указания, то тыча в Яшкину грудь, то изображая повешение (или самоудушение?), употребляя русские народные слова, обозначающие «кирдык». Потом извлек из кармана какую-то жестянку и пантомимой принялся изображать: мол, это надо пить с горячим.

– Где я тебе горячее-то найду? – возмутился Пельмень, внимательно следящий за разъяснениями.

«Унтер» огрызнулся новой порцией разъяснений и мата, в которой проскальзывали уже знакомые «шпиталь», «швинзухт» и понятный без переводчика «капут».

– Сдается мне, он за больничку болтает, – заметил Яшка угрюмо. – Или госпиталь, или капут.

– Йа, йа, – кивнул фриц, в том смысле, что судьбу свою Анчутка понимает вполне правильно. И все совал в руки свою жестянку. Пришлось взять.

Покликали всех снова на «арбайтен», фриц поднялся, указал на пол, потолок и стены, затем ткнул себе в запястье, в отсутствующие часы, и, наконец, помахал руками, как бы сгоняя мух. Сдернул чудо-папаху, нахлобучил на голову Анчутке – и скрылся с глаз.

– Эва как, – вдумчиво произнес Пельмень. И замолчал.

Яшка прогудел из-под овечьего конуса:

– Грит, завтра тут разбирать начнут. Валить надо.

– Надо – свалим, – флегматично заметил Пельмень, рассматривая подарок. Под крышкой оказался перетопленный желтоватый жир.

– Вот это дело, – оживился Яшка, – это ж надолго хватит, если по чуть-чуть. Жир, он сытный.

Андрюха возразил:

– Э, нет. Лекарство это понемногу надо. Я так понимаю, что это жир собачий. Его от кашля и зэки принимают, все знают. Фриц все повторял – «хунд», «хунд» – это собака. Точняк говорю. Его и с горячим пить надо, как он показывал.

– Не стану, – упрямо заявил, надувшись, Яшка. – Может, это вообще Батошкин.

– Станешь, – таким же манером уверил Андрюха. – Ручки-ножки повяжу да в глотку засуну. Больно надо мне тебя хоронить, мороки много. А что до хазы, есть у меня одна идейка.

* * *

Андрюхиной идейкой оказался поселок под названием Летчик-Испытатель, располагавшийся в небольшом лесном массиве, сразу за железнодорожными путями.

Далее до соседней области тянулся серьезный лес, и ходить туда было небезопасно. Там и в мирное-то время пошаливали, а после войны до него саперы еще не добрались.

В этот светлый лесок и до войны наведывались за грибами, ягодами, орехами, хаживали туда и в военные годы. И пусть за это время в поисках съестного все сильно повытоптали и повыломали, но лес остался, пусть и подлесок сильно поредел. После Победы герои-летчики – так рассказывали – получили от товарища Сталина это место под дачи. Было ли это именно так или как-то иначе – никто не ведает, в любом случае массив нарезали на участки и выделяли их отставному офицерству не ниже полковников. Встречались и генералы. Поселок был невелик, всего пять улиц – Летная, Пилотная, Нестерова, Чкаловская и Гастелловская, – но летом заселен бывал довольно густо. Все теплое время там кипела жизнь, а чуть холодало – окна-двери заколачивали и съезжали на винтер-квартиры.

Пельмень, понаведавшись сюда несколько раз, выяснил, что зимовщики остались только на Летной и Пилотной, а на Нестерова, Чкаловской и Гастелловской было безлюдно. Вот одну из дач – одноэтажный скромный домик с мансардой и верандой, зашитой досками, – Андрюха и облюбовал под зимовку. Тем более что ворота и парадная калитка заперты на огромный амбарный замок, а задняя дверца, то есть та, что на задах двора, выходящая в лес, закрыта была всего-то на крючок.

– Курам на смех. Крючок долой, втихую снимем пару досок, – объяснял Пельмень, – пролезем – и порядок. Оно, конечно, насчет печки не уверен, можно ли топить. Хотя, если не раскочегаривать, может, и не заметят. Мороза еще нет, дым валить не будет.

– Вот беда-то, – боязливо отозвался Яшка. После месяца в холодных развалинах уж так хотелось погреться у настоящей печи, но было все-таки страшновато: а ну как завалит сердитый хозяин с пистолетом? Однако ради того, чтобы поспать в тепле, можно было и побояться.

Анчутка решился:

– А знаешь что? Да хрен с ними со всеми, сразу-то не выгонят, не увидят. Где, ты говоришь, зимуют?

– На Пилотной и на Летной точно, почту им туда носят.

– Ну так это где. Кто может увидеть-то? – неубедительно, но уверенно рассудил Анчутка. – Через парадное мы ходить не станем. А если кто с главной улицы будет заходить – так сразу увидим. Тикаем через лес – и всего делов.

На том и порешили. Дождавшись ранних сумерек, пробрались к задней калитке, без труда откинули ножиком крючок, отжали пару досок, которыми была забита веранда, и проникли в дом. Внутри было темно и уютно, пахло сухим деревом и хорошим табаком. То ли сама постройка была возведена на совесть, то ли не так давно хозяева съехали, но было довольно тепло. Сама обстановка простецкая: на первом этаже – одна большая просторная комната, и лестница шла наверх. Правда, что там наверху – неясно, ход забит листом фанеры, чтобы тепло не уходило, но вряд ли там было богаче, чем на первом этаже. Главное, что имела место – Анчутка вздохнул так, как будто чаша его счастья переполнилась, – великолепная печь-голландка, выбеленная, отделанная кафелем, с чугунной конфоркой да начищенными отдушинами, которые до сих пор поблескивали.

– Это хорошо, что не русская и не буржуйка, – со знанием дела пояснил Пельмень, рыща в поисках дров, – меньше будет дыму…

Предусмотрительные хозяева даже топливо уложили в сенях, и сами дровишки были отменные, никакой осины – береза и елка.

«Живут же люди, – дивился Яшка, оглядываясь. – Красота-то какая!»

Никаких особых сокровищ тут не было, но само помещение – с полукруглым эркером, отделанное деревом, – было таким просторным и уютным. Видимо, его использовали как кухню и как гостиную. Красовался породистый, под потолок, буфет. Тяжелый диван, кожаный, с салфеткой на высокой спинке. По одной стене шли забитые книгами полки, по другой были развешаны ковры, картины, над дверью висел пропеллер.

– Вот под этим и устроюсь, – сообщил Пельмень, указывая на массивный круглый стол, – а ты на диван завалишься. Сейчас растопим, согреем водички и будем тебя выпаивать.

Голландка, заботливо вычищенная перед отъездом, легко разгорелась, потянуло теплом, не хотелось ни говорить, ни думать, только молчать и слушать, как потрескивают огонь и деревяшки. Закипал чайник, шипя и плюясь. Яшка, которого терзала какая-то мысль, спросил:

– Слышь, Пельмень, вот этот фон-барон чего это такой добренький?

Пригревшийся Андрюха приоткрыл глаз:

– А я почем знаю? Когда прижучит – кто-то звереет, а этот вот подобрел. Видал, как ручки-то складывал? О Боге вспомнил.

– Тут вспомнишь, – согласился Яшка. – Не, хороший мужик, хавчиком поделился, можно сказать, выбил.

– В смысле?

– Ну, поругался с этим, с поварешкой, чтобы не одну пайку, а три налил.

– Ага, крысюк какой. У своих же жратву подтибрил.

– Так он же для нас, – заметил Анчутка, но Пельмень, хотя и поколебался, своих слов назад не взял:

– А… ну да. И все равно фашист. Сегодня нам помог, а вчера душегубствовал по хуторам.

Но Яшка почему-то воспротивился:

– Нет, если бы так, его бы сразу грохнули. И потом, вот ему папаху кто-то отдал, – он любовно погладил обновку, – шинель, варежки. Поделились – стало быть, человек хороший.

Пельмень подвел черту обсуждению:

– Да бес с ним! Накормил и за шапку – спасибо, лекарству дал – туда же, а как он с другими – сам пусть отвечает.

– Перед кем? – осведомился Анчутка.

– А перед кем надо, перед тем и ответит. Трибуналу. Или кому он там молился… да хорош уже, вон, крышечка уже прыгает.

В буфете обнаружилась сахарница с несколькими кусками рафинада, подернутый белесым мед, банка забродившего варенья. И – о чудо! – жестянка с нерусской надписью, в которой оказалось пальца на три сухого молока.

Яшка немедленно сунул в нее нос, втянул одуряющий запах:

– Вот это фартануло.

Пельмень отобрал у друга банку:

– Хорош марафетиться, все вынюхаешь. Сейчас наведем.

Ох, как славно было, сменив окружение из холодных камней на теплые, дружелюбные деревянные стены, сидеть на толстом ковре около разогревавшейся печи и потягивать из настоящих (фарфоровых! небитых!) кружек кипяток с сахаром и молочную болтушку с жиром. Против ожидания, собачьим духом не пахло, зато в груди после первых же глотков заметно потеплело, дышать стало легче.

Пельмень решил так:

– Полночи один на стреме, полночи второй. Или час через три, как тебе? За печью надо следить, да и мало ли кто заявится.

– Надо, надо, – сонно поддакнул Яшка. – Ну, ты разбуди, как сам кемарить соберешься, я тебя сменю.

Видя, что друг уже отключается, Пельмень пожалел его и согласился на график дежурства. В конце концов, больной тут один.

* * *

Ближе к трем часам начался густой снегопад. Яшка, сменивший приятеля, сидел, прижимаясь к печке и отлипая от нее лишь для того, чтобы подкинуть в топку поленце. Свет, само собой, не зажигали, только огарочек свечи прикрепили к блюдцу и заботливо налили туда талой воды, чтобы не спалить гостеприимный дом.

И около трех тридцати – он это хорошо запомнил, потому что любовался собственноручно заведенными ходиками, а концы у стрелок светились в темноте, – раздался выстрел.

В это же время промчался товарняк, и сомлевший от тепла Анчутка сперва не осознал, что сначала бахнуло и лишь потом – загрохотало. Причем стреляли неподалеку, чуть ли не под боком.

Он осторожно выглянул в оконце – и, вполне ожидаемо, никого и ничего не увидел. Разве что убедился, что снегу нападало порядочно. И все-таки что-то там стряслось, в доме напротив, поскольку сквозь доски забора блеснула полоска света, будто от фонаря. Метнулась по свежему снегу и тотчас пропала.

Калитка дачи напротив стала открываться – медленно-премедленно, как в страшном сне, – и на дорогу вышел человек. Осмотрелся, а потом отправился как ни в чем не бывало вниз по улице, спокойно, уверенно, без тени спешки.

«Ну, может, хозяин? Ключи забыл или там за банкой огурцов заехал», – успокаивал Анчутка сам себя, но никак не мог избавиться от острого чувства сожаления.

Нет, не хозяин.

Нет, не за ключами-огурцами.

И да, скорее всего, придется сматываться из гостеприимного дома, от печки и из тепла.

Яшка чуть не взвыл, но вовремя опомнился. В конце концов, надо просто все выяснить – глядишь, и ложная тревога.

Он толкнул приятеля в бок:

– Андрюха, буза, тут чего-то стряслось, как бы нам не погореть.

Пельмень тотчас проснулся, распахнул глаза:

– Ась? Что?

Выслушав рассказ Анчутки, он тоже чуть не взвыл от сожаления и тоже взял себя в руки:

– Пошли глянем, как да что.

Затушив свечу и как следует закрыв дверцу топки, пацаны выбрались из дома, прошли через заднюю калитку, обогнули участок и, крадучись, пересекли улицу. Фонари в поселке горели через раз, и все-таки от первого снега было достаточно светло. Удалось разглядеть дорожку следов, идущую от калитки соседнего дома, – она шла прямо, вниз по улице. По четким, равномерно отпечатанным отметинам видно было, что человек не бежал, а именно уходил.

– Пошли, что ли? – неуверенно спросил Яшка.

Пельмень не ответил. Обернув ручку калитки рукавом тельника, он отворил дверь с маленькой медной табличкой «А. И. Романчук» и осторожно заглянул внутрь.

Удивительно. Тут весь двор был завален снегом чуть не по щиколотку, и снегопад валил гуще, прямо смерчами кружился в воздухе.

– Метель. Аль вьюга какая, – хмыкнул Анчутка, белый-пребелый.

Снег был необычным. На дорожке смятыми сугробами возвышались пуховые подушки, безжалостно растерзанные и выпотрошенные, какие-то осколки также усыпали двор, от веранды до калитки тянулся след от матраса, и сам он обнаружился прямо у калитки.

Качественный, толстый пружинный матрац. Его полосатая обивка была изрезана, мягкое наполнение было раскидано вокруг, топорщились голые пружины.

На самом матрасе, головой на нем, а телом на снегу, лежал ничком человек в ушанке, напрочь убитых сапогах, в тельнике, поверх которого чего только не было развешано: бумажки, висюльки на шнурках, проводки. Лежал он неловко, неудобно как-то вывернувшись, так что сразу стало ясно – мертвый.

Пельмень осторожно перевернул его (он был еще мягкий, не закоченевший), Анчутка чиркнул спичкой. Вряд ли парнишка был старше них. Толстогубый, с большим лбом, с огромными, недоуменно выпученными глазами, смутно знакомым лицом. Внешних повреждений вроде бы не было, но когда Яшка чиркнул спичкой, стала заметна дыра в телогрейке с левой стороны.

– В упор стрелял, падла, – прошептал Пельмень.

– Давай, что ли, закроем, – жалостливо предложил Яшка, и Андрюха потянулся было ладонью к мертвому лицу, но вовремя опомнился и руку отдернул:

– Дурак ты, право слово. Тикаем, а то на нас повесят.

Горестно вздыхая, они вернулись в «свой» дом, прибрались, тщательно затушили печь, приладили на место доски и отправились куда глаза глядят, главное, чтобы подальше. Каждый тайком думал, что рано или поздно придет и его время, и будет он лежать таким же макаром, на снегу или в придорожной грязи, и таращиться в небо – или на окружающих, если таковые найдутся, – стеклянными недоумевающими глазами, хорошо еще, если двумя. И точно так же, должно быть, не будут таять, падая на лицо, легкие снежинки.

* * *

Колька, прицеливаясь, поднял пистолет – и немедленно почувствовал, как затряслась рука. Привычно накатила паника, похолодело в животе: «Что это такое? Почему?» Вот уже сколько лет он, повидавший и натворивший многое, не боялся ничего. Уж сколько времени потрачено на всю эту чепуху французскую, отжимания на кулаках, на пальцах, на одной руке, стойки-«крокодилы», все эти подъемы-перевороты, укрепляющие мышцы.

Безнадега все это.

Стоит поднять чертов пистолет – и появляется липкий страх: вот промахнусь! Вот промажу, снова опозорюсь… И трясется накачанная рука, и мечется по мишени мушка, бешеной козой скачет в прорези.

Колька, стиснув зубы, попытался успокоиться, нажать на курок как учили, – но вот уже скачет не коза, а целый слон. Чем ближе к тому, чтобы спустить крючок, тем сильнее трясутся руки, тем выше и резче дергается мушка.

Ощущая, как из глаз начинают струиться злые слезы, он со злобой нажал на курок – плевать, как придется!

Грянул выстрел.

Пацан зажмурился, стиснул зубы, стараясь удержаться, не закричать, не грохнуть эту железяку об стену.

– Николай, далекий промах, – сказали рядом с ясной нотой нетерпения, с укоризной, – я неоднократно объяснял вам. Вы снова ловите десятку.

– Я знаю, – процедил Колька, стараясь сдержаться. Воспитанный человек не будет стрелять в собственного учителя.

Преподаватель физической культуры, он же – ведущий секции стрельбы, Герман Иосифович взял его за руку и принялся снова показывать, «как надо».

– Основная ваша ошибка, Николай, есть угловое отклонение. Причина: малый опыт стрельбы. Однажды приобретенный навык не останется с вами на всю жизнь, нужны постоянные тренировки, – давал он пояснения, мягко, но настойчиво преодолевая сопротивление. – Сейчас необходимо контролировать положение мушки. Мушки, понимаете?

– Да понимаю я!

– И снова отклоняетесь, – учитель деликатно, но жестко вернул корпус и руки Кольки в надлежащее положение. – Ровная мушка в прорези. Повторите.

– Мушка ровная в прорези, – процедил он.

– Не десятка на мишени вам нужна, а именно мушка. Так. Контролируйте дыхание. Начали.

Второй выстрел.

– Николай, а ведь вы опять зажмурились, – вежливо, но не без раздражения констатировал учитель. – Оба глаза закрыли. Не отчаивайтесь, результат гораздо лучше. Уже «молоко». Продолжайте, пожалуйста, – а сам отправился к Оле.

Пацан проводил его взглядом, полным лютой ненависти. Сейчас этот гад будет хватать Олю за руки, а то и за щиколотки, изменять положение корпуса, контролировать отклонение… если бы это был кто-то другой, не взрослый, преподаватель, фронтовик, – честное слово, история города пополнилась бы смертоубийством на почве ревности.

С тех пор, как Герман Иосифович появился в городе, Колька лишился покоя. Его разрывали самые противоречивые чувства. С одной стороны, он, как сын человека, которого не шельмовал только ленивый, понимал, как важно не судить о людях по своему собственному отношению к ним. Глупо и нечестно себя так вести. Если бы к нему, обвиняемому, а затем и подсудимому Пожарскому, нарсудья или, скажем, тот же Акимов отнеслись подобным образом, не гулять бы Кольке на условном.

С другой стороны, этот человек действовал на нервы, мозолил глаза, и вроде не было ни малейших оснований видеть в нем врага, и все-таки…

«И все-таки должна быть бдительность», – оправдывал себя Николай.

Направление его мыслей совпадало с общим настроем. Бдительность и снова бдительность. Война еще не закончилась, то и дело возникали слухи о диверсиях, а то и взрывах, всем было понятно, что в городе скрыться проще, и потому чужак, появившийся в районе, никогда не оставался незамеченным.

Вот и Германа Иосифовича засекли с тех самых пор, когда он сошел на станции с маленьким, старушечьим, самодельным чемоданчиком. К тому же желтым.

Смугловатый, росту среднего, даже ниже, темные кудрявые волосы, нос короткий, скулы широкие, глаза светлые, крупные, глубоко посаженные. Смотрит прямо, взгляд не прячет. Одет опрятно, в форму без погон, и сама форма – не дорогая и не дешевая – хотя и поношена изрядно, но неизменно чистая и отглаженная. Подворотничок и сапоги сияют так, что глазам больно.

В заводском общежитии, куда его расквартировали для начала, тут же быстро допросили с пристрастием: откуда взялся, друг ситный? С чем пожаловал? Почему обе ноги (руки) на месте? И что не сидится на месте, не восстанавливается родное село или хутор? Все к нам лезут, как будто город резиновый.

– Капитан, – докладывал Ленька, сын комендантши, – демобилизованный по ранению. Контузия. Одна тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения.

– С документами что? – немедленно спросил Коля.

– Все чисто, – понизив голос, поведал Ленька, – красноармейская книжка с записью о ранении, справка из госпиталя, проездные. Мамка все вносила, так я скрепки-то проверил…

– Ну и?

– Ржавые. Я как-то в его комнату заскочил, как будто дверью ошибся. Он распаковывался как раз. И‐и‐и‐и, сколько ж у него наград, иконостас!

Чуть позже из разговоров, обрывков, упоминаний выяснилось столько всего, что впору было смутиться и просить прощения у подозреваемого. Надо уметь признавать ошибки. А тут такой послужной список: командир разведроты, за линию фронта ходил сорок пять раз, четыре ранения, из них три тяжелых.

Что до наград, то было их на самом деле с избытком, и не только советские ордена и медали, но и польский Серебряный крест пятой степени и еще какой-то несоветский: на перекрещенных мечах – восьмиконечная звезда с цветком и лавровыми листками.

«Вражина, а то и белополяк», – думал Колька с неприязнью, запрещая себе и вспоминать о том, что последнего зверя такого рода добили за два года до рождения подозреваемого, в двадцать первом году – по крайней мере, так утверждала историчка.

Возможно, дело было в непривычном говоре – вроде бы правильном, внятном, акающем, в котором, однако, чуткое ухо различало мягкое «г». И, чтобы совсем запутать дело, он иной раз заикался.

– Вакарчук его фамилия, – сообщил Ленька.

– Бандеровец, – уверенно заявил Колька.

– Герман Иосифович, – чуть извиняющимся тоном закончил осведомитель. – Место рождения – Львов, Западная Украина.

Да. Тут уже даже Колька был вынужден признать, что для такого происхождения каша во рту вполне извинительна.

* * *

Отметившись везде, где положено, Вакарчук побродил по району, а потом отправился прямиком в школу. И так отрекомендовался, что его немедленно проводили к Петру Николаевичу, в директорскую, о чем-то они там очень быстро договорились – и назавтра выяснилось, что у ребят появился учитель физической культуры.

Многие – и не только Колька – презрительно хмыкали: этот дрищ? Глиста в гимнастерке? (По ходу выяснилось, что тетка-комендантша есть кремень, не склонный болтать, и о послужном списке вновь прибывшего широкому кругу не известно.)

Вскоре пришлось признать, что нет, не глиста, – это после того, как он сначала подтянулся двадцать раз «до яиц», а затем продемонстрировал безукоризненный подъем переворотом – и тоже два десятка раз сряду. Без пота и напряжения. Более того, он умудрялся и других этому научить. Так что даже отъявленные слабаки, которые до того беспомощно висели на турнике, начали исполнять этот элемент – по разу, два, три, а кое-кто уже и по десятку накручивал.

Худощавый, жилистый, мускулистый физрук с легкостью справлялся с тем, чтобы подсадить, поднять, как-то иначе подтянуть до своего уровня подопечных, среди которых, несмотря на общую голодуху, встречались весьма увесистые экземпляры. И ни шуточки, ни тени насмешки не позволял.

Чуть позже показал и диковинные приемчики. Вызвав здоровяка Захарова – которого в последнее время обходили стороной самые отчаянные бузотеры, до такой степени он закабанел и раздался, – он вежливо попросил себя свалить.

Смерив физрука взглядом сверху вниз, Илья хмыкнул, протянул руки – и только. Тот неуловимо подался вперед, зацепил за майку, дернул на себя, потом наподдал под коленки – и Захаров рухнул на маты.

– Давайте еще раз. Я не успел.

– Пожалуйста, – не стал противиться физрук. В этот раз Илюха был начеку и продержался с минуту, лишь потом упал, заломанный на отменную «мельницу».

– Следующего прошу. Есть желающие?

Колька вышел на мат.

– Атакуйте, Пожарский, – приказал Герман Иосифович.

– Не приучен бить первым, – с подколкой ответил парень.

– Хорошая привычка, если к месту, – одобрил физрук. И молниеносно нырнул вперед, цепляя колено. Колька среагировал, заблокировал руку. Несколько секунд они боролись в стойке – Вакарчук отжимает его колено, Колька – физрукову руку.

«Заваливайся, дожимай корпусом», – мелькнуло в голове, но тело не поспело за мыслью, и его уже толчком опрокинули на спину. Впрочем, Колька успел кувырнуть противника через себя – не хватило маху, и вот уже Вакарчук, извернувшись по-кошачьи в воздухе, вошел в захват, прижав одной ногой руку, душил сгибом бедра, усиливая давление.

Хватая воздух в железном хвате «глисты», Коля услышал тихую подсказку:

– Для сдачи достаточно постучать по мату.

«Выкуси!» – хотел он ответить, но ни голоса, ни силы не хватало, и уже темнело в глазах, в ушах завывало, – ну и, конечно, отпустил физрук, помог подняться и громко, чтобы все слышали, заявил, что у Николая отличные способности к самбо.

– Желающих милости прошу на занятия, – пригласил он.

Он вообще оказался редкий активист, ничего не привык делать для галочки, а все с перевыполнением.

Вскоре отправился в директорскую и поинтересовался, не требуется ли школе библиотекарь. Сказали, что требуется и очень даже. С квартир эвакуированных, которые так и не вернулись, понавывозили множество книг, книжонок и книжищ, и все они были свалены во флигеле-пристройке. В результате и флигель, и книжная неразбериха перешли в полное распоряжение Вакарчука, и вскоре он окончательно туда съехал.

Работы было много. В так называемую библиотеку попадали книги самые разнообразные, в том числе и дореволюционные, и иностранные, и наверняка с неприемлемым элементом. Все надо было систематизировать, выявить и организовать, чем капитан-разведчик с удовольствием и занялся, проявляя исключительное рвение и бабскую скрупулезность.

По его чертежам на уроках Петра Николаевича мастерили какие-то невероятные стеллажи, которые теперь в четком порядке были расставлены, как на параде, по ранжиру. Библиотека занимала весь флигель, сам Герман обосновался в слепом, без окон, закутке, собственноручно огороженном досками, и с дверью-времянкой. Постоянную сколотить все руки не доходили, ибо были все время заняты. Под скромные размеры помещения пришлось сооружать топчанчик и тумбочку, более ничего в «квартире» не было.

Зато библиотека вскоре стала образцовой. Вакарчук самолично вырезал из старого каблука экслибрис: «Библиотека школы № 273» и пропечатал каждый экземпляр. Единственное, на что обратил внимание Петр Николаевич, «принимая» работу: книги на иностранных языках надо отдельно организовать.

– Детки наши не полиглоты, – улыбнулся директор.

– Так ведь и Мировая только вторая, – отозвался физрук, но нерусские книги на отдельный стеллаж все же переставил.

Не особо он стремился к общению, но как-то получилось, что стал повсюду своим. Как если бы в районе родился, вырос и, помимо фронта, никогда отсюда не отлучался. Медалями не бряцал, ранами не хвалился, если и выпивал, то только чтобы не обидеть, без выпендрежа объясняя, что после контузии предписали не увлекаться, да и голова болит очень.

Курил тоже мало и лишь махорку, которую сначала приобретал у местного умельца. Потом, заручившись позволением директора, в палисаднике у флигеля начал выращивать свой табак, которым щедро и бесплатно снабжал желающих – кому для курева, кому против жука.

Раскопал еще грядок, откуда-то раздобыл семена и теперь выращивал всего понемногу: лук, свеклу, морковь, репу, картошку, а самые солнечные места отвел под цветник. Этого сначала никто не понимал – охота землю занимать под несъедобное, – но вскоре палисадник у флигеля стал местной достопримечательностью: вот вроде бы не было на нем каких-то особенных роз-тубероз-левкоев, а он цвел и зеленел, переливался различными цветами, и так почти до самых заморозков.

«Гиммлер хренов», – думал Колька, с раздражением выслушивая умиленные бабьи разговоры: «Золотые руки, золотые! У такого и палка зацветет».

Возвращаясь с футбольных баталий, Колька не раз замечал, как бывший фронтовик, командир разведроты, сконфуженно, как кот, готовый к шкоде, выбирается из флигеля и самозабвенно копошится в земле. Пацан, не выдержав, как-то подкрался к палисаднику, неожиданно выдал громкий, уверенно-обличающий «добрый вечер» и со злорадством заметил, как Вакарчук смутился и даже принялся оправдываться:

– Я, Пожарский, знаете ли, так. Смерти много повидал, много знакомых в землю ушло, вот теперь хочется, знаете ли, как-то…

Коля продолжал сверлить его насмешливым взглядом, но уже не так уверенно. Даже стало несколько стыдно.

Агентура в лице Саньки докладывала, что физрук в мае ходил с удочкой на речку, но лишь для виду, а на самом деле слушал соловьев. Ну а что бродячие собаки и помойные коты, почуяв приближение живодерного ящика, эвакуировались на физруков двор и вообще испытывали к нему необыкновенную любовь – это нельзя было скрыть. Равно как и то, что он их подкармливал (хотя это было большим секретом).

Бабьё и девчонки разделялись во мнениях. Одни возмущались, что он «обчество объедает, в столовке только четверть потребляет, а остальное котам и псам скармливает, нет чтоб детям отдать, раз сам не жрешь». Другие утирали слезы умиления: «Вот ведь какой человек – сам недоедает, а тварюшек бессловесных обихаживает». Оля ничего не говорила, но по ее глазам читалось, что она относится ко второй группе.

Справедливость требовала отметить, что Вакарчук – особенно когда его огород начал приносить плоды – подкармливал не только собак-кошек, но и всех, кто обращался или просто клянчил. Та же Светка Филипповны, те же Мишанька и Пашка постоянно что-то жевали, возвращаясь от него. С мелкотней он ладил просто превосходно, охотно сидел, если просили, возился, книжки читал, пускал в лужах кораблики.

Что по женской части, то и тут он был чист как первый снег. В других школах физруки пользовались самой дурной славой, не гнушались устраивать гаремы. Ясное дело, появление молодого, холостого, о двух ногах и руках не могло пройти незамеченным у женского пола. Множество глаз пристально наблюдало за Вакарчуком, и все-таки даже самые бдительные с богатой фантазией не могли сказать о нем ничего плохого.

Вообще он был на виду, как на ладони, разве что изредка, по свободным дням, наведывался на станцию со своим желтым чемоданчиком, но к вечеру неизменно возвращался.

Вот если бы Коле прямо задали вопрос: «Что конкретно ты имеешь против этого поганого гражданина?», он бы вряд ли сразу нашелся, что ответить.

Ну, первоначально он здоровался с незнакомыми и даже улыбался. От излишней приветливости излечили довольно быстро – сначала подвыпивший сосед, вопросивший, что это он лыбится и «что ли, мы знакомы?», а потом и разбитная соседка под градусом и в поисках счастья. Вакарчук усвоил принятые нормы и старательно отводил глаза при случайной встрече с незнакомцем и тем более с незнакомкой.

Но вот улыбался он по-прежнему в ответ на практически любые вопросы – от «Герман Иосифович, ведь не было же заступа?» до «Керосин завезли?», в процессе почти любого занятия (суровая завуч, которая в целом ему покровительствовала, часто призывала к порядку: «Работай, улыбаться потом будешь»), будь то прополка клумб, демонстрация передней подсечки или подъема переворотом.

«Лыбится, как дефективный», – думал с неприязнью Колька.

Даже когда мама – все-таки по итогам работы в больнице научилась она разбираться в различных хворях – высказала мнение, что это, как и заикание, просто последствия контузии и скоро пройдет, Коля полагал, что Вакарчук просто недоумок.

Возможно, по причине скудоумия он не переносил пота. Наверное, потел, как все, но что-то такое с собой делал, что после самых тяжелых нагрузок, по окончании субботников, кроссов от него пахло не как положено нормальному работяге, а или почти ничем, или одеколоном.

Стоило прийти к мысли о том, что типчик просто ненормальный, что в целом примирило Колю с субъектом, как произошло то, что выжгло и вытравило любую терпимость. И возненавидел он Вакарчука до полной непримиримости.

* * *

Как и повсюду в стране, после войны популярность тиров выросла просто неимоверно: кто-то жаждал научиться стрелять, кто-то – похвастаться своим мастерством, а заодно и подзаработать копейку-другую, кто-то просто глазел, потому что «кина» в «Родину» не завезли.

Устроители тиров моментально сообразили, на что ловить любителей военных развлечений, и за меткие попадания выдавали разной ценности призы. Один павильон в сквере работал и летом, и зимой, а для тепла устанавливали тент-палатку. Дети и неповзрослевшие взрослые прямо-таки роились вокруг. Призы имелись самые разнообразные, в основном съестные, потребляемые – сахар, меланж, консервы, махорка, или полезные, например мыло на настоящих (не собачьих) жирах. А в некоторые дни, когда на него находил стих, завтира выставлял и ценные вещи – то немецкий аккордеон, то часы «Зенит», целенькие, не битые, невесть откуда взявшиеся настоящие бритвы «Золинген» и прочее добро.

Но призы – это не для всех, иное дело – тотализаторы. Они процветали. Азартные товарищи, которые сами страдали косоглазием и дрожанием рук, тем не менее прекрасно разбирались в талантах других стрелков и с удовольствием ставили грошик-другой на того или иного меткого снайпера. Причем нередко обогащались.

Это было известно абсолютно всем, но, во‐первых, руки у власти до всего не доходили, а во‐вторых, и незачем. Куда удобнее, когда весь потенциально опасный элемент сконцентрирован в одном месте, как тараканы у воды.

В этот злополучный день у Кольки с Олей вышел не то что скандал, но некоторое разногласие. Всему виной оказался Колин галстук-селедка. Красивый, в удивительную полоску, с которым он старательно сражался, добиваясь нужного, чуть косого узла. И вот когда Колька и галстук явились перед Олей, эффект оказался совершенно не таким, как замышлялось. Оля сначала подняла брови, потом фыркнула, потом пожала плечами – и вроде бы смирилась. Только к парку шли они какими-то партизанскими тропами, избегая большого скопления народа. На прямой вопрос Оля ответила, что если он, Пожарский, с самого начала собирался нацепить на шею дохлого попугая, то предупреждать надо было.

– Да понимала бы чего! – возмутился Колька. – Красивый галстук! Что, постоянно в серо-буром ходить, как попы да монахи?

– Тоже мне, щеголь! Такие штуки на шею только деревенские дурачки вешают типа Витюши, – заявила Оля и высокомерно замолчала.

Так звали местную достопримечательность – Витю-юродивого или Витю-Пестренького, единственного сына подсобной рабочей в продуктовом магазине, инвалида недоразвитого, который страсть как любил навешивать на себя все, что находил. Разукрашенный, как новогодняя елка, бродил Витя по району, и чего только на нем не было – от рекламы «Вносите вклады в сберкассы!» до мышеловки.

В общем, вечер начинался не так приятно, как мечталось. А тут еще вышли к тиру, а там провокатор заведующий выставил на кон удивительную вещь: трофейное зеркало в оловянной оправе, с подставками под свечки. Настольное, загадочно сияющее, да еще и в футляре, обитом алым бархатом, с серебристыми замочками, оно было прекрасно до такой степени, что даже мужикам не приходило в голову задаться мыслью, зачем оно им нужно. Зеркало просто притягивало и манило.

В итоге, бормоча: «Буду сам смотреться аль на картоху сменяю», пытатели счастья просаживали практически всю получку. Хитрый завтира задал непростую задачку.

– Смотри сюда, – объяснял он, – вот тебе два монтекристо, заряжаю зараз оба. Первым выстрелом надо поразить вот ту мишень, с зайцем. Шлепнул зайца – от тебя начинает улепетывать вон тот волк. И если со второго ружья его снимаешь, то забирай приз.

Многие пробовали, спуская жирнее зарплаты – шутка ли! Заяц, зараза, немедленно заваливался, и, пока игрок хватал второй ствол, вскидывал и целился, – волка уже и след простыл.

– Какая красота, правда, Коля?

Колька с изумлением посмотрел на Олю: полуоткрыв рот, прижав к заалевшей щеке сплетенные пальцы, она огромными восхищенными глазами прямо-таки пожирала эту никчемную мещанскую глупую вещь!

– А ты знаешь, что в такие тарелки только вертихвостки смотрятся? – не выдержал он. – При свечах.

Оля вспыхнула еще жарче и высокомерно заявила:

– Ты глуп. Ты потому так говоришь, что никогда в жизни тебе не попасть!

– Больно надо время тратить на всякую лабуду. Галстуки только Витюши носят, – передразнил он, – а сама-то спит и видит, как бы перед зеркальцем хвостом покрутить. Свет мой, зеркальце, скажи!

– Простите, Николай, но вы заблуждаетесь, – попенял невесть откуда взявшийся Вакарчук, сияя белоснежным кашне, в пальто, мастерски перешитом из шинели, элегантный до невозможности. – Внимание к собственному внешнему виду – не только обязанность любого советского человека, но и проявление уважения к окружающим.

В этот момент один из посетителей, уже не смущаясь, послал завтира вслед убегающему волку, и кто-то замазал на то, что все это жульничество и все равно не попасть, только дерет, дармоед, с трудящихся втридорога. Дурацкий Герман с легкой укоризной сказал:

– Зачем же так грубо? – и подошел к столу с ружьями. – Не надо грубить, не следует нервничать. Ни одно дело не следует начинать со зла. Достаточно просто успокоиться, прицелиться и выстрелить. И приз будет, непременно.

Кто-то сгоряча пообещал ему с полным спокойствием отвесить по полной, но завтира прекратил бесплодную дискуссию:

– А ты бы, мил человек, проповеди оставил на улице, а сам бы выступил, как полагается.

– Ну а почему бы и нет? – вежливо отозвался Вакарчук. – Сколько с меня следует?

Завтира запросил, не стесняясь. Герман не просто без возражений выложил больше официальной таксы, но и смирно дожидался, пока барыга зарядит оба ружья. Не придирался, не делал попыток осмотреть инвентарь, спросить, что за кривые костыли ему тут подсовывают, покритиковать пули. Просто стоял и ждал, неторопливо сдергивая по одному пальцу перчатки.

Однако, как только пошел заяц и вокруг притихли, лишь кто-то деловито мазал десятки «за» и «против», физрук, молниеносно вскинув монтекристо, как бы и не целясь, выбил одну мишень, четко и легко, и, снова как бы неприцельно, завалил из второго ружья и волка.

Повисла гробовая тишина, потом заорали все – и кто проиграл, и кто выиграл, – вопили одинаково восторженно.

Заведующий тиром не просто с уважением, но даже с неким благоговением снял приз с подставки, сдул тонкий слой пыли и преподнес Герману. Вакарчук попытался отказаться:

– Что вы. Ни к чему мне. Я просто так, чтобы показать, что для народа-победителя нет ничего невозможного. Вы согласны?

– А то как же, – немедленно отозвался завтира, с восторгом прикидывая, сколько народу еще пополнят ему кассу, пытаясь повторить подобный номер.

Однако один из завсегдатаев‐энтузиастов, плотный мужик с увесистыми кулаками, решительно заявил:

– Э‐э‐э, нет, милый. Гражданин вот выиграл – значит, шабаш. Отдавай, раз обещал.

Самолично отобрав у завтира футляр, он впихнул его в руки Вакарчуку:

– Неча баловать. Вы учитель, должны понимать.

– Тоже верно, – согласился тот, – непедагогично. Вы правы.

Повернувшись, он вложил футляр в Олины руки и был таков.

Она, открыв рот, потеряв дар речи, ошеломленно переводила глаза с удивительной вещи на дверь, за которой скрылся физрук. И было у нее во взгляде нечто такое, от чего Колька процедил, сжимая кулаки:

– Верни немедленно.

– Нет, – тотчас ответила Оля, – нет. Мое. Не отдам.

И совершенно по-детски прижала футляр к груди, глядя испуганно, но твердо. Пацан скрипнул зубами. Как будто со стороны увидел он себя – красного, взъерошенного, в дурацком галстуке, на которого (как он думал) все смотрят с насмешкой, – и совершенно по-взрослому рассудил: нельзя ни скандалить, ни кричать. Не надо унижаться.

– Как дите малое, – с натянутой улыбкой произнес он. – Девчонка есть девчонка. Ладно, пошли отсюда.

* * *

Дня не прошло после этого, как школу посетил представитель ДОСАРМа, о чем-то они говорили в кабинете Петра Николаевича – сперва тет-а‐тет, потом откопали из книжных завалов Вакарчука, потом долго шептались с завхозом.

Итогом данных совещаний-заседаний стало единогласное решение об учреждении при школе секции юных стрелков, да не просто, а чтобы с настоящим тиром в подвале, на месте бомбоубежища.

– Обустроим по полной программе, – говорил досармовец, для убедительности рубя ладонью воздух. – Оружие, расходные, инвентарь – все в лучшем виде. Вы фронтовик, офицер, товарищ Вакарчук, понимаете, как важно не ронять уровень всеобуча. Сплошь психологии и логики, а военруков нет. А случись что – чем воевать будем, болтологией? Так что придется вам.

– Честное слово, мне бы не хотелось…

Товарищ из ДОСАРМа поднял палец, призывая к тишине:

– Настрелялись, понимаю. Сам с сорок первого на передке. И все-таки придется. Надо.

Нельзя сказать, что Герман не сопротивлялся – пытался, но ровно до тех пор, пока досармовец не потерял терпение и не намекнул максимально прозрачно: пацифизм – это чуждое настроение и в настоящее время на повестке дня не стоит, по крайней мере до тех пор, пока не будет выкован ядерный щит страны.

Правда, с ружьями пока что-то не заладилось. И хлыщ Герман учил ребят прицеливанию – изготовке – хватке – дыханию – спуску курка на выхолощенных пистолетах. Было их всего три штуки, зато какие! Наган, парабеллум и крошечный, совсем детский браунинг.

Как поведал всезнающий Альберт, все эти богатства – личное боевое оружие, фронтовые сувениры, сданные на выходе в отставку полковниками и генералами.

– Я б ни за что не сдал бы, – заметил Колька, – ни в жисть.

Альберт прищурился, шикарно выпустил из носа две толстые струи дыма:

– Куда б ты делся. Светила бы статья за хранение оружия без разрешения – рванул бы сдавать, впереди собственного визга.

