Рю Мураками

Топаз

© Murakami Ryu, 1988

All rights reserved

Audition

© Murakami Ryu, 1997

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление.

ООО «Издательство «Пальмира», АО «Т8 Издательские Технологии», 2017

* * *

Топаз

Топаз

Когда я с ним столкнулась, внутри меня словно что-то взорвалось и разлетелось на осколки.

Наверное, потому, что всю вторую половину субботы я ублажала довольно неприятного клиента. Настроение было на нуле, я не хотела возвращаться в офис и пошла гулять по Аояме с желанием купить чего-нибудь, чтобы развеяться. И встретила его. А о нем я мечтала еще со средней школы.

Он был композитором, певцом, снимал фильмы – одним словом, был человеком искусства. Я называла его про себя артистом. Ему было за сорок. Он взорвал меня изнутри, а потом запрыгнул в красную спортивную машину и умчался по зеленому свету светофора, оставив меня наблюдать, как исчезает. Я смотрела ему вслед очень внимательно, словно старалась вдохнуть каждую крупицу его запаха.

Мое душевное состояние мигом улучшилось, и в голову пришла странная мысль о том, что если бы мне было столько же лет, сколько моей маме, у нас, может, что и получилось бы.

Я заглянула в ювелирную лавку рядом с итальянским рестораном, из которого он вышел. Бородатый продавец в костюме-тройке добродушно улыбнулся мне и, придирчиво осмотрев мои пальцы, сказал, что на них хорошо смотрелся бы топаз.

Даже в тот момент я все еще думала о нем, моем артисте, о его лице, музыке, кинокартинах, поэтому, когда услышала голос продавца, мне показалось, что это он со мной заговорил.

Я вытащила бумажку в десять тысяч иен, полученную от неприятного клиента, которого забавляла в номере дорого отеля вся голая, вспотевшая и липкая от различных выделений, надела кольцо с топазом и представила себе, что стала любовницей сорокалетнего артиста. Пробормотав под нос что-то типа «Вот, потрудилась для меня, я тебе и купил», я почувствовала, что там, внизу, у меня снова все намокло, хотя и принимала душ полчаса назад.

Оставив продавцу три перемазанных спермой бумажки по десять тысяч иен каждая, я купила кольцо. Выйдя из магазина, взглянула на вывеску итальянского ресторана, перевела взгляд на меню, выставленное у входа, и саму дверь. В этот момент мне показалось, что ресторан стал храмом, и я зашла в него с благоговением, будто собиралась помолиться. Несмотря на утреннее плохое самочувствие, несмотря на то что весь день ничего не ела, несмотря на тошноту после вонючего клиента, который связал меня и пихал в меня вибратор, настроение у меня оказалось на высоте. Рослый официант проводил меня вглубь, к самому дальнему столику.

Он поинтересовался, что я буду пить, и я заказала пиво. Затем, когда передал мне меню с милым котенком на обложке, я назвала имя моего артиста и спросила:

– Я слышала, что он часто вас посещает…

– На самом деле сегодня он изволил пожаловать после двух месяцев отсутствия, – ответил официант, улыбаясь.

Я съела рыбок под уксусом, которых посоветовал мне официант, и запила пивом. Потом долго сидела и развлекала себя мыслями, что я действительно любовница артиста, а недавно мы обедали тут и болтали о нашем ночном сексе, рассуждали о том, кто прошлой ночью был зверем в постели, после он встал и ушел первым, потому что очень известный и у него масса дел. Внезапно в кармане раздался звонок пейджера.

Он прерывистым эхом прокатился по всему ресторану, искромсав мои мечтания, подобно тому как ножницы режут бумагу на мелкие кусочки, и мое ликование в один момент съежилось и застыло, будто его заморозили.

– Чем занимаешься?

Телефон стоял рядом с кассой. Добрый официант, что-то вписывая в длинный лист бумаги, посмотрел на меня ласковым взглядом, как бы желая пожалеть меня за мою занятость. Мне почему-то стало стыдно, будто моя мама увидела, как я занимаюсь сексом.

– Акико, сегодня ведь суббота, так много людей звонят…

Надтреснутый голос мама-сан, словно длинное щупальце, перемазанное липким соком плотоядного растения, утащил кусочки моих разбитых мечтаний в самую глубь черной дыры. Я тихо извинилась.

– Так ты где? На Аояме? Обедаешь? Ты же знаешь этого врача из Киото, клиента Ёсиэ? Да, господина Ямагиси. Так вот, у Ёсиэ сегодня месячные, выходной, и господин Ямагиси говорит, что хочет, чтобы ты пришла. Да, на два часа, но если ты как следует его обслужишь, он продлит время на сколько тебе угодно. Ёсиэ всегда продлевает на два или три часа и получает сто или двести тысяч за раз. Давай скорее к нему в отель. Только много не ешь, а то сама знаешь, как он любит клизму.

Когда я повесила трубку, мне показалось, что улыбка высокого официанта исчезла с лица, и мои щеки покраснели и стали горячими. При выходе из ресторана садомазо игрушки в моей большой черной сумке зазвенели, и этот звук напомнил мне звук собственного голоса, когда меня во время любовных игрищ заставляют произносить какие-нибудь слова, и я повторяю их, сгорая от стыда. Я изо всех сил попыталась собрать хотя бы остатки мечтаний о моем любимом артисте, но и они бесследно исчезли.

Ямагиси было слегка за тридцать, он был высок и мускулист. Мне он нравился. У него было красивое лицо и длинные, как у пианиста, пальцы. Он душился одеколоном, запах которого я раньше никогда не встречала. Мне было стыдно раздеваться перед ним.

Я попросила выключить свет. В ответ он рассмеялся и выполнил мою просьбу, но отдернул занавески и велел мне встать прямо перед окном. Заливаемая лучами заходящего солнца, проникавшими через слегка изогнутое окно

«Нью-Отани Тауэр», я стояла и смотрела на сбившиеся на хайвее в плотную пробку машины и грузовики. Они казались мне кучей гусениц и производили отталкивающее впечатление. Мне стало неприятно.

Ямагиси достал из своего чемоданчика плавательную шапочку серебристого цвета и приказал мне, убрав волосы, надеть ее.

– Какое у тебя большое лицо! – воскликнул он, посмотрев на гладкий серебристый шар, в который превратилась моя голова.

На мне в тот момент были только шапочка, трусы, лифчик и туфли на высоких каблуках. Ямагиси достал пиво из холодильника, отпил глоток и распорядился:

– Потряси попкой, будто ты стыдливая офисная леди, которой до ужаса хочется трахаться. И сними трусы.

Начав крутить немного нагревшимся под вечерними лучами солнца мягким местом, я заслужила его неодобрение:

– Ну чего ты дергаешься как на зарядке?! Я засмеялась, но в тот же момент пожалела об этом. Ямагиси со стуком поставил банку с пивом на стол и закричал:

– Не смей!

Я испугалась. Он подошел ко мне, содрал лифчик и сильно сжал пальцами соски.

– Здесь и вот здесь! – Он сжал меня внизу. – Дура! Какого хрена ты ржешь?! У тебя же даже личности нет! Ты своими куриными мозгами хоть можешь сообразить, что такое личность?! Вот ты не личность, а такие, как ты, не ржут, а сидят на жопе и стесняются!

Он покрутил пальцами мои соски и потер кожу внизу. Мне стало так больно, что я чуть не описалась, но, испугавшись, что он меня снова выругает, стерпела и попросила прощения, опустив глаза.

– А ты подумай вот этим и этим! Поняла?! Если поняла, поздоровайся со мной как следует!

Когда Ямагиси наконец отпустил меня, я, мелко тряся попой, чтобы заглушить постепенно проходящую боль, встала на колени перед ним. Он развалился на диване. Я стала по одному облизывать пальцы его ноги, прося простить меня. Другой ногой Ямагиси пинал мою одетую в серебристую плавательную шапочку голову и артистично смеялся хорошо поставленным голосом, как у диктора из прогноза погоды.

За четыре часа я испытала оргазм несчетное количество раз, Ямагиси кончил два раза мне в рот. После каждого раза мы отдыхали и смотрели какой-то венгерский фильм на маленьком карманном видеоплеере, который оказался у Ямагиси в чемоданчике. Это была короткая история о парне, воспылавшем не совсем обычной любовью к голубям.

Когда Ямагиси кончал мне в рот последний раз, он заставил меня позвонить на какой-то номер в Киото, по-моему, это был то ли бар, то ли закусочная, куда он любил ходить. Мне следовало рассказывать женщине на другом конце провода о том, что я делаю в данный момент.

– Я сейчас какаю! – Сразу после пол-литровой клизмы, находясь в ванне, с вибратором во влагалище.

Или:

– Мне так хорошо! – Все с тем же вибратором.

Или:

– Я вам звоню с членом Ямагиси-сан во рту!

Женщина, похоже, возбудилась и, странно хихикая, отвечала мне:

– Да? Какая ты извращенка!

Или:

– Проглоти все до конца, ладно?

Когда Ямагиси стал кончать, он вырвал у меня трубку и, назвав ее по имени, детским голосом произнес:

– Я тебя люблю.

Получив от Ямагиси в этот раз больше денег, чем обычно, я позвонила мама-сан в офис. Она очень обрадовалась тому, что все хорошо, и я вышла из номера просто в отличном настроении. Спустилась на лифте, прошла по длиннющему коридору и увидела в магазине мужской одежды итальянское пальто. В тот момент, когда подумала: «Вот ему бы подошло такое пальто», имея в виду своего артиста, я вдруг обнаружила, что недавно купленное кольцо с топазом исчезло.

Я сразу же позвонила в номер Ямагиси, но мне сказали, что гость просил ни с кем не соединять. Делать нечего, я отправилась в туалет, закрылась в кабинке, вывалила содержимое сумки на крышку стульчака и начала рыться в вещах, надеясь, что кольцо затерялось среди них. Но его не нашла.

Засунув в сумку веревку, клизму и вибратор, я уронила красную свечку в виде члена. Она покатилась по полу и оказалась за дверью кабинки. Выйдя, я обнаружила трех девушек, одна из которых в изумлении протянула мне свечку:

– Вот…

Они, наверно, попали сюда с какой-нибудь встречи студентов с преподавателями, на двух было одето кимоно с длинными рукавами, а на девушке, подобравшей свечку, бархатное вечернее платье. Они все были гораздо красивее и выше меня, и мне вдруг стало стыдно. Щеки мои покраснели, и я попыталась сбежать, вырвав свечку.

– Эй ты! Ну-ка стой!

Девушка в бархате рассерженно схватила меня за руку.

– Отпусти ее! Она странная какая-то! – закричали девушки в кимоно, и мне стало еще стыднее.

Я подумала о том, что, наверно, с подобной им девушкой я и разговаривала тогда по телефону во время секса, и такие девушки и ходят с моим артистом в итальянские рестораны и получают от него в подарок драгоценности. Решив так, я взглянула на девушку в бархатном и увидела у нее на пальце очень красивое кольцо с камнем зеленого цвета. Мне стало еще хуже, и я дернулась, пытаясь высвободить руку, но не смогла.