– Прямо щас.

– До пяти лет, – со значением добавил ученый друг, – и не условно.

Колька промолчал.

Как он ни старался, со стрельбой у него не ладилось.

Зато у Оли – очень даже. В ее ясных глазах – таких больших, доверчивых, в густых пушистых ресницах, – таилась исключительная прицельная панорама, тонкие, полупрозрачные руки демонстрировали невероятную координацию движений и твердость, отсутствующие мышцы – редкую память… так, скорее всего, нашептывал ей на ухо подонок Герман Иосифович.

– Стрельба – это монотонное занятие, – вещал он своим тихим, тараканьим голосом. – Это не беготня скопом за мячом, не размахивание кулаками. И даже не самбо. Стрелок ведет самый трудный бой: с самим собой. Хладнокровие, выдержка, глазомер – это всего лишь полдела. Главное – владеть собой и своими эмоциями… А вас, Пожарский, пока побеждает Коля – маленький мальчик, не способный справиться с собственным глупым и смешным раздражением.

Зато Оля… ох уж эта Оля. Стоило ей взять в руки пистолет – особенно жаловала она этот крошечный, курносый браунинг, обмылок настоящего оружия! – как она преображалась. Весь мир прекращал свое существование. Ходи ты вокруг нее колесом, играй свадьбу, распевай матерные частушки, – она ничего не слышала, не видела ничего, кроме мушки и прицела. Пожалуй, что и не думала.

Мягкое, уверенное движение тоненького прозрачного пальчика, выстрел, и – десятка.

– Десятка, – подтвердил Вакарчук. – Гладкова, вы редкостная умница. Я думаю, вам стоит подумать о чем-то более серьезном, нежели школьный тир. Помнится, на Олимпиаде в Лос-Анджелесе…

И он гнал какую-то чушь про заморские страны, а Оля внимала ему с горящими глазами, и длилось это долго, тошнотворно долго, а закончилось обещанием:

– Если вы сможете посещать тир по вечерам, я с удовольствием научу вас интуитивной стрельбе.

«Если она еще и по вечерам будет «посещать», поубиваю обоих», – в бессильной злобе подумал Колька.

* * *

У дома встретился Санька Приходько, с хрустом жуя, предложил:

– Хочешь кальмотик? – и отсыпал из кулька сушеной свеклы.

Поблагодарив, Колька переложил ее в карман и тотчас кусочек вкуснятины запихнул в рот:

– Что, тетка Анька расщедрилась?

Санька ухмыльнулся:

– Дождешься от нее. Светке Герман подкинул на зуб.

Колька чуть не поперхнулся. Хотелось выплюнуть содержимое, но ненависть ненавистью, а свекла свеклой.

– Ну всех прикормил, садовод… – и добавил непечатное.

Санька от удивления приостановил жевание, подвигал прозрачными ушами, складывая два и два, и наконец понимающе кивнул:

– Ну да. Понимаю. Только все-таки зря, мужик-то он нормальный.

– Нормальный мужик цветочки разводить не станет, – упрямился Николай.

– Ну а эти там, как его, беса… Тимирязев.

– Это другое, – заявил Колька уверенно.

– Но все-таки не жадничает, – увещевал Санька, – луку приволок. Вон тетке герань в горшке подарил. Теперь как хорошо, моли нет.

– Она у вас с голодухи вся перемерла.

– Не. Герман преподнес, моль разбежалась, тетка и раскисла. Сидит, слезки в чашку роняет, а он ей еще и втолковывает, мол, от цветка еще и нервы успокоятся.

– Он что, тут? – насторожился Колька.

– Да вон со станции зашел, с теткой Анькой кипяток гоняет. Да и Олька заскочила. Сперва до тебя подалась, не застала, теперь у нас, Светке помогает с арифметикой…

Уже не слушая приятеля, Колька вбежал на этаж и по-хозяйски отворил хронически не закрывающуюся дверь.

Картина, представшая перед его покрасневшими глазами, была ужасна. Вокруг стола хлопотала тетка Анька Филипповна, красиво причесанная, вся какая-то отглаженная-накрахмаленная, даже помолодевшая и похорошевшая. Оля с огромными глазами, забыв о том, что перу не место во рту, и мелкая Светка, которая успевала жевать, хрустя за ушами, и восхищенно таращиться, и ненавистный Вакарчук со своим желтым чемоданом.

Орудуя хваталками, дурацкий Герман ловко управлялся с тетрадным листочком, складывая самые разнообразные бумбезделки. Как по волшебству, превращались листки то во «всамделишную» – прыгающую! – лягушку, то в истребитель, то в двухтрубный пароход…

– Теперь розочку, – распорядилась Светка.

– Ну это же совсем просто, – с неизменной улыбкой заметил физрук, но противиться не стал, сложил листок в длинную полосу и быстрыми, точными движениями, почти не останавливаясь, как-то скрутил, расправил, подтянул, – и вот в его поганых руках расцвела розочка – пусть в линейку, но почти как живая.

Светка аж лапками всплеснула, тетка Анька уже всхлипывала от восторга, а этот гад со своей малахольной улыбкой протянул цветок Оле.

Плотно прикрывая за собой дверь, никем не замеченный Николай успел услышать, как Вакарчук пообещал:

– Вот подождите, когда зацветут настоящие…

– Жди-дожидайся, – проскрежетал Колька.

Дальше он действовал как в тумане, даже не задумываясь ни о самом поступке, ни о последствиях. Ближайшая телефонная будка с новехоньким аппаратом находилась в пяти минутах ходьбы быстрым шагом. Совершив звонок по «ноль-два» и произнеся несколько слов нарочито измененным голосом, Колька отправился бродить куда глаза глядят. Видеть никого не хотелось, и идти домой было нельзя – вскоре в округе будет людно. Исключительно людно.

…Бригада прибыла – пятнадцати минут не прошло, и вот уже битый час старательно, по миллиметру разоряла поочередно огород, цветник, самый двор. Далее перешли в помещение, повскрывали окна и полы, отодрали пороги, перерыли-перетрясли книги и потом, видимо с досады, якобы случайно наподдали по стеллажам так, что они попадали доминошками, один за другим. Все пришло в состояние первобытного хаоса.

Несмотря на позднее время, скопилось немало наблюдателей: кто-то негодовал, кто-то охал, в основном же молчали и смотрели, готовые к любому развитию событий, от самосуда до бунта – в зависимости от ситуации. Однако за оцепление никто не рвался, туда допустили только представителя администрации и лицо, занимающее помещение.

Старший группы, сапер лет двадцати, не более, злой, как горчица, и сильно загорелый, объяснялся с Петром Николаевичем:

– Вызов поступил, что схрон у вас – гранаты, боезапас, мины, нас к вам и бросили. И, главное дело, собаку не дали – занята, мол, сами вынюхивайте. А мы только-только с Алушты, задолбанные до последнего предела. Ексель-моксель. Полгода впахивали – вся набережная, пляж, парк, мосты, плантации эти розовые, виноградники. Ходишь работаешь, а местные орут, за руки хватают, мол, не тронь, только-только развели. А там-то, под розочками, и шпринги, и наши, в деревянном корпусе – что ты!

– Немецкие, наверное? В деревянном-то корпусе.

– Ага, – зло сплюнул тот, – наши. Противопехотные фугаски по двести граммов тола: задел – и шабаш, руки-ноги собирай по винограднику.

– Книги-то зачем? – неуверенно спросил директор.

– Книги… я вам, товарищ директор, расскажу зачем. Наткнулись вот в Крыму на блиндаж, а на столе – карта, и вся в значках, готовый орден на столе то есть. Ну, Валька-москвич и хватанул – весь блиндаж на воздух взлетел. Только один везунчик остался в живых, случайно, контузило только. Он и рассказал, как дело было… Слушай, земляк, ты уж не серчай, – это уже Вакарчуку, – просто знаешь, как: дом старый, а вот порожек новый, да и палисадник видно что недавно обиходили.

Физрук, который все это время стоял, засунув руки под мышки, зажав чемодан меж колен, глядя на уничтожение и разгром, вдруг дернулся, схватился за висок, достал пузырек и, откупорив, потянул носом. В воздухе разлился резкий, противный запах, от которого, однако, Вакарчук явно пришел в себя. Правда, ничего не ответил.

– Новенькое, оно подозрительно, – чуть ли не извиняясь, пояснял старший группы. – Я сколько раз видел: вход в схрон как раз под порогом меж комнатами. А раз подкрашенный – так к гадалке не ходи, там и схрон.

Герман Иосифович, после понюшки посвежевший и оживший, хотя и по-прежнему белый как лист, выдавил, разлепив бескровные губы:

– Где это?

– Хде-хде, – передразнил сапер, – а то сам не знаешь. Западная Украина.

Тот кивнул.

Ничего не обнаружив, извинились и уехали. Наблюдатели тоже стали расходиться. Вакарчук отказался поочередно от предложения Петра Николаевича, и от Филипповны, и еще от пары мадамочек переночевать у них на хлебах – и отправился в разоренный флигель.

Оля, которая, так и не дождавшись Николая, отправилась домой одна, видела, как сгорбленный Вакарчук один за другим устанавливает стеллажи, поднимает, бережно обдувая, книги. И явно у него болела голова, потому что он то и дело останавливался, тер висок, морщился. Оле ужасно хотелось вмешаться в происходящее. Постучаться, войти, извиниться, предложить чем-то помочь. Хотя бы утешить, сказать что-нибудь, пусть глупое, но теплое, доброе… Однако, будучи умницей, она прекрасно понимала, что бывают ситуации, когда просто надо человека оставить в покое, одного.

Да и люди, какими бы хорошими они ни были, все склонны перевирать на свой лад, предполагать самое мерзкое и грязное. И ей, даже ни в чем не виноватой, совершенно не улыбалось оправдываться, прежде всего перед Николаем.

В общем, добрейшая Оля Гладкова, отзывчивая душа, взяв себя в руки, заставила себя пройти мимо чужой беды и одиночества и сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло. Лишь дойдя до дома, она хватилась бумажной розы – но ее нигде не было. Она валялась, наверное, где-то. Никому не нужный, втоптанный в грязь осколок мечты о цветущем рае. И не зацветет более ни она, ни те самые настоящие розы, о которых с такой нежностью, такой любовью говорил этот покалеченный, странный человек, сплошная открытая рана.

…Колька, убедившись, что все стихло, вернулся домой за полночь, высыпал перед матерью пригоршню свеклы.

– Ой, надо же, – обрадовалась она, с наслаждением принюхиваясь, – прямо как чистый чернослив. Умеет. То-то Наташка порадуется.

– Сама бы съела, – заметил он грубовато, но мать давно уже не обращала внимания на его колючки.

– Пусть, пусть ребенок полакомится, теперь не скоро свеколки-то такой увидим. Разве что осталось у него, бедного. Герка-то как-то по-особенному ее сушил.

– М‐мать, – процедил Николай, но вовремя прикусил язык.

– Что, сынок? – немедленно спросила она.

– Это я так. Спокойной ночи.

«Спокойной» не получилось, он проворочался, кусая подушку, до утра.

Уж сколько воды утекло со времени его исторического звонка на «ноль-два», и до сих пор при воспоминании об этом от стыда по-прежнему пальцы в ботинках поджимаются.

* * *

– Итак, что у тебя по дачам? – осведомился Сорокин.

Акимов подавил вздох. По дачам все было настолько кисло, что перспектива спуска на землю уже не пугала, а скорее, напротив. Устал Сергей разочаровываться в своих силах.

Начиналось все мирно, даже юмористически. Прибежала растрепанная почтальонша Ткач, разносившая корреспонденцию зимующим на Летной и Пилотной, что в поселке Летчик-Испытатель, и сообщила, что на Гастелловской «что-то не то».

«Чем-то не тем» оказалась вскрытая генеральская дача, заколоченная досками на зиму. Сколько ни осматривал Сергей участок, скрупулезно, по часовой, с привязкой по ориентирам, никакого особо жуткого криминала на генеральском участке не обнаружил. Дверь, впрочем, вскрыта вроде бы стамеской. Ну и, знамо дело, в доме полный бардак: в воздухе белым-бело от пуха и пера, как в курятнике во время переполоха. Каждая подушка, вплоть до невинных думок, была вспорота, причем на панцирной кровати выпотрошенные подушки зачем-то сложили стопкой и прикрыли обратно салфеткой с кружавчиками. Шкафы, шифоньеры, тумбочки – все вывернуто, какие-то сундуки и саквояжи тоже опустошены, все содержимое валялось на полу. Абажур, заботливо укутанный на зиму кисейкой, сорван и отброшен в угол. На кухне – разоренный буфет, груды битых тарелок, вскрытые банки. За оградой, в кустах нашелся ватный матрас, безжалостно выволоченный из родных стен и выпотрошенный до последнего клочка.

При таком разгроме как-то напрашивались пропавшие ценности и кровавые лужи, но их не было. Более того, сколько ни пытался уразуметь Акимов, не было ни логики, ни смысла в этом бардаке. Беспорядок – не улика, мало ли ключи от городской квартиры искали в спешке. А иных необычных вещей на месте происшествия не имелось.

Хотя… в версию о хаотичных поисках ключей не вписывалось то, что было очевидно: безобразничали старательно и методично, не оставив без внимания ни сантиметра помещения. На фоне всего этого было глупо спрашивать, не видит ли что-либо необычное товарищ Ткач, по долгу службы в доме неоднократно бывавшая. Товарищ Ткач только хлопала глазами – она же письмоносица, не пинкертон. Составив пространный и бестолковый протокол, Акимов вздохнул и вернулся в отделение.

Хорошо, еще ядовитого Сорокина не было, отбыл на три дня по каким-то служебным надобностям. Акимов, раскинув мозгами, состряпал лишь одну версию: вандализм на фоне личной неприязни. Надо полагать, насолил кому-то герой-летчик. Самому воину морду набить, понятно, руки коротки, вот и решили хотя бы так напакостить.

Идея в целом была здравая (за неимением иных мыслей) и, главное, удобная.

Беда поджидала Акимова на следующий день в виде пожилой, подтянутой пары физкультурников.

– На лыжах отправились, – пояснял мужчина, – смотрим, вроде как калитка открыта…

И снова отправился Акимов в Летчик-Испытатель, теперь уже на Чкаловскую, и снова застили глаза перья вспоротых подушек. Такая поганая штука, никак они не хотели угомониться и улечься на пол – чуть двинешься, и опять поднимается снежная метель. Снова разгром, разоренные шкафы-чемоданы, только теперь, помимо подушек-думок, пострадал еще и ни в чем не повинный матрас с огромной генеральской кровати. Тиковый, полосатый, который вытащили во двор и подвергли надругательству, выпустив кишки-пружины.

И вот вернулся Сорокин и задал вопрос со своеобычным началом: «Как у тебя с…?» И пришлось признаться, что никак, и версий, помимо стремления насолить из личной неприязни, никаких нет.

– Ах, личная неприязнь, – со значением протянул капитан. – И небось по-пьяни?

Акимов засмущался. Кивнув, начальство продолжало:

– Я тут делишки разбирал, ну, знаешь, висячки всякие ваши. Старые в том числе. И наткнулся на интересную папочку… Ты-то, конечно, понятия о ней не имел, да? Не твое дело, пусть другие разбираются, у меня своих дел по горло. А вот что мы имеем на сейчас.

Николай Николаевич извлек из сейфа новехонькую, хотя и пыльную папочку. Очевидно было, что лежит она нетронутой давно.

– Вот тут, сударь ты мой, еще два рапорта о таком вот, как ты говоришь, стремлении насолить из личной неприязни. Два!

– То есть как это? – пробормотал Сергей.

– А вот таком кверху. Два случая имели место на разных дачах в поселке Летчик-Испытатель. В сентябре – дом Сичкина Николая Ионыча, в октябре – Пьецуха Алексея Ивановича. Как прикажешь понимать? Все летчики не угодили кому-то одному?

– Ну я и говорю – хулиганит чокнутый.

– Ну да, чокнутый, – поддакнул Сорокин, – хорошо, удобно, да неувязочка. Ты небось грамотный, книжки читал. Может, что и помнишь. Особенно такое умное выражение: первый раз – случайность, второй – совпадение, третий…

– …закономерность.

Сорокин с одобрением кивнул:

– Или враждебные действия. Если так, тогда что такое два случая из сейфа и два твоих – это уже не три, а целых четыре. Серия, так?

– Так.

– Во‐о‐от. И скажу тебе по большому секрету – и по соседним окраинам, по сводкам судя, еще как минимум парочка-троечка официально зарегистрированных «хулиганств», подчеркиваю – только зарегистрированных. И именно с подушками-матрасами, и именно по офицерским дачкам. Намек понял?

Акимов кивнул.

– А теперь к нашим баранам вернемся. Вопрос у меня к тебе, товарищ следователь: зачем дураку с ножом матрас на потрошение на улицу переть?

– Чтобы в доме не сорить? – предположил Акимов и тотчас прикусил язык.

– Смешно. Вторая попытка?

Сергей послушно подумал.

– Ну? Нет? Ладно. Смотри. Вот у тебя протоколы осмотра из сейфа. Вытаскивали что из дому?

Акимов, взяв папку, быстро пробежался глазами по тексту:

– Похоже, что нет. Не сказано ничего.

– Точно. А с чего ж теперь-то потрошат на улице? Смекаешь? – и, видя, что на подчиненного наваливается уже черное отчаяние, Сорокин сжалился:

– Да потому что снег лег, Сережа. Следы они так уничтожали, волочением, тащили до самой проходной-проезжей дороги бандуру эту, чтобы собак и сыскарей попутать, следы скрыть. Понял?

– Понял, товарищ капитан.

Сорокин посверлил его глазом и сварливо спросил, что конкретно понял товарищ лейтенант, он же недоопер.

– Следы скрывали.

Тот в сердцах шлепнул ладонью:

– Да не псих это шурует! Ищут что-то по дачам, шарят! Так что активизируйся и давай-ка по нашим потерпевшим, по всем, понял?

– Есть допросить, – козырнул Акимов.

Сорокин аж дернулся, как от стрельбы в зубе:

– Опросить, опросить! Разницу понимаешь? Допрашивать преступников будешь, а с людьми разговаривают! Смекаешь? Свободен.

Времени было потрачено много: герои-летчики – народ востребованный, кто по симпозиумам, кто по испытаниям, кто по академиям – лекции читать. Подводя итог, Акимов выяснил, что ни у кого из обокраденных дачников никаких претензий нет.

– Это просто смешно, – ворчал один. – Что я, совсем без ума – ценности на даче хранить? Так, побито-порезано, варенье позапрошлогоднее сожрали, закисшие огурцы полили медом и тоже употребили…

– С водкой?

– Не держу в доме.

– Может, мстил вам кто? – с робкой надеждой осведомился Сергей.

– Перестаньте, – поморщился генерал. – Просто пьяные выходки, хулиганство. Так и запишите: претензий не имею, никого не подозреваю. Все.

Все-то все. Однако пятый случай оказался совсем не таким безмятежным.

* * *

Весть о том, что в Летчике-Испытателе грабят дачи, а теперь еще и пристрелили Витюшу-Пестренького, разнеслась по округе молниеносно. Анчутка с Пельменем, нашедшие-таки приют на зиму в приземистой трансформаторной будке, на двери которой красовался череп с надписью «Смертельно!», охотно, но под страшную клятву – «только никому ни-ни!» – рассказывали подробности всем желающим.

Правда, Пельмень при этом пытался соблюсти правдоподобность, а Яшка, заметно поздоровевший и потому приободрившийся, жертвовал правдой ради зрелищности:

– Лежит такой, голова расколота, как арбуз, кровища повсюду…

– Хорош гнать-то! – возмутился Андрюха. – Болесть у тебя на мозг перешла, точно.

– Так что же, в упор стреляли? – уточнял Колька, пытаясь уловить смысл.

Яшка аж руками замахал:

– В него, в него, аккурат очередью…

Пельмень отвесил ему подзатыльник.

– Не было ничего. Дырка напротив сердца была, вокруг след от пороха – стало быть, в упор стреляли. И что интересно – ни капли крови нет.

– Бывает такое, – кивнул Колька. – И что же, выстрела вы не слышали?

– Слышали, – встрял Анчутка, – громыхнуло, как в мае.

– Ничего не громыхнуло, – тотчас возразил Пельмень. – Товарняк шел.

– Решил такой же дурачок, как вы, по дачам полазать, а тут возьми и хозяин завались, – предположил Колька. – Ну и вспылил маленько.

Тут уже даже Яшка глянул на него с неодобрением:

– Слышь, ты ври да не завирайся. Чтобы наш советский летчик в упор в человека стрелял, да не во врага, в убогого – что ты!

А обстоятельный Пельмень на прощание еще раз напоминал: мол, только никому, а то по следакам затаскают, а то еще и на них повесят, и всякое прочее.

Колька лишь рассеянно кивал. Само собой, он не мог одобрять и не одобрял рейды по чужим дачам, но в приятелях был уверен: максимум, что они могли прихватить в приютившем их доме – банку варенья да кусок рафинада, если найдется. Одно дело – тырить белье с веревок, а домушничать – это совсем другое.

Несчастная гражданка почтальон Ткач, которую угораздило обнаружить Витеньку и которая, по ее собственному признанию, от этих дел мечтала повеситься, утверждала, что на самом деле мальчишку не просто пристрелили, но еще и кишки выпустили на этом самом сворованном матрасе. Просто потом пошел снегопад и все засыпал.

Фельдшер, которого приволокли на место прямо после ночной смены, был суров и немногословен: смерть наступила не более трех часов назад, причина – проникающее ранение сердца. Чем стреляли – неизвестно, ибо рана сквозная.

– Ищите пулю, – приказал он и отправился досыпать.

Акимов до прибытия опергруппы организовал оцепление, попросил соседей, чтобы Витенькину мать под каким-нибудь предлогом не подпускали, бродил как в воду опущенный вдоль и поперек по улице, делал вид, что осматривается и расспрашивает, а сам мучился.

Сергей понимал, что в происшедшем виноват именно он. Недодумал. Недопонял. Недоработал.

Прибыли зубры из управления – и лишь подсыпали соли на раны. Пока проводник с собакой шнырял по окрестностям – следы довели до шоссе и там, разумеется, пропали, – другие умело и споро прочесали участок. И они ничего не нашли – ни пули, ни гильзы. Ясно было лишь то, что уже и так было ясно, что фельдшер сказал: убийство, выстрел в упор, сквозное огнестрельное.

Акимов попытался вставить свой полтинник, рассказав про дачи, но капитан, начальник опергруппы, лишь отмахнулся:

– Что с твоими дачами? Ну, дачи, что дачи?

– Так ведь…

– Все. Занимайся-ка, лейтенант, своими горшками-крынками, отрабатывай круг общения, пробегись по соседям: кто что слышал-видел с трех ночи до шести утра.

– Да я…

Капитан вспылил:

– Что – ты?! Суетесь, куда не просят! Тоже мне, опера!

– Я следователь, курсы…

– Засунь себе свои курсы знаешь куда? Недоучка – хуже незнайки. Ты тут вола пинал по участку, вот и допинался. И я тебе вот что скажу, лейтенант: возможно, ты и виноват в том, что пацана убили. Была б моя воля, я бы тебя вообще из органов вышиб прямо сейчас. Но поскольку нет ее, воли моей, то вали работать по-стахановски. Жду доклада через десять дней. Свободен.

Потом было опознание, и почерневшая Витюшина мать без единой слезинки – столько выплакала она на своем веку, что аж высохла вся, – подтвердила, что да, это есть ее сын, Виктор Анатольевич, фамилия Швиц, инвалид с детства, единственный сын с тех пор, как в декабре сорок первого погиб ее старший, и так далее, и тому подобное.

Акимов слушал ее обстоятельные ответы и был готов взвыть, повалиться в ноги и каяться непонятно в чем. Ведь и не было никакой его вины в происшедшем, а все равно… Как это там? С высокой степенью ответственности. Тебе, Акимов, самолеты доверяли, а простого убогого от пули, да еще в мирное время, уберечь не смог.

«Так, отставить упадничество, – скомандовал Сергей сам себе, – заткнись и работай».

И попросил потерпевшую гражданку Швиц осмотреть вещи – все ли на месте, не появилось ли что новое или, наоборот, пропало?

Витенькина мать без тени удивления повиновалась, осмотрела нехитрые богатства, извлеченные из карманов, снятые с тела дурачка: газетки, гребешок, гнутые гвоздики, проводок, кусок рафинада, погрызенный и весь в махорке, ветошь-обтирка и прочее – вся эта чепуха, которой обвешивал себя Пестренький, была, очевидно, ей знакома. Каждую вещицу она в «лицо» узнавала, сохранила в памяти. Акимов прямо спросил: неужели мама все эти игрушки наперечет знает? – и она просто ответила:

– Да. Вот эта ложечка, – она прищурила покрасневшие, подслеповатые глаза, – с птичкой, Витенька ее в начале осени нашел, в сентябре, а вот этот осколочек – на Покрова…

– Это когда? – спросил Акимов сурово, хотя и сам прекрасно помнил, но признаваться считал неловким.

– Четырнадцатое октября, – без тени укоризны напомнила женщина.

«Осколочек» – кусочек битого зеленого стекла, по всему судя, от нижнего края бутылки, рядом с донышком, – был впаян в цемент. При свете лампы стекло загадочно мерцало, точь-в‐точь изумруд. Припомнила мать и нож – остро наточенный, обмотанный изолентой.

– Это его? – спросил Акимов.

«Хороший ножик, – отметил про себя, – подушки порет – аж снег идет…»

– Да, его… это еще летом появилось, на излете. Говорил, за грибами, мол, ходить буду. А вот это что такое – не ведаю. Нет, это не наше.

Она указала не то на медальон, не то на образок, что висел у Витеньки.

– Почему «не наше»? – спросил Сергей.

– Так вот его крестик, деревянный, – указала мать. – А это что за блямба – не ведаю. Не наше. У нас таких не носят.

Акимов кивал, а у самого под шрамом стучало, как дятел: «Гильзу ищи. Надо искать гильзу. Позарез нужна гильза». Он отправился в школу, поговорил с директором и получил в распоряжение старший класс. Несколько часов три десятка горящих энтузиазмом, остроглазых добровольных помощников прочесывали участок. И снова мимо: гильзы от патрона, которым застрелили Витеньку, не обнаружили. Пропала, как в воду канула.

Колька старался не меньше других. История, рассказанная приятелями-огольцами, будоражила ум, пацан все пытался сообразить, кем это надо быть, чтобы пальнуть в упор, то есть прямо глядя человеку в лицо, да еще как прицельно, чтобы ни капли крови не пролить. И зачем, главное? Что и кому мог рассказать этот убогий? Кто бы ему поверил, недоразвитому?

Он смотрел во все глаза, даже, улучив момент, тайком откололся от класса специально, чтобы порыскать вокруг дома. Его охватил сыщицкий азарт, воровской жар, вывернутый наизнанку. Конечно, следов, которые он втайне рассчитывал обнаружить (и, признаться, немедленно раскрыть дело), и в помине не было. Давно уже тот снег сошел, выпал следующий, потом натоптали сыскари, потом любопытные – хозяева никак не могли до дачи доехать, занятые больно. Заглянуть в дом Колька не мог – дверь опечатана, – но знал, что там кавардак.

«Очиняли стамеской, вскрыли так, чтобы не повредить, а внутри все разнесли, – удивлялся он. – Зачем это?»

Повернувшись на крыльце, как раз сходил по ступенькам – и вдруг заметил в раскисшей грязи нечто продолговатое, тускло блестящее.

«Гильза!» – возликовал Колька.

– Салют, Николай, как жизнь молодая? – сказал, подходя, Акимов. – Никак нарыл что?

Колька, утвердительно буркнув, разгреб осторожно жижу, протер пальцем – и в самом деле гильза. Но…

– Нет, – с сожалением признал пацан.

– Э‐эх, – протянул Акимов, – гильза, да не та. Дай-ка.

Во‐первых, эдакий дрын ни в один пистолет не влезет. Во‐вторых, это вообще пусть и стреляная гильза, но давно потерявшая первоначальный облик: отполированная, закупоренная плотно подогнанной пробкой вроде бы из каучука, она являла собой нечто вроде флакона.

– Что там, Сергей Палыч?

Акимов осторожно приоткрыл пробку и помахал ладонью, направляя на себя поток воздуха. И все-таки в нос ударила такая резкая вонь, что чуть мозги не взорвались.

– Нашатырь, спирт.

– Да чую уж, – прогнусавил Колька, морщась.

– Твое? – спросил Акимов.

Колька лишь плечами пожал:

– На кой? Я что, барышня? Забирайте. Что, думаете, хозяева потеряли?

Акимов неопределенно хмыкнул.

* * *

– Ну что, следователь? Отыскал гильзу? – поприветствовал его Сорокин.

Безошибочно определив насмешку, Акимов тем не менее как мог корректно и сухо поведал о своих изысканиях, не забыв представить максимально подробное – даже с некой издевкой – описание вещей, обнаруженных при убитом В. А. Швице. Предъявил и гильзу. Однако начальство на его тон и не чихнуло, а поинтересовалось, понимает ли лейтенант Акимов, что гильза не та.

– Разумеется, – лязгнул Сергей.

– Отлично, – мирно кивнул Николай Николаевич, – а вот вещички. Где они у тебя, представь-ка полюбопытствовать.

Полный дурных предчувствий, Акимов выложил руководству на стол Витюшины бирюльки, и Сорокин практически сразу заявил:

– Расстрелять. Из крупнокалиберного пулемета.

– Кого?

– Тебя. Сыщик, так твою растак, ты два глаза для красоты носишь? А мозг – для весу? Вот это что, я тебя спрашиваю? – капитан сделал такой жест, как будто хотел носом ткнуть Акимова в Витенькину ложку, но сдержался.

– Ложка…

– Какая, я тебя спрашиваю? Ты ее осматривал, сыщик с дипломом, он же летчик?! Что на ней?

Он лично взял упомянутый предмет и помахал им прямо перед глазами Сергея.

– Ну, птичка с кубиком. И надпись – «Коля».

– О, умеет-таки читать. А вот думать будем учиться. И смотреть, и, главное, видеть, – Сорокин извлек лупу и сунул ее в руки подчиненного. – Это, ваше высоконедоумие, не птичка, а самый что ни на есть орел. И не кубик – не кубик, а свастика. Клеймо люфтваффе, сокол ты наш.

Акимов, сгорая от стыда, рассматривал мелкое, еле видное клеймо – да, в самом деле, то, что подслеповатая мама Вити назвала птичкой, а он, не подумав, повторил, было именно клеймом, и именно люфтваффе. Что смог разобрать остроглазый, хотя и кривой Сорокин.

– Один пургу прогнал, второй подхватил. Вот так и делают ошибки. Понял?

Сергей молча кивнул.

– Идем дальше. Кто такой Коля?

– Откуда мне-то знать?

– А если подумать?

– Не знаю.

Единственный глаз Сорокина стал чуть ли не белым, и черный зрачок смотрел в упор, как дуло, но голос звучал спокойно и даже вежливо:

– Оперуполномоченный Акимов, приказываю немедленно задействовать то, что у вас находится под фуражкой. Выполнять. О выполнении доложить.

Повисла неловкая, даже грозовая тишина. Акимов, нечеловеческим усилием взяв себя в руки, максимально вежливо ответил:

– Никак нет, не могу знать, кто есть Коля, чье имя обозначено на ложке люфтваффе, обнаруженной на трупе потерпевшего гражданина В. А. Швица.

– Твою ж мать, – совершенно по-человечески, по-свойски вздохнул Николай Николаевич. – Мать, Сережа. Мать Вити сказала, по твоим же словам, что ложечка появилась… когда?

– В сентябре.

– Очень хорошо, – ласково, как слабоумного, похвалил Сорокин. – А чем, друг мой Сереженька, ознаменовался на вверенном вам участке сентябрь этого года? Быстро!

«Чем? Чем? Задержали Ивана за кражу дров, угон велосипеда, мадамочка со своим мадаполамом, салом поделился Остапчук…»

– Дачу ограбили! – не выдержав, гаркнул Сорокин. – Дачу генерал-лейтенанта Сичкина, имя которого… ну?

– Николай, – угрюмо ответил Акимов.

– Фух, – выдохнул Сорокин, – родили, поздравляю. В общем, к гадалке не ходи – его ложка, с ограбления. Ты как, не устал? Есть не хочешь?

– Нет.

– И это правильно, не заслужил еще. Теперь вот с этим, – Николай Николаевич бережно взял осколочек в цементе. – Красивое, а? Как думаешь, откуда?

Тут уже сам Акимов понял, что с собой не совладает. Он забыл о субординации, о воспитании – и да, что греха таить, просто о вежливости, которую, как ни крути, надо проявлять к старшим. Задыхаясь от злобы, Сергей процедил:

– Да кто же это вам позволил мне выволочки такие устраивать? Я что, место пустое? Не понимаю слов обычных! Я боевой офицер, летчик, я обучался на официальных курсах! Я…

Ответом было краткое:

– Отставить истерику.

Николай Николаевич смотрел ровно, прямо, без злобы и возмущения. Он задал вопрос и ожидал ответа:

– Повторяю. Что за осколок? Версии?

И понял Акимов, что истериками горю не поможешь. Нравится – не нравится, он тут на положении беспорточного сопляка, а этот вот кривой гад помогает родиться сыщику. И пока он, Сергей Акимов, закатывает руководству сцены, преступник разгуливает на свободе, чему он, оперуполномоченный, прямо сейчас немало поспособствовал. Тогда Сергей взял себя в руки и четко, как на занятиях, принялся излагать:

– Это может быть осколок, оставшийся на месте разбомбленного продуктового склада, от высокой температуры впаявшийся в цемент. Это может быть остаток мозаики, скажем, прихваченный на память с курорта. Это может быть…

– …фрагмент известного на всю округу бутылочного дома со шпилем и чайкой, – утомленно завершил Сорокин, потирая лоб, – возведенного Пьецухом Алексеем Ивановичем и ограбленного в октябре сего года. Эх, Акимов, Акимов…

И снова, в который раз за неполный час, Сергей задохнулся от жгучего стыда и обиды. На кого? Самое страшное – что на самого себя.

Ведь и вправду, бутылочный дом, возведенный остроумным авиаконструктором из бутылок, собранных по всей округе, является местной достопримечательностью, люди специально приезжают подивиться. И все лето гостеприимный хозяин никому не отказывает в удовольствии посетить уютную комнатку, в солнечные дни наполняющуюся изумрудными и янтарными бликами – в зависимости от того, через какую тару преломляются веселые лучи.

И нахлынуло на Сергея огромное, небывалое чувство унижения, как будто он прилюдно обделался, а люди вокруг великодушно делают вид, что не замечают и не чувствуют ничего.

– Учись думать, Сергей, – серьезно и очень доброжелательно произнес Сорокин. – Думать, смотреть, наблюдать, сопоставлять. Война не закончилась, дорогой. Смотри в оба, и прежде всего – за собой. Усек?

– Так точно.

– Хорошо. Ты все-таки наведайся до товарища генерала Коли Сичкина, предъяви ему ложечку: может, простое совпадение. А осколок – даже не сомневайся, с дома Пьецуха. Меня как сюда назначили, я при первой возможности пошел это чудо смотреть – весь город про него легенды слагает.

Николай Николаевич распространялся про остроумную технологию, выдавал версии о том, сколько бутылок пошло на квадратный метр и, самое главное, откуда их столько набрал герой-летчик, а потом как бы мимоходом заметил:

– …Главное, как будешь разговаривать с Сичкиным, попробуй ненароком вывести его на момент с оружием. Он, ясное дело, не признается, но оружие-то наверняка у него есть – охотничье ружье или там пистолет с фронта. Не пори горячку, не разоблачай, но попытайся просечь – просечь, понимаешь? – осталось оно у него или нет. Смекаешь?

И Сергей клятвенно заверил, что смекает. Правда, наблюдать и делать выводы ему все-таки не пришлось: Сичкин Николай Ионович оружейную тему закрыл тотчас же, предъявив официальный акт сдачи и приема личного оружия. А затем смущенно, но безоговорочно и радостно признал свою трофейную «счастливую» ложку. И даже принялся расспрашивать, как и когда ее, родимую, можно будет получить обратно. Уже прощаясь, припомнил также, что не может найти еще одну вещицу:

– Портсигар. Может, он с дачи и пропал.

– Поподробнее можно? – попросил Акимов.

Николай Ионович засмущался:

– Да вот, понимаете, подарок штурмана моего пропал, с которым мы еще в Испании… Красивая вещь.

– Опишите, пожалуйста.

– Немецкий, но без крестов‐черепов, серебряный, на крышке китайский дракон. Ювелир смотрел – говорил, что большая редкость, аж девятнадцатый век, переклеймен уже в Третьем рейхе, восемьдесят четвертой пробой. На обратной стороне клеймо: из семьи Зенф, а внутри на крышке Ленька нацарапал: «Кури на здоровье, Коля».

– И пропал портсигар? Точно?

– Вроде бы, но я не уверен, – признал генерал. – Надеюсь, может, все-таки в квартире где-то. Я поищу и заявлять не буду, но, если вдруг появится – дайте, пожалуйста, знать. Не рухляди жалко, память о друге.

Сергей пообещал. Уже по своей инициативе, уловив мысль руководства, нанес визит и Пьецуху. Самого не было, жена встретила неласково и, стоило заикнуться о ружьях-пистолетах, заявила твердо, не без раздражения:

– Нет у нас никакого оружия, молодой человек. Нет и никогда не было, так своим начальникам и доложите. Сколько можно-то, одно и то же!

Изображая сокрушение и раскаяние, Акимов как можно невиннее осведомился:

– Простите, что вы имеете в виду?

Генеральша вздернула птичий нос:

– То и имею! Еще когда ходили по дачам, предупреждали: мол, объявилась банда, грабит дачи, держите личное оружие наготове. Глупая провокация!

– Кто ходил?

– Не важно, кто ходил. Вам лучше знать, кто у вас там ходит, гражданин участковый…

– Оперуполномоченный.

– Тем более. Желаю всего доброго.

* * *

Оля, распустив косу, расчесывала волосы. Они текли сквозь пальцы, шурша, как песок, и мысли в голове струились мирные, длинные, спокойные, точно реки.

Коля сказал, что сегодня новая картина в «Родине» и у него два билета. Хорошо, что он перестал дуться из-за дурацкого зеркала… Кстати, где оно?

Она извлекла из своего самого тайного тайника – из-под подушки – зеркало, приладила в подсвечник огарок, зажгла. Заплясали по стенам волшебные всполохи, сумрачная комната, в которой давно уж не было ничего лишнего, тотчас преобразилась в таинственную пещеру Аладдина.

Тонкие прозрачные руки двигались все медленнее и наконец опустились, легли на стол. Оля, положив подбородок на длинные сплетенные пальчики, пристально, как во что-то чужое, вглядывалась в собственное отражение.

В играющем свете из чудо-зеркала, в обрамлении причудливого узора робко проступали большие живые глаза, в глубине которых над скрытым огоньком кипело по капле смолы, длинные, темные ресницы, – Оля умудрялась укладывать на них аж три спички, чем втайне гордилась неимоверно, – изящного рисунка брови, не нуждающиеся ни в каких карандашах, пинцетах и прочих пошлостях… Все еще не удается поесть досыта, но эта чернота под скулами так нежно подчеркивает их изящество, и тонкая шея, пусть еще девчоночья – видно, как она приобретает правильный, пленительный изгиб.

Оля, вздохнув, принялась заплетать косу.

Вот уже второй месяц пошел, как она готовится к состязанию, и даже самый большой недоброжелатель не сможет сказать, что у нее что-то не получается. Получается, еще как! Иной раз она сама не могла понять, почему она, такая впечатлительная, живо чувствующая, вдруг отключается от всего, когда берет пистолет, ничего не видит, не слышит, – как будто опускается стеклянный волшебный колпак, все внешнее пропадает… все обязательно вернется, когда прогремит выстрел и Герман Иосифович сообщит: «Умница. Десятка».

Учитель ей нравился. Нравилось, как он неизменно спокоен, вежлив, опрятен, как приятно от него пахнет одеколоном. Было приятно, что он, взрослый, образованный человек, разведчик, офицер, так уважительно обращается на «вы». С ним было очень интересно и спокойно, как будто кто-то берет тебя за руку и уверенно, мягко ведет туда, куда следует. Точь-в‐точь как дедушка…

Оля сердито сморгнула. Еще не хватало расплакаться. Кстати, она еще сегодня не занималась. Как-то учитель обратил внимание:

– Гладкова, вы целитесь не тем глазом.

– То есть как? – вскинулась она, но тотчас с удивлением осознала, что в самом деле целится левым, а правый закрывает.

– Откройте правый, – скомандовал физрук, но почему-то правый наотрез отказывался открываться!

– Это весьма странно. Я был уверен, что этим страдают в основном юноши. По всей видимости, виной ваш мужской, крепкий характер, Гладкова. Попробуйте потренироваться так…

И, следуя его совету, теперь каждый день, утром и вечером, Оля методично выполняла гимнастику, открывала и закрывала глаза, стремясь добиться того, чтобы это происходило независимо. Удивительно, но сначала пришлось придерживать веки пальцами, зато теперь глаза слушались. Однако умница Оля прекрасно знала, что без тренировки любой навык теряется, поэтому принялась за свою гимнастику…

– Чего это ты в темноте гримасничаешь?

Она вздрогнула. Надо же, совсем забыла закрыть дверь.

– Стучаться надо.

– Готова? Пора уж, – заметил Колька, пропуская замечание мимо ушей, – а то, пока ты тут в актрисульки готовишься, кино начнется.

Оля сердито посмотрела на его отражение.

Николай, конечно, сильно изменился, и в лучшую сторону. Давно остались в прошлом и бритая большая голова, болтающаяся на тощей шее, и просвечивающиеся уши, и руки, пусть и длинные, но болтающиеся словно сами по себе. Плечи развернутые, голова гордо сидит, да и лицо уже не мальчишеское, подбородок упрямый, глаза смотрят прямо, уверенно, по-мужски, и совсем уж не по-детски ходят желваки по скулам. И снова эта саркастически мягкая улыбка.

«Опять за свое», – с нежностью, к которой примешивалась уже чисто женская досада, подумала Оля.

– Включи, пожалуйста, свет, – подчеркнуто вежливо попросила она и не без сожаления задула свечку. Быстро закончив с косой, она накинула пальто, обулась и оказалась готова к выходу.

* * *

Трофейный фильм под странным названием «Одноглазая справедливость» повествовал о непростой судьбе ковбоя-шерифа, которому срочно надо было изничтожить всех злодеев, захвативших власть в городке. Закон на их стороне, помогает шерифу только индеец из племени навахо, у которого бандиты убили все племя, чтобы захватить их родовые исконные земли. Беда еще в том, что у ковбоя и так один глаз не видит, а оставшийся постепенно слепнет. А помогает шерифу Лу-Лу, хозяйка салона, грудасто-задастая блондинка, которая…

Оля мучилась, но виду не подавала. Колька мучился тоже, но по другому поводу. Он понимал, что надо поговорить начистоту, но о чем? Ведь трудно понять суть недовольства… Просто Оля, солнечная, золотая Оленька, расцветавшая удивительным и опасным цветом, серьезная и надежная, отдалялась с каждым днем. Что-то происходило между ними, что-то легло между ними, глубокое, душное «не то».

Надо было уже что-то решать, но как подступиться, как объяснить…

Когда ярко светило солнце, серебрилась солнечная снежная зима, сиял беззаботно каток в парке, Оля была самой собой – милой, красивой, счастливой. Потом солнце опускалось за вершины деревьев, ожигая ступеньки ельника, обманчиво подмигивая, мол, все дребедень, завтра – новый день, сгущался сиреневый вечер. И вот, когда особенно хотелось сидеть за столом, пить чай и читать вслух, Оля вдруг преображалась. Торопливо собираясь, она бежала в школу, точнее, в школьный подвал. К своим пистолетам, мишеням и… физруку.

Напрасно остатки здравого смысла возвращали Кольку в тот далекий страшный день, когда висела в воздухе пороховая гарь, а распластавшийся на грязном полу Давилка беспомощно скреб пальцами, пытаясь нащупать нож, когда Оля обещала, что всегда будет рядом и «все получится». Напрасно Колька напоминал себе, что нет и не может быть такой силы, которая заставила бы Олю изменить своему слову. Этого не может быть именно потому, что не может быть никогда.

И снова опускались на город душные сумерки, и Оля, которая была только его и ничьей больше, как будто отрывалась, торопливо прощалась и бежала на тренировку, – она представлялась ему иногда не Олей, а коварной ведьмой. И можно было сколько угодно напоминать себе, что это все дурь, что она ни минуты не остается наедине с Германом, что в школе полным-полно вечерников, что, в конце концов, это просто глупо, бесчестно и вообще пошлость и драматургия – ничегошеньки Коля не мог с собой поделать. Он ревновал.

– …Как тебе фильм, понравился? – осторожно спросила Оля по пути домой, чутким своим сердечком ощущая, что надо разговорить этого упрямого, злого, но дорогого ей человека.

Коля немедленно ответил, прямо, по-мужски:

– Барахло бузовое.

– И то правда, – подхватила она с готовностью. – Ну посудите сами, товарищи, разве позволено с такой позиции, с двух рук стрелять? Ведь вопрос о стрельбе с двух рук не рассматривается ни в одном программном руководстве, ни один из признанных авторитетов не допускает…

Оля, воодушевленная тем, что ее не прерывают, продолжала излагать ценные данные, постепенно погружаясь в такие дебри и прерии, из которых даже на лихом мустанге сто лет скачи – не выскочишь.

Улучив момент, Колька все-таки раздраженно осведомился:

– Эва куда тебя понесло. Ну, не по учебникам. А если руки трясутся? Двумя руками в боевой ситуации куда сподручнее, это и ежу понятно…

– Ежу? – прищурилась Оля. – По-твоему, пусть и не по правилам, зато наверняка?

– Ну да, – пожал Коля плечами.

Оля открыла было рот, но, сообразив, что обострять не стоит, решила не спорить. Николай, в то же время сообразив то же самое, ласково забрал в ладонь, пожал ее пальчики:

– Пойдем лучше завтра вечерком на каток сгоняем. Ты как?

– У нас тренировка, ты помнишь?

– Почему это у «нас»? У тебя.

– Коля, нет ничего «твоего» и «моего», есть только наше, – очень серьезно заметила Оля.

Коля зло прищурился:

– Интересный у нас с тобой расклад получается. То, что интересно тебе, интересно и нам, а то, что мне, – тебе неинтересно. Так, что ли?

Оля сморщила носик:

– Если ты соизволишь мне сказать, что тебе интересно, то, наверное, я смогу тебе ответить.

Коля открыл рот, подумал и закрыл его. Сам себе он признался: странное дело, а ведь действительно, особо-то и ответить нечего. Все детские увлечения остались в прошлом, послевоенная жизнь постепенно, но неуклонно улучшается, и уже нет нужды умирать по сто раз на дню, чтобы прокормить семью. Это очень, очень хорошо, зато теперь уже труднее стало подбирать оправдание собственной пустоте. И в самом деле, что же ему действительно интересно?

Колька вдруг с ужасом осознал: все эти метания – просто потому, что Оля неуклонно взрослеет, а он, здоровый лоб, способный, что называется, на одну ладошку ее посадить, а другой прихлопнуть, так и остался… кем? Неужели просто малолетним уркой на условном сроке?

Остаток пути до Олиного дома они проделали в полном молчании.

Уже прощаясь, Николай все-таки справился с собой:

– Да, ты права, а я нет. Пойдем завтра с тобой вместе, я попробую еще раз.

– Коленька, ты себе не представляешь, как я рада, – серьезно призналась Оля. – Это настоящий мужской поступок!

Увы, как это часто бывает, все случилось не так как надо.

…Назавтра, когда Ольга и Николай добрались до тира, занятия уже начались. Однако Герман Иосифович, который обычно не спускал ни малейшей расхлябанности, на этот раз был в таком приподнятом настроении, что и не заметил опоздания.

Махнув рукой – садитесь, мол, не мешайте, – он продолжал воодушевленно демонстрировать секции какую-то удивительную штуку. Пистолет не пистолет, а нечто странноватое, с длинным стволом и какой-то массивной горкой вместо мушки. Он только что разобрал его и собрал, называя по именам детали, любовно, как собственных детей или родственников. Увлекшись, он говорил все быстрее и быстрее, и заикался все заметнее, и вот уже слова превращались в сплошную кипящую кашу. Из нее горячими брызгами вылетали фразы: «просто невероятные возможности!», «не менее двадцати пяти метров!», «…регулировка положения прицельной линии по горизонтали целиком и вертикали мушкой…», «дульный компенсатор плюс грузики для балансировки!», «сто одиннадцать градусов наклон ручки!»

– Он сейчас захлебнется, – шепнул Коля, – собственными слюнями.

Оля толкнула его в бок. Возможно, Вакарчук услышал это замечание, потому что немедленно замедлил поток речи и принялся говорить, своеобычно четко выговаривая слова:

– Ну а самое главное: в качестве боеприпасов применяются длинные патроны пять и шесть миллиметров, кольцевого воспламенения, и это существенно понижает отдачу… позволяет при обучении не заучивать свои ошибки, – он быстро, незаметно для окружающих и заметно для Коли, глянул в его сторону, – воспринятые при выстреле, что при переделках из боевого оружия невозможно в принципе. Обращает на себя внимание и мягкий, отзывчивый спуск…

«Когда же он заткнется уже», – думал Коля, отчаянно скучая. Оля, напротив, ловила каждое слово, и даже пальцы у нее сжимались и разжимались, как бы от предвкушения.

– Смотрите, какие маленькие патроны! – показал Герман Иосифович. В самом деле, крохотульки мизерные.

– Да, не более двух с половиной граммов. Однако – и я сам пробовал – с двадцати метров прошивает доску-сороковку, по документации опасный излет до километра… Великолепная вещь! Ну, я понимаю, что пора заканчивать теоретическую часть. Пожарский, прошу вас.

– А? – проснулся Колька. – Я? Ах да, сейчас.

Пистолет, который передал ему физрук, был не похож на те, что Колька видел ранее. Он и на оружие-то мало походил – какой-то кастет с дулом. Ну, кастет не кастет, но штука со стволом, у которой вместо рукоятки была чурка с узкой щелью, и туда надо было впихивать руку. Как будто ты не брал пистолет, а надевал его на руку, превращая конечность в стреляющее устройство. И рукоять эта охватывала, облегала кисть со всех сторон.

– Осторожно, Николай, у него очень мягкий спуск, – предупредил Вакарчук, с опаской отпуская Колькину руку, – всего два грамма усилие. Итак, давайте сосредоточимся и будем помнить об основной нашей проблеме – подлавливание десятки…

«Опять завел детсадовскую шарманку», – с неудовольствием подумал Николай.

– Помните и о том, что самая грубая ошибка прицеливания повлечет за собой меньшее отклонение, нежели ошибка спуска курка…

Выставлено было несколько мишеней – две круглые и одна с фигурой.

– А куда стрелять-то? – спросил Колька, поворачиваясь к физруку всем телом…

Грянул выстрел, взвились под потолок, начали рваться, как зажигалки, истошные визги и крики. Илюха Захаров обхватил сзади Кольку руками поверх локтей, как обруч бочку, кто-то из ребят ударил по кисти – и странный пистолет слетел с пальцев, грянувшись о пол.

«Как в кино», – отрешенно думал Николай, глядя, как Герман, зажимая рукой плечо, сползает по стене, и промеж пальцев толчками вытекает кровь. Как сквозь вату он слышал Олин голос: «Врача, быстро!» и тихое шипение: «Ар… шлох… ничего, ничего, не волнуйтесь, я сейчас…», видел, как потрошат санитарную укладку, как они с веснушчатой Белоусовой хлопочут, пытаясь зажать рану.

Больше всего хотелось заново переступить порог, и чтобы так произошло, как если бы ничего подобного никогда не происходило. Николай совершенно автоматически развернулся, отправился к двери, но Илья крепко ухватил его за руку:

– Нет, Пожарский, обожди. Дело недетское.

– Ты хоть понимаешь, что натворил? – бушевал Акимов, плотно прикрыв дверь кабинета. – Пожарский, в себя приди, лет тебе сколько? В твоем возрасте раньше и под расстрел отправляли.

– Я не виноват, Сергей Палыч, – повторял Николай. – Честное слово, не виноват я. Мягкий очень спуск, рукоятка…

– Мягкий спуск, – проворчал Акимов, уже подуспокоившись. – Это хорошо, что мягкий. Был бы жесткий – ты бы ему сонную артерию прострелил, десять сантиметров до нее не довел, понимаешь ты это? Вот столько! – он показал пальцами.

Колька низко опустил голову, закрыл руками лицо.

– Вижу, понимаешь. Это, как говорится, раз. А два: эту модель Герман с кровью для вас, сопляков, выбивал, бегал по кабинетам. Экспериментальная же модель, новейший спортивный самозаряжающийся пистолет. Между нами, их, может, в Союзе от силы десяток. А теперь будете снова с охолощенными, а то и дурацкими игольчатыми тренажерами возиться. Не исключаю, что и вовсе тир ваш прикроют. Я бы прикрыл. Спору нет, виноват он сам, не объяснил, что указательный палец всегда за взглядом следует…

– Он объяснял, – признался Колька.

– Тогда что все это значит, Николай? – строго спросил Акимов. – Преступная халатность? Или все-таки злой умысел?

Повисла пауза, густая, как туман, тишина.

– Что ж, думаешь, я не знаю, что ты на него зуб имеешь? – жестко, как с равным, заговорил Акимов. – Как же тебе не стыдно, Николай? Советский человек, офицер, орденоносец – заподозрить его в такой пакости. А Оля? Девчонка – наш парень, огонь, пружина стальная, верная, как часы. Да если бы не она тогда… как она боролась за тебя, как унижалась девочка гордая… Да что я, в самом деле, кашу развожу?! Пожарский!

– Я, – отозвался хмуро Николай.

– Муй… – нецензурно поддразнил Сергей. – Заканчивай свои отелловские нападки. По казусу с Германом дела, надо полагать, не будет, он сам категорически отказывается заявлять: мол, хоть расстреливайте, я уже отработанный материал, а парню жизнь не ломайте. Кровью тошнит, а тебя выгораживает, понял аль нет?

– Понял…

– И снова заруби на носу: ты на условном. Случись чего, не окажется верных людей вокруг, и некому будет тебя прикрыть, за тебя заступиться – и все. Ни возраст не спасет, ни поруки, ни-че-го. Усек, гусек?

– Да, – отводя глаза, признал Николай и совершенно по-детски добавил: – Сергей Палыч, ну я правда нечаянно. Случайно.

Акимов криво усмехнулся и процитировал Сорокина:

– Мне как-то один умный человек умную вещь сказал: первый раз – случайность, второй – совпадение, а третий – враждебные действия. Что, думаешь, я тебя глупее, не понял, что это ты саперов вызвал, мины-схроны искать?

– Не докажете, – немедленно отозвался Колька.

– А мне не надо доказывать, – отрезал Акимов, – почерк-то понятен. Ребячество, но подлое, взрослого масштаба. Бойцы, между прочим, только с самолета, с семьями, с мамами приехали повидаться, вымотанные до последнего, а тут вызов. Вижу я, что ты, Николай Игоревич, из нормального советского человека в бабника и сопливого ревнивца превращаешься, причем без малейших на то оснований. Имей в виду: выручил тебя, когда ты это заслуживал, а случись чего – не обессудь и не обижайся, друг мой Колька, загремишь в заслуженное путешествие куда-нибудь в Нерчинск. Дружба дружбой, а закон законом.

Очень понравилось Сергею, как он изложил все это – точь-в‐точь как Николай Николаевич, красочно и доходчиво, – поэтому, весьма воодушевленный, он прибавил: «Свободен» – и отпустил Кольку широким взмахом руки.

* * *

– Оленька, голубушка, ну не положено же, – увещевала медсестра Пожарская, – посмотри, сколько времени. Если обход вдруг, ты же знаешь, я тут как на пороховом погребе, – вышибут враз. Да и что ты так переживаешь: врач уже сказал, никакой опасности для жизни нет, на нем все быстро заживает.

– Антонина Михайловна, времени уже много, не пойдут уж. А я только на минутку, – упрашивала Оля, показывая авоськи, – просто поздороваюсь, вещи отдам – и все. Ему же и принести некому.

– Ну что с тобой делать, – медсестра Пожарская, приподнявшись из-за стола, убедилась, что в коридоре пусто, и махнула рукой:

– Третья палата слева.

Оля накинула на плечи белый халат и скользнула в палату.

У трех других больных на тумбочках помещались кружки-ложки, лежали газеты и книжки, у одного даже еловая лапка в стакане, в общем, у всех было все, пусть и нехитрое. Можно сказать, символы заботы и уюта. Тумбочка у кровати Германа была пуста.

Несмотря на наступивший отбой, в палате царило оживление. Резались в картишки, один, пуская в форточку дым, читал газету. Вакарчук лежал вытянувшись, чинно и строго, как мертвец, закрыв глаза. Было бы правильно, тихонько положив гостинцы, по-быстрому сбежать, но Оля, извинившись и вежливо поздоровавшись с присутствующими, все-таки решилась.

– Герман Иосифович, – тихонько позвала она.

Он открыл глаза:

– Гладкова? Что вы… – он мгновенно ожил, подался всем телом, сел в кровати, машинально опершись на перевязанную руку. По белоснежной марле медленно начала расползаться кровь. Он зашипел, зажмурился, оскалился.

– Ой-ой, не шевелитесь, – испуганно попросила Ольга, поспешно усаживаясь на койку, – я сама. Я на минутку. Вот вам чайку, сахару немного… вы же пьете чай с сахаром? Вы не волнуйтесь, врачи говорят: все хорошо, заживает на нем быстро.

Девушка продолжала свою сбивчивую речь, избегая смотреть на больного, хлопотала, пристраивая в тумбочку всякие чистые полотенца, мыло, найденную во флигеле зубную щетку, жестянку с порошком – все то, что, как она сообразила женским умом, было жизненно необходимо по-кошачьи чистоплотному человеку. Только ругала себя, что к белью притронуться не осмелилась, но о таком-то и подумать было неловко.

– Книжку вот принесла, она у вас на тумбочке лежала, не знаю, та – не та. Про кино, наверное… – лепетала Оля, выкладывая на тумбочку томик, озаглавленный Camera obscura. Скулы физрука порозовели.

– Да, хорошо. Это в тумбочку лучше.

– Да-да, конечно, лежите, – и, выполнив просьбу, потянулась поправить покрывало.

Герман, накрыв ладонью, невзначай прижал ее руку к своей груди, и Оля почувствовала, как часто бьется под повязкой его сердце.

– Благодарю вас, Гладкова, – безо всякого выражения произнес Вакарчук, но лицо у него было такое, что Оля вспыхнула и отвела взгляд.

– Вы, главное, поправляйтесь. И на Колю… пожалуйста, не обижайтесь.

– На Колю? – переспросил он. – Ах да, конечно, конечно. Все уладится, со следователем разговор был. Бегите домой, Гладкова, уже поздно.

За девушкой закрылась дверь. Молчали все, даже старик у окна, с зеленой от махорки бородой, который наконец вздохнул:

– Хороша егоза.

Второй сосед, работяга, со вспоротой фрезой рукой, угрюмо заметил:

– Дурак ты. Такая девка, а ты ей: «Гладкова, домой».

– Как собачке-жучке, – добавил третий, глядя поверх очков и газеты.

– Мала еще, – криво, но по-своему плотоядно улыбнулся работяга.

– А мала – так вырастет, – хмыкнул старик. – В старое время уже брюхатой бы ходила, а то и не впервой.

Вакарчук, снова растягиваясь на койке, произнес:

– Так то в старое. Советский же человек, папаша, не вправе и смотреть в сторону личности, не имеющей аттестата зрелости.

Поржали и стали готовиться ко сну.

…Как и пообещали медики, все заросло в лучшем виде. Физрука выписали уже через две с половиной недели, по его настоянию, чтобы «койку не занимать».

– Не стонешь – вон из больницы, – пошутил лечащий врач. – Ладно, как знаешь. И давайте поаккуратнее с экспериментальным оружием: не суй ты его детям в руки.

– Не буду, – пообещал Герман.

* * *

Дни бежали за днями, снег уже лег окончательно, но новых следов на нем не появилось. Да и Акимов с дачными грабежами все топтался на месте. Ну не то чтобы совсем: движение-то было, а прогресса – нет. Хорошо хотя бы то, что после убийства Витюши ни одного нового эпизода не случилось.

Хозяина злосчастной дачи, одномоментно прекратившейся из мирного дома отдыха в место преступления, генерала Романчука Александра Ивановича, пытались неоднократно вызвать для разговора по поводу происшествия. Как минимум надо было отобрать объяснения – мало ли что пропало, что появилось, да и вообще – где находился генерал в тот день с трех до шести утра. Однако генерал пребывал в Германии и при всем желании прямо сейчас явиться не мог.

«Ну хотя бы алиби у него имеется», – заметил Сергей.

Все-таки в глубине души свербило: а что, если в самом деле Витюшу-Пестренького убил не вовремя вернувшийся хозяин?

Генерал Романчук оказался очень видным, красивым мужчиной, к тому же вдовцом – стало быть, дамскую гильзу-флакончик с нюхательным аммиаком некому было оставить? Оно, конечно, можно было предположить, что у генерала была дама сердца, страдающая мигренями, а стало быть, вполне возможна версия с рандеву на зимней даче, подальше от любопытных глаз.

Нет, эта удобная картинка никакой критики не выдерживала. К тому же – и это совершенно точно было установлено – в день совершения преступления генерал никак не мог находиться в поселке, поскольку в то время пребывал не просто в Германии, а на Пенемюнде, в составе комиссии как минимум из десятка ответственных лиц.

Ну а тотчас по прилете самолично заявился на дачу, по-хозяйски сорвав печать и все осмотрев самолично, а потом прислал в отделение водителя – мол, приезжайте, я на месте.

Акимов с удовольствием прокатился на генеральском ЗИСе, но, помимо удовольствия от поездки, визит особо ничем не порадовал. Бегло осмотрев комнаты, брезгливо поморщившись от подвядшего, кое-где пыльного, где-то уже начинающего мокнуть пуха, генерал желчно заявил, что ничего не пропало.

– Так-таки и ничего? – не сдержался, спросил Акимов.

Генерал, подняв красивую густую бровь, смерил его взглядом:

– Именно так, товарищ лейтенант. Что я должен подписать?

– Проедемте в отделение.

Сорокин, предоставивший для разговора свой кабинет, остался поприсутствовать. Акимов лишь зубами скрипнул, понимая, что не хочет рисковать начальство, не желает оставлять его один на один с ключевым свидетелем. Тем более что чем черт не шутит: сейчас генералу ничего не надо, а вдруг потом понадобится.

– В сущности, я совершенно не понимаю, как это могло произойти, – говорил генерал, подписывая собственные показания. – Какие-то хулиганы шляются по заколоченным дачам, да еще где – в Летчике-Испытателе!

– Ну да, других дач-то в округе нет, а с огородов брать нечего, – невинно заметил Сорокин, – да и не всем из Германии перепадает…

Акимов похолодел, невольно вспомнив некрасивые истории, всплывавшие после обысков у генералов, все эти «мерседесы», «хорьхи», картины, ковры, скульптуры, дамские сумочки из золота и даже оконные шпингалеты…

Генерал было вскинулся, глянул на Сорокина бешено, прожег, словно рентгеном, но так был чист этот единственный глаз, что пришлось про себя смириться с тем, что капитан не издевается-намекает, а просто дурак.

– Дело не в том, есть что брать или нет. В том, что, когда власть не в состоянии обеспечить безопасность граждан, рано или поздно возникают самооборона и самосуды. Вас на ваших курсах не знакомили с этой доктриной, нет?

Сорокин продолжал безмятежно сиять, успев бросить предостерегающий взгляд на начинающего багроветь Акимова: тихо, мол, дыши глубже, смотри прямо и не сопи в две дырки. И ответил сам, простецки разведя руками:

– У нас как-то больше по практике, с теорией не очень.

– Недостаток витаминов и кадров. Понимаю. Вот недаром сосед звонил, предупреждал: ходили по дачам товарищи, призывали к бдительности и, мол, личное боевое держите наготове.

– Кто ходил? – немедленно спросил Сорокин, но генерал уже понял, что сказал что-то не то.

– Не знаю, – отрезал он, – я сам никого не видел.

– А что, было что наготове держать, личное-то боевое? Для самообороны, – по-прежнему косил Сорокин под дурачка, а Акимову хотелось спросить, аж зубы сводило: ну, что у вас, товарищ генерал? Невинное охотничье или сразу парабеллум? Хорошо все-таки, что начальство было тут же, в кабинете, и его присутствие отрезвляло: думай головой, Сергей, кто ж тебе правду-то скажет…

Генерал нахмурился, дернул бровями:

– Личное боевое, товарищ капитан, порядочные люди сдают при выходе в отставку.

– Ну это да, порядочные-то сдают… – протянул Николай Николаевич, но тут Акимов встрял, чтобы успеть задать вопрос:

– Александр Иванович, вы головными болями не страдаете?

– Чем-чем? – переспросил генерал.

– Ну, мигренями.

– Мигрень, товарищ участковый…

– Оперуполномоченный.

– Да… мигрени – это дамская болезнь, от нервов. Не страдаю.

– А вот эта вещица, она вам не знакома? – Акимов протянул пакет с флаконом-гильзой.

Генерал осмотрел ее, признал:

– Интересное окопное творчество, я у нас таких не видел. Карандаш в гильзе был у меня, а такой штуки не припомню. Что там внутри было, водка?

– Нашатырный спирт.

– Ах вот оно что… да, слыхал. После контузий многие баловались. Хорошо, не кокаин к чаю. Нет, молодые люди, предпочитаю аспирин. Еще вопросы будут?

– Нет, спасибо.

– Ну, раз это все, больше окурков для осмотра не будете предъявлять, то поеду работать, если вы не против. Да. Вот еще. Я не отказываюсь являться по вызову органов, но покорнейше прошу: по пустякам не надо. Служебная машина, гонять нехорошо. Честь имею.

И вышел. Сорокин, довольно крякнув, размял, продул, прикурил папиросу. Акимов удивленно спросил:

– Что?

– Ничего. Не умеет наш генералитет врать, а тут пришлось. Оружие у него есть, точнее, было. И знаешь, что я думаю?

– Нет, – честно признался Акимов.

– Что совершенно не исключено, что из этого-то генеральского оружия Витюшу и застрелили. Обрати внимание: в других случаях хозяева сколько мычали-телились прежде, чем до дачки доехать, а генерал наш непосредственно с самолета – и бегом сюда. Убедиться, значит, что в самом деле оружие пропало.

– Николай Николаевич, а кто же мог по дачам ходить предупреждать?

– Как кто? – удивился Сорокин. – Либо никто, либо преступник. Возможно, его подельник.

– Так, стало быть, надо…

– …надо нам ждать, – закончил Сорокин, – но не пассивно, а деятельно. Смекаешь?

Нет, не знал Акимов, как вообще возможно активное ожидание, но подтвердил, что все понял. Была у него пораженческая мыслишка о том, что после того, как владельцы дач все-таки начали появляться, – возможно, кто-то оружие перепрятывал, а то и с собой увозил, а кто-то, может, просто проверял целостность дверей-окон. В общем, в глубине души надеялся Сергей на то, что после того как погиб Витенька, не исключено, что злодеи лягут на дно – надолго, а то и насовсем. Однако, как вскоре оказалось, события развивались по своим законам, которые не подчинялись ничьим желаниям.

* * *

Весть о том, что из эвакуации возвращаются «эти, с нижнего», была воспринята с воодушевлением и интересом. Потому что «эти» – семейство Шора Александра Давидовича, известного пианиста, издателя, который в свое время, в начале века, даже умудрился основать частную консерваторию. На этих курсах, разросшихся до полноценного университета, преподавали профессора и солисты из Большого театра, в благотворительных концертах принимали участие Шаляпин и Собинов, собирая деньги для раненых на фронтах Первой мировой. Курсы в 1924 году прикрыли, само семейство сплавили со Сретенки на окраину, но неугомонный и неунывающий Шор продолжал работать, давая частные уроки, в том числе и бесплатно, небесталанным детям. Благодаря ему в районе появилось огромное количество ребят и девчат, понимающих в музыке побольше иного учителя, да и не раз из открытых окон, преображая серую действительность, лились шедевры Чайковского, Моцарта, Шопена, Листа. Они звучали – и смолкали пошлые песенки, матерные частушки, и бессмертная музыка вживалась в плоть и кровь обычных ребят с окраины.

Возможно, и где-то в землянке на передовой, или на полях Польши, или под Берлином кому-то помогло выжить и не сломаться в том числе и воспоминание о волшебных звуках профессорского рояля.

Перед войной шестидесятипятилетний Шор стал инвалидом, и эвакуации не пережил. В город вернулись его вдова, детский врач Маргарита Вильгельмовна, и две черноглазые дочки, двойняшки Гедда и Магда. По счастливой случайности аккурат до этого завуч ФЗУ, который занимал их площадь, получил квартиру, освободились аж две комнаты из Шоровской бывшей квартиры. Подключился, наверное, кто-то из знакомых, и вот благородное семейство въезжало на свою жилплощадь, от которой теперь им принадлежала лишь треть.

Однако они после эвакуации и этим были довольны. Тем более что и папин фамильный рояль невесть как остался цел, не сгорел в буржуйках и даже сохранил все свои четыре львиные лапы-ножки. Увидев его, мама с дочками, пережившие все с сухими глазами, разрыдались от счастья.

Профессорские девчонки Гедда и Магда – вытянувшиеся, черноглазые, с неправдоподобными ресницами, – встретив Кольку, тормошили его, вереща на ухо: «А помнишь?», «А знаешь?» Они с детства были дружны, и тем более было приятно видеть их целыми и невредимыми.

Вещей у Шоров оказалось немного, так что теперь они не особо отличались от прочих обитателей дома, и к тому же не могла не радовать мысль, что вернулась Маргарита Вильгельмовна, пользовавшаяся славой чудо-хирурга.

– Вы, если что нужно на первое время, обращайтесь, – наперебой хлопотали соседки, – не стесняйтесь, выделим.

Маргарита Вильгельмовна только отмахивалась:

– Голубки вы мои, да после всех наших тыков и мыков это все поистине царские хоромы. Ничего нам не нужно, а то, что Сашенькин рояль сохранили, – за это всем вам до земли поклон!

Потом устроили стихийные посиделки на кухне, гоняли чаи, а кто и самогонку, и рассказывали о пережитом и виденном. Маргарита Вильгельмовна с редким юмором умудрилась поведать об эвакуации, о ночевках в коридорчике на полу в квартире жены одного известнейшего писателя, о том, как блуждали по улицам – совершенно запросто – поэты, писатели, танцоры из Большого театра (а некоторые даже и помирали прямо на тротуарах, обернутые газетами, тоже запросто, не чинясь, потому что другие не делились с ними и рубашкой). Как выдали подорожную до Уфы, а билет взять не получалось – толпы штурмовали кассы, и, если бы не случайно узнавший профессора его бывший ученик из Москвы, так бы и остались под бомбами на берегу Волги. И даже историю о том, как уже умирающий профессор играл в пустом салоне парохода сам по себе траурный марш Шопена, а дочки беззвучно рыдали, она ухитрилась рассказать так, что все только улыбались, пусть и сквозь слезы.

– Да что все о грустном да печальном! – решительно заявила Гедда. – Сейчас я вам вот что сыграю, вы, наверное, еще не слышали.

Предложение было холодно воспринято взрослыми, которые были заняты разговорами и воспоминаниями, а остальными – на ура. Выяснилось, что каким-то чудом профессорский рояль сохранил не только ножки, но и строй. Гедда, подтащив табуретку, устроилась у инструмента и вздохнула так счастливо, что стало ясно – больше в жизни ей желать нечего. Сестра Магда уселась рядом – и они начали.

По мере того как из-под рук профессорских дочек разворачивалось чистое, новое, прекрасное настоящее, отвоевывая у серого небытия человеческие души, очищая грязь и отчаяние, затухали праздные разговоры, резкие голоса женщин стихли. Перед внутренним взором голодных, озлобленных, отчаявшихся, но все еще живых людей открывалась вечность, торжественная, прекрасная картина, в которую уже ушли павшие герои от мала до велика, к которой прямо сейчас, на замызганной общей кухне, в коридорах, прикасались люди, превращаясь из тварей дрожащих в образ и подобие Творца. Звучал прекрасный гимн славы, единения всех на общем пути к небесам.

– Так Победа выглядит, – прошептала зачарованная Светка, сжимая добела тощие пальчики, – так мы победили. Совсем победили.

– Навсегда, – твердо заявил Сашка.

Впитывая частицы вечности, не сразу услышали ни осторожного стука в дверь, ни скрипа ее; лишь когда раздались тихие шаги по коридору, Мишанька, маячивший на пороге, очнулся, выглянул и почему-то прошептал:

– Там фриц.

Девочки резко оборвали исполнение, даже руки отдернули, словно не желая осквернять священные звуки прикосновением к вражескому слуху.

А фриц уже стоял на пороге.

Все с удивлением рассматривали пришельца, который стоял, точно обессилев, прислонившись к стене. Исхудавший, лопоухий, длинноносый, длиннорукий, в советской шинели, перетянутой ремнем со сточенным с бляхи орлом. Наискосок по лицу, прямо по глазнице, ко рту шел глубокий кривой шрам, и рассеченная губа была вздернута, обнажая зубы.

Фриц даже не сразу понял, что музыка стихла. Стоял, точно в трансе, закрыв глаза, сложив, как в молитве, руки. И все-таки наконец очнулся, дико огляделся – глаза у него были очень светлые, зеленые, как неспелый крыжовник, – пробормотал что-то и начал пятиться к двери.

– Вас волен зи? – резко спросила Маргарита Вильгельмовна.

Он остановился и, точно решившись, заговорил быстро, отчетливо, сначала тихо, потом все громче и увереннее. Хозяйка задавала вопросы – тоже сперва краткие, хлесткие, как удары, но потом, как бы оттаяв, заговорила мягче и спокойнее.

И вот он уже улыбался неповрежденным краем рта, виновато разводя руками – тонкими, с красивыми голубоватыми пальцами, и лицо Маргариты Вильгельмовны окончательно посветлело.

Колька, как и окружающие, исключая Гедду с Магдой – но они не в счет, – ни слова не понимал, тем более что речь этого немца не была похожа на ту, что слышали в кино, мягче, с отчетливым длинным «у». Маргарита, точно спохватившись, взяла фрица за тощую руку и подвела к столу: «Зетцен зи зихь», налила полную миску щей.

Он щелкнул стоптанными каблуками, перекрестившись, сел за стол.

– Это Гельмут фон Дитмар, известный музыкант, преподаватель Кёнигсбергской консерватории, – пояснила Маргарита Вильгельмовна спокойно, как будто объяснила все. – Шел мимо, услышал музыку. Пусть поест.

– Маргарита Вильгельмовна, он же фашист, – прошептала Светка.

– Не все же немцы фашисты, Светик, – заметила женщина, – есть и другие, которых запугали, есть просто военнообязанные. И потом, малышка, я все-таки тоже немка.

– Что, правда? – удивилась девочка. – А вы совсем не похожи…

Непрошеный гость ел очень аккуратно, хотя было видно, как сильно он голоден. Человек, который поедает щи, не может подложить свинью, так что все успокоились, снова расселись, многие налили и выпили, кто-то предложил и немцу – тот покачал головой, и никому на ум не пришло начать выяснять по поводу уважения. Филипповна подложила ему пару картофелин, Антонина Михайловна – морковку, он каждый раз вскакивал, щелкал каблуками и твердил: «Данке». Когда с едой было покончено, он, вздохнув, снова заговорил, просительно, указывая на рояль. Маргарита Вильгельмовна улыбнулась и кивнула.

Немец с благоговением пересел на табуретку, освобожденную Геддой, посидел какое-то время, разминая пальцы, и наконец заиграл. Звуки «Лунной сонаты» Бетховена наполнили пространство, лилась плавная, прохладная музыка, у Кольки аж лоб заломило, как от ледяной воды. Он слышал это произведение, и не раз, но сейчас фриц играл как-то по-особенному, звучали тут щемящая, беспредельная грусть, спокойное ожидание неизбежного и светлая надежда на то, что вскоре утихнет терзающая душу боль.

Молчали все, молчали и слушали, никто даже жевать не смел. И когда стихли последние аккорды, музыкант еще долго не снимал пальцев с клавиш, как будто пытаясь подольше сохранить это ощущение прикосновения к вечности и красоте.

Снова чуть скрипнула дверь, выяснилось, что к обществу присоединились Ольга и неизменный Вакарчук. Как-то так повелось, что после вечерних тренировок он постоянно провожал девушку до дома (не важно, ее или до Пожарских), резонно замечая, что на улицах неспокойно. Почему при этом он не доверял это дело товарищам по секции – об этом знал только он. Захарова после нескольких поползновений Вакарчук деликатно попросил не беспокоиться.

Физрук, вежливо раскланявшись, собрался на выход, с ним стали прощаться, и вдруг Колька, мельком глянув на фрица, окаменел. Пожалуй, не приходилось ему еще видеть такого на лице у одного-единственного человека: и удивление, и жуть, и гадливость… ну примерно как будто увидел человек раздавленную гадюку или жабу, только еще сильнее. Дернув рваной губой, он то ли прошелестел, то ли прохрипел:

– Ехт. Минхерц, ви гетс…

– Что? – переспросила Маргарита, от удивления по-русски.

Физрук, вежливо улыбаясь, переводил вопрошающий взгляд с хозяйки на гостя, ожидая разъяснений. Немец отвел взгляд, пробормотал что-то и отвернулся. Вакарчук последовал к выходу.

И снова показалось Кольке, теперь уже в пыльном кривом зеркале, что на шифоньере в коридоре мелькнула адская рожа, искаженная злобой до полной потери человеческого облика.

Он аж головой потряс.

Междусобойчик определенно близился к концу. Прощаясь, соседи расходились по домам, но Маргарита Вильгельмовна и ее новый знакомый все не могли наговориться. Он что-то рассказывал, сначала сдержанно, потом все более и более оживляясь, достал какие-то фотокарточки, показывал и давал пояснения, разложив их на столе. В его речи мелькали знакомые названия и смутно понятные слова. Наконец он, глянув на часы, прервал речь, поцеловал Маргарите руку, щелкнул каблуками и поспешил прочь.

* * *

– Ужасная судьба у человека, – вздыхала Маргарита Вильгельмовна, помешивая в чашке. – Прусский дворянин из очень древнего рода, предки служили в российской армии. Сын профессора, с которым наш папа учился в Кёнигсберге, в консерватории. Пацифист, католик, мобилизован в сороковом. Поставили условие – или на войну, или смертный приговор с вечным лишением гражданских прав. Не решился под удар ставить честь семьи, пошел. В сорок первом тяжело ранен, отправили в Германию, вылечили – снова в строй. Родители к тому времени умерли, он в сорок втором отказался воевать на Восточном фронте, пытали, отправили в концлагерь. Рана на лице – с тех пор, зато жив остался и с целыми пальцами, потому что комендант, видите ли, узнал его, палач-меломан… помиловали, спустили в карательную ваффен-гренадерскую, вместе с уркаганами и психами, что бесчинствовали в Польше… в сорок четвертом они же его и расстреляли во Львове. Но выжил, выполз специально в нашу сторону, к нам в плен, – вот с тех пор восстанавливает наше хозяйство.

– Не позавидуешь. Вроде бы и враг, а получается, не виноват, – серьезно отозвалась Оля, и Гедда с Магдой согласно вздохнули. – А где он вообще, может, отнести что теплое или поесть… они ж, наверное, голодные.

Женщина пристально посмотрела на нее:

– Во‐первых, тебе-то как раз и незачем.

Оля лишь покачала головой.

– Во‐вторых, увы, не спросила. Попробую завтра навести справки, тут как раз одни знакомые – из высоко сидящих, ничего не боящихся, – ищут учителя по фортепиано для дочурки. А такого, пожалуй, взять не побоятся, изуродованный.

– Маргарита Вильгельмовна, а ведь это все-таки фашист, – негромко заметил Николай. – Все беды наши от них, да и вы вот дома лишились, мужа… чего жалеть-то? Каждому свое.

– «Каждому свое» – это на воротах Бухенвальда! – резко ответила Маргарита. – А ты, дорогой советский мальчик Коля, запомни: закончили воевать – закончили убивать, закончили ненавидеть. Долг каждого порядочного человека – и советского тоже – зло на себе останавливать.

– Ах, ну да, – саркастически протянул пацан, – как же. Католик. Подставь другую щеку, не убий… Они бы не остановились! Вот мы сейчас бы все на небесах сидели, ножками болтая, а оставшиеся тут пухли бы с голоду и шамкали на немецком.

– Городишь – сам не знаешь что, – вздохнула она. – Много ты понимаешь… Щеку-то подставлять как раз надо, только свою, Коля. Свою! И прощать только своих врагов. А вот ближних своих, друзей своих в обиду нельзя давать.

– Это где ж такое сказано?