– Ты же это… шлюха, наверное, да? Ты свечку во время работы используешь, да? – сказала она с насмешкой, глядя на зажатый в моей руке предмет.

Она была выше меня более чем на десять сантиметров, у нее были большие красивые глаза, и я вдруг чуть не заплакала. Когда она потребовала от меня извинений, я, не знаю почему, внезапно укусила ее за тонкое запястье.

Я хотела еще поискать кольцо, но девушки закричали, что сейчас позовут охранника, и мне пришлось, пробежав через холл, выскочить на улицу и быстро поймать такси.

– У вас все в порядке?

Водитель смотрел на мое отражение в зеркале заднего вида. Приложив руки к лицу, я поняла, что оно все в слезах.

– Нам, конечно, нельзя разговаривать с клиентами на такие темы, но… видите ли, дело в том, что у меня дочка такого же возраста, как вы… Но вы не расстраивайтесь, я вот что вам скажу, может, странно прозвучит, но не все же так плохо в этом мире. – Он разговаривал будто с самим собой.

Я была вынуждена выслушивать его и так рассердилась от безысходности, что, будь у меня сейчас нож, зарезала бы его без всяких колебаний.

– Вот и дочке я тоже говорю, времена другие, но она-то понимает, так ведь, что времена, надо это пережить, обидно, конечно, но я часто об этом думаю…

Бред. Когда я слушала его, мне казалось, что мое лицо облизывает кто-то вонючий, с ужасным запахом изо рта. Я не могла больше терпеть:

– Да заткнись ты уже!

Он затормозил. Его вытянувшееся лицо выражало полное удивление. Затем выражение лица переменилось, и он стал похож на разозленного хряка. Сплюнув в окно, он заорал:

– Дура! Пошла вон отсюда!

Я вернулась в офис. Мама-сан похвалила меня за четыре часа с Ямагиси и подарила шейный платок от Шанель. Я перекусила лапшой и, хотя мама-сан меня уже отпустила, осталась в надежде на то, что позвонит какой-нибудь клиент из «Нью-Отани» и я смогу туда поехать. Время перевалило за двенадцать, но никто так и не позвонил. Выйдя из офиса и немного прогулявшись, я попробовала позвонить Ямагиси, но меня снова не соединили. Тогда я отправилась в «Нью-Отани» сама.

Я шла по коридору, ища кольцо на полу – вдруг оно куда-нибудь закатилось.

– Вы что-то потеряли? – Ко мне подошел посыльный.

Я отрицательно покачала головой и быстро направилась в бар, где заказала джин-тоник.

В углу сидели какие-то девушки в кимоно. Меня охватило некоторое волнение, вдруг это те самые, из туалета. Но это оказались не они, и я подумала, что, если встречу тех девок, убью их.

– Извините. Здесь свободно?

Полноватый мужчина с бледным лицом сел рядом со мной, получив утвердительный ответ.

Он помолчал пять минут, а потом начал разговор:

– Извините, не разрешите вас угостить? У меня сегодня есть повод.

Я промолчала. Он заказал бармену коктейль, название которого я никогда не слышала. Его было легко пить. И сладко.

– Коктейль на текиле, поэтому такой сладкий. Зато крепкий. Если вас какой-нибудь похотливый самец будет угощать таким, будьте настороже, – улыбнулся он.

Затем рассказал, что работает в музыкальном издании, показал журнал, и там, на страничке с интервью с авторами новинок, я увидела своего артиста. Мне захотелось выдрать эту страницу и жадно ее съесть.

– Я его фанатка.

– Но ты так молода. – Он закурил тонкую иностранную сигарету. – Хотя он всегда и для всех был звездой…

– А вы его знаете?

– Ну да, с его дебюта. Мы и сейчас иногда в гольф играем. Ну… что о нем можно рассказать… он оригинал, конечно, необычный человек.

От бледного мужчины неприятно пахло одеколоном «Арамис». Он мне сразу не понравился, но благодаря ему я смогла позвонить любимому артисту домой и услышать его голос на автоответчике. Мне казалось, что сердце выскочит из груди, я так разволновалась, что не смогла ничего сказать, но все равно была рада до слез. Несмотря на запах одеколона, я пошла с ним в номер, сосала и засовывала в себя его член, более бледный, чем его лицо.

Прошло еще много времени, прежде чем я оказалась у номера Ямагиси и позвонила.

Я много выпила, и мне пришлось изрядно поплутать по коридорам.

Ямагиси вышел в халате, схватил меня за руку и надел на палец кольцо с топазом, сказав при этом, что кольцо мне слишком велико и нужно попросить в магазине, чтобы его уменьшили.

Я тут же расплакалась, а он, пробормотав себе под нос: «Ну что ты будешь делать…», завел меня в комнату и дал пива. Я сказала ему, что мне деньги не нужны, но я очень хочу остаться здесь на ночь. Он ответил, что ему завтра рано на работу, поцеловал меня в щеку и проводил до лифта.

Вернувшись к себе домой, я первым делом вытащила журнал, который дал мне мужчина с бледным лицом. Вырезав фотографию моего артиста, я наклеила ее на стену и, сказав: «Люблю тебя…», поцеловала. В этот момент внутри появилось такое приятное чувство, будто у меня теперь есть игрушка, маленькая куколка, в которую я влюбилась. Я позвонила своей однокласснице, с которой мы вместе ходили в старшую школу, и похвасталась, что сегодня слышала его голос. А затем примерно час любовалась своим кольцом с топазом.

Парк

Отель был одним из небоскребов в Западном Синдзюку. Бассейн находился на самом последнем этаже.

Я художница. Я занимаюсь тем, что рисую иллюстрации к брошюркам об этом отеле, а также продаю гравюры для двенадцати комнат роскошного люкса. А еще прихожу два-три раза в неделю в бассейн поплавать.

Он совсем небольшой, в длину всего лишь пятнадцать метров. Однако скопления людей не бывает. Может, из-за цены в восемь тысяч иен за вход для посетителей, не являющихся постояльцами отеля. Мне нравится плавать, любуясь на центр города с высоты тридцати трех этажей.

Обычно я плаваю после обеда, посетителей почти не бывает. Иногда приходят мужчины-европейцы из экипажа итальянской «Алиталии». Члены интернациональных авиалиний, само собой, говорят на хорошем английском. С одним из них я даже переспала. Несмотря на свое латинское происхождение, он оказался на редкость тихим и застенчивым, научил меня плавать баттерфляем, а когда мы вместе ели спагетти с морскими черенками в кафетерии, он сказал, что у них в Италии такие отвратительные спагетти даже собаки есть не будут, и рассмеялся как Джан Мария Волонте. Мне так понравилась его улыбка, что я пошла с ним в его номер.

Падал снег. В нежаркой сауне рядом с бассейном со мной заговорил невысокий мужчина.

– Япония тоже стала богатой. – Он сидел в самом углу, поджав под себя ноги.

Я невнятно пробурчала что-то в ответ.

– А вы сюда часто ходите?

Сауна будто пропитана какой-то близостью. Несмотря на наличие купальника, я чувствую, как пот все равно выделяется на оголенных участках моего тела, и размякаю, теряя чувство осторожности.

– Наверное, два-три раза в неделю. – Я провела рукой по волосам.

– Я думал, здесь будет много народу, а на самом деле совсем пусто.

– Я сюда хожу где-то около года, но в это время почти никого не бывает, – ответила я. – Можно подумать, что, поскольку бассейн крытый, здесь можно застать много людей, когда нельзя купаться на улице из-за холодного времени года. Но на самом деле это не так. Больше всего посетителей как раз таки летом.

Кожа мужчины выглядела гладкой. Он явно не занимался тяжелой работой. На вид ему было больше тридцати, наверное, он младше меня на два-три года.

– Хорошо, что так мало народа. Я, наверное, сюда теперь ходить буду.

– А вы обычно где-то еще плаваете? – спросила я.

Он кивнул.

– Я-то считал, здесь бывает много молодых девушек.

– Почему?

– Мне так сказали.

– Кто?

– Одна девушка.

Пот на его ключице скопился в каплю. Я наблюдала за стекающими и застывшими неподвижно каплями на его теле.

Выйдя из сауны, мужчина проплыл кролем пятьдесят метров без остановки. Не то чтобы очень красиво, зато во всю силу. Может, он в море так научился?

– Хорошо плаваешь!

Мы сидели у стойки бара рядом с бассейном, попивая кокосовое молоко.

– У меня грубый стиль, правда?

Он попросил у девушки-бармена в галстуке-бабочке долить ему рома в кокосовое молоко, но она ответила отказом. В баре запрещено было использовать алкоголь.

– Так ты, наверное, родился у моря?

Я прикрыла живот полотенцем. По сравнению с другими животами женщин моего возраста мой выглядел лучше многих, но все же тело уже не походило на тело молодой девушки. Его слова «одна девушка» до сих пор звучали у меня в ушах.

– На Сикоку.

У него было мускулистое тело, но слишком перекачанная нижняя часть живота свидетельствовала скорее о разгульном образе жизни, нежели об ежедневных тренировках.

– А я художница. Гравюры делаю.

– О, у меня есть литография Жоржа Руо.

– Ты любишь картины?

– Не то чтобы не люблю… скажем так, если их нет, я по этому поводу не парюсь. Руо купила жена.

– Он ей нравится?

– Похоже, что так.

В бассейн зашли две мамочки с детьми. Детские крики и повизгивания резали слух и контрастировали с кокосовым молоком, подаваемым в баре, и белым снегом за толстыми стеклами окон.

– Я думала, ты холост.

– Мы не живем вместе.

– Извини.

– Все в порядке.

Пятилетний ребенок, выпав на секунду из поля зрения мамаши, начал тонуть. Дежурный спасатель прямо в тренировочном костюме бросился в воду, чем привлек наше внимание. Я впервые видела тонущего ребенка. Хотя он дергался изо всех сил, однако его криков все равно не было слышно под водой. Было много брызг, но ведь это же бассейн, тут брызг всегда полно. Когда его вытащили, он начал громко плакать, отплевывая проглоченную воду.

Мужчина равнодушно смотрел на все это, а потом пригласил меня перекусить.

– Это просто больной зуб, – начал он после первого стакана вина. – Когда же это было?.. Года два назад, я жвачку жевал, и у меня что-то во рту отвалилось, похожее на спрессованную резину. Я еще подумал тогда, ну вот, точно врач перестарался. Хотя больно не было. Но во время еды забивается же… чувство такое неприятное.

Мы сидели в ресторане отеля на подземном этаже и ели очень подходящее зимней ночи блюдо – диких птиц. Я выбрала дрозда, а он фазана.

– И вот, трогаешь языком это место, а язык же вообще экстраординарный орган, касаешься дырки, а он создает в голове образы всякие. Вот вы как человек искусства скажите мне, что это? Вы ведь наверняка разбираетесь в таких образах?