– А там же, где и про другую щеку, и про «не убий», – мягко ответила Маргарита Вильгельмовна, – прямо так и сказано, что нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя. Понятно? Потому-то, пусть и не только, не остановились мы на границе и дошли до Берлина…

«Вечно они о чем-то своем, «мы, мы»… сама по-русски с акцентом говорит, а туда же», – подумал про себя Колька, но решил не спорить, а позвал:

– Оля, пойдем, провожу тебя до дома. Поздно уж.

– Да, конечно, – рассеянно отозвалась девушка.

Мягко кружил пушистый снег, фонари, хотя и тускло, но светили, под ногами похрустывало уютно, и совершенно не хотелось говорить. Однако Колька желал выяснить один вопрос – и приступил сразу же:

– Оль, а чего это вот сейчас было? С Маргаритой?

– Что было с Маргаритой?

– Ты спросила про то, где фриц содержится, а она сказала, что «тебе-то как раз и незачем». Почему именно тебе и незачем?

Ольга помолчала, подцепляя носком ботинка снег, потом со вздохом произнесла:

– Да вот, вопрос о приеме в комсомол встал. Михайловна составляла списки для утверждения…

– И что же? – подбодрил Николай.

– Списки уже сформировали, а со мной заминка. Видишь ли, кое-кто воду мутит в том смысле, чтобы не принимать меня в первую очередь.

– Что за на… то есть история? Ты же активистка, спортсменка, староста, отличная успеваемость, примерное поведение…

– …и на поруках – ты, – в тон продолжила Оля. – Ну то есть как бы путаюсь с неблагонадежным элементом. И надо признать, что мои поруки не особо-то тебя исправили. Плюс еще сплетничают за спиной… Маргарита имела в виду, что мне только общения не хватает с военнопленными, чтобы окончательно из списка вылететь.

Николай скрипнул зубами:

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно, – улыбаясь, возразила она. – Иной раз смотрю на тебя и не понимаю: вот вроде взрослый человек, трудился, семью кормил, столько испытал, а все как дите малое. Подозреваешь всех во всем…

– Скажи еще, и тебя.

– И меня, конечно, – пожала плечами девушка. – В чем – не понимаю.

– Ты дурочку-то из себя не строй, – зло сплюнул Колька. – «Не понимаю!» Уже вся округа шепчется за спиной: во, опять парочка, баран да ярочка.

– Это ты про Германа… ой, ну хорошо, Иосифовича. Опять? – колко уточнила Ольга.

Николай промолчал.

Оля вдруг резко повернулась, и он в первый момент подумал, что сейчас получит пощечину, но она неожиданно взяла его двумя руками за лицо и поцеловала. И это было как удар мягкой дубинкой по башке, как сладкий обморок, и губы у нее были такие сладкие и холодные.

– Глупый ты, глупый, – прошептала она, – мечешься, придумываешь что-то, в себя не веришь, в меня не веришь. Что-то не получается – так сразу все виноваты. Ну не умеешь ты стрелять – и что, ты хуже кого-то? Каждый пусть своим занимается. Ты сильный, умный, надежный, ты любишь, чтобы все по правде было… и я тебя очень люблю, Коля.

Николай смотрел в ее огромные, бездонные глаза и думал о том, что никогда в жизни не сможет обидеть эту девушку, обмануть ее ожидания, и огромная нежность разгоралась в нем, как огонь в печке. И очень грустно было думать, что сейчас уже они дойдут до Олиного дома и придется расставаться. Оля взяла его под руку – удивительно, это уже не казалось дурацким и стыдным, Николай в тот момент охотно мог поклясться, что согласен с ней всю жизнь под ручку ходить.

– Оля. Я, как это… душу свою за тебя положу. Я постараюсь никогда тебя не огорчать, не обижать. Я это… не могу без тебя.

– Так мы же увидимся завтра. Уже скоро, – девушка провела своими длинными пальчиками по его щеке, словно смывая все злые, недостойные мысли, образы, подозрения:

– До свидания. Спокойной ночи!

Коля постоял, провожая взглядом хрупкую фигурку, подождал, пока зажжется свет в его любимом окне, и, насвистывая, пошагал домой.

Однако этот длинный вечер заканчиваться не собирался.

* * *

Проходя мимо уже знакомой трансформаторной будки с черепастой дверью, Колька вдруг услышал сдавленные крики и ругань. Подбежав поближе, он увидел два простертых на снегу тела. Сгоряча сначала показалось, что голов у них нет, но, приблизившись, Колька с облегчением понял, что головы есть, просто опущены они в отверстый канализационный люк.

Анчутка и Пельмень лежали на земле и пытались что-то разглядеть в подземелье.

– Ну че там, клюет? – благодушно пошутил Колька, но друзья дернулись, как от милицейского свистка.

– Николка, буза, – серьезно отозвался Пельмень. – Человека, кажись, убили.

– Какого человека?

– Хорошего.

– Что, там? – уточнил Колька.

– Ага.

В колодце завывало и грохотало, оттуда несло удушливой вонью, но, возможно, там кто-то был, и этот кто-то нуждался в помощи. Колька колебался недолго:

– Веревка есть?

– Найдется, – засмущался Андрюха. Последнее барахло пришлось подтибрить прямо с бечевой.

– Тащи сюда. Мухой!

«Ну и вонища…»

Радуясь насморку, обвязавшись для надежности вокруг пояса, вручив второй конец, связанный в петлю, друзьям, Николай начал спускаться. Локтями и плечами задевая за стенки, крепко цепляясь за грязные скобы, все ниже и ниже: казалось, спуску не будет конца. Со всех сторон наваливалась темнота, теперь свет поступал лишь из открытого люка. Колька крикнул, чтобы там, наверху, не застили, – головы пропали. Стало чуть посветлее.

Все борьба проклятая с вредными привычками. Спичек нет…

Внизу, казалось, гремел поток не меньше Терека или там Гвадалквивира… вот уже под самыми ногами вода. Вот беда-то.

Николай нагнулся, погрузил руку в воду – ее потащило. Быстрый поток, однако.

– Есть кто? – крикнул он.

– Ась? – ответили сверху.

– Двась! – заорал Колька. – Спички есть?

– А то!

Быстро, чтобы не успели закоченеть руки, взлетел Колька обратно по лестнице, принял от Пельменя коробок и – снова вниз, в зловонные глубины. С каждым шагом воняло сильнее, против воли наваливалась жуть, до костей пронизывала сырость.

Мрак непроницаемый, полное отсутствие света. Сколько ни верти головой – ничего не различить. Лишь звук бурлящей воды. Снова спустившись до самого конца лестницы, зацепившись сгибом локтя, Николай чиркнул спичкой, но ее свет, яркий, возможно, при других обстоятельствах, тут не мог одолеть мрака. Лишь прыгали по склизким, холодным, бородавчатым стенкам и сводам сполохи.

Что-то заревело, казалось, совсем неподалеку, так неожиданно, что Колька чуть не сорвался с лестницы. Видно, откуда-то из трубы выливались стоки, а гремело так, как будто рушилось здание.

«Ничего не поделаешь, – понял Колька, – придется ногами лезть».

Он зажег очередную спичку и похолодел: в ледащем свете блеснуло белое, мокрое, длинное.

Из воды колом торчала рука со скрюченными пальцами.

Сгоряча Колька спрыгнул и немедленно взлетел обратно на скобы. Под ногами сильно спружинило, заскользило что-то неровное, мягкое. Стараясь не думать о том, что это может быть, пацан решился и сунул руку прямо в воду. Нащупал поочередно шершавую поверхность, круглые пуговицы и ледяную, обжигающе ледяную кожу. Нос, разорванную губу, подбородок, шею, на которой ничего не билось. Колька, сняв с себя бечеву, набросил ее на торчащую мертвую руку, чтобы не унесло, и полез вверх.

– Он это, – всхлипнул Яшка.

– Кто – он? – угрюмо спросил Колька, нарезая круги. Сбегав до телефона и вызвав милицию, он так и продолжал ходить, останавливаться было нельзя ни в коем случае. К ночи мороз крепчал. Того и гляди, дашь дуба ко всем чертям.

– Да этот фриц, который тогда нас кормил. Да рассказывал же.

– Что ты гонишь, перегрелся?

– Ничего я не… он самый, который тогда нам в развалинах жратву принес, а мне жиру еще, в банке. И вот эту шапку подарил, – Анчутка погладил свою разлюбезную папаху. – Если бы не он тогда…

Он шмыгнул носом и отвернулся.

– Да что ты выдумываешь, – нарочно грубо осведомился Николай. – Как ты его в темноте-то узнал?

– Как тут не узнать – уши-то! Шрам через все лицо, рот рваный. Да и пальцы заметные – во, – Яшка показал на полметра от себя.

– А вы что видели?

Пельмень только рукой махнул:

– Да что там… видели уже, когда тот, второй, его в колодец скидывал.

– Какой второй?

– Какой-то, – развел руками Яшка, – не видел.

– Ну а слышали, может, чего?

– Я слышал, – сказал Пельмень. – Слышал, вроде как по-немецки побалакали, а больше и ничего. Слышно только, что ругались, и какими-то кляйне-майне… чуешь, Колька, наверное, нам тикать отсюда надо, сейчас подъедут – не ровен час, с собакой, в будку полезут.

– Вот непруха-то, – тосковал Анчутка.

– Ничего, перекантуемся сегодня-завтра на дачке, – решил Пельмень. – Там теперь, по холоду, совсем пусто.

– Тикайте, а то вон уже едут.

Пацаны дали деру, Колька остался бродить вокруг разверстого колодца, все расширяя и расширяя круги, чтобы согреть коченеющие ноги и уничтожить лишние следы. Дождавшись опергруппы – игрушечной, без собак и матерых сыщиков, лишь участковый сонный опер и уставший с ночной фельдшер, – рассказал практически все, что узнал, умолчав о товарищах, – пусть уж сами обыскивают, если надо.

Несмотря на то, что его гнали домой, в тепло, все-таки дождался, когда, собрав народ и понятых, извлекут труп из колодца. И да, сразу же убедился, что это Гельмут фон Дитмар, пруссак, музыкант и пацифист из карательной ваффен-гренадерской команды.

– Знаешь его? – спросил один из группы, прибывшей на вызов.

– Нет, откуда? – угрюмо соврал Колька, отворачиваясь. – Я девчат провожал, смотрю – люк открыт, оттуда шум. Пока соображал, пока спускался – все стихло.

– Ну, это понятно, холод, вода ледяная, – кивнул участковый, – чего ж тут. Видимо, люк неплотно был закрыт. А ты молодец, не побоялся лезть.

– Да что там…

Оно, конечно, может, и незаконно. Но Колька точно знал, что не нужны, сейчас особенно, неприятности ни Шорам с их гостеприимством, ни Анчутке с Пельменем. Уходя, он слышал, как фельдшер негромко сообщил: «Вроде бы признаков насильственной смерти нет, но налицо перелом шейного позвонка. Я бы сказал, смерть наступила около часа назад». Ну вот и разбирайтесь.

Пробираясь по темным улицам до дома, Колька не мог удержаться, то и дело оглядывался, все время казалось, что за спиной маячит кто-то.

Больше про музыканта никто не слышал. Маргарита Вильгельмовна наводила справки, но тоже ничего не узнала. В районе ходили слухи, что был скандал с пропавшим военнопленным, одним из тех, что привозили на завалы. Потом разобрались: подгулявший фриц провалился в колодец и шею сломал. Поговаривали, впрочем, что тут не без уголовщины, что военнопленные убили своего же – он контролировал раздачу харчей и то ли пайки несправедливо распределял, то ли вообще крысятничал по вещмешкам. Утверждали, что при нем обнаружили мешочек с золотишком, коронками и кольцами, более подробностей никто не сообщал, потому что, во‐первых, не знал, во‐вторых, интересовались мало. Кто их считает, в самом деле.

* * *

– Все, Андрюха, хорош… вот домишко, – задыхаясь, прохрипел Яшка. – Не побегу я больше, не сдюжу.

Пельмень окинул опытным взглядом предложенный другом вариант: что ж, должно быть, пойдет. Последний дом на улице, до него прочищена основная дорога, хотя ясно видно, что до калитки никто не ходил уже довольно давно – снег нетронут. Сама калитка заперта на вертушку, веранда заколочена кое-как, небрежно, между досками можно пролезть, даже не снимая их. Времени, надо думать, уже около часу, вряд ли кто-то прямо сегодня сюда завалится, уже хотелось погреться и завалиться спать…

– И пошамать бы, – подхватил мысль друг. – Может, там какие-нибудь соленья завалялись, аль картоха, грибы сушеные.

– Что турусы разводить, айда.

Оглянувшись – ни души, свет горит лишь где-то очень далеко, – ребята проникли на двор. Он показался просто бескрайним, должно быть потому, что, помимо домика, не было строений на этом большом участке. Потом, отодрав одну полусгнившую доску, проникли на веранду. Далее, отжав вертушку на окне, влезли внутрь.

На этой даче было попроще, чем на прочих, но зато имела место огромная чугунная печь, в буфете обнаружилось-таки засахарившееся варенье, из-под потолка свисали засушенные яблоки, сливы и что-то еще.

– Хлебца бы, – размечтался Анчутка, – такой харч грешно есть без хлебушка.

– Ничего, рубай, что есть, – отрезал Пельмень. – Живому все хорошо.

Яшка, вспомнив события сегодняшнего вечера, пригорюнился:

– Да уж… жаль человека.

Андрюха отмолчался.

Картина как живая стояла перед их глазами.

Они как раз собирались располагаться на ночлег, Пельмень уже сбегал до ветру, а Яшке приспичило по-серьезному. Оправившись, попрыгал по сугробам в сторону будки – и вдруг замер, услышав шаги и голоса.

По дороге быстро шли двое – один повыше, другой пониже. Высокий, делая широкие шаги, что-то говорил, не оглядываясь, второй, вынужденный чуть ли не бежать за ним, поспешно отвечал. Слов было не разобрать, сначала Анчутке показалось, что это потому, что из-за холода в ушах звенит, но потом сообразил, что незнакомцы толкуют по-немецки.

То есть по улице ночью шли двое и болтали на фашистском – сплошные кляйне-майне, шмерцы-херцы и прочая нечисть, после которой уши промыть охота.

«Шпионы, – смекнул Яшка, – как пить дать, шпионы». Ну все, теперь главное дело, чтобы не засекли ни его, ни Пельменя, а то пиши пропало.

Наконец невысокий обошел высокого, заставив того остановиться. В свете подслеповатого фонаря, отразившемся от снега, Яшка с немалым изумлением сумел разглядеть изуродованное шрамом знакомое лицо и оттопыренные уши. Вот высокий попытался отстранить с пути низкого – и бросились в глаза, как тогда, в развалинах, длинные пальцы.

Разговор между этими двумя шел явно не дружеский. Высокий «унтер», выпрямившись, заложив за спину руки, выставив подбородок, слушал низкого, которому явно не стоялось на месте. Он дергался, ходил туда-сюда, кружил, как акула, примеряющаяся к добыче, то и дело хватаясь за голову. Двигался он, точно скользя, и было заметно, что смотрит он вниз, как будто не желая видеть собеседника. «Унтер», неподвижный, словно статуя, все кидал и кидал краткие, хлесткие фразы, а невысокий отвечал уже односложно, продолжая свое кружение.

Яшка понял: оглядывается. Ему с перепугу показалось даже, что его засекли, он как сурок нырнул в сугроб, но потом все-таки опасливо высунулся.

Нет, не засекли. Продолжали разговор, но продлилось это недолго. Когда «унтер», потеряв терпение и даже вроде бы выругавшись, резко повернулся, желая оказаться лицом к лицу с неуловимым собеседником, тот неожиданно разогнулся, как пружина, вперед, точно пошел на таран. Только подлетели ноги в ботинках и обмотках, немец упал прямо, как доска, войдя головой и плечами в снег, после чего смачно хрустнуло…

Яшка, зажав рот, смотрел, как невысокий пинает лежащего в голову, потом, явно остыв, присел: видимо, обыскивал тело. Хрупнула под ногой замерзшая ветка – чуть слышно, но убийца вмиг поднялся и безошибочно глянул в Анчуткину сторону. Пацан замер. Ему вдруг показалось, что он разглядел лицо этого страшного человека – искаженное, иссиня-белое, с темными глазницами и разверстой черной пастью; захотелось, заорав, броситься наутек, уводя от будки, в которой таился Пельмень, а там как будет…

Конечно, он не думал, что с его дыхалкой недалеко убежит по сугробам, но в этот момент, на его счастье, где-то рядом, должно быть, на соседней улице, грянул смех и заиграла гармошка. Какая-то развеселая гулянка.

Убийца, сдвинув люк колодца, спихнул туда тело – и быстро скрылся из виду.

– Вот судьба у человека: свой же грохнул, – зачем-то сказал Пельмень. – Кто такой, откуда? Одно слово – людоед. И такой по району ходит.

– Да помолчи ты, – боязливо косясь в сторону окна, вякнул Яшка, – и так поджилки трясутся.

– Что боишься-то? – с подколкой, чтобы пришел в себя этот трус, спросил Андрюха. – За мослы свои опасаешься? На тебе и сожрать-то нечего.

– Пошел ты, – огрызнулся Анчутка.

И тут они замерли. Холодный пот потек по спинам, в глотках пересохло – за дверью отчетливо послышались шаги. Кто-то шел от калитки к двери, и в полной, мертвенной тишине пацаны услыхали лязг передергиваемого затвора.

– Тикай! – неожиданно тонко взвизгнул Пельмень, вскакивая на ноги, схватил думку со стула и, прикрывшись ею, с разбегу ударил головой прямо в стекло. Анчутка, по плечи уйдя в папаху, не глядя рванул за другом туда же, в раму, – и услышал лишь, как затрещала ткань тельника под клыками осколков.

И снова, в который уже раз они бежали, задыхаясь, невесть куда, по заснеженному лесу, и снова саднило в горле, кровь стучала в ушах, ноги отваливались, еле шевелились, точно увязая в трясине. Это только в беззаботном детстве, когда бегаешь только потому, что бегается, это легко и приятно. А тут, с дикой голодухи, на одной заправке из пары ложек закисшего варенья…

– Все, Андрюха, – прохрипел Анчутка, с размаху падая в снег, – я не пойду никуда.

Пельмень повалился рядом, лежал, глотая снег, потом перевернулся на спину.

– Щас полежим мальца и двинем дальше.

– Мы заплутали. Может, уже в лесу, далеко. Даже поездов‐собак не слышно.

– Нельзя останавливаться.

– Да все равно… по кругу походим, к утру кончимся… уж лучше отдохнуть, чтобы быстрее…

Сколько времени прошло – неведомо, но Пельмень с трудом заставил себя открыть глаза.

Наверху, под небесами, было нехорошо. Вершины деревьев вертелись в чертовом танце, завывал ветер, и совершенно очевидно собиралась нешуточная буря. Какой-то мерзкий голосишко плаксиво приговаривал в голове: прав Анчутка, куда идти, зачем, останься, тут, в снегу, так тепло, и ветра нет… Андрюха прислушался – и испугался. Ему вдруг показалось, что Анчутка не дышит.

– Яшка, – захрипел он, – Яшка, не спи.

– Я на секундочку, – сонно пробормотал он, – только вот…

– Не смей, придурок! – сипел Андрюха, тормоша друга, а голосишко в голове приговаривал: да на секундочку, что за беда завести глаза, отдохнуть, а если встанешь снова, то придется опять идти, и там еще ветер, холод и жрать нечего.

Пельмень замер на мгновение, и этого оказалось достаточно, чтобы Яшка задремал, – но в этот момент Андрюха с ужасом увидел, что снежинка, упав на щеку друга, не думает таять. И тогда он очнулся, разорался, как сирена, изо всех своих малых сил, а где-то на небесах возрадовалась душа Витеньки-юродивого. Потому что просто воспоминание о нем спасло от самоубийства две другие души. Бескровная дырка на тельнике, недоуменный взгляд, восковое лицо – все это за мгновение пронеслось перед мысленным Андрюхиным оком, и вот он уже, совершив нечеловеческое усилие, рывком поднялся сам и потянул Яшку.

– Или сам пойдешь, или я тебя потащу, матрас ты эдакий, – шипел он, стиснув зубы, – шевелись! Двигай ногами! А ну, шагом марш!

И тут – о чудо! – опухшие, сопливые ноздри уловили ни с чем не сравнимый запах: дыма, горящих дров, тепла.

«Ей-богу, жилье, – соображал Пельмень, дергая носом, поднимая его, принюхиваясь по-собачьи. – Где-то рядом, совсем близко. Но где?»

Он продолжал тащиться и тащить Анчутку, и вот уже среди стволов, как будто из-под земли, из сугробов выросли какие-то развалины – вроде бы нежилые. Однако чуткий Пельмень понимал, что не мог ошибиться, тепло от них шло. Андрюха, споткнувшись, упал на коленки – и чуть не завопил на радостях. Прямо перед носом, прямо в землю уходил вход в подвал. Из него и несло теплом, хотя ни лучика света оттуда не пробивалось, было темным-темно. Уже безо всякого сомнения Пельмень отворил дверь, вошел сам и заволок Анчутку.

Чиркнув, вспыхнула спичка, прямо в лоб уставилось черное дуло, и кто-то невидимый приказал:

– Дверь закрой. И молись.

* * *

Неумолимо приближалась дата соревнований, и вместе с этим все более и более невыносимой становилась Оля. Ее как будто окончательно подменили, она не могла ни думать, ни говорить о чем-то, кроме предстоящих стрельб. Если и начинала о чем-то другом, то непременно сползала на мишени, пули, рукоятки.

Она почти перестала нормально есть, лишь хлестала подслащенную воду. На тренировках демонстративно отворачивалась от начинающих, неопытных стрелков – чтобы не запомнить, как нельзя делать. То и дело в разгар беседы вдруг впадала в какую-то каталепсию и уходила в сторонку, разминаясь и «раскидывая» напряжение.

– Коля, у меня холодные руки? – спрашивала она тревожно, хватаясь ладошками. Сначала это умиляло, но после сотого раза сдерживаться удавалось с трудом. Раздражение Колино неуклонно накапливалось, дни ползли убийственно медленно – но, по счастью, наконец-то час икс настал: Оля в сопровождении Вакарчука отбыла на станцию, и впервые в жизни Колька порадовался этому факту.

Самой же Ольге было не по себе. На платформе по раннему воскресному времени никого, кроме них, не было, было пусто и зябко. Или это Оле так казалось? Ее отчетливо трясло. Пролетела одна, проходная, электричка, хлопая разболтанными дверями, вторая почему-то тоже прошла мимо.

– Так не годится, – подал голос Герман Иосифович. – Гладкова, я же вам сказал теплее одеваться. В каком состоянии вы приедете? У вас же руки ходуном ходить будут.

Какие руки! Она и ног уже не чувствовала, и зуб не попадал на зуб. И все-таки Оля упрямилась:

– Й‐я одевалась…

– Я вижу, – вздохнул он, расстегивая пальто. – Сюда идите.

Оля машинально приблизилась, но на полпути сообразила, что имеет в виду физрук. И смутилась:

– Н‐нет, спасибо, я т‐так.

– Гладкова, отставить пошлости, – брезгливо скомандовал Вакарчук и уже без церемоний прижал ее к себе, запахнув полы.

Поначалу было ужасно неловко, но зато тепло. То ли от смущения, то ли от того, что пальто в прошлой жизни было шинелью из добротной толстой шерсти, то ли от того, что жар от физрука шел, как от печи, Оля тотчас согрелась.

От гимнастерки, от белого кашне пахло пряно и приятно, спокойно, размеренно стучало у него в груди, и Оля вдруг с удивлением поняла, что и ее сердечко замедляет бешеный ритм, точно за компанию, приноравливаясь.

Потом Герман Иосифович заговорил – неторопливо, отчетливо, и Ольга, прикрыв глаза, внимательно слушала…

– Основная ваша беда, Гладкова, как бы это сказать поточнее… Горе от ума. Вы думаете слишком много. Учитесь очищать собственную голову от мыслей. О чем вы сейчас размышляете?

«О вас», – чуть не ляпнула Оля и ужаснулась.

– Не надо думать о том, как вы хотите попасть в десятку. Не надо желать получить самую высокую оценку. Каждая мысль заставляет ваши мышцы сокращаться, ненужная физическая активность утомляет. Понятно, Гладкова?

Она кивнула.

– Вы тренировались гораздо меньше, чем ваши будущие соперники. Не ожидайте многого, не воображайте о себе. Я приказываю: выходите на рубеж и не думайте ни о чем. Вот ваше задание на сегодня. Поняли?

Не услышав ответа, Герман Иосифович чуть отстранил девушку, чтобы посмотреть и убедиться, что его слышат и понимают – это было просто, они были почти одного роста. Олины глаза заметались, и тут она с ужасом поняла, что в голове-то, может, и пусто, зато на перроне – ой как людно. Полным-полно народу!

Она немедленно отпрянула, и, точно наждак, вполне осязаемо оцарапал затылок знакомый взгляд. Оглянувшись, Оля заледенела вновь: Анна Филипповна стояла, держа за руку Светку, и смотрела в упор.

– Электричка идет, – вздохнув, заметил Вакарчук и застегнул пальто. – Нам через три станции, далеко не заходите.

То ли активная толкучка в забитой электричке подействовала, а более всего – досада, раздражение и усталость от постоянного страха того, кто что подумает. К тому времени, как добрались, Ольга совершенно успокоилась.

«А плевать. Думайте что хотите!»

Десять минут быстрым шагом от платформы, спуск в заводское бомбоубежище, оборудованное под тир. У стола за решетчатой дверью вахтер, отметив прибывших, пожал руку Герману Иосифовичу. Миновали многочисленные плакаты «Учись стрелять метко», «Школа мужества», стенды с инструкциями, доски почета лучших заводских стрелков – во всей этой спокойной обстановке, в общем приподнятом настроении растворился Олин мандраж. Явно заметив это, Герман Иосифович одобрительно кивнул: мол, все верно, так держать.

– Помните только о вашем задании на сегодня, – приказал он напоследок. – Пошла.

Она отлично, уверенно и без ошибок выполнила разбор и сбор оружия, теперь чинно сидела, ожидая вызова. Прозвучала команда на рубеж. Оля не смотрела ни на кого, старалась дышать ровно и вдруг поймала себя на мысли, что думает… ни о чем!

– Огонь.

Не думать, не думать, молодец! Вынуть пистолет из кобуры, снять с предохранителя, дослать патрон. Прицел – первый выстрел, прицел – второй, прицел – третий…

Как будто издалека прозвучал голос: «Гладкова – двадцать пять. Отлично».

Хорошо, хорошо, все идет как по маслу… Эх, сейчас бы на радостях кусочек хлебушка с маслицем… Почему не позавтракала, вот дурочка. А Колька небось сейчас уплетает…

А ну отставить.

– На рубеж.

И снова гаснет все вокруг, остаются лишь она и мишень на щите, четыре патрона и двенадцать секунд. Ломающимся, чужим голосом Оля доложила:

– Готова.

Инструктор, бросив равнодушный взгляд, достает секундомер.

«Не думай ни о чем. Ни о чем не думай. О чем ты думаешь?»

И с ужасом призналась – о том, как здорово и тепло было под пальто на перроне, как спокойно, умиротворяюще…

– Огонь.

Пистолет из кобуры, позиция, снять с предохранителя, патрон в патронник… медленно, как же медленно! – грянул выстрел, второй, третий, четвертый.

– Стой.

И все-таки напряжение было огромным и росло, как нарыв, как гнойник, поэтому, когда прозвучало: «Гладкова, три пули. Условно хорошо», она, сколько ни старалась сдержаться, кусая руку, беззвучно и бесслезно разрыдалась.

Потом было награждение – выяснилось, что по очкам Ольга все равно вошла в тройку победителей, – поздравляли, жали руку, говорили о том, что для ее возраста и малого опыта «очень неплохо». Но хотелось лишь забраться под одеяло, выключив свет, и проспать всю оставшуюся жизнь.

Обратная дорога на станцию прошла в полном молчании – дошли, быстро пришла на удивление пустая электричка, так что удалось занять сразу два сиденья, друг напротив друга.

Ольга, продолжая сглатывать всухую, прижалась к ледяному стеклу, прикрыла глаза. В голове прокручивались события последних нескольких месяцев, и уже было мучительно стыдно своих надежд, воодушевления, переоценки собственных сил.

Зачем в самом деле понадобилось строить из себя ворошиловского стрелка? Ссориться с Колей? Вот эта поездка глупая… что теперь скажут, что подумают?! Филипповна, Светка… мелкая ведь чуть ли не перед глазами стояла, как живая: глядя исподлобья, как на муху в варенье. Оля чуть не наяву видела и слышала перешептывания за спиной, все эти мерзкие взгляды, покачивания головами…

Раньше такого не было! Раньше грязь не приставала, стекала, как роса с чистого листочка, теперь не так.

Наградной лист жег руки. Оле уже казалось, что ее, как короля в сказке, вывели голышом на улицу, уверяя, что на самом деле она распрекрасно одета, просто все кругом дураки и ничего не понимают.

Она открыла глаза и с ненавистью посмотрела на учителя. Тот сидел напротив и как ни в чем не бывало читал книжку.

– Я не буду больше заниматься, – ломким голосом заявила она.

Герман Иосифович поднял глаза от книги и сухо осведомился о причинах. Проще всего было сказать правду: «Не хочу», но снова пакостное «я» вылезло и запутало все дело:

– У меня не получится. Не будет результата.

Он аккуратно, закладкой, заложил книгу.

– Как минимум один раз у вас получилось выполнить установку тренера. Я доволен вашими сегодняшними результатами.

– Ну так и забирайте их, – с раздражением бросила она, – и слова, и наградной лист тоже.

– Выводы о целесообразности занятий может делать только тренер, – заметил Вакарчук с укоризной, бережно поднимая с пола и складывая лист. – Потрачено немало сил и времени, которые можно было бы применить куда более разумно…

– Вы что, думаете, мне стыдно? Ни вот столечко! – она показала на пальцах.

Он прямо и долго-предолго смотрел в глаза – ох и взгляд это был. Точно в прицел заглянула.

– Оставьте дамские пошлости, Гладкова. Тогда из вас, возможно, получится настоящий спортсмен…

– Кто вам сказал, что мне это надо? – огрызнулась Оля.

– …и достойный советский человек, – невозмутимо закончил Герман Иосифович. – Но для этого надо взять себя в руки. Не распускать слюни при каждой неудаче. Это глупо и не по-товарищески. Вы показали себя сегодня с хорошей стороны. Если вы выкинете из головы глупости…

Кровь прилила к Олиному лицу, даже глаза покраснели, приподнялись бледные губы, обнажая зубки:

– Кто вам дал право со мной так разговаривать? – процедила она, забыв о том, что она воспитанная, деликатная девочка, что перед ней преподаватель, что приличные люди себя так не ведут.

Ответом ей было два слова:

– Да. Дела, – и Вакарчук, открыв книгу, снова погрузился в чтение.

Электричка причалила к перрону около пяти вечера, уже темнело. Герман Иосифович сошел первым, протянул руку. Ольга с остервенением оттолкнула ее:

– Идите к черту, – и, вздернув нос, быстро пошла прочь.

* * *

Акимов с Остапчуком в кои-то веки умудрились прийти на службу раньше ядовитого циклопа Сорокина, но порадоваться этому не успели: немедленно по их приходе за дверью отделения послышался топот – это спешила по улице письмоносица товарищ Ткач.

Ввалившись в отделение, она издала крик: «Грабют!» – и рухнула на стул. Остапчук чуть не поперхнулся кипятком, Акимов молча смотрел, надеясь, что сейчас товарищ Ткач все-таки закончит отдуваться и скажет что-то дельное. Кого «грабют» и где? Наконец Остапчук спросил:

– Кого?

А Акимов спросил:

– Где?

– Там, все там, – товарищ Ткач махнула рукой куда-то в вечность. – Сейчас вот иду по Нестерова, смотрю – калитка приоткрыта, а оне тут как тут: один подушку тащит, другой – матрас.

– Кто «оне», кто? – вскинулся Акимов.

– Ну кто-кто?! Злодеи. Я в крик, они все побросали – и драпать.

– Тьфу ты, леший, – ругнулся Остапчук. – Ну и что теперь, бегать?

– Какие хотя бы они из себя, как выглядели?

– Какие? Оборвыши, а так не ведаю. У одного йолом серый, конусом…

– Чего у него? – удивился Акимов.

– Папаха, – машинально уточнила Ткач. – Йолом, шапка такая, гуцульская… ну, я крикнула – и голову в снег, как бы стрелять не стали, а то положут, как Витеньку.

Через семнадцать с половиной минут Акимов и Остапчук были на Нестеровской, но, разумеется, никого там уже не было. Хотя успокаивало то, что имели место: сорванный с калитки замок, отжатая стамеской дверь, подушка и матрас, брошенные во дворе, не доходя до калитки. Следы от дома до калитки были уничтожены, смазаны этим самым матрасом, далее они шли по протоптанной зимовщиками тропинке на станцию, и искать их там можно было не трудиться. В доме, уже по недоброй традиции, все было перевернуто кверху дном.

– Все варенье сожрали, глянь-ка. Ладно, хотя бы трупов нет, – проворчал Остапчук.

– И то хлеб, – согласился Акимов.

«А папаха есть, – отметил он про себя, – и, сдается мне, я даже знаю, чьи уши торчат из-под этой шапки. Варенье, опять-таки…»

…– Еще один «глухарек» решил заполучить и на этом успокоиться? – язвил Сорокин. – Вот сейчас я тебя разочарую: дачка, друг ты мой Акимов, ни много ни мало Героя Советского Союза товарища Луганского Сергея Данилыча. Так что отскочить и спрятаться ну никак не выйдет. Составь план выхода из безвыходной ситуации и как можно скорее. Жду завтра.

Остапчук уже вышел, Акимова Сорокин задержал:

– Обожди мальца. Слушай, тут такое дело: Гладкова, как с Германом поехали в воскресенье на стрельбы, третий день дома не ночует, на учебе не появляется.

– С Германом на стрельбы? – переспросил Сергей.

– Ну, соревнования, на заводе «Калибр», что неясно? – нетерпеливо уточнил Николай Николаевич.

– А Вакарчук где? – осторожно осведомился Акимов.

Сорокин разозлился:

– Я что ему, нянька? Он вроде взрослый мальчик и даже в школе работает. А вот Гладкову представь, выясни, почему и где, а то мамаша ее сильно напрягается, как бы что не лопнуло. А насчет дач я тебе уже все сказал. Не ровен час, товарищ Луганский дернет за веревочки, на которых будем мы с тобой ножками сучить… Смекаешь?

Акимов заверил, что смекает, и ретировался.

– Что там старшой, рычит? – осведомился Остапчук.

– Да не то чтобы… слушай, Палыч, не в службу, а в дружбу: не наведаешься в школу?

– А что там?

– Глянуть осторожно, на работе ли Герман, ну этот, Вакарчук.

– Физрук-огородник, – уточнил сержант. – Да сделаем, чего же нет-то.

– Ну добре, а я до фабрики метнусь, где там эта, Гладкова-мать.

Полчаса спустя Акимов уже раскланивался с этой самой особой, допуская мысли не совсем процессуального характера, которые можно резюмировать так: «Фу-ты ну-ты, вот это да…» Гладкова-старшая, Вера Вячеславовна, была исключительной красавицей, которой даже три бессонные ночи не повредили. И вот теперь эта красавица довольно строго осведомляется, чем обязана визиту. Сергей спохватился, представился:

– Лейтенант Акимов, оперуполномоченный, по поводу Ольги.

Она побелела как полотно, стиснула руки на груди:

– Боже, что случилось? Почему не участковый?!

– Ничего-ничего, это почти одно и то же, – успокоил Акимов ее и себя. – Я уверен, что все скоро разъяснится. Главное сейчас – это успокоиться и постараться представить, где Оля может быть. Припомните, что случилось в тот день, когда она не вернулась домой.

Вера Вячеславовна с хрустом заламывала пальцы:

– Я с самого начала была против всего этого… стрельба, скажите на милость. Зачем переоценивать свои силы, браться не за свое дело? Но она такая упрямая, целеустремленная девочка, привыкла во всем добиваться успеха – и точка, и если ей что-то приходится делать – то все остальное гори огнем.

– Но она вам наверняка что-то рассказывала…

Женщина лишь руками развела:

– Понимаете, я с самого начала войны вкалываю, ухожу с первыми петухами, возвращаюсь поздно вечером. Одно дело – цех, другое – фабрика целиком, но кого это волнует? Всему пришлось учиться самой, опереться не на кого… Я вдова.

– Понимаю.

– Нет-нет, я не жалуюсь, – поспешно уточнила Вера Вячеславовна, – просто пытаюсь сказать – вот так длинно, – что с дочкой мы не особо разговаривали. Конечно, моя вина, но вы, наверное, понимаете, дети сейчас так быстро растут…

– К сожалению, у меня нет детей. Но так, в целом, понимаю, – заверил Акимов. – Значит, Оля уехала на соревнования и не вернулась ночевать. Дальше?

– Я вернулась за полночь, подумала, что она осталась у Белоусовых, они с Надей нередко вместе занимались. Разумеется, не стала людей беспокоить. А к вечеру второго дня, во вторник, пришла Наденька с пирогами, мол, Оле передать… Я заволновалась, думаю, где же она тогда? Надя предположила: может, у Пожарских осталась…

– А вы наведались к Пожарским?

Вера Вячеславовна поморщилась:

– Понимаете, товарищ… простите, как вас величать?

– Сергей… то есть Павлович. Можно товарищ Акимов.

– Нет, я уж лучше… Сергей Павлович, я не одобряю этой дружбы, конечно. Оля слишком высокого мнения об этом… – она не закончила, но выражение лица говорило более чем красноречиво. – К тому же с тех пор, как она с ним возится, сплошные неприятности. Исключили из списка на вступление в комсомол. Но вы правы, я была у Пожарских, мама Николая сообщила, что Ольги у них не было.

– А что сам Николай говорит?

Вера Вячеславовна вспыхнула:

– Я не имею ни малейшего желания общаться с этим, с позволения сказать, юношей. К тому же дома его не было.

Акимов, который горел желанием пообщаться с Колькой на предмет того, где может находиться его приятель-оборвыш в папахе, сначала расстроился, а потом почувствовал, как под ложечкой стало тоскливо посасывать: «Олька дома – Кольки нет, Колька дома – Ольки нет – это ладно бы, а тут сразу обоих зараз нет… Ох, и нехорошая это ситуация». Однако, призвав на помощь здравый смысл и логику, он справедливо рассудил, что не стоит делиться с матерью пропавшей девушки такими мрачными соображениями.

И все-таки Вера Вячеславовна уловила общее направление его мыслей. На глаза навернулись слезы, от чего она похорошела прямо до невозможности, у Акимова даже дух захватило.

– Ну а у преподавателя, Германа Иосифовича, вы интересовались? – стараясь говорить сухо и официально, продолжал он.

– Я его не нашла, – всхлипнула мать, закрывая глаза руками.

– Проверим, – машинально пообещал он. – А есть у вас какие-нибудь родственники, у которых Оля могла бы остаться?..

Вера Вячеславовна открыла лицо:

– Сергей Павлович, а ведь вы правы! Как это мне самой в голову не пришло! В Сокольниках, на Оленьем Валу, сестра живет. Мы, правда, не особо ладим, но Оля с теткой поддерживала отношения… да-да! Вы правы! Не исключено, что она там!

– Ну так, может, позвонить ей? – намекнул Акимов, но Вера Вячеславовна покачала головой:

– Что вы. Нет у них телефона в коммуналке…

– Проверим, – сурово, по-мужски, пообещал Акимов. – Адресочек дайте, сейчас прямо и отправимся.

И, записав адрес Олиной тетки, он не без сожаления распрощался. Отправился он сразу на станцию, но по дороге все-таки заскочил в отделение. Сержант Остапчук корпел, записывая сбивчивый рассказ старушки о происках неизвестных, которые регулярно поедают харч, вывешенный за окно, и на вопрос Сергея о результатах лишь отмахнулся:

– Не знаю, не знаю. Нет его во флигеле, у него методический день сегодня.

– Так что, нет Вакарчука? – переспросил Акимов.

– С вечера отправился на станцию, с чемоданом… занят, занят, давай потом… Ну что там, говорите: худое сало, лярд, пара мослов…

«Ох, как скверно-то, скверно-то как! – размышлял Акимов, с максимально возможной скоростью спеша на станцию. – Дачку Луганского грабанули. Кольки нет, Ольки нет, и Герман запропал. Сплошная шекспировщина, и хорошо бы комедия».

Трясясь в промерзшей электричке, Акимов воспользовался случаем перестать бегать и начать думать, как в сердцах посоветовал как-то язвительный Сорокин. То есть разложить все по полочкам. Итак, снова шарят по дачам, и есть мнение, что лица вполне знакомые, точнее, физиономии, две вороватые физиономии, Яшка с Андреем, Колькины приятели. В свое время пошныривали они по району.

Удивляет иное: раньше они ни на чем таком серьезном явно не попадались, а теперь вот влезли в чужой дом, да не просто, а со взломом, да еще и вещи стибрили. С чего это вдруг? Неужто нельзя тихо-мирно влезть, переночевать, пожрать варенья и незаметно свалить? Да и перезимовать есть где, раньше же находили. Их бы в детдом отправить, да там сейчас не сахар. Однако если эти двое принялись портить показатели, и без того не блестящие, то придется отставить ложное человеколюбие.

А неохота. Ну, тогда найти их и потолковать по душам. Найти, должно быть, не составит труда, да и Николай наверняка поддерживает с ними связь. Если Сорокин прав и на самом деле матрасы волокут для того, чтобы следы скрыть, значит, есть тот, кто эти следы оставляет. Стало быть, не от себя эти двое работают, как однажды уже было…

Вспомнив дело Черепа, Акимов помрачнел. Все эти благодарности и прочее – отлично, но самого-то найти так и не удалось. И хотя вроде бы не слышно, чтобы в городе творилось нечто сопоставимое, все равно нельзя спать спокойно, пока на воле ползает такой клоп.

«Так, отставить, – скомандовал сам себе Сергей, – сперва давайте по Гладковым определимся».

По счастью, сестра Гладковой-старшей, она же тетка Оли, оказалась дома. На свою сестру-красавицу она была совершенно не похожа – полная противоположность, хотя куда милее: низенькая, кругленькая, которых называют уютными, с пухлыми ручками, все в ямочках. Такая аппетитная, как яблоко-антоновка. Немедленно согрела чайник, выставила какие-то сухари и, выяснив, что с утра маковой росинки в лейтенантском рту не было, налила домашних щец.

– Ночевала Олюня, ночевала. Вот как раз ввечеру в воскресенье и приехала.

– Вечером?

– Да, совсем темно уж было. Вся зареванная, как пчелами покусанная.

– А что случилось-то, обидел кто?

– Ой, Сереженька… простите, так можно?

Акимов великодушно разрешил. Ох и щи, не сравнишь со столовскими.

– Она такая всегда открытая девочка была, а теперь как будто в танке. Начнет только что-то говорить и сразу закрывается: «ой, теть Люб, ну не могу я тебе сказать». Поняла только, что с парнем, что ли, поссорилась и теперь не хочет домой возвращаться.

– И как же она думает-то? – спросил Сергей, немало заинтересованный.

– Да вот, поехала на «Красный Богатырь», в Богородское, устраиваться. Я ей: что ты дурью-то маешься, хочешь начать пылью дышать – устраивайся к матери. А она: не хочу, мол.

– Она же учиться хотела? В вуз поступать.

Тетка Любовь только ручкой махнула:

– Сереженька, голубчик, что мы с вами растабарываем. Сто раз передумает. Жива-здорова – и то хорошо.

– Это вы очень точно подметили, – искренне согласился Акимов. – Стало быть, она приедет скоро?

Люба глянула на часы:

– Да уж, думаю, скоро. Что там, на трамвае недалеко. Да вы подождите ее, поговорите, может, одумается. Мне ж тоже нет резону с Веркой еще больше ссориться…

– Да, Люба, а чего ж матери-то не сообщили?

– Так запретила Ольга. Да и мне неловко, Верка-то со мной не рвется общаться, – в ее голосе прозвучала обида. – Небось стесняется…

– Чего это?

– Вдовы вертухая. Муж у меня в «Матросской тишине» трудился…

– Ну это, конечно, зря, – признал Акимов. – Что за слова такие?

– Вот и я говорила, да ей не разъяснишь… еще щец?

* * *

Выяснив, что Вакарчук вернулся с соревнований один (а до того торчал на платформе, обнимаясь с Ольгой, а она, зараза, и не шибко против была, о чем Филипповна под большим секретом поведала Антонине Михайловне, убедившись, что ее хорошо слышно), Николай скоротал ночь, колотя подушку и скрежеща зубами. И ранним утром, умудрившись выбраться из дома незамеченным, поспешил к флигелю. Физрук как раз собирался: уложив и защелкнув свой желтый чемодан, уже наматывал свое дурацкое кашне и прилаживал на безжалостно приглаженные кудри кепку.

Потом, обдумывая свои поступки, Коля с конфузом спрашивал себя: почему ты так был уверен, что Вакарчук обязательно отправляется к Ольге? Тогда даже мысли такой не возникло. Куда ж еще-то?

«Строит из себя, щеголь хренов. Ну давай, упаковывайся, электричка скоро. Будь спокоен, я с тебя глаз не спущу…»

Однако физрук и не беспокоился. Собравшись, он отправился в путь, шел быстро, прямиком на станцию, так что Кольке пришлось поспешать, чтобы не отставать, продолжая оставаться незамеченным, а для этого пришлось скакать по обочинам за кустами.

Охота была изображать пинкертона! Следить за Вакарчуком было проще простого: он смотрел прямо, по сторонам не оглядывался, ни с кем не заговаривал, вошел в электричку, уселся на свободное место и открыл книгу. Колька обосновался в тамбуре, не выпуская из виду белое кашне и кепку. Народ прибывал и прибывал, и вскоре уже Колька потерял объект своего наблюдения, поэтому принялся прорываться поближе, несмотря на ругань, протесты и тычки. Кепка и кашне снова появились в поле зрения – по всей видимости, электричка приближалась к нужной платформе, на окраине Сокольников Герман пробирался к выходу. Людской поток, подхватив, вынес его в переднюю дверь вагона, Кольку – в заднюю. Народу было много, в такой толпе спокойно можно было продолжать наблюдение.

Вакарчук уверенно шел вдоль по дороге, постепенно публика рассасывалась, и очень скоро за ним следовал один только Колька, держась на безопасном расстоянии. Фонари, впрочем, если и горели, то через один, поэтому можно было не опасаться быть обнаруженным. К тому же сам физрук шел по-прежнему не оглядываясь.

Наконец свернули на просеку, прошли еще минут пять и нежданно посреди густого, казалось бы, парка оказалась ярко освещенная площадка. В центре – каток. Заснеженную эстраду облюбовали для переобувания, так что она была прегусто утыкана яркими шапочками, помпонами, платками. Галдеж стоял, как на птичьем базаре, из громкоговорителей орала музыка, от всего этого у Кольки ум за разум зашел. Он лишь на секунду выпустил из виду Германа, и тот немедленно куда-то делся.

Колька заметался, как гончая, потерявшая след, но вдруг прямо перед носом – над носом, что точнее, – возникла ярко намалеванная вывеска «Тир». По чистому наитию, подчиняясь интуиции, он нырнул в палатку…

…и немедленно ошалел еще больше: от грохота, пальбы, болтовни, толкотни. По сравнению с их тиром в парке этот казался настоящим базаром, а то и полигоном. Кого тут только не было – и инвалиды, какие-то странные персоны наполовину в гражданском, наполовину в форме, которые вопили и размахивали граблями, и местные чемпионы, каждый выход которых к рубежу с ружьями сопровождался сначала воплями: «рупь за Павлика мажу», «пятерку за Вовку держу», – а каждый выстрел – благоговейной тишиной. В застекленной витрине стояли разнообразные призы – подстаканники, губные гармошки, бритвы, портсигары – чего только не было, и на это зарились, облизывались, пускали слюни.

Кольку уже начало тошнить от местного антуража, как вдруг в глаза ему бросились по очереди: ухоженная борода, полный, розовый, довольно улыбающийся рот, внимательный, цепкий, делано-благожелательный взгляд, несокрушимый офицерский пробор…

Ошибки быть не могло: прямо перед носом, за стойкой с ружьями, в овечьей душегрейке поверх белоснежной сорочки, сиял начищенным пятаком Черепанов Владимир Алексеевич, он же Череп.

Колька машинально отвернулся, но тотчас сообразил: в полумраке тира, среди стольких лиц, физиономий и морд, Череп вряд ли сможет различить личность своего бывшего «подчиненного». Осознав, что он подобрался слишком близко, пацан постепенно отошел в тень и схоронился за нишей. Он видел, как Череп благодушно общается с посетителями, принимая медяки и бумажки, добродушно пеняет слишком активным тотошникам, великодушно позволяет мальцам палить бесплатно – по всему видно, что как был он, так и остался человеком «большой души».

И вот к нему-то – и снова не могло быть никакого сомнения – и причалил Герман Иосифович. Что-то сказал, глядя в сторону, Череп что-то ответил, затем, крикнув: «Саша, замени», ушел в сторону. Вакарчук отправился к выходу.

Палатка с тиром оказалась не палаткой, а полноценным зданием, в котором тир занимал две трети. Коля, пробираясь за физруком, увидел, как тот зашел с торца, который выходил непосредственно в сторону парка. Услышал стук, скрипнула, открывшись, дверь и хлопнула, закрывшись.

«Что ж делать-то? – соображал пацан. – Куда бежать? В милицию? Или позвонить по телефону. А что скажешь? Вижу своего главаря бывшего, спасите-помогите? А с Германом что же? Да фиг с ним, куда он денется. Ай да Герман, ай да разведрота. Правильно говорят – упырь упырю поневоле брат. С этим опосля, как бы главного не упустить…»

В этот момент мимо него, явно по нужде, пробежал в сторону деревьев мальчонка лет восьми.

– Эй, шкет, – остановил его Николай, – где тут милиция?

– А вон, – махнул рукой тот, – вдоль по аллее, ближе к метро.

Не теряя времени, Колька поспешил было туда, но очень скоро замедлил ход, задумался:

«А куда, право слово, мне торопиться? По всему видно, что гад этот тут корни давно пустил, вон каким сидит хозяином. Валить он никуда не собирается, у него все хорошо. Лучше прямо к Акимову. Ему и объяснять ничего не надо, он все знает. А раз так…»

Чего ж не пойти не разнюхать, о чем там эти двое растабарывают?

Он вернулся к тиру, зашел за угол, быстро осмотрелся и кошкой метнулся вверх по водостоку, к освещенному окну мансарды.

Они были по-прежнему там, сидели у стола, в креслах, разговор, судя по позам и выражениям физиономий, шел у них непростой. По счастью, старая оконная замазка местами вывалилась кусками, так что не только холодный воздух проникал внутрь, но и звуки вырывались наружу.

…– Гера, я тебе еще когда сказал: с такими вещицами давай сразу в ломбард. Мне нужно на кон выставлять, а не на аукцион.

Герман пожал плечами:

– Вещь дорогая. Зачем же брали, если не в состоянии расплатиться?

Череп, сложив руки на животе, покрутил пальцами:

– Почему ж не надо – надо. Что ж я, не понимаю? Потому и взял, что вещь сто́ящая. И отвалил жирнее, чем обычно. Заметь – без ордера «Ювелирторга».

– Это что-то новенькое? – поинтересовался Вакарчук. – Правила поменяли на ходу?

– Постараюсь донести в более доступной для тебя форме. Я не спрашиваю, откуда у тебя все это – беру беззвучно. И ты мог бы…

– …сговаривались на десять кусков, – прервал тот, морщась и потирая висок. – Вы, как изволили выразиться, отвалили только пять, ссылаясь на «обстоятельства». Извольте, Владимир Алексеевич, или вещицу обратно, или деньги. Прикажете получить?

– Эх, деньги-деньги, – вздохнул Череп, – все беды наши от них. Только и разговоров, что о деньгах. О душе бы подумал, Гера. Пора уже, чай, не мальчик.

Вакарчук не ответил, лишь вздернул брови.

– Да и зачем тебе деньги, дружок? Ты же все равно и тратить-то их не будешь. Некуда тебе их тратить. Не пьешь, не куришь, бабочки тебя тоже не интересуют…

– Бабочки? – удивился Герман.

Череп поморщился:

– Слушай, я же с тобой по-русски говорю. Бабочки, – он изобразил руками то, чем отличаются женщины от мужчин, – бабы, проще говоря.

– Ну, хватит, – отрезал он. – Платите или нет?

– Нет у меня сейчас денег, Гера. Вот будут, тогда…

– Когда?

– С деньгами заминка. Приезжай через недельку.

– Это уже третья «неделька». Сдается, что меня водят за нос.

Череп хлопнул пухлой ладонью по столу:

– Вот тебе гроши за сегодняшнюю партию, бери и иди свой дорогой.

Вакарчук спокойно пересчитал деньги, подбив их по краям в пачки, уложил в чемодан:

– Это я возьму, благодарю. Еще с вас пять тысяч, пожалуйста.

Череп встал, прошел взад-вперед по помещению, бросил взгляд в оконце – Колька отпрянул.

– Тут кое-что произошло, – начал он снова дружелюбно и как-то проникновенно, как старший дядюшка любимому племяшу, – я намедни прикинул наши с тобой делишки. И сложилось стойкое ощущение, что в совокупности ты уже наработал лет на десять… Смертную казнь, конечно, отменили, только ведь за тобой, милый друг, наверняка куча других подвигов, а?

– То есть вы мне угрожаете? – уточнил Герман после паузы.

– Я просто доношу до тебя мысль, что в нашем деле, коли за ниточку потянуть, чего только не повылезает. Не получится, дружочек, сделанное несделанным сделать, – довольный плоским каламбуром, Череп уселся на край стола, навис над собеседником, – время такое… А у меня, изволь видеть, в местном отделении рука. Так что, случись что, придет тебе крышка. Как это у Пушкина – получишь смертельный удар ты?

– Три карты, три карты… Понятно. Ну раз так, то расписочку попрошу у вас. По классике.

Череп дернул бровями:

– Что же не вексель сразу?

– Слову вашему нет у меня доверия, Владимир Алексеевич, – безмятежно рассматривая ногти, ответил тот, – уж больно оно у вас дешевое.

– Гнида ты позорная, – ласково отозвался Череп. – Ну хорошо, накалякаю…

Он и в самом деле вытащил из стола бумагу и карандаш, подумал, быстро написал что-то и щелчком пальца отправил лист собеседнику.

В этот момент внезапно с новой силой загрохотала музыка из громкоговорителей, какая-то развеселая компания с гамом проследовала мимо, Коля от неожиданности отпрянул от оконца и чудом не слетел с трубы, едва удержав равновесие.

Когда он снова заглянул, то Черепа в комнате уже не было. Вакарчук неторопливо пригладил волосы, надел кепку, поправил кашне, взял чемодан и отправился на выход.

Николай колебался недолго. Акимов совершенно прав, все эти личные моменты могут обождать, сейчас есть дела поважнее. Не опоздать бы на электричку. Колька бесшумно скатился с лестницы и поспешил в сторону платформы, туда, откуда они недавно пришли с Вакарчуком.

Сам же физрук, который, прячась меж деревьями, чиркал спичками, увидел знакомую фигуру, пожал плечами и вернулся к своему занятию. А именно: рвать на мелкие кусочки половину бумажного листа, на которой было выведено карандашом «Герман Вакарчук» и поставлена запятая.

– Грамотный, – процедил он, хмыкнув, – головастый.

* * *

Ольга, вопреки ожиданиям, все никак не возвращалась, так что уже и тетка Любовь начала поглядывать на часы:

– И где она шляется? Отдел кадров там всю жизнь до четырех был. Ох, как бы не пришлось деточку нашу с собаками по Сокольникам искать.

– Ничего, найдем, – с деланой беспечностью пообещал Акимов, – а я пока сгоняю за папиросами в ларек, глядишь, заодно и встречу.

Встретил, да не совсем Ольгу. В коридоре прямо на него вынесло ошеломляющей красоты рыжеволосую дамочку, хорошо одетую, в меру подкрашенную – и все-таки яркую, прямо-таки назойливо бросающуюся в глаза, пышную, налитую – но с такой тонкой, прямо осиной талией, что даже дух захватило. Как будто факел вспыхнул в темном коридоре…

Он отпрянул, она, мазнув по нему влажным глазом – вишневым, с поволокой, – прошла мимо, окутав Сергея невообразимым ароматом непонятно чего, но такого дурманящего.

В себя Акимов пришел уже на улице.

– Ходят тут всякие, – пробормотал он смущенно и отправился к табачному ларьку, что подле трамвайной остановки.

И тут же причалила «четверка», а из нее – на ловца и зверь бежит – выпорхнула серая, как туча, Гладкова.

– А подойди-ка сюда, дочка, – поманил ее Сергей. – Иди, иди, не бойся, на людях пороть не буду.

Крепко держа девчонку за локоток, Акимов купил папирос и повел добычу обратно, в сторону тети-Любиного дома.

…– Ты как вообще, с головушкой дружишь? Куда подорвалась-то? Какая фабрика?

– Резиновая, – угрюмо ответила Ольга.

– Дура ты резиновая. Соображаешь, что делаешь? Сбегаешь из дома, матери не сказав, куда идешь. Она трое суток под окном отделения белугой выла…

– Все вы врете, – по-детски возмутилась Оля. – Она небось и не сразу заметила, что нет меня!

Прошлось проглотить – в самом деле, драмы-то нагнал.

– Но все-таки непорядочно, – с укоризной увещевал Сергей. – Время-то какое, а ты – пропадать, не сказавши адреса.

– Не хочу в школу возвращаться, ясно? – вызывающе ответила девушка. – Я на работу устроилась. И вообще, что вы меня за руки-то хватаете?

– Слушай, Гладкова, ты меня знаешь, я же могу и терпение потерять, – напомнил Сергей. – А потеряв терпение, не посмотрю, что ты активистка и без пяти минут комсомолка – нарву лапника, ну и далее, по старой воспитательной схеме. Оль, давай не дури. Э‐э‐эй, слышишь меня?

Акимов развернул девушку, как куклу, переставил, как удобно, и, взявши крепко за плечи, легонько встряхнул. Она низко опустила голову, пряча глаза.

– Врать не умеешь, Оля. Не устроилась ты ни на какую работу. Во‐первых, кто тебя без документов из школы примет? Во‐вторых, отдел кадров закрылся в четыре, и все это время кое-кто из известных мне мелких, с косой, не иначе как на трамвае кругами катался.

– Откуда знаете? – угрюмо осведомилась она.

– Работа такая. В общем, так, Оля Гладкова. Ни на какую фабрику ты не пойдешь. Не для того мы войну выигрывали, чтобы в мирное время дети за станками стояли. Тебе учиться надо. Выучишься – тогда… медиком или преподавателем.

– А за станком кто стоять будет?

– Найдется кому, – твердо заявил Сергей, как будто сам уточнял этот вопрос, – и работать получше тебя, дурноголовой, будут. Давайте каждый своим делом заниматься будем и не лезть в чужое.

– То-то вы в мое не лезете, – попыталась огрызнуться девушка, но Акимов это мигом прекратил:

– Это как раз мое. Девчонка третий день дома не ночует, и никто не знает, где она. А может, лежит вон, в канаве, с перерезанным горлом. А я виноват буду: не предотвратил, не предостерег, сгубил жизнь не только какой-то пустяковой девчонки, но и тех, кого она не выучила, не вылечила… – он чуть поколебался, но закончил твердо: – Не родила! Ну, мое это дело или нет?

Так ему понравилось, как он высказался, прямо точь-в‐точь Сорокин. Как это он там сказал: связался черт с младенцем? Ну и ладно, пусть не черт, а пока сопливая девчонка, а кто ее знает, – глядишь, и черт подтянется.

Оля упрямо молчала, по-прежнему пряча глаза, но Акимов ясно видел, что они у нее сползают на мокрое место, как сердито моргают густые длинные, как у куклы, ресницы. Все, готово дело, Ольга собирается «капнуть».

– А ну не хныкать!

– Да ваше, ваше дело.

– Раз мое, тогда выкладывай, почто из дома сбежала.

– А вы… никому не скажете? – неуверенно спросила Оля и тут же саму себя пристыдила: как можно так плохо думать о Филипповне? Небось уже и Акимову рассказывать смысла нет. Однако вредный Палыч смотрел с хитрым ленинским прищуром и помогать в деле чистосердечного признания не собирался.

И Оля сухо рассказала… правда, не все. Про позорное третье место, про то, что не собирается больше заниматься, про то, что ерунда это все. И чем дальше она говорила, тем больше погружалась в полуправду, которая хуже лжи, и тем больше видела, как разливается по лицу Сергея Павловича – бесспорно, человека умного, – большое разочарование. И от этого девушка ожесточалась все больше, и закончила почти грубо:

– Все.

Акимов обреченно вздохнул:

– Все ли? Ох-хо-хо… Ну а что ж не рассказываешь, что, мол, с Германом при всем честном народе обнимались, шептались? И как он по возвращении тебе руку подал, выйти из вагона, а ты – фыр, мол, пошел к черту? Забыла?

Все, это была последняя капля. Оля расплакалась. Акимов быстро увлек ее в сторонку, обнял, гладя по голове и приговаривая:

– Оля, Оля, Оля Гладкова, что ты за пустяковая девчонка такая? Ну, успокаивайся, на вот платок…

– Спасибо, – прогнусавила она, – я ничего…

– Вот именно. Ну вот смотри сама, я вот тебя обнимаю – ничего?

– Вы – ничего.

– Ну а папа…

– Я папу не помню.

– Хорошо, ну дедуля бы обнимал – ничего?

– Ничего, – вздохнула Оля.

Акимов отобрал у нее платок, придирчиво оглядел заплаканное личико, заставил высморкаться:

– У, рева-корова. Нехорошо так поступать, Оля, бесчестно, не по-людски. Я вот тебе расскажу. Отправились мы как-то на разведвылет, а штурманом у меня женщина была, Настя Васина, жена капитана эскадрильи. Ну вот летим мы себе, а навстречу перехватчики – я туда-сюда, ну… в целом, не ушли, сбили нас. И вот мы с этой Настей к своим выбирались трое суток, а мороз под сорок был. Ночевали на снегу, сначала костер пережигали, прикрывая бушлатами огонь, потом лапнику – ну и устраиваешься на ночлег. Так у меня к тебе вопрос: если бы не спали в обнимку, спаслись бы или как?

Оля вспыхнула, отпрянула:

– Вы не понимаете! Это совсем, совсем другое!

Лицо Акимова стало жестким:

– Это ты не понимаешь. Это у тебя другое. В голове у тебя – не мозги, а другое! Точнее, черт знает, что такое у тебя в голове! И у Кольки твоего – тоже. Оба посказились! Сама, главное, оделась в рыбьи меха, руки трясутся от холода, инструктор по стрельбе оказывает… да что тут! – первую помощь, если посмотреть здраво, не по-бабьи. А она из этого итальянскую трагедию умудрилась состряпать. Гладкова, Гладкова! А про мать подумала?

– Ей все равно, – угрюмо проворчала Оля.

– А тетке тоже все равно? У нее, между прочим, одна комната, а ты тут заваливаешься, как к себе домой… А ты ее спросила? Может, у нее своя жизнь, симпатии.

– Я бы в общежитие…

– С какого… хм, тебе, с городской пропиской, еще и общежитие?! Площадь у тебя имеется. Так, все. Утерла нос, привела себя в порядок. Пошли, тетку успокоим – и на электричку. Как бы на последнюю не опоздать.

– Сергей Палыч, давайте, в самом деле, – торопила Оля, – а то где ночевать-то будем.

– К Любиной соседке попрошусь, – отшутился Акимов.

– Нужны вы ей больно, – задорно поддела девушка, – она таких не привечает!

Сергей лишь подбородком дернул: «Ишь ты! Егоза ядовитая!»

«О, полегчало, – с удовольствием констатировал Акимов, поспевая за Олей, которая чуть не вприпрыжку припустилась к дому. И хорошо, что не вляпалась никуда, а мало ли кто тут…»

– Ну вот что такое, а… Шли бы вы, товарищ, травить в другое место, – как мог цензурно укорил он хлыща, который, лежа брюхом на лавочке, самозабвенно исторгал во тьму сожранное и влитое.

Наспех, но душевно попрощавшись с тетей Любой, они поспешили к метро.

Стоило им скрыться за углом, пьянчуга как ни в чем не бывало поднялся и, прихватив чемодан, вошел в подъезд. Быстро, бесшумно, незаметно миновав общую кухню, по-особому постучался в дверь одной из комнат. Нежные ручки с алыми, остро отточенными ногтями не по-женски сильно ухватили за пальто, втащили внутрь, удавами обвили шею.

– Наконец-то, невыносимый человек, – прошептала женщина, жадно целуясь. – Я соскучилась, я ужасно соскучилась, до слез!

– Я ненадолго, мне ж на электричку…

– Нет! Не пущу! – заявила она, закрывая собой дверь.

– Что, до утра?

– До утра…

«Наверное, это и к лучшему. Подтвердит, случись что», – думал он, привычно расшнуровывая корсет. Он бы не признался и себе самому, что просто-напросто очень хочет поспать на нормальной кровати и чтобы не одному.

Некоторое время спустя женщина в вишневом халате, который так шел к ее глазам и медным локонам, раскрасневшаяся, томная, в непривычно хорошем настроении заявилась на общую кухню. И поставила кофе.

Кофе!

У присутствующих аж ноздри задрожали. Настоящий! Не морковка, не толченые желуди, а вот самый что ни на есть… в общем, кофе. Еще и турецкий.

А богачка, делая вид, что ничего не замечает, изящно орудовала туркой, великодушно позволяя посторонним вдыхать чудодейственный аромат. Ничего, пусть. Ей не жалко.

Когда она покинула кухню, одна из соседок заметила, что, надо полагать, гости у Лизаветы.

– Гости, – подтвердила другая, всезнающая. – Снова кудряш сероглазый к Лизке завалился.

– Стало быть, снова до утра скрип стоять будет, – хихикнула третья.

– А по мне, пусть хоть совсем кровать сломает, главное, чтобы не скандалила, – рассудила Ольгина тетя Люба, и ее единогласно поддержали.

Елизавета, интеллигентная, образованная женщина, заведующая сберкассой, что через два дома, за углом, отличалась бешеным нравом. И нередко устраивала на кухне такой тарарам, что соседкам приходилось поспешно отступать, бросая на поле боя керосинки. Да потом еще и утихомиривать с участковым.

А тут, приветливая, улыбчивая и цветущая, как пион, вернулась она в комнату, налила чашечку и подала мужчине, с наслаждением курящему на тахте.

– Сто лет не курил, – сказал он, виновато улыбаясь. – Махру не могу, а попробуй закури нормальную, скажут – шпион.

– Герочка, боже ж мой, кури на здоровье и с собой забирай, – нежно разрешила она, укладываясь рядом и прижимаясь. – Скажи на милость, зачем ты так безжалостно приглаживаешься? Такие волосы красивые.

– Это у тебя красивые, – он поцеловал как бы невзначай оголившееся плечо, – а мои как высохнут, так в разные стороны торчат, вылитый кульбаба.

Отсмеявшись, Елизавета предупредила:

– Завтра я чуть свет на работу. С утра много хлопот, да и потом народ валом повалит.

– Да, я тоже рано поеду, – он докурил, потянулся поставить на стол допитую чашечку. – Как раз мне ко второму уроку.

Женщина, прильнув к нему, играя волосами, поцеловала, обвела пальчиком отметину на его плече:

– Откуда обновка в мирное время?

– Да так, – улыбнулся он, на этот раз кривовато, – экспериментальное оружие осваивал… Да, а с чего это народ-то к тебе валит? У населения гроши завелись?

– Так реформа скоро, ты разве не слышал? Вот и тащат, у кого что есть.

– И ты туда же, Лизонька? – добродушно попенял он. – Это ж байка.

– Вот увидишь байку, – пообещала она. – По вкладам выгоднее обменивать будет, до трех тысяч на счетах – вообще один к одному.

– А на руках?

– В лучшем случае – десять к одному… так что если есть что в кубышке, неси лучше в сберкассу: и обменять будет проще, и выгоднее. То, что на руках, по бросовой цене пойдет.

Он прикрыл веки, успев скрыть острый котовий блеск, с деланым равнодушием заявил, что ему-то все трын-трава, потому что, мол, золотого запаса и ценностей у него нет.

– Помимо тебя. Иди ко мне.

* * *

В электричке Акимов, боясь перегнуть палку, предпочел оставить образовательный момент. Девчонка не дура, сама переварит и усвоит. В пользу того, что не дура, говорил тот факт, что пошла не топиться-травиться, а прямо в фабричный отдел кадров. И то, что все-таки прислушалась, поняла свою неправоту и вроде бы согласилась.

«Ну, проведена воспитательная работа среди молодежи, – с удовлетворением отметил Сергей. – Теперь бы еще второго психического отыскать, и хорошо бы живым».

Он аж похолодел от одной мысли, что может случиться.

«Не, ну Герман, конечно, мужик здравомыслящий, но кто его знает? Если на человека, да еще с контузией, напрыгнуть, да прилюдно… так, отставить. Как это Сорокин говорит: будет труп – будут и понятые, а пока эта… ох, спать охота».

После тети-Любиного чаю и разговоров, а более того – переживаний с беготней, нещадно клонило в сон. Как раз минут двадцать есть – вот и займемся…

Фронтовая привычка засыпать и просыпаться вовремя на этот раз сыграла дурную шутку, то есть не сработала абсолютно. К тому же и Ольга на нервах прикорнула – в итоге проехали одну станцию, еле поспели выскочить, и пришлось, потея и ругаясь, прыгать по шпалам минут сорок, не менее. Сходить с насыпи смысла не было никакого, снегу уже по колено.

Добравшись наконец до своей платформы, путники нос к носу столкнулись с красным и злым Пожарским.

– О, на ловца и зверь бежит, – отдуваясь, констатировал Акимов. – Салют, Николай. Ты-то мне и нужен…

– И вы мне очень как нужны, – угрюмо сообщил Колька, постукивая ботинком о ботинок, избегая смотреть на Олю. Та фыркнула, отвернулась и задрала нос. – Я битый час в отделении просидел, потом выставили. Остапчук сказал, вы звонили, сказали, на последней прибудете, я и побежал.

– Трогательно, – признал Сергей. – Для полноты картины цветов не хватает.

– Вот вы все шутите да на электричках разъезжаете, а там, к вашему сведению, Череп шляется, – зло выдал Колька.

После физических упражнений в виде прыжков по шпалам Сергей соображал плохо, но все-таки соображал:

– Где? Быстро.

– Тир в Сокольниках. Заведующим он там.

– Откуда знаешь?

– Сам видел. А с ним… – Колька не закончил, искоса глянув на Олю.

Ветхий торопыга-Акимов запрыгал, как овца: скорее! Бежать, выбивать машину аль на попутках, нестись-найти-обезвредить! – но нарождающийся Акимов‐следователь скомандовал: отставить. Смысла в беготне нет никакого, тем более Череп находится в опасной близости к оружию – пусть и учебному, но кто знает, нет ли у него настоящего. И если нахрапом попытаться его брать, то кто поручится за то, что он не пойдет на крайние меры: стрельба, заложники? Кто его знает, что этому кровососу на ум придет? А если «с ним», как выразился Николай, он видел еще кого-то, так это связи, дорогие товарищи!

Следовательно, как там, в инструкции народным следователям? Коли у одного нашли листовку с призывом к свержению советской власти, то должны возникать вопросы: где достал, кто печатал, где печатал; нужно глубже посмотреть вопрос, узнать, что за организация, идеи которой проводил, и тому подобное с так далее.

Связи нужны, вот что. Стало быть, нет смысла пороть горячку, а есть смысл сейчас с этими двумя мокрыми курями провести профилактическую беседу на предмет скромности в быту, этики и психологии межполовых отношений.

– Значит, так, дорогие мои, – начал Сергей внушительно, – сейчас мы с вами отправляемся провожать Ольгу, и по дороге я с вами буду вести воспитательную работу. Без возражений! Далее мы с тобой, Николай, пойдем до твоего дома, и ты мне все подробно обскажешь. Есть у меня к тебе, друг мой, парочка тем для обсуждения… насчет папахи, – подчеркнул Акимов, и Колька закрыл открытый было рот.

– Вопросы?

– А как же… – начала было Оля, и Акимов, решительно отметив: – Вопросов нет! – повлек их за собой.

Суть воспитательной работы свелась к систематическому бичеванию Колькиного самолюбия, неуверенности в себе и стремлению самоутвердиться за счет более слабого и зависимого женского пола. А равно и прерыванию возмущенных реплик Оли, которая с подобной постановкой вопроса была не согласна, но к дискуссии не была допущена в силу того, что Акимов приказал прекратить («Твое дело – в тряпочку молчать, и так наворотила выше крыши»).

– Охота поговорить-поспорить – сейчас с мамкой будет дискуссия, – пообещал он.

Оля сникла. Сергей сжалился и, приказав следовать за собой и не отставать, удалился на несколько метров вперед. Пусть пообщаются, самое время.

Расчет оказался верным: к тому времени, как подошли к дому Гладковой, ребята уже шли, держась за руки, и, хотя носы по-прежнему вроде бы смотрели в разные стороны, по всему было видно, что поговорили, объяснились и мечтают лишь о том, чтобы Акимов куда-нибудь делся.

«А вот не дождетесь», – злорадно подумал Сергей, изъяв Ольгу, и быстро водворил ее в родные стены. Судя по заплаканным глазам и выражению лица красавицы Веры Вячеславовны, ничего страшного деточку там не ожидает: поплачут, поцелуются да баиньки пойдут.

– Теперь с тобой, дружище, – вернулся он к Николаю.

Тот моментально опомнился, улыбка сошла с его довольного лица. «Совсем мальчишка ведь», – мелькнуло в голове Сергея, и пришлось уже себе напоминать о недопустимости распускания нюней.

– Сергей Палыч, такая ситуация: Череп заведует тиром в Сокольниках, устраивает всякие тотализаторы. И я у него… – Коля замялся. – Сергей Палыч, я у него Вакарчука видел.

– Опять ты за свое? Или… в смысле? Нашего?

– Ну да.

– Не померещилось тебе?

Колька заверил, что нет.

– Излагай подробности, – приказал лейтенант.

Они шли в сторону дома Пожарских, и Колька, собравшись с мыслями, стараясь не упустить ничего, поведал все, что слышал: про чемодан, про «вещицы», про расписки, про ссору по поводу денег… Акимов слушал и соображал. Картина вырисовывалась паскудненькая, в которую с трудом вписывалась положительная личность физрука. Которому он, по вполне понятным причинам, искренне симпатизировал.

Они давно дошли, пора бы расходиться, но какое там!

Стало быть, боевой офицер, командир разведроты и вообще герой, имеет связи с уголовником… Даже если предположить, что Вакарчук не ведает, кто такой Череп на самом деле, – допустим, что это так, – у них какие-то товарно-денежные отношения по поводу каких-то «вещиц»… причем бескорыстный Герман торгуется со старым чертом ради – и это ни много ни мало – пяти недоплаченных за что-то кусков, пеняя, мол, не брали бы, раз заплатить не можете.

«Ух ты. А сколько же получает учитель физической культуры в нашей школе, даже с учетом всех надбавок? Ну, четыре сотни, ну, четыре с половиной… Откуда вещи за такие деньги? Конечно, кроме пальто, хороших сапог и ботинок на смену у Германа-то и нет ничего. Что, тайный миллионер, распродающий батькино наследство?»

Память с лакейской услужливостью подкидывала разного рода детали и детальки: хорошее пальто, перешитое из хорошей же, прямо-таки отменной шинели, не только сапоги, но и великолепные ботинки на смену. Одеколон… нет, это не то. Всем известно, он его сам гонит, на домашнем самогонном аппарате. А что еще-то? Разговаривает на разных языках – так это вроде и не криминал, образованность-то. К тому же он откуда-то там…

– Со Львова, Сергей Палыч.

Акимов опомнился. Фу-ты, вслух забормотал?

– Вот что, Пожарский, – со всей строгостью начал он, – ты горячку не пори. Оговорить человека – это проще простого. Батю своего вспомни.

– Да помню я, помню…

– Вот, – Акимов позволил себе примиряющую улыбку. – Все-таки конкретно-то ничего подозрительного ты про него не скажешь.

– Скажу, – решительно заявил Колька.

– Ну-ка, ну-ка? – подбодрил лейтенант.

– У него награды не наши.

– Ну да, орден Славы, польский. И что?

– Нет, еще один. С цветком и мечами, Ленька, сын комендантши, видел. Все награды он надевает, не стесняется, а эту – нет. Но хранит. А зачем?

– Не знаю, – честно признал Акимов. – Ну и что с того? Нашел, подарили, память о друге…

Он вспомнил портсигар с драконом с ограбления Сичкина.

– Когда я в него попал… ну, тогда. Он по-немецки выругался.

Акимов не выдержал, ухмыльнулся снова:

– Доннерветтером? Я, когда по пальцу молотком попадаю, а кругом дети или женский пол, еще не так умею.

– Нет, – упрямо возразил Колька, – «аршлох» он сказал.

– Оп-па, – пробормотал Сергей. – Нда-а‐а.

– И потом, немец его узнал, который у Шоров, – заторопился пацан, увидев, что его слушают, – я уверен.

– Что, прямо вот так и сказал: «здравствуйте, либер конрад Херман»?

– Н‐нет… но он его точно узнал. Ух и морду он скроил тогда, постная рожа. А немца потом мертвым нашли, а говорили, что свои же грохнули, а все не так, он честный человек был и парням помог…

– Стоп, – приказал Акимов. – Сейчас голова у меня взорвется. Какой немец, тот, что военнопленный, с завалов? Которого ты в коллекторе нашел?

– Да не нашел я его! – с досадой признался Колька. Что уж тут наводить тень на плетень. – Ну убили его, Сергей Палыч. И наверняка Герман убил, к гадалке не ходи. Анчутка с Пельменем видели… – он прикусил язык, да было поздно.

– Ах, Анчутка с Пельменем, – со значением протянул лейтенант, – и Шоры. Эти? – он показал пальцем на окна на первом этаже. – Профессорские, с роялем?

Колька угрюмо кивнул.

– Теперь толком расскажи, не кусками. И что за привычка у тебя…

И снова Колька рассказал про рояль, про музыку, про Бетховена и про щи, про пруссака Гельмута фон Дитмара, который не хотел воевать, а пришлось, да еще в такой компании.

– Львов? – негромко и очень серьезно переспросил Акимов. – Ваффен-гренадерская?

Коля кивнул.

– Как же скверно-то все, – тоскливо заметил Сергей, – скверно, скверно и весьма… А чем этот Гельмут парням помог?

Рассказал Колька и это.

– Ну вот и папаха к чему… Слушай, а эти-то двое огольцов где? Ты их с тех пор не видел?

– Не видел.

– Не врешь?

– Нет, не вру, – заверил Колька удивленно. – Сергей Палыч, зачем мне врать-то?

– А вдруг… ты же вот ничего прямо сразу не говоришь. Откуда я знаю, Николай, может, ты приятелей своих, домушников, выгораживаешь?

– Какие они домушники? – возмутился Колька. – Влезли в тепле переночевать, что, убудет, что ли?

– Если бы. По домам они шарили, Николай, и, по всему судя, брали не только варенье, но и личные вещи, и немало вещей. Улавливаешь мысль?

Колька кивнул. Притопнул, сбивая снег со стоптанной обувки, наклонился штанину поправить – и вдруг память Акимовская выдала картинку: Колька, разгибаясь, вертит в пальцах гильзу-флакон с места убийства Витеньки-Пестренького. Гильза-флакон с нашатырным спиртом… как это там Романчук сказал, от мигреней? После контузии многие баловались. И Герман постоянно дергается, хватаясь за голову. Болит головушка-то контуженная.

«И все-таки не факт, Серега. Не факт. Не пори горячку. Все эти финтифлюшки – не более чем твои домыслы. Возможно, что и фикция. К тому же не надо забывать: лучше Череп в руках… тьфу ты, елки, типун те на язык».

– Так, давай с тобой решим: пока обо всем этом – ну ты понял – ни слова. Никому вообще, и Ольге тоже. Иди спать, мать извелась совсем. А я с утра сгоняю в Сокольники – там видно будет. Договорились?

Крепко, по-мужски, пожав парню руку, Акимов заметил напоследок:

– Везучий ты, Колька, молодец. Даже завидую по-хорошему.

Намертво приказав себе до утра не думать ни о чем – что-что, а это он умел мастерски, – просто так, для очистки совести Сергей прошелся мимо флигеля. Библиотека была заперта снаружи на амбарный замок.

* * *

Прямо с утреца, предупредив Остапчука, Акимов отправился в Сокольники, желая поспеть к открытию тира. Расчет был прост: посетителей будет немного и можно будет спокойно оглядеться и сориентироваться.

Посетителей и в самом деле было раз-два и обчелся, но человек, орудующий за стойкой, – парень лет двадцати, простоватого вида, с выдающимися щеками и глазами-щелками, – даже при богатом воображении не мог сойти за Черепа. В отделении, к которому относился тир, оказался отличный участковый – толковый, знающий, немолодой уже лейтенант.