– Язык? Образы? Что-то я не схватываю…

Я была уже немного пьяна и не могла понять связи необычного органа и дырки в зубе.

– Давайте взглянем на это под другим углом зрения. Я раньше читал об этом. Воспоминания – это образы, верно?

– Не знаю.

– Ну вот, например, вспомните какой-нибудь хит десятилетней давности, скажем «Иглз», «Отель Калифорния». Когда слышишь вступительный проигрыш на гитаре, такое чувство появляется… чего-то родного и давно забытого, ведь правда?

– Когда все «Отель Калифорния» слушали, я рассталась с одним мужчиной.

– Вот видите! Только один лишь звук, такой давно забытый и родной, обязательно пробуждает в голове какие-то образы. Ставя песню, которой заслушивался десять лет назад, ты вспомнишь то, что случилось с тобой тогда.

А запах? Когда я улавливаю запах женщины-врача, каждый раз в голове возникает образ одной девушки. Прав я или нет?

– Ну да.

Все верно. Я ненавижу запах одеколона «Арамис». Им душился мужчина, растоптавший мою гордость. Но самое обидное, этот мужчина был первым, кому удалось разбудить чувства в моем теле. Я никогда больше его не видела. Поэтому каждый раз, когда ощущаю запах «Арамиса», я вспоминаю его и понимаю, как все остальные от него отличаются.

– В Америке закончились испытания, сейчас началось серийное производство приборов, которые могут передавать опыт. Проще говоря, памяти, включающей в себя образы, звуки, запахи, вкусы, температуру, спящей где-то в мозгу. Испытания начались с исследования сути явления. При пересылке электрического стимула в мозг, элементы памяти как бы пробегают перед мысленным взором. Такое ощущение, будто смотришь фильм. Одним словом, сначала разыскивают элементы памяти, которые спят, а затем, самое интересное, все испытуемые без исключения видят такие образы, которых они точно никогда прежде не могли встречать.

– Может, им попадалось что-то в фильмах или по телевизору. Есть, в конце концов, книги.

– Поэтому команда, ставившая опыт, и выбрала в качестве подопытных индейцев из резерваций в Северной Америке и с высокогорий Южной, эскимосов с Аляски. Они, с рождения жившие в резервациях безвыездно, не умеющие читать, не говоря уже о телевидении и кино, вдруг начали рассуждать о том, о чем даже и представления не могли иметь, в подробностях расписывать красоты Египта и Амазонки, излагать такие вещи, которые можно ассоциировать только с чем-то произошедшим в доледниковый период, рассказывать о динозаврах юрского периода, средневековой Японии.

– Даже страшно как-то становится.

– Удивительно, правда?

– А почему так произошло?

– Причина неясна.

– Может, это воспоминания из прошлых жизней?

– Это еще не конец, вам интересно?

– Да, конечно.

Похоже, из-за его истории, когда принесли суп из морской черепахи с сильным запахом, у меня в голове возникли и никак не хотели исчезать эротические образы.

– Собрав данные о том, какое место мозга за какие образы отвечает, и проанализировав их на компьютере, они смогли заставить человека испытывать все что угодно.

– Как это?

– Ну, например, имеется человек, с рождения парализованный и не имеющий возможности ходить. Но, посылая в его мозг электрические импульсы, можно дать ему шанс ощутить радость движения. Возможно, есть вероятность заставить чувствовать даже людей в коме. Потому что у людей в коме существуют мозговые волны, отвечающие за сны. Через них можно, наверное, передать людям ощущения, не только образы, но и звуки, запахи и вкус.

– А язык твой?

– Мой язык действует так же, как и это устройство, создающее такие объемные сны со звуками, запахами, вкусами и температурой. Поэтому до того, как узнал про американские исследования, я очень боялся, не сошел ли с ума.

– Так что с языком-то?

– Трогая языком дырку в зубе, я вижу образы. В зависимости от того, чем забилась дырка, образы меняются.

– А женщин видишь?

– Если в дырке яйцо, то появляется нечто похожее на женщину. Ну, конечно, если там черная или красная икра, то картинка гораздо лучше. Я даже иногда кончаю, как бы это странно ни прозвучало.

От поджаренного дрозда и золотистого соуса поднимался аромат крови дикой птицы и ее печени.

– Я все-таки не понимаю, что происходит с языком?

– Ну, я могу рассказать о недавнем опыте, но не знаю, нормально ли говорить об этом.

– Почему?

– Немного похабно будет.

Я уверила его, что все переживу. Вторая бутылка вина почти опустела. Нечто странное стало заполнять мои глаза и желудок, нечто вызванное артишоками и мясом пальмового вора, или кокосового краба, поданными на закуску. Его мягкие внутренности, горечь его желез, пронизывающая язык, все это перемешивается с вином во рту, но не тает, а словно рождается заново, проявляясь неким доселе непознанным существом. Оно впитывает в себя волокна мяса, густые, словно «сердце» артишока, снимает кожу с обратной стороны панциря морской черепахи, затем выплевывает густой сок и, вытягивая свои щупальца, поросшие маленькими волосками, вползает в меня, семеня бесчисленными ножками. Я в полной власти существа.

– Это случилось, когда я ел морского ежа. Мы пошли вместе с коллегами по работе в суши-бар, недалеко от нашего офиса. Там я и съел ежа. Настоящего морского ежа, выловленного на западном побережье Хоккайдо.

– И он застрял в дырке?

– Да. Было неприятно, поэтому я попытался его выковырять языком, и когда коснулся, внезапно раздался странный звук. Как будто листва огромного дерева зашуршала на слабом ветру. Или будто мириады маленьких насекомых задвигались в один миг, или тихо засмеялся миллион человек. Вместе со звуком у меня случилось нечто странное и со зрением. Я, удивившись, потер глаза. Появилось ощущение, будто правый и левый глаза видят разные вещи. Затем они словно разошлись в разные стороны, между ними возникла пропасть, которая утянула меня в себя, подобно тому как течение затягивает, когда плывешь по реке. Мне стало страшно, и я закричал. Друзья потом рассказывали, что я действительно кричал. На краю этой пропасти возник невиданный мной ранее город. В нем смешались запахи пота, иссушенных солнцем внутренностей животных, людей, сбившихся в кучу на узких улицах. Одним словом, это были трущобы где-то в Юго-Восточной Азии. Скорее всего, в Южной Индии. Я тоже пошел по этим улицам. Конечно же, раньше я никогда не был в этом месте. В грязи сидели и тянули ко мне руки голые дети, точильщик ножей, согнувшись в форме полумесяца, разрезал свиное копытце, чтобы показать мне, как остро он точит ножи, заклинательница змей просовывала голубую змейку из носа в рот, из-за ставней домов меня зазывало множество проституток.

От жары и количества людей у меня потемнело в глазах. Мне захотелось походить по холодному каменному полу, и я зашел в малахитовый дом, стоявший в тени. Рядом с прихожей, напоминавшей больше холл отеля, стояла огромная золотая статуя Будды, и еще там была белая женщина, вся в окружении орхидей. Я попросил у нее воды. Пройдя по малахитовому полу, она показала мне, где находится фонтан.

– Ты с ней переспал?

– Мы с ней занимались анальным сексом.

– В попу?

– Ага.

– А с другими видениями тоже такое было?

– Там не только секс. И на лыжах хожу, езжу на мотоцикле да и просто гуляю.

– А сейчас?

– У меня дырка в левом зубе, поэтому кусаю правым.

– Почему?

– Сегодня мне больше нравится действительность, нежели видения.

И он откусил голову дрозду.

Мы спали в моей мастерской. Он все же отправился в свои видения один раз. Это произошло во время куннилингуса, когда мой лобковый волос забился в его зубную дырку. Он вдруг прекратил лизать и замер. Только выражение лица менялось – то оно было восторженным, то его преображала странная улыбка, когда он кривил губы и обнажал зубы. Я протянула руку к его промежности и крепко схватила за твердый член. Он дернулся, и выражение его лица стало испуганным.

– Где ты был? – спросила я его, когда он очнулся.

– В незнакомом городе.

– За границей?

– Да. Думаю, это была американская глубинка. Где-то недалеко от Корн-Белт. Там еще много ферм.

– Я тебя один раз схватила за член. Ты испугался. Что случилось?

– Не помню. В общем, видение было не сказать чтобы очень хорошим.

– А когда у тебя ничем не забита дырка в зубе, видений не бывает?

– Бывают. Да. Я вижу парк. Я никогда прежде не посещал этого города, не знал, где он. Он пуст, там нет никого. Мне кажется, что этот парк находится близко к месту, где я родился.

Садится солнце. Я сижу на земле. Моя тень вытянулась у меня за спиной. Это маленький парк. Может быть, я кого-то жду, а может, и собираюсь уходить. Я один, и я не двигаюсь. В песочнице закопана сломанная кукла. По земле перекатывается мелкий песок. Слышен какой-то звук, то ли качели скрипят, то ли вдалеке кто-то поет, или же это птицы пускают трели. Солнце долго садится, но ночь все никак не наступает. И я в видении начинаю плакать…

Телефонная трубка

Холл отеля чем-то наполнен.

Что-то заполняет пространство над клетчатым узором мраморного пола, рядом с фресками на стенах, вокруг люстр из огромных слитков стекла и между ждущими и бегающими туда-сюда людьми.

Только я это чувствую?

Точно, я особенная. Я и не служащая здесь, и не постоялец, и не гость на банкете. Я как паразит. Девочка по вызову, но не для обыденных сексуальных утех.

Подруга мне рассказывала про дайвинг. Когда плывешь без водолазного костюма и натыкаешься на плотные заросли кораллов, они начинают врезаться в тебя, словно мельчайшие осколки стекла, и по всему телу распространяется боль.

Чем-то похожим и наполнено внутреннее пространство отеля.

– Ноги вообще удивительная вещь. Они не то чтобы грязные, нет. Никто, кроме писателя Дзюнъитиро Танидзаки, пожалуй, не смог так раскрыть их странно влекущую нас таинственность. Эй, ты же читала Танидзаки? Не важно, в общем, ноги, в особенности пальцы, несмотря на свою непрактичность, играют важную роль в поддержании веса тела. Пальцы не могут сжимать предметы, но служат нам важным инструментом для сохранения равновесия. Понимаешь?

Он начал говорить сразу, как только пригласил меня в номер. Он даже не предложил мне сесть, заставил стоять, а сам уселся на подлокотник дивана.

– Люди состоят из различных частей тела, которые, если хорошо приглядеться, имеют довольно странную форму. Вот взять хотя бы уши. Ты рассматривала когда-нибудь свои уши внимательно? Вот я – да. У обычных людей, конечно, такого опыта нет, никто же не задается целью увидеть свои уши. Но, я думаю, это стоит того. Только важно смотреть на них спереди. Это очень сложно, нужно два зеркала использовать. Поставить их вот таким образом и смотреть не отрываясь самое меньшее десять минут. Ты поймешь, что уши имеют форму, удобную для выполнения своей функции и подходящую людям. Может, это непонятно сказано, но нам они годятся.