– Ну, чего там опять? – проворчал он. – Скупка краденого?

– Чего это вдруг?

– Ну чего вдруг. Ничего. Тебя кто интересует-то, Вовка Баев, заведующий тиром на Лучевом?

– Меня-то скорее Черепанов Владимир Алексеевич интересует, главарь шайки домушников…

– Да ну? – равнодушно подивился участковый. – А по нему и не скажешь. Так. Проживает одиноко, скромно, тут же, на Егерской. По мелочи крутит чего-то, тотошничает, выставляет шмотье в качестве призов, но ничего плохого сказать не могу. Сотрудничает с органами охотно, иной раз и в качестве эксперта привлекаем, – разбирается в мазне, скульптурах – что-то типа музейщика. Ну и что узнает – доносит тотчас же. В криминале не замечен. Даже на катковой площади потише стало.

– Катковой?

– Ну да, где каток. Раньше пощипывали, потом пару раз заловили, разъяснили – с тех пор тихо. Да в целом не мое дело. Ордер есть у тебя или как?

Акимов мысленно шлепнул себя по лбу, но быстро нашел самооправдание:

– Так я только на пристрелку – глянуть, что и как. А то вдруг и не тот вовсе.

– И то верно, – одобрил участковый, надел фуражку, поднялся. – Пойдем, прогуляемся.

Прошли вдоль по парковой аллее, подошли к площадке, на которой уже собирались школьники с коньками на какие-то старты. Подходя к помещению тира, участковый глянул зачем-то вверх, хмыкнул, промычал: «Ну и ну». Поприветствовав паренька за стойкой с ружьями, участковый поинтересовался:

– Барин-то где? На водах?

– С утра не было, Аким Степаныч, – сообщил тот, – я сам открывал.

– А печати что?

– Он как вчера ушел, сказал, замени, мол, я сам все закрывал, опечатывал.

– А наверху?

– Откуда вы…

– Что, прямо вот так и ушел, не сказавши адреса?

– Прямо так и ушел.

– Ага, – кивнул участковый, – ушел он, как же. Пошли, Серега, за угол.

Паренек дернулся было, но участковый строго сказал: «Не твое дело. Работай давай».

Они вышли на улицу, обогнули здание тира, зайдя за угол, с торца, выходящего на парк, – тут имелся второй вход, ведущий на мансарду.

– Вишь, занавески не опущены? – спросил участковый, указывая пальцем. – Не то тут что-то. Барин всегда на ночь опускал, там у него контора. И, к слову, еще один ружейный шкаф.

– Почему Барин-то?

– Да так уж прозвали. Важный такой, осанистый, борода на пробор, – пояснил Аким Степаныч. – Так, знаешь ли, и тянет взять за эту растительность да попытать, чем занимался до семнадцатого года… Полезли, что ли?

Аким Степаныч больше отдувался и пожилого из себя корчил, на самом же деле вверх по лестнице взобрался, как серна, Акимов едва поспевал следом.

– Заперто, что ли? – спросил он, наблюдая, как старший товарищ смотрит на дверь, глубоко задумавшись.

– Да нет, Серега. В том-то и дело, что не заперто. Достань пистолетик, только осторожно, публику не напугай.

На полу «конторы» лежал завтира Баев, он же, как без особого труда установил Акимов, Владимир Алексеевич Черепанов – Череп. Сапог снят, большой палец в курке, дуло мелкашки – глубоко во рту. Под затылком запеклась, почернела уже лужа крови.

– Ничего себе новость, – пробормотал участковый, пряча оружие. – Я же говорю – тут что-то не так… Серега, будь другом, внизу телефон.

Акимов спустился с лестницы и только в зале тира запоздало дежурно пообижался на то, что его, дипломированного следователя, послали звонить в милицию. Завершив звонок, помчался наверх.

Аким Степаныч уже курил на верхней площадке.

– Ну что, как?

– Да так. Если бы не Баев это был, я бы так и решил: замучила человека совесть. Но это Баев.

– И чего?

– Да не было у него этого добра, – с уверенностью ответил старый участковый. – Так в целом вроде бы похоже, но как-то многовато кровушки для мелкашки-то… пойдем потихоньку посмотрим.

– А наследим?

– Сейчас прибежит толпа, еще больше наследят. Не майся дурью.

…– Ну что. Следов взлома нет, следов чужого присутствия не наблюдается, ружейный шкаф, он же сейф… он вот тут у него, – участковый отодвинул занавеску, показав встроенный в стену шкаф, – как сам видишь, не тронут. На столе записка карандашом… ну не хапай, не хапай.

– Да я ничего, – смутился Акимов, который в самом деле чуть не цапнул листок бумаги со стола.

– Бумажка тутошняя, из ящика. Ну вот и записочка с того света: «идите на х…». Невежливый тип.

– Да, весьма. По нему и не скажешь.

– Да, не замечал за ним, – согласился Аким Степаныч. – А что еще интересного, кроме слов нехороших и, как это… нетипичных для субъекта?

Акимов понял, к чему участковый клонит. В ящике стола была стопка бумаги, надпись карандашом сделана без спешки, разборчиво и четко… но вот сама записка.

– Зачем надо было писать на половине листа?

– Да еще с маленькой буквы. Я при нем однажды «шинэль» сказал, так его потом битый час гнуло и корчило, грамотея… смотри, бережливая какая сволочь, хотя и пишбум не его. Странновато получается – стреляться собрался, а бумагу экономит. Вообще аккуратист такой был, причесывался по часу, и листы разрезал на две части, ножиком вот этим, газетным, – участковый указал на красивый настольный прибор.

Записка была не отрезана, а оборвана сверху, причем даже не по линейке – просто по сгибу прошлись ногтем.

– Пойдем на воздухе покурим.

…Вопреки ожиданиям, рассказ о прошлой жизни Черепа не произвел на участкового особого впечатления:

– Ну да, похож на недобитка. Да много их тут, бывших. И жук, это ясно было, и всех под себя норовил подмять – сразу видно, не хватало лакеев‐подчиненных, чтобы в рот глядели да хвостами постукивали. Как-то попытался и мне на лапу сунуть – подкормить, так сказать. Пришлось пачек накидать, чтобы неповадно было, не воображал бы о себе. И вот насчет скарба всякого – барахла у него немало. Да вот, если обождешь, отправимся к нему на хату…

– А вы что ж, и там бывали?

– Бывал, и неоднократно, – невозмутимо ответил участковый. – И бывал, и пивал, и разговаривал. Я, мил человек, даром хлеб не ем, всех мазуриков на своем участке знаю и на мушке держу.

– И что, много их?

– Ну а как же. Сокольники, Серега, – бойкое место.

– И что же, все на свободе шастают?

– Не боись, прикажут – возьмем, – усмехнулся участковый, – а так что хватать-то зазря, только баланду народную переводить на дармоедов.

– Ну а простых людей, не жуликов – знаете?

– В какой стороне?

– Ну, на Оленьем Валу, скажем…

– Не темни, – посоветовал Аким Степаныч. – Лизаветой, что ли, интересуешься?

Вот двинь его старый участковый под дых – и то бы не так больно было. С удовольствием полюбовавшись Акимовской отпавшей челюстью, Аким Степаныч уточнил:

– Что квашню мнешь? Рыжая, талия вот такусенькая, глаза вот такие… ну?

– Она.

Участковый вздохнул:

– Эх, молодость… хотя – да, красавица. Моралева Елизавета Ивановна, стерва, правда, скандальная, но это по причине неустроенности. Одинокая, ни в чем не замечена. А по работе и в быту – когда в себе – женщина спокойная, положительная, сберкассой заведует…

На этом месте пришлось прервать повествование, поскольку прибыла бригада. Медичка из ближайшей больницы, осмотрев труп, признала:

– Пулевое в голову, по позиции, если судить, нельзя исключать самоубийство, – и все-таки добавила, что выходное отверстие великовато.

– Могла пулька из тира так череп разворотить? – спросил Акимов.

– Не скажу, молодой человек. Отправляйте на экспертизу. Гадать не люблю, приблизительность считаю недопустимой, иными данными не располагаю.

* * *

Место жительства покойного Баева, он же Черепанов, оказалось весьма интересным. Достаточно просторная, но вполне рядовая комната в коридорной коммуналке была прямо-таки напичкана разнообразным добром. В шкафу – сплошные укладки, в обертках из бумаги – золотые украшения, часы, бронза, даже николаевские червонцы, в обшарпанных тубусах – холсты, вырезанные из рам.

И вряд ли бы когда-нибудь кто-нибудь это все увидел, если бы не скончался хозяин. И если бы кто-то уже не побывал тут, перевернув все вверх дном. Вещи огромной ценности валялись на полу нетронутыми, так что версия об ограблении провалилась в какую-то логическую дыру в самом начале.

Опрошенные соседи – бездетная солдатская вдова, семейная пара и старуха с внуком – дружно открестились. Никто ничего не видел, не слышал, ни плохого, ни хорошего о соседе сказать не могут.

Акимов, конечно, следователю отрекомендовался и доложил практически все, что знал, умолчав лишь о том, что слышал от Коли, но особого интереса к своей истории не увидел. Старший группы так и сказал:

– Слушайте, товарищ Акимов, если потерпевший и впрямь тот, о ком вы говорите, так и поделом ему. Если самострел – тем лучше…

– Версия удобная? – с подколкой спросил лейтенант.

– Удобная, – спокойно признал опер, – держаться за нее зубами надо. В том числе и для того, чтобы тот, кто, возможно, путевочку ему на тот свет прописал, ничего не заподозрил и на дно не лег.

Позвали понятых, приступили к описи. Акимов, скрывая зевоту, собрался восвояси, как вдруг услышал:

– …портсигар из материала, напоминающего серебро, на крышке – изображение дракона…

– Погодите! – встрял Сергей. – Покажите-ка.

– Да пожалуйста, – рассеянно разрешил опер, ведь столько барахла еще надо было переписать.

Акимов бережно, обернув платком, взял в руки портсигар – в самом деле очень красивый, с удивительным драконом на крышке, его чешуя переливалась, как живая. Открыв крышку, разглядел крохотное овальное клеймо – «84». На обратной стороне портсигара было выбито «Von Familie G. Senf», а внутри крышки… ну да, так и есть, иголкой нацарапано: «Кури на здоровье, Коля».

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – пробормотал Сергей, возвращая вещицу. – А можно позвонить?

Вызванный на место генерал-лейтенант Сичкин оказался свободен, прибыл очень быстро и немедленно опознал свою вещь, получив самые твердые уверения в том, что, как только будут утрясены формальности – и очень скоро, – он сможет получить свой портсигар.

– С меня благодарственное письмо, – пообещал генерал-лейтенант. – Напишу самолично! Очень вам благодарен, товарищ Акимов, очень.

Сергей почувствовал, что расплывается в довольной улыбке, и с трудом одернул себя. «Что ты, в самом деле, как маленький! Старшие похвалили – и уж потек», – и, распрощавшись, отправился на выход.

– Пойду и я, пожалуй, – степенно сообщил участковый, отправляясь следом.

Пока они со старым участковым месили московскую снежную кашу, Акимов пытался уложить в голове произошедшее и понимал: к радости от того, что получил-таки Череп по заслугам, примешивается стойкое осознание того, что что-то здесь упущено и очень даже важное.

Судя по всему, и участковый был происходящим не особо доволен, хотя в силу опыта и служебного положения помалкивал. Впрочем, когда они уже почти дошли до метро, не выдержала и его душа:

– Нет. Не то тут что-то.

– Что не то, Аким Степаныч?

– А то не то, Серега. Было ограбление. Он, грабитель-то, взял только деньги, наличные… у‐у‐умный.

– Откуда знаете?

– Да знаю уж… – туманно отозвался участковый. – Я ж давеча говорил тебе: пытался Вовка на лапу сунуть, так из тайничка-то и достал. А сейчас, смотрю – пуст тайник-то. А они говорят: не синь-пороху не тронуто.

Акимов маялся. Что-то зудело и не давало покоя. Наверное, то, что вместе упоминались наличные деньги и заведующая сберкассой. Особое чувство свербило, как чирей. Вот почему, собираясь распрощаться с новым знакомым, Сергей все-таки решился спросить:

– Аким Степаныч, а вот насчет Моралевой…

Он задумался, собираясь с мыслями.

– Ну? – обождав, подбодрил участковый.

– Она одинокая?

– Не замужем, – поправил участковый, который любил официальную точность.

– Но мужчины у нее бывают? – спросил Акимов и почувствовал, что краснеет.

Участковый смешно пошевелил усами:

– Ну, это не совсем ко мне. А вот дворника, если хочешь, давай поспрошаем.

Во дворе тети-Любиного дома на Оленьем Валу орудовал молодой татарин в подшитых валенках, зимней шапке-ушанке, с железной бляхой на фартуке, с тщательностью убирая мокрый снег. Увидев участкового и его спутника, аккуратно затушил «козью ногу» и двинулся навстречу. К удивлению Акимова, Аким Степаныч заговорил по-татарски, дворник, расплываясь в улыбке, ответил ему, они обнялись.

– Давай, Сергей Палыч, излагай, – кивнул Аким Степаныч. – Если что, я переведу.

Акимов, сосредоточившись, начал:

– Росту невысокого, лет двадцать – двадцать пять. Пальто, кашне белое. Глаза серые. Кудрявый. Улыбчивый…

– Хохол? Заика? – завершил участковый.

Сергей, поперхнувшись, с уважением протянул:

– Ничего себе.

– Бдительность, – подмигнул участковый и снова заговорил по-татарски, обращаясь к дворнику. Тот, выслушав, кивнул и уверенно ответил.

– Был вчера, под вечер, – доложил участковый. – Равиль говорит: сильно пьяный был.

– Нет-нет, должно быть, не он, – покачал головой Акимов, – этот не пьет…

Дворник, внимательно прислушиваясь, широко улыбнулся и снова заговорил:

– Равиль говорит: он, точно. Но пьяный. Проблевался у подъезда и пошел себе до Лизаветы.

– В пальто? В кашне? С чемоданом желтым?

– Эйе, эйе, – закивал Равиль, указывая на шею, – шарф, чемодан.

С досады уж так хотелось грянуться головой о мостовую, да неловко было мусорить, прибавляя дворнику работы.

Распрощавшись с бдительным Равилем, они отошли в сторонку, и Сергей спросил:

– Аким Степаныч, а вы с Моралевой как, в хороших отношениях?

– Да как тебе сказать, – задумался участковый, – по-разному. Бывает, и вздорим. Находит на нее иной раз. Бывает, и поговорим по-хорошему.

– А можете меня ей отрекомендовать?

Участковый даже в ухе поковырялся, а потом еще и переспросил, правильно ли услышал. И потом спросил прямо, напомнив Сергею одноглазого Сорокина:

– Лейтенант, ты идиот? Ну, допустим, даже если она согласится с тобой за кавалера своего пообщаться. Это хорошо, если просто симпатия да человек нормальный. Посмеется, и будя. А если, паче чаяния, душегуб? Она ему: милый, тут до меня опер приходил, про тебя спрашивал… тот кокнет бабу – и концы в воду, ищи его с собаками. Придумай-ка ты что-нибудь другое, Серега.

И Акимов поехал восвояси, думать. И думы у него были невеселые, например, о том, что Колька вполне мог и соврать – наврал же он про то, что пленный фриц был жив и завывал в колодце, а он, Пожарский, его услыхал. И про награду «не нашу» совершенно спокойно мог выдумать – он ее сам-то видел? За все время пребывания в районе ни разу Герман наград не надевал, а их у него немало, по анкетам и прочим документам судя. Откуда Кольке видеть, что там у Вакарчука за вражеские медальки?

И могли, вполне могли быть у него в этой связи и трофеи, в том числе и дорогостоящие, на любителя. А Череп, Аким сам сказал, в них разбирался. Есть же какие-то, что плюнуть и растереть, а они стоят дороже танка, ну, пусть десять и более кусков – почему не может быть? Может. Трофейничать, конечно, не совсем красиво, но все ж везли. Те же генералы не брезгуют, чего же капитану нос воротить? Ну вот при том тут и Череп…

Этот упырь бородатый, грязный, вполне мог самолично в рот себе выстрелить, почуяв, например, неладное, – кто его знает, что там Аким Степаныч недоговаривает. Про тайник с деньгами операм не сказал. Возможно, рассудил так же, как и сам Акимов считает: туда ему и дорога, барыге, все одно прямой путь – к стенке.

Портсигар… а что портсигар? Николай Ионович, генерал-лейтенант, самолично признали, что не помнят, куда вещицу дели. Может, у него его украли – домработница или там кухарка. И, как говорится, выменяла на сливочное масло. Не факт.

Что до Лизаветы-заведующей… то это каким надо быть недоумком и кулемой, чтобы грабить сберкассу в центре города, да еще где в заведующих твоя любовница и даже дворник тебя в лицо знает?

Что ж остается?

А ничего.

Мелочевка.

«Глухари» у тебя остаются по дачам, и, самое главное, по особняку товарища Луганского, будь он неладен, и вот что делать с этими вот «мелочами» – совершенно непонятно.

Придется отправляться на заклание к Сорокину, не иначе. От огорчения Сергей заснул и снова чуть не проехал платформу. Следуя мимо флигеля, столкнулся с физруком: Герман, вылезши из помещения, «принимал» на двадцатиградусном морозе «душ». Такой весь чистый, сверкающий, как пятак, кудри в стороны, глаза сияют – брильянт, душа – слеза!

– Физкульт-привет, – поприветствовал его Акимов, приближаясь.

– Мое почтение, Сергей Палыч! – отсалютовал тот в ответ. – Погода-то какая! Сейчас бы в баньку да в сугроб, – и, фыркая от удовольствия, принялся растираться колючим снегом.

– Да уж, неплохо бы, – промямлил Акимов, отводя глаза: на гладкой мускулистой спине кровили свежие царапины. Все-таки успел Вакарчук уловить его взгляд, прикрылся полотенцем и, смущенно оглядевшись, быстро зашептал:

– Сергей Палыч, не погуби. Что я, не понимаю? Нехорошо, я ж комсомолец, преподаватель… да ну как от такой-то откажешься?! Чертовка, а не женщина, яд сладкий.

– Постой-постой, ты про что?

– Да про то, как вы с Гладковой мимо шли, а я притворился бухим, – смущаясь, признался он. – Запаниковал я, Сергей Палыч, как пацан. Думаю: кранты мне. И так из-за девчонки черт знает что про меня толкуют, а тут донжуанство…

– Да мне-то какое дело? – пожал плечами Акимов. – Что я тебе, товарищеский суд?

– Вот и я говорю, не погуби. Сам столько раз зарок давал – не пойду к ней больше. А тянет, понимаешь?

– Ну ладно-ладно, что ты, в самом деле.

– Главное, рыжая такая… – пояснил Вакарчук, розовея.

В этот момент из школы посыпались горохом дети всех возрастов, и физрук, распрощавшись, поспешил удалиться.

Акимов же отправился получать головомойку от руководства и по дороге никак не мог прогнать с лица глупую ухмылку. Вот это Гера, метр с кепкой в прыжке! Ходок.

* * *

Николай места себе не находил. Часы тянулись медленно-премедленно, урок за уроком, учителя, все как один, как будто собственные языки жуют, ни пса не понятно, а за окном видно, как Вакарчук гоняет мелких на лыжах – стоя, кстати сказать, без лыж.

Вот уже третий урок, и математичка Пална, давая монотонные пояснения, скрежетала мелом по доске, как бы усыпляя бдительность, а потом коварно выхватывала, как цапля лягушек, зазевавшихся учащихся и заставляла немедленно доказывать, как это:

– Сумма, разность, произведение и частное чисел вида «а» плюс «б» плюс корень квадратный из «б», где «а» и «б» рациональные числа…

«Рациональные… рациональные… что ж тут рационального? Вон по школьному двору ходит убийца, а всем все… рационально и параллельно!»

– Пара чисел икс равно трем, игрек двум есть решение уравнения икс плюс игрек квадратный корень…

«С другой стороны, ну а ты что хотел? – допытывался Колька сам у себя. – Чтобы оцепили школу, взяли гада в мешок, порубили бы в капусту, а он бы орал и отмахивался пулеметом? А может, Акимов еще не вернулся».

– Существует бесконечно много других пар натуральных чисел, удовлетворяющих этому уравнению.

Воспаленная активность схлопнулась от длительного ожидания, и Колька вдруг с удивлением понял, что чихать он на все хотел.

«Вот-вот. Бесконечно много вариантов. Мне-то что? Возможно, что есть какие-то другие обстоятельства… с чего ты, в самом деле, взял, что он убийца?»

Колька вспомнил тот вечер у Шоров, двух этих людей – фон-фрица и Германа – и попробовал впервые по-взрослому оценить то, что видел. И выяснилось, что ничегошеньки определенного он не видел.

Немец якобы узнал физрука? С чего ты взял, что узнал? Что он с ним, целоваться лез или хотя бы по имени назвал? – нет. Мог просто обознаться, так? Ну а что рожа в зеркале – ну, простите. Там зеркало довоенное, много повидавшее и до такой степени кривое, что Филипповна красоткой представляется.

Видел кто, как фон Дитмара убил? – нет. Шея сломана – так это, извините, люк не закрыт… поговаривают, по шапке уже коммунальным надавали, так они его сгоряча вообще листом заварили – как теперь обслуживать будут, неведомо, зато точно никто не свалится.

«Оно, конечно, с Черепом водиться – чести мало, но ты сам, говоря спокойно и беспристрастно, водился и с ним, и с прочими всякими аж четыре годика. Что же это такое получается?»

Неужели одно большое ничего, детские фантазии, бред ревнивого дурака?

И, между прочим, отелловские претензии можно было бы уже и позабыть.

Ольга, как сказала тогда, так и в самом деле забросила тир, более не посещает. У нее сплошные уроки. Кто там теперь в фаворитах, кто тренируется на следующий турнир – неведомо. Физрук по-прежнему спокоен, отменно вежлив и ведет себя так, как будто ничего ни с кем никогда не было.

Оля снова стала самой собой – спокойной, ласковой, разве что иной раз задумается о чем-то, но это ж с кем не бывает, на то и мозг у человека.

Когда же звонок-то? Сломались часы, что ли, час целый без десяти…

– Пожарский, к доске.

– Так ведь звонок скоро, – нашелся Колька, но математичка умела работать с возражениями, то есть их не слышала:

– Ничего, начнем сейчас, продолжим на следующем уроке. Итак, два лыжника стартовали по трассе длиной десять километров с интервалом в одну секунду, и стартовавший вторым догнал первого в пяти километрах от линии старта…

В этот миг наконец зазвенел звонок, и Колька с чистой совестью отправился в заветный закуток – ну их всех со своим здоровьем. Ольга, конечно, что-то там про курево городит, но он же по чуть-чуть, несерьезно, а надо будет – и бросит.

Альберт был уже там:

– Гля, что есть! В магазине выкинули, – он протянул «герцоговину».

– Знаменито, – буркнул Колька, забирая две. – Что так, завоз, что ли, какой?

– Да, нормально так завозить стали. Ну, цены сам понимаешь, а все людям попроще. Правда, как успеешь: иные приноровились чужих деток с собой таскать, как своих, чтобы и на них харч прикупать…

– Идея дельная.

– Ну да. Вон Герман наш, например. Даже Санька со Светкой покупают ему эту, как ее… китятину американскую, консерву, типа тушенки. Странная такая: зубами тянешь, и она разматывается. Да, так он им деньжат отвалит, они и прикупят, как для себя, а потом делят.

– Запасается.

– Да он и из соседнего района натаскал. Где только во флигеле все это помещает.

– Может, уже подвал выкопал или схрон какой, – хмыкнул Колька.

Разговор перешел на другое, да и докуривать уже пора было, замаячила укоризненным знаком вопроса Ольга. Пошли обратно по классам, как вдруг кто-то за спиной сказал – Колька отчетливо слышал:

– О, гля, опять наш физкультурник на лыжах ковыляет. Зачастил на прогулки. Куда ж его несет-то каждый раз, да еще с полным рюкзачищем…

Ирония объяснялась тем, что спортивный Вакарчук вообще не умел ходить на лыжах. То есть абсолютно. На коньках бегал северным оленем, а встав на лыжи, с готовностью тыкался ну практически носом в навоз. Они его не слушались, разъезжались, переплетались и вообще точно бесились. К тому же он никак не мог постичь науку смазки, и какой бы номер мази ни выбирал – обязательно промахивался.

Однако, мучимый своей тягой все делать на пять с плюсом, он упорно тренировался – и вот к концу первого снежного месяца перемещался вполне сносно, пусть и медленно.

Образовывал его Петр Николаевич, заядлый лыжник, и дело шло, пусть и медленно. Директор, хоть и щедрая душа, ни лыж спортивных, ни пьекс физруку не выделил – это и понятно, посеет где-нибудь. Так что ковылял Вакарчук на лыжах образца сорокового года, сплошной брусок, по сути – доска загнутая, крепления на петли, на наклеенную резинку, и в валенках.

– Лыжник из него – как из собачьего хвоста сито, – подал голос Илюха Захаров, – да какой там. Ногами еле шевелит, к тому же потеть не любит.

– Это точно, – поддакнул Колька, – а как старается-то.

– Да уж. На неделе третий раз…

В это время зазвенел звонок. Вернулись за парты, а Колька – к доске, на всеобщее поругание и позор, беспомощный, как физрук на лыжах, и принялся обреченно дослушивать свой приговор:

– …Итак, пометим. Лыжник добежал до конца трассы и побежал обратно с той же скоростью. На каком расстоянии от конца трассы он встретил первого лыжника, если известно, что эта встреча произошла через двадцать минут после старта первого…

«А между прочим, граждане. С тех пор, как скатался тогда до Черепа, перестал ездить со своим желтым чемоданом, зато теперь куда это он почесал, с таким-то рюкзаком? Ну, решил покататься, так шел бы по лыжне, проложили же. А тут с грузом, да чуть не по целине… что это у него там набито, интересно?»

– Пожарский! Так чему равно-то?

– Нулю, Софья Пална…

Математичка вздохнула:

– Пожарский, вы знаете, что общего у вас с Александром Сергеевичем Пушкиным?

Колька даже очнулся от изумления:

– Что?!

– То, что у вас обоих на уроках математики все заканчивается нулем. Жаль только, что он отправлялся за парту гениальные стихи писать, а вы – считать ворон за окном.

Но на этот раз математичка была не совсем права. Как раз вопрос подсчетов очень Кольку заинтересовал. Сразу после уроков он напрямую отправился в отделение, но Акимова там не застал – отошел куда-то или получал очередные «цэ-у» у руководства, зато был многоопытный Остапчук, которому Колька изложил свою просьбу:

– Иван Александрович, а нет ли у вас карты леса, за железной дорогой?

Остапчук с готовностью прервал письменные упражнения, потянулся, разминая пальцы:

– Мы писали, мы писали… да есть, конечно, старая, довоенная, а тебе на кой?

– Спор вышел с пацанами, – не моргнув, соврал Колька. – Они гонят, мол, в лесу заимка еще с царских времен, а я им – враки.

– Так и есть, враки, – пожал плечами Остапчук, – нет там никакой заимки. Охота была царям ноги по нашим буреломам бить.

– Вот и я говорю, – подхватил Колька. – Дайте карту, я покажу только – и мигом назад.

– Ну, так и быть, только вернуть сегодня. Сам понимаешь – не положено.

Заполучив карту, Николай поспешил обратно в школу – все уже разошлись, остались только активисты и зубрилы, но они все были заняты своими делами, они не помеха. Тут главное – точно сообразить, чего ищем.

«А чего, собственно говоря, ищем – кто ж его знает. Неясно одно: зачем физрук с тяжелым рюкзаком по лесам елозит? Да не по проложенной лыжне, на которой спокойно тренируйся, нарабатывай навык, а прямо по целине. Что-то прячет, к гадалке не ходи».

Колька прошвырнулся до флигелечка: добровольный помощник библиотекаря Надька Белоусова занималась с малышами, а Германа все еще не было.

Колька глянул на школьный хронометр – прошло два с половиной часа.

«Ну ладно, пока пес с ним. Что тут у нас?»

* * *

Карта была довоенная, детальная, наверняка принадлежала то ли егерю, то ли леснику, с отмеченными прудами, болотами, ручьями. «Источниками, – сообразил Колька, – балками, оврагами, то есть препятствиями естественного характера». Размечен был и состав леса – где листва, где хвоя. Были отметки типа урочищ, но что подразумевалось под этим – неясно.

Вообще в этот лес избегали и до войны ходить, было там не особо спокойно. Поговаривали даже, что через него чуть не с Марьиной Рощи можно было хоть до дремучих тверских лесов дойти при желании. В любом случае там, как деликатно выражались, хулиганили – не то что до войны, но и в Гражданскую, и при царском еще режиме. Так что если и гулял кто, то не углубляясь. Один или два раза углубились, потом пришлось собирать по частям и хоронить в закрытых гробах. Таким нехитрым образом выяснилось, что при подходе фрицев этот лес минировали.

Загалдела мелочь на улице. Колька глянул в окно: красный, распаренный, к своему флигелю подтягивался Вакарчук. Младшие, высыпав из библиотеки, теребили его за руки, что-то требуя и о чем-то расспрашивая, а он только руками разводил, скидывая с плеч и показывая пустой рюкзак. И, несмотря на вечную улыбку, по лицу ясно читалось, что более всего ему охота не общаться с маленькими книголюбами, а пойти в баню. Хотя, к его чести, какие-то леденцы он все-таки раздал.

Коля проверил время. Три часа где-то шлялся Вакарчук, все-таки взопрел, бедный.

Три часа. Стало быть, полтора часа в один конец, и то если просто дойти – и мигом назад. Однако рюкзак, который был полон, теперь пуст – стало быть, прибавляем время на то, что его надо выгрузить, наверное, как-то расставить тушенку и банки с китятиной или что там еще он натаскал Санькиными и Светкиными руками. На лыжах Вакарчук ходит, как инвалид, и все-таки туда – с грузом, а обратно – с пустым рюкзаком, обратно наверняка быстрее. Так? Так.

«Стало быть, в один конец час, час двадцать… – соображал Колька. – Так, а вообще с какой скоростью можно по лесу, по целине на лыжах-то идти, да еще на этих дровах? И наверняка смазанных не той мазью. Километра три в час, не больше. Вот для чего, оказывается, математика-то требуется… отсутствовал он три часа, стало быть, трижды полтора… четыре километра с половиной, ну пусть пять».

Колька осторожно, краешком мелка, очертил по карте одну дугу, в четыре с половиной километра, потом, подумав, прибавил еще одну, но уже на пять. Внутри образовавшегося полубублика имели место – ручей, болото и какое-то урочище Млин.

«Да уж, точнее не скажешь, – хмыкнул Колька, – полный млин. Но в целом это уже что-то…»

А вот что? Это пока было покрыто мраком. Обдумывая возможные варианты и занятый этим до полного самозабвения, Колька спешил вернуть карту доброму Остапчуку и чуть не подпрыгнул, когда добрый Остапчук зарычал:

– Это еще что, я тебя спрашиваю?

– Елки… то есть виноват! – Колька принялся быстро и как можно аккуратнее стирать следы своих изысканий.

Удовлетворенный его рвением, Остапчук тем не менее зорко бдил, чтобы и следа мела на карте не осталось.

– Смотри у меня… это еще что за геометрия у тебя?

– Ничего.

Остапчук, присмотревшись, ткнул толстым пальцем в точку на карте:

– А, Млин горелый. Тут в свое время, еще до войны, дом лесничего стоял, мы еще мальцами туда бегали. Грибы-ягоды. Был там такой дед Петр, с империалистической войны на культях вернулся. Ох и рукастый, все дубы сажал да выхаживал. А уж байки травил – домой возвращаться боялись.

– Что, недалеко отсюда? – невинно спросил Коля.

– Да с час ходу. Как Петро помер, так и сгорел дом. Так, ты чего тут? Сыпь отсюда.

Столкнулись в коридоре с Акимовым, который выходил из «парилки» – так теперь именовался кабинет начотдела, – как из настоящей бани – красный и мокрый.

– Салют, Пожарский, как жизнь молодая? Опять в индейцев играешь?

– Да так… – неопределенно протянул пацан. Очень ему хотелось поспрашивать, что там с Черепом, да и вообще, но, глядя на Акимова, не решился. Что-то подсказывало, что не до него сейчас человеку.

Однако, на Колькино счастье, Акимов собирался перекурить очередную головомойку на свежем воздухе, грех было не отправиться с ним – все равно ж по пути.

На улице предложил Акимову «герцоговину», тот крякнул, глянул с братским укором, но взял. Подымив в полном молчании с полминуты, Сергей начал сам:

– Откинулся Череп.

– Как?!

– Застрелился. Из «мелкашки». Снял сапог, улегся, дуло в рот – и вася-кот.

– Точно?

– Точнее не бывает, сам видел.

– Дела-а‐а…

Посидели молча, потом Николай попытался начать:

– Так ведь Герман…

– Так, Пожарский, – строго начал Акимов, отщелкнув окурок, – ты со своим Германом уже даже меня задрал. Сказано тебе – застрелился Череп, что тебя не устраивает?

– Вакарчук не устраивает, – тихо, но упрямо ответил Николай. – Не устраивает, что он о чем-то с Черепом сговаривался, что у них общие дела, а всем положить на этот факт, что он тушенку скупает чужими руками и таскает куда-то…

– Какую тушенку, что ты мелешь?

– А такую, в магазине, – запальчиво проговорил пацан.

– Ну да, скажи еще, что он спекулянт.

– А с Черепом о чем они базарили, что у них общего?

– Ша, – скомандовал Акимов, – за дружков твоих разговор имеется.

– Каких дружков?

– Оборванцев. Анчутку с этим, как его, беса, Пельменем.

– И чего? – настороженно осведомился Колька.

– А вот что. Герман-то понятно, а вот что у тебя общего с домушниками?

Колька осекся.

– Видели твоих дружков, волочащих предметы домашнего обихода, им не принадлежащие, – сухо изложил Акимов. – Проще говоря, волокли они сворованные подушки и матрасы, сожрав до того чужое варенье.

– Враки, – неуверенно заявил Пожарский.

– Ага, – саркастически кивнул Сергей, – много папах в районе и в близлежащих территориях.

– Каких папах?

– Хорош ваньку валять. В общем, так. Если вдруг случайно увидишь их, так и скажи: взяли они не ту дачку, и, ежели попадутся мне на глаза, пусть не обижаются.

– Да я…

– Да, и ты. И ты, будь так добр, о своем условном не забывай.

– Это что же получается, – медленно, точно в голове укладывая, снова начал Колька, – прямо под носом у всех преступные дела крутятся, а я же еще и виноват?

– Твоя виновность уже подтверждена вступившим в силу приговором суда, – жестко ответил Акимов. – Ты что ж, думаешь, если громко кричать: «Держи вора!», то тебя в воровстве не заподозрят?

– Я не вор!

– Вор, – оборвал Сергей, – именно вор, пока, во всяком случае. Пока судимость с тебя не снимут, так и будешь вором, понял? А потому изволь держаться в рамках и смотреть под ноги. Про друзей своих крепко-накрепко запомни: влезли они в дом Героя Советского Союза и пусть молятся, чтобы не попасться. Это их последнее художество было. Не посмотрю, что несовершеннолетние – упеку по максимуму, юшкой умоются… понял?

– Да понял я, понял.

– А понял, так свободен, – пряча глаза, приказал Акимов.

* * *

Колька практически бежал по улице, и голова его кипела, как чайник.

«Вор. Вот так, значит, да? Так, стало быть?! Ну ладно… везде, кругом я виноват! Ворюга-домушник – я, пионер никудышный – снова я, сын труса – опять я. Испортил Ольге жизнь…»

Он уже знал – хотя Оля и не сказала ни слова, – что первый список на прием в комсомол ей уже не то что не светит, но Михайловна ясно намекнула на возможную постановку вопроса об исключении «за моральное бытовое разложение».

«Кошелка старая, дырявая! – и пионервожатой наверняка сильно икнулось. – А то непонятно, из-за чего сыр-бор… «скромность в быту, моральный кодекс», а сама облизывается на этого… как кошка на сметану! Сволочь».

Саньке со Светкой тоже не поздоровилось – надо же, спекулянтские прихвостни! Правда, так делали почти все вокруг, «одалживая» друг у друга детишек с тем, чтобы получить возможность прикупить дополнительную пачку, банку, буханку. Но это, конечно, другое.

«Собственно, куда я припустился, как будто все накрылось тазом? Ничего еще не пропало… Череп вот перестал небо коптить – тоже неплохо. Что до Анчутки с Пельменем, то, может, это еще и байки, мало ли что болтают на районе…»

К вечеру потеплело, кружился легкий пушистый снежок, и вдруг прямо перед носом, как из ничего, возникла Оля.

– Где ты ходишь? – строго спросила она. – Как тебе не стыдно, Пожарский! Мы же договаривались! У тебя же «неуд» выходит! Горе ты мое луковое…

Она сердито взяла его под руку, развернула в сторону дома, сердито пошла рядом, делая вид, что ведет, и лицо у нее было сердитое-пресердитое… Вдруг Коля увидел, что у нее веснушки – и прямо посреди заснеженной улицы, в самом начале зимы повеяло весной. Коля послушно кивал и думал, что обязательно женится на этой вот девчонке, что даже если есть где-то кто-то умнее или красивее – хотя вряд ли, – и никому он уступать ее не намерен.

«Ни Герману, ни кому-то еще», – неторопливо размышлял он, пока Оля усаживала его за стол, наливала чаю, подсовывала прибереженный кусок сахару, раскладывала тетрадки и карандаши, открывая задачник, и солидно говорила:

– Итак. Лыжник на соревнованиях пробежал один круг по трассе со средней скоростью десять километров в час. С какой скоростью он должен пробежать еще раз этот круг, чтобы в результате его средняя скорость за два круга составила двадцать километров в час?

«А лыжника этого мы разъясним. Хотя бы и завтра».

* * *

Наконец-то заканчивался этот несуразный день, по всем признакам один из самых дерьмовых дней.

Сорокин, вернувшись «сверху» порядком наскипидаренный, не выдержал, наорал на Сергея, тот не сдержался и сначала разорался в ответ, а потом сел и написал рапорт об уходе. И хлопнул дверью.

Четким строевым шагом пошел курить с Пожарским, стрельнул у пацана папиросу и облаял заодно и его. Сказал в целом все правильно, но надо было по-другому. Не заслужил парень такого обращения. Все-таки не чужой человек и, строго говоря, в деле с Черепом его вклад был немалым. Нельзя сказать, что опер Акимов всем ему обязан, но все-таки сделал он достаточно, чтобы хотя бы разговаривать уважительно. Хотя бы выслушать!

Теперь во всем отделении две души – начальник и глупый подчиненный, сидят по своим местам и делают вид, что усердно трудятся на благо социалистического правопорядка и законности.

Акимов открыл сейф, принялся перебирать материалы – а ведь немало передавать-то придется, несладко придется тому, кто придет на смену. Кролики, «эмка», мадаполам… Витенька-Пестренький.

Аж сердце защемило. Черт с ними, с бебехами генеральскими, парня не уберег… Акимов почему-то вспомнил, как Витенька, увидев его в первый раз, в форме, бросился на шею: «Тятенька!», а он обалдел – к слову, юродивый-то росту был немалого, – и как женщины, смущаясь, пояснили, что он во всех мужиках в военной форме батю видит, погибшего в финскую. Пришлось растолковывать убогому его ошибку и видеть, как тускнеет и чернеет сияющее радостью его лицо, и гаснут радостные огромные глаза, глупые-преглупые, доверчивые, как у щенка.

Акимов вспомнил, как осматривал Витеньку на той злосчастной даче, скрипнул зубами… А ведь как буквально за день, что ли, до гибели юродивый вроде бы приходил. После того как он понял, что не «тятенька» это, а окружающие женщины объяснили, как нехорошо мешать людям работать, юродивый освоил новую технику: он иной раз приходил, чинно присаживался в коридоре и просто сидел, терпеливо ожидая, что с ним кто-нибудь заговорит. Потом рассказывал какие-нибудь свои особые истории, сердясь, что его не всегда понимают.

«А ведь накануне он тоже приходил, – вспомнил Акимов, – и сидел, и ждал, и ловил по-собачьи каждое движение. Я, падла такая, нарочно делал вид, что не замечаю, самоутверждался, значит, за счет больного человека… И Колька зачем-то ведь прибегал, видно, не просто про Черепа разузнать. Видел я, как у него гляделки-то горели, сказать что-то хотел, а я его осадил».

Он вспомнил свои назидательные лекции о необходимости слушать и понимать друг друга, как он, отдуваясь и стуча сапогами, пенял Кольке и Ольге за неумение со вниманием относиться, отсутствие деликатности, черт знает чего еще. От этого воспоминания Сергей даже застонал.