Обычная работа, но я очень сильно напряжена. Я не слышала, чтобы кого-нибудь убили, позвав в номер отеля, но у меня есть подруга, которая попала в серьезную переделку. У мужчины в уголках губ выступает пена. Он все говорит и говорит и даже не смотрит на меня.

– И нос, и пальцы рук, и губы, все одно и то же, но вот пальцы на ногах – это другое дело. Они людям совсем не идут. Я думал над этим и все понял. Я всегда размышляю основательно, это мой стиль, основательно думать —

значит мозги тренировать. Так вот благодаря прямохождению люди эволюционировали из обезьян, верно? Проще говоря, ноги сыграли очень важную роль. Пальцы ног поддерживали вес тела, поэтому сплющились, с ними обращались как с другими подобными частями тела, на которые опирались, ступни или зад. В результате они стали выглядеть достаточно неприглядно. Поэтому чем человек красивее, тем гротескнее и смешнее смотрятся пальцы его ног. Мне нравятся пальцы у японцев. Я часто езжу за границу и могу сказать, что у иностранцев они длинные и меня совсем не впечатляют. Мне по душе толстые и короткие, как гусеницы.

Мужчина смотрит на мои туфли. Туфли из черной кожи на семисантиметровом каблуке, как он и просил по телефону. Его губы мелко подрагивают. Я спрашиваю, можно ли мне принять душ.

– Душ? Какой душ? Ты что сказала, сама понимаешь? В последнее время все эти ваши клубы такие странные. Мы не будем с тобой заниматься сексом. Нам даже раздеваться не нужно. И вообще, запах тела очень важен, ты об этом не задумывалась?

– Я не понимаю.

Мои лодыжки устали. Это все из-за каблуков. Обычно я не ношу такие высокие. Наш менеджер в клубе говорил мне, что этот клиент просто помешан на ногах. Менеджер и сам странный. Он подрабатывает переводами с испанского, а его жена, она старше, чем он, тоже трудится в клубе. Вся семья в сборе, короче говоря. Как-то раз я была на вызове в другом отеле, когда пришла туда, его жена лежала в номере связанная. В тот день у меня была легкая работа, я просто наблюдала за тем, что она и ее клиент вытворяли друг с другом.

Он продолжает говорить.

Он в халате. Коричневом, блестящем, похожем на халаты комиков из старых американских фильмов. Его кожа совсем бесцветная, как будто он уже года три не был на море. На его голенях мало волос. Довольно жалкое зрелище.

Я прошу у него пива. Он радуется, наливает и наконец-то предлагает мне сесть. На этот раз он начинает говорить о своей работе. Он служит директором фирмы, третьей по величине в Нагоя, по продаже вяленого мяса. Он утверждает, что в отличие от американского толстого и твердого мяса, японское тонкое и мягкое и беспримерно вкуснее. На это я замечаю, что, когда пьешь бурбон, особое удовольствие получаешь от твердого вяленого мяса. Однако он на это никак не реагирует, потому как, распластавшись на полу, уже лижет кончики моих шпилек. Я спрашиваю его о вкусе тонкого вяленого мяса, и вид его, сосущего твердую черную кожу моих туфель, кажется мне настолько нелепым, что я начинаю громко хохотать. От моего смеха мышцы его спины напрягаются, как у пожарного, вскочившего от звука сирены. Это мне кажется еще более нелепым, и я не могу перестать смеяться. Он поднимает ко мне свое лицо: в уголках губ свисает слюна, как у собаки. Я ненавижу собак.

– Ты прямо как собака, – продолжаю заливаться я.

Он смотрит на меня с ненавистью, затем наконец снимает халат и гавкает голым.

– Я ненавижу собак, – говорю я и надавливаю на него шпилькой.

У него тут же круто встает член. И он начинает рассказывать:

– Может, ты мне не поверишь, но я все время был собакой. Еще до школы, у меня совсем ничего от человека не существовало. В родословной имелись записи до четырнадцатого колена, но это все вранье, на самом-то деле я дворняжка, полукровка. Это мне сказал отец, он держал лавку дзэни, то есть менял, и вот как-то, пощелкивая костяшками счет соробан, признался мне: «Извини, что молчал, но на самом деле ты полукровка».

– А твой папа не был собакой?

Я направляюсь к холодильнику за второй бутылкой пива. В холодильниках этого отеля собраны все сорта пива со всего света. Я беру «Сан-Мигель».

– Про папу я ничего не знаю. Мы нечасто с ним общались. Он был строгим и бесчувственным человеком.

– А мама?

– А мама работала на кассе в ближайшей лавке, где продавали соевый творог тофу. На заработанные деньги я смог пойти в университет, выучиться и стать тем, кем являюсь сейчас.

– Так мама была собакой?

– Она ничего мне по этому поводу не говорила. Она вообще была неразговорчивой. А еще в лавку моего отца часто приходила Ниго, она комнату по соседству снимала. Ниго была хорошая.

– Что в ней было хорошего?

– На лице у нее было написано, что она не работает не покладая рук. И ноги у нее были очень красивыми. Если не перетруждать себя тяжелой работой, ноги всегда красивыми будут. Я все время смотрел на ее ноги и благодаря этому сам смог встать на задние лапы и стать человеком.

– Ты смотрел на ее пальцы, да?

– Я начал ходить на двух задних лапах. Стал известным там, где жил, меня даже по телевизору показывали в одной передаче, я еще на гитаре играл. Несмотря на раннюю весну, утром было по-зимнему холодно, все замерзало. Я ждал лета так сильно, что выл иногда. Думал, что, когда наступит лето, я смогу увидеть пальцы на ее голых ногах. Наступило лето, потекли веселые ручейки, зацвели одуванчики, луна стала бледнее, рыбы проснулись, дети стали делать шапки из газет, собирать слизняков после дождя, изготавливать куколок из бумаги или тряпок, чтобы призвать хорошую погоду, а потом ходить на болото и ловить лягушек. По телевизору в прогнозе погоды старик Касима сказал, что начался сезон дождей. Долгожданное лето. Ниго сняла колготки, а я смог стать человеком.

Он болтает, не замечая ничего, словно сомнамбула. Я совершенно не слушаю его болтовню и снова запихиваю свою ступню ему в рот. И вдруг понимаю, что испытываю сильное удовольствие от этого. Тогда решаю засунуть ему в рот телефонную трубку. Он соглашается при условии, что я сниму чулки, да и то только на пять минут. Я звоню менеджеру клуба и его жене и говорю: «Послушайте, сейчас будет интересно», потом засовываю трубку в его рот и втыкаю в задницу шпильку туфли, продолжая его возбуждать. Он кончает в первый раз, но я не возбуждаюсь. По роду своей деятельности я часто испытываю чувство возбуждения, когда мужчина кончает. Эякуляция для меня – это как праздник, запуск ракеты или фейерверк. Однако эякуляция мужчины, скрежещущего зубами по пластиковой трубке во рту, не вызывает у меня никакой реакции. Он кажется мне похожим на торговый автомат.

– Что у тебя там происходит?

Я рассказываю менеджеру и его жене о том, чем мы занимаемся.

– Так засунь ему ее в задницу! Потом сфотографируй, мы хотим посмотреть.

Он, естественно, отказывается. Трубка старого образца, и он боится, что ее невозможно будет вытащить.

Я, как и обещала, снимаю, а точнее, позволяю ему снять ртом туфли и чулки. За то, что он осмелился укусить меня за бедро, я еще на пять минут засовываю ему трубку. Подумав, что будет интересно дать послушать звуки скрежета зубов по трубке кому-нибудь еще, я звоню своему другу. Мы когда-то жили вместе в течение полугода, а сейчас он стал любовником на содержании у хозяйки одной забегаловки, где продают фугу, и разъезжает на «саабе». На свои первые заработанные деньги я сводила его в ресторанчик якинику и, поедая жареное мясо, рассказала ему об играх, которые у меня были с клиентами. Он выблевал все, что съел до этого, а потом три дня не мог сексом заниматься, потому что временно стал импотентом. А я с тех пор не могу есть пибимпап – смесь из риса и других продуктов.

– Это что там, музыка? Похоже, что кто-то поет? – спрашивает мой прежний мужчина.

– Музыка?

– В его хрипах есть что-то мелодичное.

– Разве? Я не заметила.

– А я услышал.

– Ты что, пел? – спрашиваю я у распластавшегося на полу и целующего мои пятки мужчины.

– Как я мог петь, если у меня горло было забито, я чуть не задохнулся, – отвечает он.

– Утверждает, что не пел.

– А я говорю, пел.

– Ты что там, со снотворным опять переборщил?

– Я больше этим не занимаюсь.

– Значит, пьян.

– Нет. Я сейчас в Интернете про индекс

Никкей читаю.

– О чем это ты?

– Это свидетельство того, что я не пьян.

– Тебе действительно мелодия слышится в его хрипах?

– Что-то типа Вангелиса.

– Который на синтезаторе музыку пишет?

– Да. Помнишь, мы смотрели «Бегущий по лезвию»?

– В открытом кинотеатре?

– Ага, помнишь?

– На Гиндзе?

– Ты еще пирожок с мясом купила.

– Да… было вкусно.

– А молоко, которое ты приобрела, было немного прокисшим.

– Так давно это было…

– А этот мужчина, он талантливый? Может, он имеет к музыке отношение?

– Нет, он вяленым мясом торгует. Знаешь, такое тонкое, мягкое, самое вкусное в мире.

При этих словах мужчина у моих ног засовывает мне язык между пальцев ног и радостно кивает.

– Я хотел бы его записать.

– Попробуй.

– Если хорошая мелодия, ее можно будет продать. Ко мне часто приходят ребята из «Ти-би-эс», им совсем недавно была нужна песня-заставка для телепередачи.

– Ему, похоже, очень сложно держать трубку во рту.

– Я тебя умоляю.

Фетишист соглашается, но при одном условии. Он садится на пол, раздвигает ноги, засовывает трубку в рот, а я, обхватив его пенис ступнями, начинаю мастурбировать. Но, вероятно, потому, что он уже один раз кончил, его член остается мягким, и мои потуги больше напоминают скатывание теста в колбаску. Результат отрицательный. Мелодии не получилось. Фетишист утверждает, что засунул трубку не так, как раньше, поэтому ничего не вышло. Похоже, он надеется на то, что песня, будучи записанной в качестве рекламы и заставки на телевидении, и вытекающие из этого преимущества поднимут продажи его вяленого мяса.

– Слушай, засунь микрофон прямо под язычок.

Я исполняю его просьбу, и тут же из динамика слышится возбужденный голос моего бывшего. Похоже, он все-таки нашел свою мелодию. Потом мы с фетишистом прослушали запись, но нам показалось, что ничего, кроме хрипа, на пленке нет.