«Макаренко хренов, – беспомощно бичевал он себя, – лицемер, гнида в лакированных сапогах! Все. Землю копать».

Он в сердцах отпихнул стопку папок, повываливались пакетики с вещдоками – проволочка, которой дверца кроличьей клетки была замотана, фото протекторов «эмки», Витенькины фото, пакет с его «игрушками»…

Медальон-образок, он же, по словам Витиной мамы, «блямба», был упакован особо. Жестяной, с толстым краем, с выдавленным изображением то ли креста, то ли якоря. В небольшое ушко пропущен шнурок, на котором он и болтался на шее юродивого.

Некоторое время Акимов таращился, рассматривая эту вещицу, потом в несколько подостывшую голову пришла мысль: «А край-то не сварной. Интересно, не собачий ли жетон?» Вооружившись штопальной иглой, он попытался вогнать ее в шов, и в одном из мест, где поверхность чуть искривлялась, обнаружилась крошечная щелка. Осторожно орудуя острием, Сергей отжимал одну «створку» от другой, и наконец жестянка открылась.

Едва дыша, Акимов извлек тонкую полоску бумаги и, развернув ее, прочитал: «Герман Иосифович Вакарчук, капитан, 1923. Сообщить: Львовская обл., Дорнфельд, Вакарчук Олена Ивановна».

Пока он сидел, ухватившись руками за голову, чуть слышно скрипнула дверь. Вошел Сорокин.

– Сережа…

Акимов машинально вскочил: все-таки начальство вошло. Николай Николаевич похлопал его по плечу:

– Прости, лейтенант. Старый я дурак и психопат, – он глянул на стол: – Дела решил сдавать. А кому, позволь узнать?

– Говорили, с фронта большое пополнение…

– Так это пока оно до нас дойдет… эх, Серега, Серега. Ты же тут уже как кот – освоился, дорожки протоптал, и вдруг ф‐ф‐фр – на черные работы. Что ж это будет, если все с лопатами на каналы… А жуликов‐то кто ловить будет?

– Ну, я…

– Ну-ну, – поддразнил Сорокин, но глаз у него смотрел по-доброму, – погорячились и хватит. Давай не пороть горячку, покумекаем на пару. А что это тут? Нашли кого?

– Это из медальона, с Витюши.

Николай Николаевич бережно, с благоговением взял записку, прочел. Перечел. Удивился. Сдвинул брови.

– Это что же, Вакарчука?

– Выходит, что его.

– А если его, то зачем он его Витеньке-то отдал?

– А может, не отдавал…

– А может… это вообще не его?

Некоторое время сыскари молчали, глядя на медальон, записку, фото Витеньки.

– Вот и покумекали, Сережа, – грустно протянул Сорокин.

– Что ж за на… – глухо проговорил Акимов.

– Ну-ну.

– Простите, Николай Николаевич.

– Да ладно, что я, не понимаю. Поступим так: с утра запрошу по своим каналам… ну, по своим источникам, – почему-то сердито выдавил он. – Возможно, все разъяснится.

– Давайте, – с фальшивым воодушевлением подхватил Акимов, мысленно потирая руки: такой шанс все исправить, подчистить, преподнести в лучшем виде.

«Отлично, езжай себе, а я тут пошуршу, авось и…»

– Серега, ты чего-то крутишь, – оборвал Сорокин, – я все вижу. Сам признаешься или плоскогубцы нести?

– Зачем?

– Ногти вырывать. Давай, выкладывай все, как на духу.

И Акимов рассказал именно так, как предписало руководство. И с каждым произнесенным словом испытывал прямо-таки детскую радость: выложил все старшим, а дальше пусть у них голова болит.

Николай Николаевич слушал очень внимательно, лишь изредка повторяя, точно впечатывая в память:

– Шоры… фон Дитмар, Дитмар, – и быстро начирикал в блокноте, – очень интересно, друг ты мой, очень. Ну вот, видишь! Не так все плохо у нас, только… – тут он посерьезнел, – такое у меня впечатление, что времени у нас с тобой в обрез.

– Что, генерал жаждет крови? – криво ухмыльнулся Акимов.

– Да не в генерале дело, а в том, что и у нас с тобой в районе сберкасса-то имеется, и в нее тоже, знаешь ли, гроши несут. Да и конец года, наши ударнички наверняка на тринадцатую наработали. Так. Утро вечера мудренее. Приказываю: отправляться спать и раньше десяти утра чтобы духу твоего тут не было.

* * *

Остыв и обмозговав дело со всех сторон, Колька решил отправиться в лес с утра пораньше. Физрук не сможет уйти незамеченным с уроков и не станет – к чему это ему? Стало быть, есть время минимум до часа, а то и больше, учитывая то, что на лыжах он ходит, как уважаемый валенок. Глянув в утреннюю темень, Колька убедился, что снега ночью не было.

«Замечательно». Мать еще не пришла с ночного дежурства, Наташку приболевшую с собой захватила, отец тоже на смене – так что вопросы задавать некому.

Прихватив лыжи, он окольными путями, чтобы не попадаться на глаза никому, дошел до станции, пересек железнодорожные пути и по лесу отправился в сторону того самого места, куда вчера должен был ходить на лыжах Вакарчук, следуя со школьного стадиона.

Расчет оправдался. Пробежав не более двух километров, Колька наткнулся на лыжню, проложенную явно вакарчуковскими брусками – глубокая, тяжелая, с выворотами снега. Ну, конечно, опять он с мазью напортачил. Что ж, тем лучше.

Колька отправился по этой лыжне. У него-то инвентарь хороший, нечиненный, с любовью отполированный, просмоленный, легко и приятно было следовать параллельно лыжне полного неумехи. Впрочем, упрямства и целеустремленности физруку было не занимать: то и дело спотыкаясь, налетая на пни, теряя лыжи, таща за собой снежные комья, он все-таки шел, и, по всему видать, довольно скоро. Кольке показалось, что он покрыл уже километров пять, не меньше, чего, по его расчетам, быть не могло.

Лыжня шла пусть и неаккуратная, но уверенная: видать, знал человек, куда идет.

«Куда же это он направлялся? Впереди лес сплошной, ни просеки, ни тропинки. Эх, карту бы сюда, конечно…»

Потом тропинка пошла чуть под горку, а лыжня вдруг оборвалась и пропала, как и не было. Колька остановился в растерянности. Конечно, заблудиться он не боялся – что он, поляк в костромских лесах, чтобы обратно по своим же следам не выйти? И все-таки хотелось бы примерно представлять собственное местоположение. Сколько ни оглядывался, не мог найти ни зарубки, ни иной какой метки.

И тут впереди как будто что-то мелькнуло, помимо деревьев и кустов, вроде бы даже нечто вроде кирпичной кладки.

«Так вот он, дом-то!» – сообразил Колька, на радостях как следует оттолкнулся палками и покатил с горочки.

Оглушительно грохнуло, какая-то сила выбила землю из-под ног, подбросила, белый свет погас, и время остановилось…

* * *

С утра Сорокин, как и собирался, отправился в центр, к «источникам». Когда вернется – не сказал. Акимов честно пытался поразгребать текучку, но получалось из рук вон плохо, голова пухла от мыслей.

Да, сберкасса в районе имелась, именовалась «курятником» и расположена была на первом этаже двухэтажного дома. На втором обитал заведующий, Анатолий Иванович, на первом располагался «зал», как он его уважительно называл, то есть комната со стойкой и прозрачной перегородкой, за которой помещались кассир Кадыр Муртазин и его маленький пистолет. Им он однажды умудрился возместить недостачу в пятьсот тысяч, чем спас Анатолия Ивановича от тюрьмы: его заместитель похитил деньги прямо со стола заведующего, а Кадыр случайно увидел, наведался на квартиру и пальнул поверх макушки. Все, недостача материализовалась обратно.

В сберкассу Акимов и отправился. Заведующего, правда, еще не было, Кадыр сначала отмалчивался, но потом, когда Сергей приоткрыл ему завесу тайны следствия, проникся важностью момента:

– Сергей Павлович, несут деньги, несут. А инкассация приезжает не по инструкции, а как получится. Машин мало, людей мало, э‐э…

– И что же делаете, если не доезжают? В сейф прячете?

Муртазин лишь языком поцокал:

– Сейф. Одно название, мышь хвостом вскроет. Заведующий тут прямо и охраняет, с пистолетом моим.

– Ну а сигнализация…

– Так на вас и выведена.

– Ну да, ну да, – покивал Акимов. – Слушай, Кадыр, а ведь сейчас, в конце года, еще и тринадцатую небось выплачивать будут?

– Это как поработали, – уточнил педантичный кассир, – возможно, и будут.

– Понятно… слушай-ка, Кадыр, а вот Вакарчук, физрук, он сюда заходил когда-нибудь?

Кассир улыбнулся снисходительно:

– А, да, принес кое-что. Ни в чем не разбирается, простой формуляр заполнял – аж задымился. Пришлось помогать, чтобы на обед успеть.

Потом товарищ Гладкова, Вера Вячеславовна, которая после удачи Акимова на педагогическом поприще прониклась к нему благодарностью, сообщила, что в самом деле предполагается выплата тринадцатой, и даже в этом месяце, процентов по десять с оклада каждому, ибо план перевыполнили.

– И когда предполагается выплата?

– В зарплату, двадцатого.

– А перенести дату можно?

Вера покачала головой:

– Что вы. Маршруты инкассаторов согласовываются заранее и не на моем уровне.

«Ничего себе», – подивился Акимов, прикинув суммы, которыми вскоре наполнится «курятник», охраняемый Кадыром с пистолетиком.

Однако это все лирика и тезисы, а вот пока Сорокин общается с чекистами, не сгонять ли до красавицы Моралевой? На этот раз Сергей твердо решил не цацкаться. Ишь, краля. Такой пост занимает, а путается абы с кем!

«Ну да, абы с кем, как же! А сам-то ты, товарищ Акимов, сколько из себя адвокатишку изображал, ну-ка, припомни? Позволил личным симпатиям взять верх над логикой и здравым смыслом… а ведь даже Пожарский, пусть и переборщил со своими претензиями, по сути-то оказался прав. Главное теперь, чтобы он дров не наломал…»

Этого и только этого следовало бояться, этот неугомонный может все дело испортить. Хотя… чудно, что портить-то? Вакарчук – вот он, ведет себя, как обычно, и ничего разэдакого не предпринимает.

«Чего бояться-то? Куда спешить?» – бодро вопрошал себя Акимов, а сам все ускорял шаг и, в конце концов, чуть ли не влетел в сокольническую сберкассу. Посетителей по дневному времени было немного, поэтому он решительно проследовал к одному из окошек, попросил заведующую, подкрепив просьбу демонстрацией удостоверения. Рыжая заведующая жестом пригласила занять свободный стул и подождать, пока она закончит телефонный разговор.

– Слушаю вас, – сухо сказала она. – С кем имею честь?

Почему-то под ее оценивающим взглядом Акимов совершенно успокоился. Перед ним восседала не красивая женщина, а потенциальная сообщница, что расставляло все на свои места. Представившись, он спросил прямо:

– Елизавета Ивановна, в каких отношениях вы состоите с Германом Вакарчуком? Попрошу отвечать прямо и честно.

– Это допрос? – прищурилась она и выбила дробь по столешнице.

– Пока нет, – вежливо ответил он, – пока, Елизавета Ивановна, вы по делу – свидетель. А останетесь ли вы в таком статусе или как-то по-другому получится – зависит от того, что я сейчас услышу. Вспомните о том, какие суммы вокруг вас вертятся, о том, что вас ждет, если… ну вы понимаете.

Ноздри у нее раздувались, как у бешеной кобылы, глазища метали громы и молнии – да уж, и это она еще «в себе». Хлебнул с ней участковый, да и соседи наверняка, не говоря о подчиненных.

– Елизавета Ивановна, время идет, и не в вашу пользу. Пока вы меня тут глазками сверлите, возможно, ваш приятель для вас обоих по десяточке наработал.

– Что вас интересует? – процедила Моралева, закуривая и резко выпуская дым.

«Отлично, отлично, просто великолепно. Слушайте, а она еще и умница, и соображает быстро, – восхитился Акимов, – ни те обмороков, ни иных дамских штучек. Ну, Герман, таки да, имеет вкус».

– Меня интересуют ваши отношения: как познакомились, часто ли встречались, когда виделись в последний раз. Может, он и сейчас у вас? – спросил Акимов как бы между прочим (по дороге на станцию физрука на школьном стадионе он видел своими глазами).

– Нет, он не у меня, – она прямо звенела от злости, но говорила предельно вежливо. – Познакомились мы случайно, в зале. Он попросил помочь, сотрудников свободных не было, дело было перед самым обедом.

– Обедом? – переспросил Акимов.

– Да. Обедом. Я помогла.

– Это делает вам честь. И что же потом?

– Мы встречались, – коротко и зло сказала она.

– Долго? Часто?

– Полгода. Нет.

– Когда виделись в последний раз?

– В воскресенье.

– В котором часу он от вас уехал?

– С утра, около пяти.

– Та-а‐ак, понятно. И с тех пор вы не виделись?

– Я уже сказала, мы виделись нечасто.

– Хорошо. О чем вы говорили, когда встречались?

Она подняла брови – не модные, выщипанные в ниточку, а вполне себе густые, ломаные, медные-премедные. Акимов выдержал и это.

– Хорошо, если вам пришла фантазия ломать комедию, пока тактично интересуюсь: затрагивали ли вы в разговоре темы, связанные с вашей работой? Система сигнализации? Охрана отделения? Сумма на каждого кассира?

Как будто губкой прошлись по этому яркому лицу, стирая все оттенки и краски. Да, соображала Моралева быстро, так что теперь ни кровинки не осталось на ее лице.

– Нет, нет, нет, – приговаривала она, точно уговаривая то ли себя, то ли его, – не может быть, да что вы, право слово…

– То есть затрагивали?

Моралева захрустела пальцами, потом запустила алые когти в высокую прическу и принялась ее нещадно трепать.

– Не может быть, я не подумала… ну, конечно, кое о чем мы разговаривали. Теперь я припоминаю: он до нашего личного знакомства неоднократно приходил именно к самому обеденному перерыву и долго возился с оформлением… Боже мой.

Она закрыла лицо руками:

– Послушайте, я не придавала этому значения, теперь только всплывает все это… просто к слову пришлось, уверяю вас!

– Что конкретно пришлось к слову?

– То, что вы сказали… как сигнализация устроена… есть ли охрана во время обеда… средние суммы на одном окошке кассы. Говорили о том, что несут деньги во вклады, что скоро обмен дензнаков…

– Понятно-понятно.

– Что понятно? – вскинулась Моралева.

Она смотрела на него, как дети на Деда Мороза, как будто ожидая, что вот сейчас он скажет, что все это шутки, проверка бдительности, неправда. Он промолчал.

– Вы же понимаете, что сберкасса практически в центре города. У нас сигнализация, очень людно, путей к отступлению практически нет, – она позволила себе улыбку. – Далеко ты убежишь с сумкой, полной денег!

– До Сокольников…

– Перестаньте. Ребячество.

– Допустим, ваша сберкасса в порядке. А не подумали ли вы, Елизавета Ивановна, ну вот чисто между прочим, что потенциальный грабитель, выяснив все тонкости, не вашу кассу брать будет, а более доступную? В глухом переулке, на окраине, в поселке где-нибудь. Ведь из-за вашей болтливости люди могут пострадать. Как вы, опытный руководитель, могли допустить подобное… головотяпство, что ли? Халатность?

– Ну я же не знала. Не думала ничего плохого. Просто приходилось к слову…

Ну что тут скажешь. Хотя…

– Послушайте, Елизавета, – все-таки решился Акимов, – как же это так, вы, такая умница, красавица поразительная, и связались… ну вот с ним, хотя бы.

Слезки как-то моментально втянулись, и снова заблестели сухие, бешеные вишневые глаза:

– А с кем мне связываться? Я фронтовичка, шкура эскадронная. Сто двадцать первый кавалерийский краснознаменный полк. Муж мой, командир эскадрона, под Гродно погиб… а теперь что тут. Вы со мной связались бы?

– Испугался бы, – искренне признался Сергей.

– А он нет. Он сильный, добрый. Принес огромный букет и сказал: «Это вам. Я растил его и думал о вас…»

Не выдержала она, расплакалась, а Акимов вроде бы уже решился потрепать ее по… ну, хотя бы по руке, но так и не посмел. Сбежал.

* * *

Сначала в ноздри ударил едкий, до одури отвратный запах, зато плотная чернота посерела, затем запрыгали перед веками какие-то яркие шары, свет забрезжил. С трудом, но все-таки открылись глаза.

– О, гля, очухался. Слушай, фартовый ты, Колька, – Яшка Анчутка, собственной персоной, убрал из-под его носа вонючую вату.

– Ну что, как, контуженый? – бросил через плечо Пельмень. Он кипятил на керосинке чайник. – Как сам?

Колька решился и сел. Подташнивало. Ощупал голову, убедился, что ее хотя и тянет мать сыра-земля, уши-глаза на месте. Разве что было такое ощущение, что плотно завернули в толстое одеяло, как будто звуки доходили медленно: сначала губы шевелились у Яшки, потом уже было слышно, как он приговаривает:

– Ну ты врезал, Колька, я уж думал – война опять. Что ж ты сунулся сюда, не знаешь, что мин полно? Это хорошо еще, что под горочку катил, проволоку-то дернул, а рвануло чуть поодаль, сзади.

– Хорошо, что мы дома были, – пробурчал Пельмень, – а то дуба дал бы на морозе – и всего делов.

– А дома – это где? – спросил хрипло Колька. Ворочая глазами – кто бы сказал, что глазницы могут скрипеть, как петли несмазанные? – осмотрелся.

Судя по сумраку, кирпичным стенам и заметной сыринке, ощущаемой в воздухе, находились они в подвале дома. Просторный, добротный подвал, и потолок достаточно высокий. Пол земляной, но чистый, хорошо утоптанный. Хорошая печь-«буржуйка» с трубой, выведенной в продух в стене. Деревянный выскобленный стол, табуретки, топчан добротный, приземистый, на нем скрутка – спальные мешки, похоже. Полки по стенам – консервы, жестянки. В углу понаставлены бидоны, судя по всему, с керосином. Но главное, что удивило: одну стенку занимала книжная полка, плотно уставленная разнообразными томами и томиками.

– Что это у вас тут, зимняя дача? – пошутил Колька, потирая висок. Болела голова.

– Это не у нас, – уточнил Пельмень, наливая ему чаю, – это Минхерца дача.

– А кто такой этот Минхерц?

Яшка открыл было рот, но тотчас закрыл, глянул на Андрюху. А тот как ни в чем не бывало ответил Кольке, что если он много будет знать, то, пожалуй, в следующий раз ему повезет меньше.

– Ну-ну, – протянул Колька, прихлебывая чай, – так вы тут обосновались, стало быть. А по летчицким дачкам зачем елозите, раз так? Мародеры.

– Ага, как же, мы мародеры, – огрызнулся Яшка. – Ты бы лучше сам глянул, чего там только нет. Толкучий рынок, сплошной ломбард, а в матрасах-подушках еще и золотишко попадается…

– Ага. И что, много намыли золотишка-то? – съехидничал Колька.

– А вот представь себе… ну пока нет. А нет, так намоем.

– Ну-ну. А этот Минхерц у вас как Череп, так, что ли? Для него стараетесь?

– Ты, Колька, знаешь, тоже полегче, – подал голос Пельмень. – Ты-то давно весь такой правильный?

– Ну и?

– Ну вот тебе и ну. Мамка жива, батя жив, крыша над головой. А нам-то жить как-то надо. Приходится подбирать, что с возу упало.

Колька не нашелся, что ответить, лишь сердито допил чай – к слову сказать, крепкий, вкусный, настоящий. И, подумав, протянул кружку. Андрюха, посопев в две дырочки, снова налил.

– Не подфартило нам тогда, на дачах-то. Только пристроились, согрелись – глядь, чешет какой-то, видимо, хозяин приехал. С пушкой. Ну, мы и рванули через окно в лес. Плутали долго.

– Чую – все, хана, ангелы поют на небеси, – вставил Яшка.

– Да помолчи ты, – оборвал его Пельмень, – ангелы. Он завалился в сугроб вот эдак, – он показал что-то совершенно тухлое, даже глаза закатил, – и все, плавни заворачивает. Ну, я его и потащил, и вдруг чую – дымом тянет, теплом. Так здесь и оказались.

– Так и оказались, – повторил Анчутка. – Мы тут не бедуем. Минхерц, конечно, удивился, как это мы проползли – тут кругом чего только не понаставлено. Но, говорит, как снег ляжет, то противопехотных можно и не бояться.

– А растяжки откуда?

– Ну а я знаю? Может, сам и поставил, – мирно ответил Яшка, – нам-то что? Мы за домом глядим. Он редко тут бывает. Только вот продукты привезет или из вещей чего и сваливает. Тепло, светло, мухи не кусают. А как на дело, то мы с ним приходим, с ним и уходим. А уж он-то знает, куда иттить.

– Так-то он ничего мужик, добрый, не жадный, – пояснял Пельмень. – Нервный немного, сначала, конечно, пистолем грозил. Но это и понятно, ввалились к нему в хату среди ночи. Потом выслушал, остыл: живите, мол, но тихо. И чтобы не безобразничать.

– А что за дело? – мимоходом осведомился Колька.

– Да все то же, дачки. Минхерц сам и подсказал: что зря рисковать-то? Пойдем вместе. Найдете что – все ваше, а я свое ищу, вас это не касается. Он завсегда первым заходит и первым же выходит проверять, все ли чисто, а мы, стало быть, сзади, с матрасами, до дороги дотащим – и смотрим, что там.

– Зачем тащить-то, в доме нельзя?

– Минхерц велит, – пожал плечами Анчутка, – а нам что? Так и проще: в доме еще увлечешься ненароком, можно и пропустить, если кто придет, а на улице все сразу видно, слышно.

– Да мы давеча чуть не прокололись, как раз на Нестеровской. Тетка почтовая чуть не заловила, еле свалили.

– Это да-а, – протянул Колька.

Он уже твердо стоял на ногах, глаза видели, уши слышали – стало быть, точно не контузия. Прошелся по комнате, остановился перед книжной полкой: среди томов было множество корешков с надписями на немецком и английском. Взяв одну книжицу, раскрыл ее – и безо всякого удивления увидал сиреневый оттиск: «Библиотека школы № 273».

– А вот насчет тетки разговор как раз, – начал он снова, – вы бы все-таки тикали отсюда, братцы. Потому что последняя дачка, в которую вы влезли, большого человека, Героя Советского Союза, и был большой тарарам… в общем, ищут вас, граждане.

– Да и пускай ищут. Найдут, как же, – благодушно отмахнулся Яшка. – Кого они тут найдут-то, волков‐медведей-лосей? Не сунется сюда никто до лета, а там можно и к югу податься. На Дон, а то и к морю куда…

– Нет, ну, конечно, если ты Акимову сообщишь, то – да, – с деланым спокойствием заметил Пельмень, – то придется прямо сейчас валить в ритме вальса.

– Ну а если сюда нагрянут?

– То еще быстрее валить, до того как нагрянут. А то будет тут громко, а то и грязно.

Пельмень приложил палец ко рту:

– Хозяин-то наш не беззубый человечек…

– Это как же понимать? – тихо осведомился Колька.

– А вот так и понимай. Смотри сюда, – Андрюха нырнул под топчан, выволок ящик, открыл крышку.

Среди тряпья тускло блеснул вороненый немецкий вальтер.

– Мама дорогая, – только и протянул Колька, – это что же, его?

– И еще вот, – с видом фокусника Яшка взобрался на табурет, вынул пару кирпичей, извлек сверток промасленного тряпья и показал парабеллум.

– Это только что мы сами нарыли, – пояснил Пельмень, – по всему, у него арсенал побольше.

– Слушайте, партизаны, а не боитесь, что он вас перестреляет, как кутят?

– Зачем? – удивился Яшка.

– Вряд ли, – покачал головой Пельмень. – Он добрый, мягкотелый. И крови боится, как баба.

– Да ладно.

– То и ладно. Тут как-то лось на мине подорвался – мы ему ногу-то отпилили, в снегу припрятали, а как хозяин пришел – вытащили на попировать. Ну мясо оттаяло, закровило – так он чуть не помер. Побелел, посинел, разорался, как сирена. Ругался так, что вспомнить жутко. Аж заикаться начал.

– А он как, сегодня-то придет, хозяин ваш? – стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее, спросил Колька.

– Вряд ли, что ему тут делать. Вчера был. А ты что ж, заночевать хочешь?

– Не, пацаны, я домой. Так. А лыжи-то мои…

– Лыжи-то твои того… тю-тю, – развел руками Яшка. – Одна на тебе была, факт, а вот куда вторая улетела – бог весть. Искать не пошли, уж извини.

– А ты не переживай, – утешил Пельмень, – руки-ноги целы.

– Да уж, хорошо, что на меня взрывчатки не хватило, – пошутил Колька.

– Так на то и расчет, – пояснил Андрюха со знанием дела. – Если рванет так, чтобы убить насмерть – это же только минус один из строя. А если одному ногу оторвет, то сразу минус как минимум трое – тот, что без ноги, и двое, чтобы на носилках вынести…

– А потом еще пусть его всю жизнь вражеское государство кормит, тоже подляна, – добавил Яшка.

– Да уж… экономика.

Они поднялись вверх по лестнице – в самом деле это был подвал под погорелым домом лесника. За долгие годы лес обступил его со всех сторон, елки-самосевки поднялись, окружили так, что если точно не знать, что ищешь, то и не найдешь. Вход в подвал, и труба буржуйки, и вытяжные отверстия были так хорошо замаскированы, что оставалось лишь удивляться, как это Андрюхин нос чего учуял, да еще в темноте.

– Вон оттуда ты съехал, а вон туда приземлился, – лаконично пояснил Пельмень, указывая в сторону небольшого склона, на котором ясно виднелись следы Колькиного чудесного спасения – воронка в снегу и осыпавшийся лапник.

– Вот и дуй в ту сторону, а мы покамест тут приберемся. Тут и не особо-то далеко. Тогда, ночью, мигом добежали, даже с этим запаленным.

– С час где-то?

– Не, за час не дойдешь, снегу много. А за полтора вот – вполне. Шуруй. Про уговор-то помнишь?

– Да помню уж, – заверил Колька, – только и вы помните, что я вам про дачи говорил.

Обменявшись взаимными уверениями наподобие «чтоб я сдох», приятели разошлись.

Ликвидировав по возможности признаки Колькиного пришествия и вернувшись в дом, Анчутка с Пельменем некоторое время только молчали и сопели. Мысли у приятелей в целом совпадали: прав Пожарский, как бы не доиграться с «добрым» хозяином.

– Колька дело говорит, – вздохнул Яшка. – Может, он сейчас и добрый, а стволы-то ему зачем?

– Для коллекции, – огрызнулся Андрюха. – Но в целом давай так: как наведается, так и попрощаемся.

– А если прямо сейчас свалить? – деловито предложил Анчутка.

Пельмень глянул в слуховое оконце: снаружи уже темнело, похолодало, собиралась метель, вообще там, в лесу, было скверно.

– Давай все-таки по-хорошему простимся, все-таки Земля-то круглая и вертится.

* * *

Акимов вернулся от Моралевой чернее тучи. Во‐первых, поганый разговор получился, некрасивый. Во‐вторых, все еще отсутствовал Сорокин, и без начальства в голову лезли откровенно пораженческие мысли. Про внутренние расследования и трибуналы, а то и просто про «без суда и следствия»… так, отставить опять. В конце концов, до двадцатого еще двое суток.

«Молоде-е‐е‐ец! – протянул в голове ехидный голос. – А с чего ты вообще решил, что Вакарчук выбрал именно нашу сберкассу тощую? Да еще в пределах района, где каждая собака его в лицо знает?»

Акимов облился ледяным потом. А ведь верно… он не дурак, кем бы ни был, не пойдет нахрапом, со штыками на танки. К тому же, как правильно отметила красавица Моралева, украсть мало, надо еще сбежать.

А бежать, что бы ни говорил всезнайка Сорокин, не стоит, все еще есть где спрятаться. А можно вообще и не прятаться – вот Герман, на ровном месте, как на ладони, душа-алмаз, ценный работник. Возьми такого за рупь за двадцать. А если все самые страшные подозрения – чистая правда, то этот человек опаснее мины. Неизвестно ни где рванет, ни когда.

Наконец хлопнула дверь, заскрипел пол под знакомыми тяжелыми шагами. Акимов выскочил в коридор – Сорокин как раз отряхивал огромные калоши, держа в руках такую же огромную папку.

– Снегопад, – кратко пояснил Николай Николаевич. – Как у тебя дела, пока все тихо?

Акимов кратко, не вдаваясь в интимные подробности, расписал свой визит к Моралевой, а также разговоры с Кадыром и с Гладковой-старшей.

– Хорошо сообразил, неплохая мысль, – похвалил Сорокин, – я вон, видишь, тоже с уловом. Пойдем-ка в контору и дверь закрой как следует.

– …Вот, изволь видеть, какая история, – Николай Николаевич шлепнул свою папку на стол, похлопал по ней:

– Чего тут только нет, в папочке этой. Начнем с самого что ни на есть яйца. Вакарчук Герман Иосифович, капитан, командир разведроты, год рождения двадцать третий, уроженец Львовской области, пропал без вести в тысяча девятьсот сорок четвертом, при попытке вырваться из окружения.

– И кто же это у нас во флигеле на самом деле? – спросил Сергей, переварив услышанное.

– Не знаю, – пожал плечами Сорокин.

Акимову стало обидно:

– Ничего себе. Из-за этого мы с вами почти сутки потеряли. Стоило из-за этого валандаться?

– Критиковать-то каждый может, – мирно отозвался Николай Николаевич, – а так, конечно, стоило. Всегда полезно понимать, с кем дело имеешь.

– Кого же тут изучать, если не тот это человек, – проворчал Сергей.

– Здрасте-приехали! Мы знаем главное: что Герман не тот, за кого себя выдает.

– И что?

Сорокин прищурился:

– Встречный вопрос: теперь, когда ты знаешь, что это не герой, не боевой офицер, не фронтовик, тебе не проще допустить мысль, что он может оказаться кем угодно?

Подумав, Акимов согласился:

– Ваша правда, Николай Николаевич.

– Слово такое есть, по-французски. Психология индивидуума называется. Ты все с рывка да с толкача, а следак думать должен. Думать, – для наглядности Сорокин постучал пальцем по лбу, – и для начала давай сообразим, что мы о нем знаем. Начинай.

– Метко стреляет, блестящая физическая подготовка.

– Но плохо ходит на лыжах, – присовокупил начальник. – Стало быть, откуда-то с юга, согласен?

– Согласен. Владеет немецким.

– Причем так владеет, что ругается на нем, причем в ситуации, не располагающей к демонстрации познаний. Английский знает тоже.

– Это почему?

– Потому что я книжки в библиотеке видел, он оставил только немецкие и английские, остальные в макулатуру списали. Дальше.

– Южнорусский акцент.

– Согласен, гакает, хотя я бы сказал, что неявно. Возможно, приобретенный, не врожденный акцент.

– Любит хорошую одежду, одеколоны всякие…

– Чистоплюй. Потеть не любит.

– В самом деле не любит.

– Зато любит деньги. Иначе зачем связался с Черепановым…

– Да, согласен, таскал ему вещи на продажу… Что ж это получается, это он по дачам лазал?!

– Возможно, – снова пожал плечами Сорокин, – но торопиться с выводами не стоит…

– Какое «торопиться», Николай Николаевич! – горячо возразил лейтенант. – Откуда у него тогда портсигар Сичкина? Витенька подарил? Или обменял на медальон? А еще мы с Пожарским гильзу нашли – с нашатырем…

Сорокин осадил:

– Тихо, тихо, тпру-у‐у‐у. Снова спешишь. Прямых доказательств того, что Вакарчук в этом замешан, нет. И косвенных…

– Тоже нет, скажете? – съязвил Акимов.

– Ну а какие, к примеру? – немедленно поддел Николай Николаевич. – Ложечку обнаружили на Витеньке, осколок от бутылочного домишки – тоже. Насчет портсигара: ты сам говорил, Сичкин вообще не был уверен, что он на даче оставался. Что в сухом остатке?

– Витька-Пестренький, – угрюмо ответил Акимов, – убитый выстрелом в сердце так, что и капли крови не пролилось. Цепочка интересная и вряд ли случайная: меткий выстрел, отсутствие крови, неприятие пота.

– С натяжкой, но можно с тобой согласиться – нетерпимость к биологическим жидкостям… пот, кровь… пожалуй, да. Молодец, лейтенант, соображаешь. Послушай-ка, что там Пожарский наш про нерусский орден говорил? Что за орден?

– Орден Славы, польский.

– Другой.

– Я плохо помню. С цветком и мечами…

– С цветком и мечами, – повторил Сорокин, – ну, тут сложно что-то сказать, но звезда о восьми лучах на перекрещенных мечах и с цветком о шести лепестках – вот такой.

Он вынул из папки фотографию.

– Такие цветочки в рейхе вручали для добровольцев из числа славян. Сам понимаешь, неарийским свиньям кресты не полагались.

Акимов помолчал, собирая воедино все услышанное и увиденное. Этого было многовато для одной головы, и без того гудящей. Наконец он прямо спросил:

– Николай Николаич, время идет. Не даром ли мы его тратим? Брать шкурника, пока он ничего не натворил.

– Опять ты за свое? Я даже не говорю про то, что без оснований людей не задерживают. Ну как он стрелять начнет?

Акимов молчал.

– Ты рыбачишь? – вдруг спросил Сорокин.

– Редко, а что? – ответил Акимов.

«Почему этот черт старый не может прямо сказать, что к чему?»

– А то, что ты ж не будешь щуку на мякиш удить, а карпа – на лягушку. Прежде чем брать, надо узнать, кого именно. Иначе будут стрельба и нечеткие действия при задержании. Помнишь разговор наш?

– Помню. Какой именно?

– Нужны характер, привычки, опыт, слабости – угадаем, так и возьмем. Ты ж понимай, это же не воришки, что по дачам ползают, это серьезный хищник, так что брать его надо так, чтобы без пальбы, погони и мордобоя, без шума и риска.

– Тут надо серьезно подумать, – признал Акимов и тоскливо посмотрел в сторону двери. С серьезными раздумьями у него по-прежнему было не очень.

– Ладно, отпускаю душу твою на покаяние, – сжалился Сорокин, – только вот еще что.

Он снова влез в папку и достал листок:

– Фриц этот, фон Дитмар, Гельмут – его Ватикан и Красный Крест по всему свету с фонарями ищут, а он у нас тут, в коллекторе, со свернутой шеей.

– Что это вообще за фигура такая? В связи с чем с ним носятся?

– Ну, его долгая история нас сейчас не должна интересовать. Интересно то, что он служил в Польше и в восточных ее кресах, то бишь на Западной Украине, в ваффен-гренадерской дивизии, и так намозолил всем глаза, что в сорок четвертом во Львове они же его и расстреляли…

– Расстреляли? – переспросил Сергей.

– Ну, не до конца. Видимо, не Герман расстреливал. В общем, переполз Гельмут наш через линию фронта – и прямиком к нам в плен. Множество интересных и ценных сведений сообщил, – Николай Николаевич постучал пальцем по бумажке, – вот потому-то при всем богатом послужном списке он спокойно работал на восстановлении народного хозяйства. Ну, на сегодня достаточно. Давай отправляйся спать, утро вечера мудренее.

…Акимову снился Львов – потрепанный войной, но все еще удивительный.

– Смотри, Акимов, осторожнее, – предупредил комендант, – во‐первых, с девицами местными. Тут такой букет намотать можно – зацветешь. Во‐вторых, просто держи ухо востро. Позавчера утром с улиц подняли шестерых, вчера – аж дюжину. Особенно не советую Стрийский парк.

Сергей рассеянно кивнул и отправился на променад. Обойти стороной Стрийский парк, как же, это чудо с водяными каскадами. А замок на горе, а парк, оказавшийся на поверку кладбищем, с гранитными часовнями, неугасимыми лампадками, где статуя стражем с оружием «к ноге»? Завтра уже отбывать, и так хотелось погулять по этому загадочному, манящему месту. Ради этого он отказался от дружеских посиделок с соседями – собрались попраздновать день рождения, пригласили девчат. Сергей презентовал для пирушки красивую бутылку вина, которую ему привезли солдаты, вернувшиеся с заготовки дров.

Погулял часа три, любуясь темным южным небом, с превеликим трудом заставил себя отправиться «домой» – все-таки завтра вылет, – удивился тишине в комнате. «Ослабели профессионалы», – помнится, посмеялся он про себя, толкнул дверь…

– Пять трупов вкруг праздничного стола, – черновато пошутила военврач, – отравленное вино подсунули. Так всегда случается, когда забываешь, где ты и зачем. Везунчик вы, капитан.

Глухо стукнула о пол мертвая рука с дешевым перстеньком на тонком пальце.

Акимов проснулся.

Стук повторился.

– Открыто, – сообразил он наконец. На пороге стоял непривычно суровый Остапчук.

– Почиваешь? Вставай, два огнестрела у нас.

* * *

– Нет, хватит с меня, достаточно! Что я, в конце концов, я так до пенсии не доживу!

В половине седьмого утра почтальонша Ткач обнаружила у железнодорожных путей двух оборванцев. Она сразу узнала на одном из них виденную ранее папаху, которую она называла «йолом», что, учитывая малую распространенность данного головного убора, можно было воспринять как опознание тех, кто шуровал на Нестеровской.

– У одного, который Яков, тяжелое ранение, – объясняла врач Маргарита Вильгельмовна, – он вообще чудом остался жив. Второй, Андрей, ранен гораздо легче, хитрый малый.

– Что вы имеете в виду?

Она слегка улыбнулась:

– Ожидал, должно быть, выстрела, грянулся оземь. Второй промедлил…

– Жить будет? – прямо спросил Сергей.

– Конечно, – пожала плечами Маргарита Вильгельмовна. – С такими ранениями вне полевых условий обычно выживают, если ничего не мешает. А нам ничего не мешает.

– В интересах важной операции необходимо создать впечатление, что ребята скончались. Это возможно?

– Я не думаю, что после ночной смены у кого-то из моих сотрудниц есть время обсуждать работу, – заметила врач, – так что это вполне легко устроить. К тому же эти мальчики, насколько я могу судить, беспризорники, кому это может быть интересно.

– Я вас понял, – заверил Акимов, – скажите, а с тем, который Андрей, я могу поговорить?

– Можете, пять минут и строго в моем присутствии. У него все-таки кровопотеря, низкое давление… и вообще, пусть и бывалые ребята, все-таки дети… так, товарищ Сергей Павлович, – Маргарита Вильгельмовна прошила опера взглядом, – мы с вами об одном говорим, а именно о разговоре? Имейте в виду, допрашивать не позволю.

– Именно поговорить и ничего более, – твердо заверил Акимов.

…Неразлучные приятели занимали одну палату – просто свободных коек было немного. Анчутка еще не пришел в себя от наркоза, к его кровати присела Маргарита Вильгельмовна.

Пельмень был в сознании, до такой степени ясном, что при виде Акимова попытался сделать вид, что это не он. В целом это было нетрудно: таким чистым и отмытым его мало кто видел.

– У нас с тобой пять минут, – сразу сообщил Сергей, – поэтому не вздумай крутить. Кто в вас стрелял?

– Минхерц, – проговорил Пельмень, понизив голос.

– Кто?! – переспросил Акимов. – Мин… кто?

– Минхерц, – повторил он.

– Это имя или фамилия?

– Не знаю.

– Ладно. Как это случилось?

– Мы шли вдоль железной дороги до переезда, остановились, пошел товарняк, Минхерц догнал, уцепился за поручень… я крикнул Анчутке… Яшке то есть… «Ложись!», и сам упал. Он выстрелил два раза.

– Стоп-стоп. Ты ничего не путаешь? Вспрыгнул на подножку, выстрелил два раза – и оба раза попал?

– Еще как, – сморщился Пельмень, дотрагиваясь до простреленного плеча. – Если бы не упали, то каюк бы обоим.

– Это вы с ним по дачам лазали? – в лоб спросил Акимов.

– Каким дачам? – немедленно открестился Пельмень.

– Ну сейчас-то чего бояться? – попытался снова опер. – Вы в больнице, в безопасности.

– По мне, гражданин начальник, лучше лишний раз промолчать. Вот мы не промолчали…

– И что?

Маргарита Вильгельмовна постучала пальцами по тумбочке:

– Сергей Павлович, время истекло. И, если вы не торопитесь, пройдемте в ординаторскую.

Они вышли в коридор и отправились в сторону указанного помещения.

– Минуточку. Пожарский, ты куда собрался? – врач остановила Кольку, хромающего по направлению к выходу. – Я же сказала остаться до утра, у тебя ноги стерты в кашу.

– Да я только за справкой, – угрюмо отозвался Колька.

– Так, Николай, ты давай посиди еще, – вмешался Акимов. – Разговорчик есть насчет товарищей твоих.

– Каких? – настороженно спросил пацан.

– Все тех же. Дурку не валяй, а то не знаешь, – раздраженно посоветовал Сергей, – подстреленных, Анчутки с Пельменем…

И тотчас понял, что выпалил холостым.

– А они… живы? – еле переводя дух, спросил Колька.

– Ну конечно, живы, – нетерпеливо прервала врач, – что за МХАТ вы тут устроили с паузами?

– Вы совершенно правы, – с готовностью подхватил Акимов. – Пожарский, прошу. Вы позволите, доктор? – и, ухватив дезориентированного Кольку, потащил его за собой.

…– Я не знаю, в чем провинились конкретно эти дети, – начала Маргарита Вильгельмовна, прикрывая плотно дверь, – но я слышала кое-что об упомянутом Минхерце.

– В смысле? Вы знаете, кто это? – уточнил Акимов, удивленный донельзя.

– Понятия не имею. Однако у меня недавно был разговор, в котором затрагивали и его персону.

– Ну вы же мне расскажете?

– Да, но при условии, что все сказанное останется строго между нами.

– А Коля?

Врач улыбнулась:

– Коля при этом разговоре присутствовал, нет нужды скрываться от него.

«Пришла пора блеснуть дедукцией», – решил Акимов и как бы небрежно осведомился:

– Что, фон Дитмар про Минхерца упоминал?

Маргарита Вильгельмовна запнулась и посмотрела на опера уже совсем по-иному, с куда большим уважением. Или подозрением:

– Все верно, а откуда вам это ведомо?

Боковым зрением Акимов заметил, как дергается на табуретке Колька, но даже не глянул в его сторону:

– Маргарита Вильгельмовна, я не чекист. Мой интерес состоит совершенно в другом.

– Хорошо, я вам верю, – решилась она. – Не так давно в гостях у нас был один военнопленный, фон Дитмар, Гельмут.

– Который сломал себе шею, упав в колодец? – уточнил опер.

– Верно. Правда, я совершенно не понимаю, как это можно было сделать. Ни нарушений координации, ни опьянения… ну, в целом уже ничего не исправить. Дело в том, что он назвал Минхерцем физрука из вашей школы. Правда, потом признался, что, возможно, ошибся…

– Ничего он не ошибся, – встрял Колька со своей табуретки, – Минхерц – это и есть Герман.

Маргарита Вильгельмовна встала, показывая, что аудиенция окончена:

– Ну, про это я ничего сообщить не могу. Вашу просьбу, Сергей, я выполню. А теперь прошу прощения, мне пора.

Она деликатно выгнала их из ординаторской и удалилась, перед этим напомнив дежурной сестре «этого вот» (указав на Николая) не выпускать до завтра.

Акимов и Колька сидели в коридоре и некоторое время молчали. Молчал Сергей, борясь с соблазном накидать пачек этому юному партизану, который никак не приучится к мысли, что утаенная информация – та же ложь. Молчал Колька, который думал примерно о том же. А точнее: о том, что в происшедшем виноват именно он, потому что сразу по возвращении из леса отсыпался, потом потащился в школу и, если бы Вакарчук не отправил в больницу, – то кто знает, во что бы это все вылилось…

Надо же, зачем-то потащился выслеживать Германа в лес, а по итогам-то и не подумал о том, что надо немедленно сообщить Палычу о том, что практически под носом имеет место схрон, полный оружия, окруженный растяжками… сам-то свалил с линии огня, а этих двоих… ну, фактически бросил.

«Сами не маленькие, могли бы и сообразить», – отбивался он сам от своей совести, но получалось из рук вон плохо. Со своими тупыми головами они пусть сами разбираются, а ты должен был сделать все возможное, чтобы предотвратить злодеяние.

– Да понимаю я тебя, – кивнул угрюмо Сергей, – все верно. Оба мы с тобой обделались, как дети. Ты опять мне не все рассказал, а я в очередной раз держал в руках фактики и никакого значения им не придал. Это хорошо, что живы остались.

– Сергей Палыч, это я во всем виноват, – убито заявил Колька, – я и никто другой. Разобиделся на вас, как баба, решил нос вам утереть… следопыт, ха.

– Где ноги стер? И почему глаза такие красные? – невинно осведомился Акимов.

По мере того как Колька излагал все, что натворил, видел, слышал и как ему во время всего этого досталось, Акимов смотрел на него и боролся сам с собой. С мыслями и желаниями, недостойными представителя советских органов правопорядка. Но глядя на Кольку, такого несчастного, полностью деморализованного и загрызенного совестью, Сергей не решился добивать его.

– Я все понял, Коль, понял. Упокойся. Твоей вины тут нет, – солгал он. – Только давай поступим так: оставайся в больнице, как и предписала доктор, до утра. Договорились?

Колька кивнул, низко склонив голову.

– Пожарский, я не шучу, – предупредил Сергей. – Не будем вешать на отделение еще и трупы. Витеньки одного хватит с лихвой, еще копать и копать…

– Чего копать-то, как свинья под дубом? – возмутился Колька. – Герман его убил. Тоже небось, как и парням, насвистел про золото-брильянты в подушках-матрасах, сам оружие искал, а дурачок этот еще и следы ему заметал. А как не нужен стал, так и в расход.

И снова Акимов вспомнил, как за день до гибели не выслушал Витеньку, делая вид, что не видит убогого в коридоре.

«Ну что, сложилась картинка? – равнодушно спросил он самого себя и с самим собой согласился. – Сложилась. Только неясно теперь, что делать, как брать-то его? Если он вооружен, если стреляет метко и не раздумывая…»

– В общем, так, Пожарский. Ты сидишь до утра в больничке и даже не думаешь бежать, – строго предписал Акимов. – Не исключено, что назавтра ты понадобишься, так что срочно копыта свои залечивай.

– Лады, – угрюмо кивнул Колька.

«И зачем я ему насвистел, что он понадобится завтра? – недоумевал Сергей, направляясь в отделение. – Кой черт за язык тянул? Того и гляди выкинет коленце».

* * *

Со службы Елизавета Ивановна вернулась в семь вечера, несчастная, серая и сутулая от усталости. Вернулась не одна, а с бутылкой. После разговора с Акимовым это случалось довольно часто. Конечно, она не так глупа, чтобы светиться лишний раз – выпивала исключительно у себя, на кухню при свидетелях не выходила. Под градусом вела себя гораздо тише, чем обычно. Пила, заедала черным хлебом, плакала. Снова одна. Снова не нужна никому.

Зашел, впрочем, участковый, Аким Степанович. Пожалуй что единственный, кто относился к ней по-человечески, с пониманием. Уж сколько скандалов с битьем посуды, метанием керосинок она закатывала, как только ни обзывала – сгоряча она ругалась, как пьяный матрос. Ничего не поделаешь, кровь и привычка… но участковый был непробиваем: «Успокойся, дочка. Я понимаю, тяжело тебе, но ведь всем тяжело. А ты потерпи. Сдержись. По-фронтовому – надо, значит, надо».

Да, он все понимал, старый гриб.

В гродненской операции при переправе через Неман не только погиб ее полевой муж – на самом деле они не успели расписаться, хотя и шли вместе, бок о бок, с самого сорок первого года. Елизавета Ивановна сама была тяжело ранена. Первого немца, который, визжа, бежал как сумасшедший, рубанула по каске – он упал, следующему угодила по затылку, третьему – по плечу… ее подобрали далеко в поле, с сотрясением мозга и поврежденным позвоночником. Она выжила, но на самом деле умерла с мужем – веселым, кудрявым, белозубым, с острыми серыми глазами, скуластым.

Потом Победа, началась мирная жизнь, работа, одиночество. Никому и в голову не приходило даже приблизиться к ней – рыжей, злой, сверхтребовательной к другим и еще больше – к себе.

И вот Герман… Она не могла признаться никому, даже себе. Когда она его увидела в зале, то немедленно поняла: это он. Это было так очевидно и бесспорно.

Даже этот казус с цветами… муж тоже разорял чужие сады, собирая для нее эти букеты, такие пустяковые для всех – несъедобные же! – и такие бесценные для нее.

Не выдержала, вспомнила, застонала от тоски – и в эту самую минуту он постучал в дверь. Радость – невероятная, огромная, горячая – поднялась до самого горла, переполнила Елизавету Ивановну, она кинулась к двери, потянулась открыть, ведь она так ждала его, так тосковала…

«Не стану открывать», – твердо решила она. И открыла.

Он проскользнул в комнату, крепко обнял, принялся целовать, без разговоров, без всяких этих «если-вы-не-против» – точь-в‐точь как тот.

И все-таки, пересилив себя, Елизавета Ивановна вырвалась, отстранилась и бросила прямо в глаза – серые, такие похожие на те, навек погасшие:

– Уходите, Герман Иосифович.

– Лизонька…

– Мне не нужны неприятности. Прощайте.

Задергались, раздувшись, ноздри, зрачки сузились, как прицел, загуляли по широким скулам желваки – Елизавета Ивановна, мысленно застонав, отвернулась.

– Как знаешь. Смотри не передумай, – процедил Герман.

Дверь закрылась. Елизавета Ивановна вернулась к бутылке и одиноким слезам. С утра она очень порадовалась, что догадалась утопить в Оленьем пруду личный браунинг, иначе не дожить бы ей до утра. Или, что еще хуже, кому-нибудь из соседей.

* * *

– Минхерц, говоришь, – проговорил Сорокин, выслушав доклад подчиненного. – Ну что же, и такой тут есть.

– Где? – переспросил Акимов с изумлением.

– А вот тут, как раз в папочке.

И вновь он достал бумажку из бездонной папки, полученной из «источников».

– Применительно как раз к фон Дитмару. Есть копия протокола его допроса после сдачи в плен, очень много познавательного. Но сейчас не об этом, а вот о чем.

Он пошуршал листами, влез в какой-то конверт с фото, сверился с текстами, но ничего Акимову не стал показывать, а изложил сухо:

– В этой ваффен-гренадерской имел место некий таинственный Минхерц. Фон Дитмар утверждает, что имени-фамилии ни он, ни кто-то еще не знал. Свободно владел английским, без акцента говорил на немецком, на русском. И, что характерно, бегло балакал и на мове. Отличался – внимание! – любовью к книгам, исключительной меткостью стрельбы, сентиментальностью, болезненной опрятностью и боязнью крови. Каково?

Акимов скрипнул зубами:

– Ну так волкодавов звать надо, Николай Николаевич. Если это действительно он… А если не успеем?

– Погоди. У него при себе оружия наверняка нет, – заметил Сорокин. – Где он его хранить-то будет, не в библиотеке же? Тем более ее один раз уже обыскивали, он начеку. Стало быть, перед операцией он должен будет наведаться в свой тайник…

– В который он и наведался, – подхватил Акимов и, судя по лицу начальства, понял, что и оно об этом подумало. В пользу этой версии говорили два подстреленных оборванца.

– Стало быть, с немалой долей вероятности, оружие у него уже имеется.

– Взять под охрану «курятник»?

– Для этого надо вызывать людей, а это тоже время. И к тому же, если он нацелен на него, то, скорее всего, тотчас поймет, что раскрыт. Максимум, чем располагаем, – Остапчук. А его жалко. И Кадыра тоже.

Снова повисла вязкая, тяжелая тишина.

– Ну что, Акимов, стало быть, придется нам с тобой, – деловито констатировал Сорокин, – вариантов иных нет. Стреляет он, конечно, дюже гарно, но всех-то не перебьет, как считаешь?

– Патронов не хватит на всех, – в тон ему ответил Сергей.

– Хватит, – заверил капитан, – но момент со стрельбой смущает. Сам понимаешь. Что может быть хуже стрельбы в населенном пункте, да еще в детском учреждении – и это после того как и преступника-то мы вычислили, и характер его установили более или менее четко…

– Чего ж не четко, сколько времени работаем бок о бок, – невесело пошутил Акимов.

В дверь тихонько постучали.

– Кто там такой деликатный? – удивился капитан. – Войдите.

На пороге показалась Ольга Гладкова:

– Добрый вечер.

– Привет. Тебе чего? – без обиняков спросил Сорокин.

– Я тут к вам с предложением, – смущенно, но твердо отозвалась она.

– Прямо так? Излагай, только быстро.

На изложение плана у дисциплинированной Оли ушло пять с половиной минут. После того, как она закончила, оба офицера смотрели на нее во все глаза, как на неведомое науке явление. Наконец Акимов, позабыв о субординации, прямо спросил:

– Гладкова, ты с ума сошла?

– Разумеется, нет, – нетерпеливо огрызнулась она. – У вас, Сергей Павлович, болезнь какая-то, не иначе. Во всех сумасшедших видите. Вам не в розыске, а в психушке работать.

– О как, – пробормотал Акимов.

– Отбрито знатно, – признал Сорокин, – но я в данном случае поддерживаю сомнения товарища лейтенанта. Ты идешь к Вакарчуку, выманиваешь его в безлюдное место с тем, чтобы была возможность его задержать.

– Да, – просто кивнула она. – Я знаю, в чем вы его подозреваете, что у него есть оружие. А также знаю то, что другого плана у вас нет.

– Откуда…

Она так плотно сжала губы, что стало ясно: ничего не скажет.

«Ох уж этот Колька, мешок рваный, – помянул Акимов недобрым словом названного субъекта. – Или это девчонка – гений допросов?»

Ольга между тем продолжила, твердо и уверенно:

– У него ко мне особое отношение. Он не заподозрит ловушки. Допустим, мы выходим, идем в сторону станции или через парк – вам виднее, где безопаснее, и на просторе вы его вяжете.

– Гладкова, ты всего-навсего ребенок, – напомнил Сорокин.

– Если упустить время, могут пострадать такие же дети, а то и младше, – заметила Оля. – Что до моего возраста, то, если вы помните, и помладше меня партизанили, пускали поезда под откос. Что, по-вашему, мы тут все безрукие или вырожденцы? У нас враг на пороге, а вы тут разводите… демагогию!

Офицеры переглянулись.

– Ну что, товарищ Акимов? Умыла нас с тобой пионерия? – с улыбкой спросил Сорокин. – Мы тут, пни старые, тары-бары разводим, а они уже по-чапаевски, рысью марш-марш…

– Боевая девчонка, я это всегда знал, – кивнул Сергей серьезно, – но все-таки, может, как-то по-другому… могу я пойти.

– О вас и речи быть не может, – безапелляционно заявила Оля. – Он все немедленно поймет и вас раскусит. А если несчастье случится, то у него еще и ваш пистолет будет.

– Ну это еще кто кого, – проворчал Сергей, но Сорокин серьезно кивнул:

– Согласен. Здравая мысль.

– Ну а если пистолет я оставлю…

– А без пистолета, Акимов, не факт, что ты его одолеешь. Он, как тебя увидит, будет начеку, и, уж извини, мальчик он крепкий. – Николай Николаевич пожал Олину ладошку:

– Умница редкая, когда не дуркует. Давайте план прикинем.

– Только чур условие: Кольке ни слова! Он от одного имени сатанеет, а ему, сами знаете, нельзя.

– Слушай, Гладкова, тут недоразвитых нет, – нетерпеливо прервал капитан. – Давайте уже, времени-то в обрез…

* * *

Лишь ближе к девяти Герман вернулся домой, ощущая себя взбухшим трупом, таким же неподъемным, грязным и воняющим. Поэтому первым делом, натаскав ледяной воды из колонки, как следует отмылся, переоделся в свежее и замочил гимнастерку. Мороз стоял отменный, не менее двадцати, но ему было плевать, главное – смыть с себя намотанное за сегодняшний вечер.

Ледяная электричка уже несколько подохладила жар ненависти и обиды, но последки все еще тлели.

Эта дрянь, старая кляча, гадюка, да как она вообще посмела? Попалась бы в другое время… а теперь жалко на такую падаль рыжую патрон тратить. А что говорила, как клялась! Хорошо еще, что свои планы строил, не опираясь на нее. Слова у этих тварей дешевые…

Тут он вспомнил вдруг, как попалась в руки жена вражеского командира – узнали ее свидетели, а после выяснилось, что в одной из хат ее муж скрывался. Жена – помнится, тоже рыжая была, белокожая, огонь, – после жесткого разговора поплыла: дайте, мол, время, пойду в хату, уговорю сдаться.

И ушла. Ждали долго. Послал одного под окна, тот вернулся и доложил: сидит за столом с «чоловиком»… Не меньше часу прошло, он, потеряв терпение, приказал швырнуть в окно гранату, и уже отправился второй выполнять, как грянул выстрел. Рыжую нашли в сенях, с простреленным виском и запиской: «Сдохни, сволочь! Чтоб я мужа предала». Потом лишь выяснилось, что в другой хате он раненым лежал и за это время успели его перепрятать. Вот так-то. Он, стало быть, заслужил, чтобы за него умирали, а ты – нет.

«Так. Надо взбодриться, а потом немедленно успокоиться», – решил он и прихватил в коммерческом магазине хорошего вина и сыра – комбинация, которая давно уже по ночам мерещилась, но таковой кутеж он себе позволить опасался.

«Ничего, сейчас самое время», – разрешил он сам себе, заваливаясь на топчан.

Первый стакан употребил по-быдляцки, махом, зато спазм ослабел. После отведанного сыра стало ясно, что для полного счастья чего-то не хватает.

Поразмыслив, снял с полки том Гете, открыл его наугад – и стало нечего более желать. Открылось то самое удивительное стихотворение о дикой розе на вересковом поле. Никак не мог понять его смысла, вычерпать до дна, каждый раз оно порождало новые мысли, и потому он перечитывал его вот уже третий десяток лет. Жадно, неутолимо, впитывая не то что каждую букву, а каждый изгиб, знак…

Удивительно! Он сам поражался тому, какое магическое влияние оказывает на него чтение. Сызмальства овладев этой наукой, он глотал книги одну за другой, а отец лишь посмеивался, предупреждая – то ли в шутку, то ли всерьез, – от подобной всеядности: «Смотри, не переваришь».

Понимание сути предостережения пришло лишь годы спустя, когда все прочитанное впиталось в плоть и в кровь, отравив ее, поломав жизнь, превратив в чудовище. Да, теперь он желал бы пристрелить того, кого боготворил за его слова десять лет назад, но теперь уж ничего не попишешь. Нельзя, как это блеял мерзавец Боев, сделать сделанное несделанным?

Все пройдет, все изменится, лишь только Гете останется таким же, хотя… теперь и его можно прочитать так, как велит испорченная натура, увидеть в нем то, что она приказывает видеть.

Черт знает что в голову лезет. Он как раз катал по нёбу глоток вина и по языку – божественные слоги, наслаждаясь образами, которые они порождали, как в дверь быстро, тихонько постучали.

Это еще что такое? Он удивился, подошел к двери, открыл – и застыл.

На пороге стояла Оля Гладкова в своем пальтишке с опушкой и в маленькой шапочке, разрумянившаяся от мороза, с поджатыми алыми губами, на бровях и опущенных ресницах серебрятся снежинки, в руках – маленький чемоданчик. Почему-то этот крошечный фанерный ящичек растрогал его, подогретого вином и Гете, просто до слез.

Герман поежился – непривычно было в кудряшках и синей майке, – осведомился, стараясь говорить сухо и официально:

– Чем обязан?

– Я к вам, – просто ответила она. – Дело в том… Герман Иосифович, вы не могли бы меня проводить?

– На ночь глядя? – строго осведомился он. – Куда вы собрались?

Она поежилась, до Германа дошло, что на улице все-таки не май месяц, а пальто у нее со времени памятной поездки на соревнования не улучшилось. Он почему-то представил ее в песцовой горжетке и аж поежился.

– Зайдите, – скомандовал он. – Итак, куда?

– В Сокольники, – пролепетала она.

«Час от часу не легче, – подумал он недовольно, – спасибо! Я там уже побывал».

– Ночью небезопасно разъезжать по электричкам, а мне, простите, не в чем сейчас и на улицу выйти, – с деланым добродушием развел он руками. – Давайте вернемся к этому разговору завтра. Вам надо успокоиться, все обдумать. Доброй ночи.

«Какой ужас, – соображала Ольга, – приспичило ему постирушки устраивать. Что же делать?»

Проще всего было бы с облегчением выбраться из флигеля и ретироваться. Однако, и это совершенно очевидно, второго шанса уже не будет, то, что сейчас может пройти, завтра будет воспринято холодно…

Повинуясь интуиции – и ничему более, – Оля вздохнула и, словно кидаясь в воду, уткнулась головой в плечо, зашептала быстро:

– Я понимаю, понимаю, я обидела вас… Простите меня, простите дуру набитую, я не хотела вас обижать, не хотела поднимать на смех. Я ушла из дома. Я не вернусь.

Он стоял оглушенный, держа руки на весу, как хирург перед операцией, и пытался уложить в голове происходящее:

– Вы меня не обидели, что вы, Гладкова, успокойтесь, что вы. Стаканчик воды?

Но Оля продолжала шептать, и ее легкое дыхание жгло кожу, как огонь:

– Мне стыдно, стыдно…

Голова у него начинала идти кругом, и с трудом удавалось сохранять спокойствие, чтобы голос звучал как положено, а не позорно:

– Хорошо, только, пожалуйста, не волнуйтесь. Возьмите себя в руки, – и сам медленно опустил ладони на девчоночьи плечи – покатые, нежные, хрупкие. – Вы все очень остро воспринимаете.

Вроде бы получалось говорить с добродушным пренебрежением:

– Снова ваша голова полна лишних мыслей?

Так, теперь осторожно отстранить от себя это чудо на безопасное расстояние:

– Э‐эй, что с вами?

Чертовка, как хороша. А уж с этим жарким румянцем, вспыхнувшими ушками, прячущая взгляд:

– Что-то случилось? Вас кто-то обидел?

Она вздрогнула, глянула испуганно. Он спросил это ровным, спокойным голосом, но с таким выражением, что у нее все внутри оборвалось, могильной жутью повеяло.

Герман отвел взгляд, помог снять пальтишко, пошел, налил воды из чайника:

– Она, правда, теплая, ну ничего. Садитесь и пейте. Хотите сыру?

«Хочу ли я?» – удивилась по-детски Оля. Сыр… это что-то такое давно забытое, тающее во рту, с остреньким вкусом. Ох, как хотелось бы хотя бы малюсенький кусочек!

«А ну! – осадила она саму себя. – Что мы сюда, шамать пришли? Сыр у него, ишь жирует».

– Рассказывайте.

Он перехватил инициативу, первым задал вопрос – и все с самого начала пошло не по плану. Спокойно, уверенно держался он, а она не могла сыграть простенькую роль, на которую сама же напросилась. На Ольгу накатывала паника:

«Опять переоценила свои силы. Снова вообразила о себе слишком много. Бестолковая! Самонадеянная! Не смотри на него, не смотри, он догадается…»

И ведь понимала, что бояться совершенно нечего, что взрослые – там, за окнами, перемещаются тихо, следя за каждым движением. Но впервые в присутствии этого человека ей было до такой степени жутко, таким ледяным ужасом веяло от него, что слова замерзали на языке!

Надо было разыграть комедию совершенно иного рода и куда быстрее. Сценарий, разработанный с таким знанием психологии и прочего, не работал. И Ольга поняла: пришла пора отойти от договоренностей, отключить порядочность, логику, немедленно изменить тактику. Иначе…

Она решилась. С минуту сидела, низко опустив голову, молча. Считая про себя, чтобы не торопиться, она подняла глаза, чуть приоткрыла рот, и далее все стало складываться как бы само собой: их взгляды встретились, она не издала ни звука, ни сопения, не всхлипнула ни разу, но по щекам заструились такие горькие, такие искренние слезы.

Его как будто ударило током, точно маска спала с каменного лица, оно ожило, исказилось гримасой боли…

Оля, повинуясь наитию, закрыла ладошками глаза, ее хрупкие плечики содрогались.

– Как вы можете быть таким… таким… таким непонятливым! Вы все знаете, а издеваетесь надо мной, смеетесь!

И он не выдержал.

– Оля… – хрипло произнес он, опускаясь на колени.

– И не говорите: «Оля»! – оборвала она, с изумлением слыша в собственном голосе чисто женскую обиду. – Я люблю вас, я погибаю! А вы, вы…

Он сглотнул, отняв ее руки от лица, вдруг лицом уткнулся в них. Оля почувствовала, как что-то капнуло на ладонь.

«Слеза?!»

Он резко поднялся и потянул к себе, преодолев слабое сопротивление, крепко обнял, удерживая:

– Вы ошибаетесь, Оля. Я от вас без ума.

Так буднично, спокойно прозвучало это признание, но слова – это одно, а действия… Она не могла ни пошевелиться, ни оттолкнуться, мышцы у него были стальные, пугающе-упоительно пахло от него, и ткань платья казалась такой тонкой, как будто его вообще не было. Голова закружилась, ноги ослабли, она уже чуть не висела на его руках, как тряпичная кукла, и эти руки были до ужаса сильные. И надежные, успокоительно надежные.

«Неужели он посмеет…» – мелькнуло в голове и пропало.

Он не то что посмел, а целовал так неспешно, неторопливо, смакуя, как будто имел на это полное право, и от этой уверенности все внутри пылало. С горестным треском оторвалась петля, отлетела пуговка, Оля ужаснулась, ощущая обжигающее дыхание на шее, плече… Пытаясь отстраниться, она сделала неловкое движение, чемоданчик, поставленный на пол, растворился – и выпала пара битых кирпичей, уложенных для весу.

Он немедленно отпихнул ее, и она, едва устояв, прижалась к стене, затаила дыхание, совершенно по-детски закрыла глаза руками.

И услышала ровный, спокойный, страшный голос:

– Снова перемудрили, Гладкова. А плевать в лицо стыдно. Даже врагу.

Далее все происходило очень быстро: пригнулся, отшвырнув чемодан, передвигаясь в полуприседе, ниже подоконника, добрался до выключателя, быстро потушил свет. Зачем-то набросил пальто, вернулся к Ольге, крепко взяв под локоть, загородился ею, как щитом, и, удерживая между собой и окнами, молча и быстро погнал к двери. Проходя мимо окна, он осторожно, из-за Ольгиного плеча, глянул на улицу.

Акимов немедленно канул вниз, распластался на снегу. Велик был соблазн высадить всю обойму в это белое пятно с черными провалами на месте глаз, но было боязно – темно, Ольга слишком близко, и к тому же стекло может помешать, изменить траекторию…

«Беда, беда, беда», – билось в мозгу, в горле, в сердце. Он бросил затравленный взгляд в ту сторону, где таился Сорокин.

– В подвал повел, к гадалке не ходи, – прошелестело оттуда, и возник Сорокин, белый как простыня. – Хана делу, ей и нам хана.

* * *

Из флигеля шел прямой проход в главное здание. В школе давно никого не было. Как же пустынно, темно и, главное, страшно было в этом помещении, казалось бы, столько лет знакомом. За заиндевевшими окнами виднелись огни окон – Оля точно знает, что это совсем недалеко, рукой подать, но сейчас казалось, что до этих спасительных огней вовек не добраться. Этот жуткий человек, который до недавнего времени казался добрым, понимающим, надежным, заломив руку, гнал ее по темному коридору. Молча. Если бы он хотя бы говорил.

Но он молчал и даже не смотрел в ее сторону, как будто шел один, толкая впереди себя нечто неодушевленное, вроде тачки.

«Мне осталось совсем недолго, – спокойно думала Оля. – Вот сейчас мы дойдем до конца коридора… повернем на лестницу, пройдем мимо столовой… спустимся по ступенькам в тир. А что потом? Потом конец. Конец».

В этот момент как раз кончился коридор, Герман повернул на лестницу и больно дернул руку.

– Мамочка, – не выдержала Ольга.

– Не нойте, – кратко бросил он, морщась, – сами виноваты.

Спустились, прошли мимо столовой. Тишина стояла до такой степени мертвая, что, казалось, было слышно, как шуршат лапками ночные тараканы. Вот лестница вниз, в бомбоубежище, переделанное под тир.

«Двадцать одна ступенька, – вспомнила Оля, – двадцать один шаг, а потом все. А ведь мне казалось, что я буду жить долго-предолго: и двадцать, и сорок, и сто лет…»

Герман, наконец отпустив ее, отставил чемоданчик в сторону, своим ключом отпер висячий замок, открыл дверь, втолкнул в черную пустоту, протянул руку, нашаривая выключатель.

Вспыхнул свет под потолком.

Оля по инерции сделала несколько шагов, не оборачиваясь.

И услышала за спиной:

– Руки вверх, падла.

Сердце сначала упало в пятки, потом замерло, потом запрыгало от радости. Она обернулась и скорее прошептала, чем крикнула:

– Коля!..

– Оля, в сторону и ко мне, – приказал Николай, с трудом передвигая ноги, отлепляясь от стены. В руках – тот самый удивительный «надевающийся» спортивный пистолет.

– А ты стой где стоишь.

Ольга по большой дуге обогнула физрука, который стоял, подняв руки вверх, спиной ко входу, спокойно, не шевелясь и не пытаясь обернуться. Лишь вежливо осведомился:

– Руки не трясутся, Пожарский?

– Нет, Герман Иосифович, или как тебя там, – заверил Колька, – я ж не по-правильному, двумя руками держу. Но ты не волнуйся, по такой большой сволочи я не промахнусь.

– Ты как сейф вскрыл, паршивец? – дружелюбно спросил Герман.

– Никак. Ключи запасные стырил у директора.

– Не стыдно?

– Мне не привыкать, я бывалый.

Помолчали.

– Чего не стреляешь-то? – поинтересовался физрук.

– Не могу, – угрюмо отозвался Коля, – не могу в спину стрелять.

– А. Ну так я повернусь?

– Как хочешь. Только медленно и очень аккуратно.

Герман повернулся, продолжая держать руки на весу. Смотрел он прямо, открыто, даже чуть улыбаясь, по своему обыкновению, вдруг глянул ребятам за спину и отпрянул…

Колька машинально отвел глаза – и не успел среагировать: Вакарчук, неуловимо уйдя с линии огня, ударил точно по локтю, перехватил дуло, сорвал пистолет с руки, чуть не с пальцами вместе.

– Таким вот образом это делается, – пояснил он, бережно укладывая оружие на стойку и закрывая дверь на ключ. – Оба к стенке.

– Тебе все равно не уйти, гадюка, – процедил Колька.

– Да слышал уже, – отмахнулся Вакарчук, – и не раз.

За дверью послышался наконец топот, стукнули в дверь:

– Гера, не дури! – проговорил в замочную скважину Акимов. – Открой дверь, стрелять не будем. Иначе…

– Что? – с неподдельным интересом спросил он. – Палыч, лучше отойди от двери, не доводи до греха.

– Выходите, гарантируем жизнь и явку с повинной, – подал голос Сорокин.

Лицо у физрука перекосилось от боли, он потер висок:

– Мне смысла нет, Николай Николаевич.

– Как нет смысла? Вы же сберкассу еще не взяли, это обвинение вам не предъявим…

– Не сотрясайте воздух. Благодетели, мать вашу.

– Гера, мы схрон твой нашли, все равно никуда не денешься! – крикнул Акимов.

– Твоя работа, подлец, – кивнул Герман, глядя на Кольку. – Что ж за человек такой, не может пройти мимо и не нагадить.

Он, поморщившись, потер простреленное плечо, протянул тоскливо:

– А ведь хотел-то всего-навсего обложиться книгами и читать, читать…

– Герман Иосифович, вы же сами учили не спешить и мыслить, – дрожащим голоском начала Ольга, – а сами… Ну, убьете вы нас, что дальше? Вам же отсюда не выйти. Вас все любят, вы талантливый, добрый человек. Вы хороший, я‐то знаю. Вы сможете новую жизнь начать…

– Все, лопнуло мое терпение, – отрезал он, морщась и потирая висок, – вот только кровищи же будет – страсть. Пожарский, прошу ко мне.

– Коля… – прошептала Ольга, хватаясь за него руками.

– Давайте, давайте, поскорее, – поморщился Герман, вытаскивая из недр пальто наган.

Самое страшное в этом человеке было то, что он вел себя как обычно – спокойный, доброжелательный и добродушный преподаватель-физкультурник, талантливый цветовод-огородник, тихий старательный библиотекарь. Ни ненависти, ни злобы не читалось в его взгляде, разве что некоторое нетерпение, раздражение, как будто кто-то в очередной раз, после сотого объяснения, помощи и подсадки, никак не может подтянуть свой толстый зад хотя бы на ладонь вверх. Колька сделал несколько вдохов и выдохов, точно готовясь нырнуть в ледяную воду:

– Гори в аду, гад, – процедил он, стараясь не глядеть на оружие.

– Вы пионер, а в ад верите? Уж определитесь, – он щелкнул пальцами. – Руку.

– Зачем? – спросил Колька невольно.

– Руку, – скомандовал снова Герман и, дождавшись выполнения приказа, вложил в протянутую ладонь наган.

– Это зачем? – глупо спросил пацан.

– Все равно промахнешься, мазила, – отрезал Герман и, прежде чем Колька успел сообразить, что к чему, прижал дуло к своей груди.

И, нажав на Колькин палец, спустил курок.

Ольга, сдавленно вскрикнув, осела на пол.

* * *

…– И чего писать?

– Ну как чего. Застрелен при задержании как оказавший сопротивление. У тебя другие идеи есть?

– Никак нет, товарищ капитан.

– Ну вот и молодец.

Некоторое время Акимов тщетно пытался подобрать правильные слова, устал, отложил перо:

– И что интересно, ни капли крови не пролилось. Точь-в‐точь как с Витенькой.

Николай Николаевич, помешивая в стакане, вздохнул:

– Да уж… оригинал. Ну, наган-то тот самый, с убийства Пестренького, с ранения оборванцев… кстати, как они там?

– Поправляются. Хотелось бы надеяться, что поумнее станут.

– Они у него в схроне подъедались. Так и было, как говорил Колька: наплел им, что в матрасах-подушках генералы золото-валюту прячут. Приплел пролетарскую справедливость, ну и то, что, мол, вы несовершеннолетние, понимание и снисхождение. В общем, не расстреляют. А я, так и быть, на шухере постою. Они и копались, а меж трудов праведных пожирали чужие соленья-варенья.

– А он, стало быть, оружие искал. Расчет грамотный: о пропаже оружия заявлять вряд ли станут, чтобы самим не попасть в неприятности, а если и найдутся трофеи-золото-брильянты, еще и постесняются сообщать.

– Все так, – вздохнул Сорокин. – Только и мы с тобой не без греха. Витеньку-то он пристрелил, увидев, как он у отделения ошивался, как пить дать. И мы его не выслушали.

– Не мы, а я.

– Неважно. А этих двух – перед тем, как на дело идти, как свидетелей решил убрать. Да и не нужны они стали.

В вещах Германа не оказалось ни единой вещи с дач, а вот орден, о котором говорил Ленька, сын комендантши общежития, нашелся и в самом деле оказался золотым знаком отличия «За отвагу и заслуги» для «восточных добровольцев».

Да и в подвале на урочище Млин, помимо внушительных запасов продовольствия, керосина, груды книг, обнаружился целый арсенал: браунинг, вальтер, малокалиберка, пара ТТ, парабеллум и куча патронов ко всему этому.

От всего этого – и от Германовского нагана в том числе, – все вызванные обитатели Летчика-Испытателя дружно открестились – нет, не наше, первый раз видим.

– И все равно наган с дач, – ворчал Акимов, – небось у кого-то еще с Гражданской. Из него стрелял. Потому-то и гильзы ни одной не найдено.

– Точно. Пуля прошла насквозь, гильза в барабане осталась. Сдается, если ты своему знакомому Акиму из Сокольников звякнешь, то он тебе в дело и эпизодик с Черепом подкинет. Германова работа, точно, – предположил Сорокин.

– Так участковый сразу сказал, что не мелкашка это. И докторша, что прибыла на вызов.

В дверь постучали.

– Вот неймется кому-то. Открыто!

Вошел Коля.

– А, Николай, здорово. Ну как ты сам?

– Дерьмово, – прямо признался пацан. – Ничего, не девка красная.

– И то верно, – кивнул Сорокин. – Чего тебе, добрый молодец?

– Да вот, Николай Николаевич, с просьбой к вам. Адресок Вакарчука дайте, ну тот, который настоящий. Надо бы написать, чтобы знали. А то ж он так без вести пропавшим и значится, стало быть, помощи семье никакой.

– Дело говоришь, Пожарский, – одобрил капитан. – А мы что-то за хлопотами и не додумались.

Он достал из сейфа смертник, проверил, на месте ли записка:

– Бери. И адресок, и медальон забирай, чего уж.

– Он что же, не понадобится? В дело там.

– Иди, иди, – строго сказал Сорокин, – дело. Не твоего ума это дело! Ишь криминалист выискался. Как приятели-то, поправляются?

– Зарастают потихоньку.

– Ну вот и добре. Все, свободен, не мешай. Вон, видишь, у Сергея Павловича творчество…

Коля, попрощавшись, вышел.

– Николай Николаевич, а по этому, фон-барону-то, что в итоге получается?

– Ну что-что, по нему особо нет ничего, – отозвался капитан Сорокин как-то уклончиво. – Возможно, что Герман его и укатал, если Маргарита твоя права и Пожарский не брешет в очередной раз. И этот мешочек с золотишком и коронками подсунул, чтобы было похоже, что свои за крысятничество порешили. У них там того… бывает.

– Ну, фон этот и с того света неслабо помог, – заметил Акимов, изо всех сил оттягивая момент, когда придется-таки снова взяться за перо.

Николай Николаевич вздохнул, похлопал по своей монструозной чудо-папке из «источников»:

– Это да. Хочешь глянуть-то небось?

– Спрашиваете. Так секретно же вроде?

– А ну тебя, – отмахнулся капитан. – Бери, бери, полюбопытствуй. Для вдохновения или для отдохновения…

Веером распались по столу фото, которыми снабдили Сорокина во время его визита «источники», запечатлевшие для потомков деяния Минхерца – белозубо улыбающегося, позирующего на фоне повешенных, разносящего выстрелом череп «последнему еврею» так, чтобы в его сторону не брызнуло ни капли, следующего вдоль рва с расстрелянными, добивающего кого-то из выживших.

Многочисленные протоколы допросов, среди которых обнаружились и такие листы, исписанные мелким четким почерком: «Я, Гельмут фон Дитмар, настоящим подтверждаю, присутствовал при уничтожении карательной операции по колониям Софиевка, Болеслаувка, Горичевская. Ею руководил человек, которого все звали не по имени-фамилии, а Минхерц. Он свободно говорил на украинском, польском, русском, немецком. Все убитые – лица польской и еврейской национальности, в том числе женщины, старики и дети, в том числе грудные.

Вопрос: Каким образом убивали?

Ответ: Бросали живыми в колодцы и траншеи, затем добивали из огнестрельного оружия. Человек, которого называли Минхерц, велел подбросить грудного ребенка – девочку – и расстрелял в воздухе. Колонии сожгли так, чтобы потом нельзя было восстановить, все только отстраивать заново.

Жителям поселка Яновая приказали выходить из домов, они отказались. Тогда Минхерц приказал заколотить хаты снаружи, ведрами наносить бензин с бензохранилища, облить и поджечь. Люди начали выпрыгивать из окон, выламывать двери, их расстреливали.

Вопрос: Сколько человек лично убили вы?

Ответ: Лично я ни одного человека не убил, потому что отказался. В связи с этим был расстрелян вместе с группой лиц еврейской национальности. Минхерц сказал, что из уважения к моему таланту и происхождению позволяет мне не раздеваться, остаться в форме. Расстреливала колонна, всех разом; когда раздался выстрел, я сам бросился в ров, сверху нападали мертвые. Ночью я сумел вылезти, добраться до линии фронта. Прошу занести в протокол: я сдался добровольно. Я католик, пацифист, за отказ воевать на Восточном фронте сидел в концлагере».

– Что, тошнит? – спросил Сорокин, откровенно наблюдавший за подчиненным.

Акимов кивнул, сглатывая.

– Не мучайся, я сразу конец сказочки тебе выдам. Минхерца, то есть Ивана Денисовича Фролова, штурмбаннфюрера, повесили во Львове в тысяча девятьсот сорок пятом. Вот так вот… – и, вздохнув, Николай Николаевич напомнил: – Давай, давай, пиши. У тебя еще бабкины кролики с гиппопотамом.

Примечания

1

«…уколю тебя,//Чтобы помнил ты меня,//Не стерплю я боли». И. В. Гете. «Дикая роза».

Content

Валерий Георгиевич Шарапов
Вор крупного калибра

Примечания