У него никак не встает во второй раз, и он просит меня простимулировать его анус пальцем ноги. Я сначала отказываюсь, потому что боюсь, что под ногти мне забьются бактерии и кое-что другое, но он умоляет, чуть не плача, ссылаясь на то, что пошел навстречу просьбам моего бывшего. Когда он предлагает еще десять тысяч сверх обычного, я соглашаюсь и засовываю большой палец ноги в его задницу. У него наконец встает, и он кончает во второй раз.

Одевшись, он пригласил меня в бар на подземном этаже отеля.

В баре было полно людей. Он заказал себе виски со льдом, я – коктейль «Ширли Темпл». Потом он предложил рассказать о самом страшном событии в жизни, и я поделилась тем, как меня один раз преследовал какой-то мужик на велосипеде, когда я на Акихабара покупала магнитофон.

– Он был якудза?

– Нет, он за мной очень быстро ехал, а когда я оглянулась и спросила его, зачем он меня преследует, он вытаращил глаза и заорал на меня: «Не ходи по середине дороги!»

Фетишист рассмеялся так громко, что посетители бара за стойкой обернулись.

Затем он поведал свою историю:

– Ну, ты знаешь, что вяленое мясо изготавливают из говядины. У меня контракт с одним из поставщиков говядины, он держит хозяйство на окраине Нагои. Я больше всего забочусь о качестве своей продукции, поэтому предпочитаю очень тщательный отбор. Мы едем на ферму, когда телята еще маленькие, и высматриваем самых лучших. Был у меня один друг, Каварадзаки звали, в банке работал. Мы с ним на гольфе познакомились, часто друг у друга обедали, а он очень уж капусту кимчи любил. Так любил, что ел ее даже с тонко нарезанной говядиной сукияки, и в холодный тофу добавлял, словом, не было ни дня, чтобы он не ел кимчи. А несло от него ею так, что невозможно было рядом стоять. Может, из-за этого у него и с женой не ладилось, а надо сказать, жена у него была хорошая женщина, немного похожа на Вакико Кано. Я много раз становился свидетелем довольно откровенных сцен, когда приходил к ним домой. Сам-то я, конечно, не принимал участия, я вообще к обычному сексу интереса не имею. Так вот, когда же это случилось, да, два года назад, Каварадзаки покинул сей мир. Что-то у него там с печенью было, он даже в больницу лег на два месяца, но так и не смог восстановиться. Его вдова вернулась к себе на родину, в город Гифу, и несколько раз писала мне, чтобы я приезжал к ней на праздники или просто так, но я был занят и так никуда и не поехал. И вдруг полгода назад на одном отборе я вижу, что один теленок похож на Каварадзаки! Ну, сложно сказать, что корова похожа на человека, но я тысячи коров уже перевидал и могу различать их, могу сказать, что у них у всех морды разные. Когда я того теленка увидел, тут же остановился как вкопанный, потому что мне сразу показалось, что он на кого-то похож. А он на меня жалобно посмотрел, глаза опустил, промычал «му-у-у» и снова посмотрел на меня. Вот тогда я понял, что он похож на Каварадзаки, и мне стало страшно. Но я не мог упустить такой шанс и тут же послал за кимчи. Обычная корова вряд ли будет кимчи есть. Я намешал ее в сено и поднес к теленку, он радостно замычал «му-у-у» и все съел. Я тогда дал ему только кимчи, а он снова «му-у-у» и опять съел! Тут у меня коленки от страха задрожали, и я позвал его по имени. А потом купил его и поехал к его вдове с фотографией. Но она коров до этого никогда не видела толком, поэтому так и не смогла понять, похож он на ее мужа или нет.

– И что с ним потом случилось?

– Я его на мясо пустил. Череп хотел жене отдать, но ей не понравилось, да и мне было противно, вот я и отдал его в школу, он теперь у них там живой уголок украшает.

Фетишист постоянно щупал нижнюю челюсть и беспокойно повторял: «Хорошо, что не выскочила».

Когда я вернулась в клуб, менеджер с женой приготовили мне рисовую кашу по-европейски, с сыром, от которой мне стало тепло. В двенадцатом часу мне позвонили, и я снова пошла в отель. Клиентом оказался окулист. Он попросил связать его так сильно, насколько это было возможно. У меня это никогда не получалось, поэтому я вся взмокла, пока старалась. Я возбуждаюсь, когда связываю клиентов, но только если они молодые и нравятся мне, а этот был лысым не по годам и с запахом изо рта. Сорок веревок мне пришлось завязывать в течение сорока минут. Затем я засунула ему шарик в рот и оставила валяться на постели, словно предмет интерьера. Через десять минут я ослабила веревки, чтобы восстановить кровообращение, но это время показалось мне скучнейшим за всю мою жизнь. Сначала я пыталась представить, что пенис врача – это сигара, и курила его. А потом это мне надоело, и я включила телевизор. Было уже слишком поздно, ничего не показывали, и я снова позвонила своему бывшему любовнику.

Он дал мне послушать музыку, которую написал, взяв за основу хрипы фетишиста. Она не была похожа ни на одну мелодию, которую я когда-либо слышала. В ней был и рык огромного зверя, и шум волны. Я, закрыв глаза, отдалась этим звукам. Среди них оказался звук, напоминающий высокие ноты фортепиано, рассыпающиеся мириадами, словно звезды на ясном ночном небе. Он грел мне душу и уносил далеко-далеко, но когда я вновь открыла глаза, передо мной корчился от удовольствия перебинтованный, словно мумия, веревками мазохист, которому я тыкала в задницу ногой.

Женщина с кривым носом

Не хочу быть неправильно понятой, поэтому вначале всегда говорю клиентам, что раньше была красивой. Они по-разному реагируют, кто-то морщит физиономию, кто-то смеется или улыбается. Я предпочитаю, конечно, чтобы улыбались.

Естественно, я вру, что раньше была симпатичной. Но кругом полным-полно девушек куда более уродливых, грязных и бедных, нежели я. Один раз я была во французском ресторане с богатым клиентом и ела там холодный трехслойный суп – вишисуаза, парисуаза и еще чего-то, и все слои с разной консистенцией. Подозрительным был этот ресторан. И вульгарным. За стойкой что-то жарил молодой повар, надувая пузыри из жевательной резинки. Я не знаю, как именно выглядят рестораны высшего класса, но этот определенно не был таковым.

В детстве мы точно так же разделялись на три группы подобно этому трехслойному супу: богатые и красивые девочки, обычные и грязные и бедные. Могу поклясться перед Богом, я была самой обычной. Ну, точно не была ненормальной. В моем офисе полно девчонок с просто ужасным прошлым. Есть такие, которые ходили по рукам, есть те, кого заражали венерическими заболеваниями, а есть и такие, кого насиловали отцы. Они так непринужденно рассказывают об этом только для того, чтобы на этом не зацикливаться, на самом же деле все не так просто.

Мой отец работал офисным служащим, играл в гольф, имел машину и пуделя, и в нашем холодном городишке, на севере Тохоку, считался жителем мегаполиса. В нашем доме была веранда, что, в общем, удивительно для этого города. Летом мы часто устраивали здесь фейерверки. Пол на веранде был бетонным, поэтому тут можно было без проблем их запускать. На полу оставались следы, и, когда заканчивалось короткое лето, они служили мне в качестве символа счастья.

Первый год учебы в колледже я прожила со студентом из правых, помешанным на татуировках. Мне кажется, это как-то связано с тем, что мой отец покончил жизнь самоубийством за три года до этого. Отец обожал подстригать своего пуделя, он и сам сильно походил на своего питомца. Поскольку пес искренне любил меня, я отвечала ему тем же, но в душе ненавидела и пуделей, и мужчин, похожих на них. Ведь мне нравились сильные мужики.

Мой сожитель занимался карате, а на самом деле был просто извращенцем. Один раз пытался засунуть мне в задний проход кусок туалетного мыла, и когда я, рыдая, стала отбиваться, ударил меня кулаком и разбил мне нос. А потом пнул так, что я упала и стесала себе локти. Через полгода он уехал в Иран обучать карате служащих ВВС. Однажды он прислал мне фотографию, где стоял со смуглыми парнями в униформе и с ТТ в руках. Но на тот момент я жила уже с другим мужчиной.

Он работал водителем такси и был старше меня на целых десять лет. Он относился к тем пуделям, о которых я уже говорила. Таксист носил бандаж для живота, не снимая. Говорил, что во время вождения он необходим, иначе что-то может случиться с его желудком. Мужчина вроде бы и хотел жениться на мне, но я не была такой дурой, чтобы доверять мужикам, настроенным на брак со мной. Несмотря на это, я прожила с этим пуделем целых шесть лет. Он усердно работал и много мне покупал: акриловый джемпер, чисто синтетическое платье; пальто с содержанием полиэстера девяносто процентов, ожерелья из кораллов и морских ракушек. Он работал по шестнадцать часов в день. Настоящие пудели, конечно, так не работают, они прежде всего любимые питомцы, а не служебные собаки.

Он возвращался домой усталый, шел в круглосуточную сауну, заходил в киоск на станции, брал остывшие кусочки курицы якитори, которые я покупала ему заранее, пил пиво, рассказывал о сегодняшних клиентах, а потом забирался на меня, не снимая бандажа. Я в такие моменты представляла себе, как парень, который хотел засунуть мне кусок мыла в задний проход, расстреливает людей из пулемета.

Как-то раз мы ездили знакомиться с его родителями, мне было тогда двадцать три года. Его дом находился на острове Сикоку, и пока мы плыли, меня укачало.

Я впервые была на корабле, естественно, что меня укачало, но не могу сказать, что это было неприятно. Когда собственное тело перестает принадлежать тебе, невозможно понять, приятно это или нет. Шея и кончики пальцев немели, и меня сильно рвало, словно я пыталась выблевать свои внутренности. Он постоянно твердил мне, что два месяца копил деньги на эту поездку, а мне хотелось, чтобы он сдох, потому что он продолжал говорить мне это, даже когда меня рвало. Один раз я увидела его на палубе из окна туалета и мысленно попросила проходящего мимо него солдата столкнуть пуделя за борт.

Его родители жили в доме в тупике на вершине холма. Его отец сразу же спросил меня о моем носе, я даже и чаю не успела отхлебнуть. Терпеть не могу таких людей. Мне было плохо, недомогание от морской болезни еще не прошло, и мне надоел мой таксист, с которым я встречалась уже четыре с половиной года. И какое вообще право имел его воняющий п귛отом отец говорить что-то про мой нос?! Переночевав одну ночь, я на следующий день заявила, что хочу вернуться в Токио. Но у него были планы на три дня: он собирался показать мне мост, ботанический сад и обсерваторию.

По возвращении в Токио он заявил мне, что я произвела плохое впечатление на его родителей. Я ответила, что только дураки при первой встрече с человеком задают подобные вопросы о носе. За это он поколотил меня впервые за четыре с половиной года совместной жизни. Меня и раньше избивал мой каратист, поэтому я даже не испугалась. В тот день я расписала ему историю своего сломанного носа. Рассказала и нечто большее, как каратист каждый день трахал меня в рот и в зад. Я смеялась, вспоминая прошлое, а он схватил с плиты кастрюлю с кипятком и выплеснул на меня. Кипяток попал мне на ноги, я закричала и начала кататься по полу. Почему-то в этот момент я вспоминала член каратиста. Таксист заплакал, начал доставать лед из холодильника, искать ментоловый бальзам, непрестанно прося у меня прощения. Я прямо с ошпаренными ногами расстегнула ему ширинку и уверила его, что прощаю. Он сказал, что ему плохо, просил прекратить, но в итоге занялся со мной сексом.

В тот день, когда исполнилось полгода после аборта, я отправилась в обувной магазин на Гиндза за розовыми сандалиями. И пока продавец рассматривал следы от ожогов на моей ноге, я захотела заняться сексом с моим мужчиной. Я позвонила в его фирму, но он был на вызове, тогда я пошла с первым незнакомцем, заговорившим со мной, и переспала с ним. После этого мне впервые заплатили за секс.

Мне понравилось, как мужчина рассматривал красивый розовый рубец от ожога на моей правой ноге. Цвет шрама был необычно прозрачным, словно лепесток бутона розы. Поэтому я решила найти себе мужчину, который будет целовать мой розовый шрам.

Потом в течение года я рассталась со своим таксистом. Он попал в аварию, на шее у него красовался медицинский воротник, и в таком состоянии он хотел заняться со мной сексом. Я ударила его, он ответил, но я сломала ему палец и плюнула в него. Этому я научилась с тех пор, как занялась проституцией. На тот момент у меня было уже около трехсот тысяч заработанных денег, и я была преисполнена уверенности в своих силах.

Поначалу я работала в эскорт-услугах, но все изменилось после моего одиннадцатого клиента. Он поцеловал мой шрам и связал поясом от кимоно юката, а во время второй встречи уже кожаным ремнем и капал на меня воском от свечи. У меня остались такие приятные воспоминания, что я решила перейти в садомазо клуб на Акасака. Тогда мне было двадцать пять с половиной лет.

Когда мне исполнилось двадцать шесть, позвонил парень, сломавший мне нос. Сказал, что очень хочет встретиться, и довольно быстро появился в моей квартире на Ёёги. Теперь он носил бороду, и от прикосновения к растительности на его лице мне начало казаться, будто и не было семи лет нашей разлуки. Он очень интересно рассказывал о партизанах. Утром следующего дня он ушел и больше никогда не возвращался, но после нашей встречи, если по телевизору показывали новости о Ближнем Востоке, я всегда переживала за арабов.

Каёко была старше меня на четыре года. Она была достаточно известна и снималась в порно. Я подружилась с ней. Уже через два дня после того, как меня переманили в клуб, где она работала, я стала сниматься в порно сама. Это было довольно просто: я сначала сидела на полу верхом на бутылке из-под фанты, а потом четыре часа занималась онанизмом. Каёко с девчонками хвалили меня. Там был один парень, помогавший с освещением, ему не было еще двадцати. Он сказал мне, что актрисой можно только родиться. В тот день я слишком много занималась онанизмом, но все же мы пошли с ним в район Синдзюку и пили до одури, любуясь на реку Добугава.

В комнате у него было много книг. Он с удовольствием выслушал мои рассказы про арабских партизан. Я завела разговор и о моем носе и шрамах на ноге, а он сказал, что такие вещи сильно ранят женское достоинство. Мне так понравился его ответ, что я решила жить вместе с ним у меня. Он приехал с Хоккайдо, в Токио учился в фотошколе, имел белую, как у девушки, кожу и был очень умным. Его звали Тоуру. Тоуру уважал меня за то, что я была садомазохисткой, ведь, по сути, мне не было необходимости продавать свое тело. Еще Тоуру много меня снимал. Он любил безлюдные парки, станции метро поздно ночью, когда уже отошла последняя электричка, заброшенные квартиры. Он снимал меня в подобных местах постоянно, а еще водил в кино, театр и на концерты и познакомил со своими друзьями.

Один раз во время съемок порно он снова пришел помогать с освещением. Я везде платила за него, потому что у него не было денег, и его это напрягало, вот он и пытался заработать хотя бы немного. Но все пошло не так хорошо в этот раз. Двое моих партнеров переусердствовали, когда вставляли в меня вибратор, мне стало больно, и я заплакала по-настоящему. Тоуру разозлился и заорал на них, чтобы они прекратили. Его избил порноактер, бандит, весь в татуировках, и еще оператор добавил от себя. В тот день я поняла, что Тоуру любит меня.

Он сказал мне, что что-нибудь придумает с деньгами, и запретил сниматься в порно. Он позвонил родителям, у которых была фирма по обезвоживанию продуктов на Хоккайдо, наврал, что ему нужно семьсот тысяч на немецкий фотоаппарат, и мы на эти деньги уехали на остров Гуам на пять дней. Там было очень жарко, мы постоянно занимались сексом и загорали. Под солнцем мой шрам на ноге изменил цвет и стал темным. Когда мы вернулись в Токио, деньги закончились.

Тоуру позволял мне работать в Эс-эм-клубе. Он считал, что у женщины должна быть свобода выбора, и к тому же думал, что при моих наклонностях необязательно заниматься сексом в прямом смысле этого слова. Я, в свою очередь, избегала разговоров о том, чем занимаюсь, при нем. Но однажды мне предложили сто тысяч иен за анальный секс, и я согласилась. У клиента в члене было вживлено с десяток силиконовых шариков. Он измазал меня маслом, истратил целых три тюбика, а потом начал иметь меня в анус. Моя задница потеряла девственность с каратистом, в нее свободно мог поместиться тот кусок мыла, который он хотел когда-то запихнуть в меня, поэтому я спокойно согласилась на секс. Но клиент так долго трахал меня силиконовыми шариками и еще засунул в анус свечу, что все порвал мне. Было очень больно, и текла кровь. Я не могла этого долго скрывать, и, когда мы ужинали спагетти, Тоуру заметил мое состояние. Он стал выспрашивать меня, и я ему все рассказала. Его тут же стошнило. Он начал было осматривать мои повреждения, пытаясь чем-нибудь полечить, но оттуда вдруг начала вытекать сперма того мужика с силиконовым членом. Он возмутился, но лично я не видела ничего предосудительного в этом и намекнула ему, что это стоило целых сто тысяч. На следующий день он ушел, оставив мне письмо. Задница заживала шесть дней.

Я снялась в пяти порнофильмах. Старалась, чтобы снимали только мое тело, а лица не было видно. Я очень уставала, но делала это отчасти потому, что втайне надеялась встретиться с Тоуру. Получилось это у меня всего один раз после его ухода. Я направилась в школу, где он учился. Когда он увидел меня, переменился в лице, подошел, взял за руку и пожелал мне счастья. Я, плача, пожелала ему того же, села в такси и уехала. Таксист увидел мой нос и спросил, занималась ли я боксом. Это стало последней каплей, я сорвалась, набросилась на него с заднего сиденья, схватила за шею и начала душить. Машина пошла влево, задела ограждение и врезалась в грузовик, стоявший на парковке. Таксист разбил голову, я тоже ударилась головой, и мое правое глазное яблоко сместилось к носу.

Я провалялась в больнице два месяца. С фирмой по вызову такси мы договорились обойтись без суда. Один раз меня навестил тот самый пудель, с которым мы прожили шесть лет. Наверное, услышал об аварии на работе.

Он рассказал о том, что женился, показал фотографии жены и детей. Мы ели печенье, которое он мне принес, и предавались воспоминаниям. Нам обоим было приятно видеть друг друга. Потом он погладил мой шрам на ноге и ушел.

Несмотря на две операции, глаз так и косил к носу. У меня закончились деньги, и по совету Каёко я уехала к себе домой, в свой родной город. С матерью я увиделась впервые за пять лет. Хотя она все знала о моей работе после того, как ее вызывали в полицию в связи с аварией, она ничего не сказала. Дом не изменился. На бетонном полу веранды по-прежнему виднелись следы от фейерверков.

Глаз иногда болел. Я решила вернуться в Токио и продолжить работу. Со сломанным носом, розовыми шрамами на ноге, с косым глазом у меня оказалось больше заказов, чем когда-либо. Я просто лучше всех терпела боль. Владелец оружейной лавки вызывал меня раз двенадцать в месяц и даже просил принадлежать исключительно ему.

Он купил мне темные очки от Ланвин, чтобы я скрывала свой искалеченный глаз. В тот день из вечерних газет я узнала, что мой каратист погиб в автокатастрофе. Я взяла у Каёко платье и отправилась на похороны. Когда я воскуривала палочки с благовониями, его друзья спросили меня, кто я. Я соврала, что мы встречались раньше в Иране.

Он часто снится мне по ночам. Во сне мы в пустыне, где-то, похоже, в Средней Азии. Мы с ним едем по пустыне, только не на верблюде, а на машине.

Мне скоро тридцать. Каёко сделала меня своей компаньонкой. Это не совсем обычная фирма, как вы понимаете. После того как во время работы мужчины льют мне расплавленный воск на задницу и спину, я прихожу домой и после душа рассматриваю оставшиеся следы. Я люблю боль, о которой напоминают эти следы. Они для меня как следы от фейерверков на бетонном полу родительской веранды.

Символы счастья.

Капустница

Он, похоже, был разочарован моим внешним видом. Единственное мое достоинство заключается в том, что я молода, а так у меня толстые веки, похожие на гусениц, бледные губы, похожие на гусениц, и пальцы на руках и ногах тоже похожи на гусениц. Да и вся я похожа на большую гусеницу, а самое худшее то, что он был достаточно молод. Мне двадцать лет, хотя, по правде говоря, далеко уже за двадцать. У моего друга есть брат, который еще на «тойоте-соарер» катался, его сейчас за наркоту посадили. Я спала с ним пару раз на татами, правда, у меня на заднице следы от татами отпечатались. Так вот, лет мне столько же, сколько и ему. Может, побольше даже.

– Добрый вечер, я из «Змеиного гнезда», – представилась я.

Он засмеялся:

– Звучит как название тренировочного зала для профессиональных рестлеров.

Его смех выдавал хорошее воспитание, и я успокоилась. Хотя именно такие воспитанные уроды и говорят потом что-то типа: «Засунь мне язык в задницу» или: «Разгладь мне яйца языком». Я вошла в комнату вся наготове, но сделав вид, что для меня подобная работа впервые. Не знаю, однако, поверил он или нет. Он был молод, и было заметно, что привык развлекаться. В его номере стояла огромная кровать, и я подумала: вот сука, такой молодой, а в каких роскошных номерах останавливается!

Пока я звонила в офис, он достал из ведерка со льдом, похожего на голову робота, бутылку, открыл ее и начал пить вино. Он совершал все такими привычными движениями, что стало понятно, он проделывал это не раз. Я тоже выпила вина и решила, что джин-тоник, который обычно пью вместе с ним, гораздо вкуснее. Внезапно он приказал мне показать ему задницу, и я тут же забыла о нем. Я спросила, можно ли сначала принять душ, но он ответил, что не собирается касаться моего тела, поэтому душ не нужен. А затем снова велел задрать юбку и повернуться к нему задницей. Видя мою нерешительность, он сказал, что, если я буду продолжать в том же духе, мне лучше будет вернуться домой. Вытащил из бумажника банкноту в десять тысяч иен и протянул мне. Нет бы мне тогда взять ее и уйти, но я подумала, что он богач и смогу заработать много денег сегодня, поэтому и повернулась к нему задницей. «Фу, что это?» – спросил он и ткнул мне кончиком ручки в прыщ на ягодице. Я ответила: «Прыщик». А он сказал, что, наверное, мне питательных веществ не хватает, что я, вероятно, ем только лапшу рамэн, вот у меня прыщи и появляются, как у филиппинских проституток, они все прыщавые ходят. Из-за подобного сравнения мне стало жутко обидно, я знала нескольких филиппинок, они у нас раньше работали, и меня это так задело, что даже слезы на глаза навернулись.

«Ты что, плачешь? Ну не дура ли?!» – воскликнул он, похлопывая меня по заднице, а затем сжал ее и так умело дотронулся до влагалища, что я, несмотря на слезы, почувствовала, что вся намокла внизу, а еще действительно ощутила себя дурой. Он приказал спрятать задницу, потому что она ужасна, достал еще двадцать тысяч и велел мне идти домой. Я попросила позволения остаться и заверила, что буду стараться изо всех сил. Не знаю даже, что на меня нашло. Видимо, это из-за того, что я всегда все бросаю на полпути, мне дедушка обычно это в укор ставил, вот и захотелось закончить начатое. Дед постоянно говорил, что очень важно, начав что-либо, не бросать посередине, и я с ним всегда соглашалась. Почему мне вдруг вспомнился мой любимый дедушка в таком месте, я не знаю, но мне стало грустно, и я заплакала.

Плача, я встала на пол на колени и, расстегнув молнию на его вельветовых штанах, хотела взять его член в рот, но он схватил меня за руку, отвел ее в сторону и сказал, чтобы я прекратила. А вот он так себя не ведет никогда. Даже если он обижается, можно заслужить его прощение, если долго сосать. Но этот парень, видимо, совсем другого типа.

«Я же тебе сказал, что заплачу, только уходи!» – потребовал он снова, но я ответила, что, если вернусь рано, меня будут ругать.

«Блин, что тут будешь делать? Ты голодная?» После моего утвердительного кивка он тут же отвел меня в бар на подземный этаж.

Бар был весь в золотом и черном цветах, там оказалось много выпивки, не виданной мной ранее, и официанты были очень высокого роста. Мне стало лучше, а он заказал мне сэндвич со стейком, положил его передо мной и обмолвился бармену, что у меня прыщик на заднице. Бармен, тряся шейкером, рассмеялся. Я, конечно, удивилась, зачем клиент такие вещи про меня всем рассказывает, но потом решила, что, может быть, в этом черно-золотом баре так принято, поэтому молча ела свой сэндвич. Было очень вкусно. Я сказала ему об этом, но он, не обращая на меня внимания, разговаривал с барменом о вьетнамке, которая наполовину француженка, наполовину китаянка и которую он хотел бы завалить. А бармен поделился с ним информацией о Нацуки из какого-то заведения на Гиндза, то ли «Мадонна», то ли «Кадонна». В общем, эта Нацуки приходила недавно одна, поймала портье и выспрашивала у него номер комнаты моего клиента, но тот ей не сказал, тогда она выпила полбутылки пойла и удрала. Мой клиент спросил, была ли она в кимоно, бармен кивнул, тогда клиент расстроился: «Вот блин», взял с моей тарелки маринованный овощ, положил себе в рот, но не проглотил, а оставил свисать изо рта на губе и произнес: «Но она так сосет, просто гений минета, если ее оставить на ночь, будет всю ночь сосать, а утром проснешься, все равно сосет». Они с барменом захохотали. Я, когда доела сэндвич, обратила внимание на то, что уже поздно и поезда больше не ходят. Тогда снова вспомнила дедушку. Он всегда говорил, что необходимо быть настороже, болеешь ты или, может быть, какаешь, никогда нельзя расслабляться. Но я с удовольствием разглядывала мясную подливку между хлебцами сэндвича, вот и забыла о последней электричке. На самом деле причина не только в этом. Я и раньше пропускала последний поезд, потому что просилась у мужчин остаться на ночь, и они все с радостью соглашались. Этот не горел желанием меня оставлять, но когда я попросила, сказал, что приведет женщину. Я поинтересовалась, можно ли мне будет поспать, но он захотел, чтобы я смотрела. Так будет интереснее для него. После двух ночи появилась красивая женщина с длинными волосами. Даже не посмотрела на меня, просто сказала, что на улице дождь. Ее одежда – дождевик, ботинки, рубашка, юбка – выглядела очень дорогой. Он попросил ее раздеться, но она ответила, что хочет, чтобы эта уродина ушла, подразумевая меня. Он снова велел ей раздеться, на этот раз она подчинилась. Я думала, что они займутся обычным сексом и что на этом все закончится, но они повели себя по-извращенски. Он приказал ей заняться онанизмом и тереться взмокшей писькой о стекло окна. Она выставила задницу и начала тереться о стекло на двадцать шестом этаже, затем, раздвинув ягодицы, спросила, можно ли ей кончить. Когда убрала свою задницу, стекло окна, в котором отражалась ночь, оказалось мокрым от ее липких выделений. Мне стало не по себе, и я попыталась вспомнить, как мы с дедушкой ловили капустниц. Тогда, весной, мы ходили на капустное поле. Там было белым-бело от только что родившихся бабочек. Дедушка ловил их без сачка, просто шляпой, по нескольку десятков за раз. Потом я отнесла их в школу, и все меня хвалили, а дедушка, когда узнал об этом, был очень рад. Вдруг женщина закричала: «Больно!» Образ дедушки стал таять, начиная с головы. Соски женщины сжимали резиновые кольца, делая их похожими на баклажаны. Он растягивал кольца и крутил ими, словно пытался играть на гитаре, и они издавали вибрирующие звуки, затем он поставил женщину на колени и заставил ее сосать.

Я подумала, что мне тоже хочется пососать, но мужчина с женщиной своим поведением настолько замарали образ дедушкиных бабочек в моей душе, что я, заплакав, крикнула им: «Да идите вы!» Потом повторила: «Пошли вы!» Однако они не обращали на меня внимания, сосали и растягивали резиновые кольца дальше. Тогда я вскочила с постели, подбежала к ним вплотную и еще раз заорала: «Идите в жопу!» Он, даже не прекращая минета, схватил меня за волосы, встряхнул и приказал идти спать. У меня из глаз потекли слезы, несколько слезинок упало на пол. Это было хорошо видно, и женщина радостно улыбнулась. Я тоже хорошо разглядела ее улыбку, и мне показалось, что все ее лицо блестит от слюны. Он еще тряс меня, держа за волосы, а я, плача, вопила: «Извращенцы, я вас прикончу, идиоты!» Теперь женщина не выдержала. Прекратив сосать, она повернулась ко мне и сказала: «Пусть она едет домой». Он крикнул: «Ну что?! Слышала?! Пошла отсюда!» – и отпустил меня. Я сказала, рыдая, что электрички больше не ходят. Тогда женщина спросила, вытирая губы, где я живу. Я ответила, что в Ураве. Она кивнула: «Далековато» – и закурила. У нее были тонкие пальцы. А еще у нее на заднице не было прыщей и пятен на теле, зато имелся небольшой животик, поскольку она была уже не совсем молода. Она сидела боком и курила. А я все плакала, что не смогу вернуться домой пешком, однако он показал на мою одежду, лежащую на стуле, и велел убираться. Его достоинство было влажным и блестело на свету. Я все время смотрела, как женщина делала ему минет, поэтому внизу у меня все взмокло, но я точно знала, что он не будет трахаться со мной, и мне стало жутко обидно. Я вдруг закричала таким странным голосом, что сама испугалась: «Пошли вы оба, извращенцы!» Женщина, смеясь, сказала, что сейчас появится охрана, а он достал из кошелька две бумажки по десять тысяч и велел поехать домой на такси. Я никогда на такси не возвращалась, поэтому даже не знала, сколько это может стоить, да и если ему денег не привезти, он может меня бросить. Он всегда так говорит. Я испугалась, выхватила у мужчины кошелек из рук и вытащила оттуда несколько бумажек по десять тысяч. Пытаясь вернуть свой кошелек, он схватил меня за волосы снова, а я укусила его за руку. «Ты вообще понимаешь, что делаешь? Это же воровство», – тон его голоса внезапно смягчился. Он стоял и потирал укушенную руку. Женщина затушила сигарету, встала и спросила: «Откуда ты? „Змеиное гнездо“? Я расскажу все вашему главному». У меня по спине побежали мурашки. Подумав о том, что меня уволят, если главный обо всем узнает, я вдруг ударила ее. Она поджала губы, схватила стоявший у стены зонтик и, целясь мне в глаз, ткнула. Я, закрыв глаза, увернулась, и удар пришелся мне в лоб, зонтик содрал кожу, и пошла кровь. Она попыталась еще раз ударить, но он остановил ее, а я вопила что-то, чего уже сама не помню. Когда я прокричала, что пожалуюсь господину Яя и он их убьет, клиент оставил женщину, повернулся ко мне с по-прежнему стоящим членом, приблизился и спросил низким голосом, из какой я группировки и откуда знаю господина Яя. Затем добавил, что я могу позвонить ему и позвать сюда. Я испугалась. Первым моим желанием было позвонить ему, он сам-то ни к какой банде не принадлежал, но у него были друзья, которые были в группировке. Конечно, он не знал ничего о моей работе, но я все же не удержалась и позвонила. Он ответил недовольным голосом. Мужчина выхватил у меня трубку и спросил его, действительно ли он из этой группировки. Он спросонья пробурчал, что ничего не понимает. Тогда клиент сказал: «У меня сейчас в номере твоя женщина, и она украла у меня семьдесят тысяч». Затем они еще немного поговорили, и клиент передал мне трубку. Он сказал мне, чтобы я делала так, как велел мужчина. Я начала канючить, но он рявкнул мне, что я дура, и повесил трубку. Его голос дрожал, поэтому я испугалась еще больше. Вернула деньги и уже собиралась выходить, как вдруг женщина произнесла: «Подожди. Вот теперь встань на колени и извинись!» Мужчина сказал: «Да ладно, пусть идет». Но она разозлилась не на шутку, и мне пришлось встать на колени. Когда я склонила голову, пара капель крови из моего разодранного лба упала на пол. Он, похоже, передумал, потому что велел мне оставаться в таком положении, потом задрал мне белье, снял трусы и поднял мою задницу выше. У меня сильно болел лоб, и я не очень хотела, чтобы мне сейчас вставили, но все же увлажнилась от его прикосновений. Он сначала только трогал и не вставлял мне. Внезапно я почувствовала, что моя задница стала невыносимо мокрой и холодной. Затем он взял мои руки и кожаным ремнем связал их за спиной так, что я не могла пошевелиться. И в этот момент что-то твердое вошло мне во влагалище. Я тут же поняла, что это вибратор. Он водил им взад-вперед медленно, и я, не удержавшись, застонала. Женщина протянула свои ступни к моему лицу и приказала облизывать ей пальцы. Я сначала отрицательно помотала головой, но кровь снова капнула с моего лба, и несколько капель попали женщине на ногти. Цвет крови отличался от цвета ее педикюра, это было так красиво, что я открыла рот и начала облизывать ее большой палец. До этого мне никогда не приходилось брать в рот чужие пальцы ног. Они были гладкими, и я не чувствовала того, что обычно ощущаю, когда сосу его член. Подумав о том, что женщина, скорее всего, не принимала душ, у меня начались позывы тошноты, и я вспомнила, как, будучи в средней школе, я один раз видела, как моя самая красивая одноклассница в перерыве между занятиями стрижет себе ногти. Мне тогда почему-то стало интересно, и потом я эти ногти понюхала. Так вот, сейчас пальцы женщины пахли точно так же, как те ногти. От этого запаха у меня нос потерял чувствительность. Ягодицы тряслись, и я уже хотела кончить, как вдруг мужчина вытащил вибратор и надавил мне на клитор так, что задница осталась непроизвольно трястись от желания, а я, не подумав, выпустила пальцы ног женщины изо рта, за что получила от нее легкий пинок в нос. Я извинилась и продолжила их облизывать, начиная от большого и кончая маленьким. От того, что он вытаскивал вибратор каждый раз, когда я хотела кончить, моя задница устала. Тогда он перевернул меня на спину – по-прежнему с завязанными руками и согнутыми у груди коленями. Женщина обнажила свою письку прямо у меня перед глазами, а он, положив вибратор на пол, засадил ей. Она громко закричала, а из ее влагалища начала сочиться белая пенистая жидкость. Он приказал мне лизать там, где его член входил в нее, мне очень не хотелось, но пришлось это делать. Я плакала и повторяла им, чтобы они отпустили меня домой. Тогда он рассердился, вынул свой член, раздвинул мои ягодицы и глубоко засадил мне вибратор в задницу.

Было ужасно больно, и я подумала о том, что, когда вернусь к нему, попрошу намазать мне анус ментоловым бальзамом. Мне очень не нравится запах ментола, но вонь какашек мне не нравится еще больше, и я начала беспокоиться, что палец пропахнет какашками, если им намазать попу. Я пряталась в туалете на том этаже, где находился бар, и так плакала из-за того, что меня отымели в попу, что веки опухли. Я в первый раз так сильно рыдала, веки настолько отекли, что я не могла смотреть на себя в зеркало.

А еще я поняла, что не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. Стрелки моих часов с Микки-Маусом показывали четыре часа утра. Я пряталась в туалетной кабинке, сев на стульчак прямо в юбке и трусах, в той позе, в какой обычно какают. А потом задумалась и нечаянно начала писать. Я хотела рассмеяться, но мне было так хреново, что даже и рассмеяться как следует не смогла. И тут мне подумалось, что правду говорят о людях, которые не могут смеяться, потому что с ними произошло что-то, пожар там или землетрясение. Выйдя из кабинки, чтобы посмотреть, спал ли отек, я глянула в зеркало. Но мое лицо по-прежнему оставалось таким же опухшим, как и раньше. Тут зашел охранник и спросил меня, живу ли я в отеле. Я извинилась и ответила, что всего лишь воспользовалась туалетом. Тогда он окинул меня с ног до головы взглядом и остался стоять. Делать было нечего, мне пришлось уйти из туалета, опустив глаза. Я пересекла холл, который подметал какой-то сухой старик, и вышла из отеля. Охранник все это время брел за мной следом.

Услышав слово «Урава», таксист обрадованно постучал по стеклу правой рукой, приглашая меня сесть. Затем пробормотал удивленно: «А, даже такая волна есть», увеличил громкость радио и стал подпевать Сабуро Китасима. У меня одновременно болели и разодранный лоб, и задница. Задумавшись о нити, которая могла бы соединять два этих больных места, я вдруг вспомнила о том, как той женщине надевали на соски черные резинки и скручивали их.

Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида и, улыбнувшись, сказал: «Поздняя работа, да?» Вот гад, подумала я. Ведь знает, что я проститутка, и делает вид, что тупой. Но он оказался совсем не таким. Он очень много работал, на прежнем месте у него были неприятности, он задолжал крупную сумму, продал дом и теперь ютился в маленькой квартирке. Сыну, который учился в старшей школе, он не мог ничего купить, из-за этого у них возникли разногласия, тот перестал его уважать, даже до драки дело дошло, а ведь проиграть оппоненту физически – значит проиграть ему морально. Так что, несмотря на свою маленькую зарплату водителя, он пошел еще заниматься карате. Когда я услышала все это, я начала его уважать и даже поделилась с ним своими чувствами. Ему понравилось, и он обрадовался. Но, похоже, что главная стычка между ними уже случилась. Водитель занимался карате по утрам на спортивном поле младшей школы, где когда-то учился его сын. Но сын был крупной комплекции и изначально имел все шансы на победу, да и к тому же занятия карате не продлились больше одного месяца, так что даже удачный удар не мог быть эффективным. Однако сына это очень расстроило, он даже расплакался и спросил, почему отец не может бить в полную силу. А потом он ушел из дома, и выглядело это прямо как в какой-нибудь телевизионной драме. Я даже позавидовала мужчинам, ведь у них могут быть товарищеские чувства, а еще у них нет влагалища, они всегда чисты и свободны. Я выпалила это таксисту, а он спросил меня, что со мной произошло. Я сначала молчала, но потом решила, что человеку, который специально занимался карате, чтобы сразиться с сыном, можно сказать все что угодно. Я сообщила, что папа у меня держит маленький магазин по продаже косметики, мама занимается там же продажами, старший брат раньше был профессиональным игроком в волейбол, а сейчас работает в типографии, и еще у меня есть младшая сестра, толще, чем я. «А ты чем занимаешься?» – поинтересовался он. Я ответила что-то неопределенное, а он предположил, что, наверное, мама с папой очень беспокоятся за меня. Мне стало неприятно, и я соврала, что работаю спутницей на различных вечеринках. Неумелая была ложь, я ведь совсем не выгляжу как спутница. Таксист начал читать лекцию на тему того, что можно, конечно, что угодно сказать незнакомому человеку, но совершенно необходимо иметь достоинство, потому что если оно будет, то даже при всех трудностях и проблемах ты не сломаешься внутри. Я не совсем поняла, что значит сломаться, однако вспомнила, как облизывала пальцы ног той женщине в отеле, и решила, что это как-то связано. Мне подумалось, что не все так плохо, я ведь всегда не только получала от кого-то за что-то, но и могла ответить. Хотя устаешь от этих всех «ты не так посмотрела», «не наглей», «извинись». Когда я облизывала ей пальцы и меня трахали в задницу, из моего тела как будто что-то ушло. И там внизу совсем другие ощущения были. Во время секса с ним я чувствую себя некрасивой, а сегодня подобного не было. И хотя она на самом деле куколка, я об этом даже не думала. Может, потому, что я ото всего уже устала? У меня такие мысли уже бывали. Обычно это случается, когда мне грустно или он напьется, напихает мне овощей во влагалище, потащит в ванную за волосы и написает там на меня.

Уже начало светать, когда мы подъехали к Сайтама. Таксист все еще продолжал говорить о достоинстве, а у меня из раны на лбу снова пошла кровь. Мне уже было не до чувства обиды из-за всего, что со мной сделали, просто казалось, что я потеряла все силы, будто кончила. Я заплакала. Мне стало казаться, что широко раздвинутые ноги той женщины, ее круглая задница и колышущиеся груди – это так естественно и очень красиво. А я со своей кожей, толстыми веками, вогнутыми ногтями и прыщами на попе совсем не подхожу этому миру. Я вообще не человек, а так, картофельный червь, паразит. С такими мыслями я подошла к его квартире.

Свет был включен. Я взяла молоко и газету у входа и зашла, но его не было дома. Кровать была расстелена, но оказалась холодной, и мне почудилось, что он ушел погулять. Полистала комикс, но потом вспомнила, что он по утрам никуда не ходит гулять, заволновалась, открыла его ящик и увидела, что там нет ни чековой книжки, ни его печати, ни темных очков, которые он так любит. Я испугалась, не настолько светло было на улице, чтобы ходить в темных очках. Я позвала его по имени, но в ответ только услышала, как капает вода из крана на кухне. Мне никогда не нравился этот звук, поэтому я изо всех сил стала закручивать кран, но у меня ничего не получилось. От усилий вновь разболелся анус, и я пошла в ванную за ментоловым бальзамом. На стене была прикреплена записка.

Дура! Я тебя ненавижу!

Намазывая анус бальзамом, я перечитала записку сотни раз. Затем вдохнула запах ментола и поняла, что на этот раз помириться просто трахнувшись нам не удастся. Я вытерла бальзам салфеткой. Было больно.

Электрички и автобусы еще не ходили, а на такси денег у него не было. Вычислив, что он мог отправиться только к своему другу, который жил неподалеку, за банями, я пошла туда. Он спал, завернувшись с головой в одеяло. Я позвала его по имени, но он не откликнулся, и мне снова стало страшно. Я вышла, присела на железные ступеньки и открыла зеркальце. Веки у меня были опухшими и походили на гусениц. От холодных ступеней у меня снова разболелось в заднице, и я заплакала, но убедила себя в том, что хорошо сделала, вытерев бальзам. Вернувшись в комнату, я потрясла его за плечо. По тому, как оно было напряжено, я поняла, что он не спал. Может, он меня побьет, я потом пососу и все закончится? Стиснув зубы, я продолжала трясти его за плечо и звать по имени, как вдруг он повернулся ко мне с открытыми глазами. От радости я заплакала и бросилась ему на шею, но он не обнял меня и не ударил, а просто сказал: «Все». Я не поняла, о чем он, зарылась к нему под одеяло и через трусы нащупала его член. Он был мягким, и я решила начать. Он выругался и пнул меня коленом в лоб. Кровь залила мне лицо и попала в глаза, и я на секунду вдруг представила себе, как она переливается через мои выбритые брови и направляется к векам. В моем воображении это походило на паровоз, переправляющийся через горы. Я хотела стянуть с него трусы, но он встал, надел штаны, схватил меня за волосы, протащил до входной двери, отпустил, сказав: «Не трогай меня!», взял кожаные сандалии и пнул меня в бедро. Несколько моих волос обвилось вокруг сандалий, и я поняла, что хочу его. Плача, я задрала юбку, стянула трусы, но он вдруг тихим голосом произнес: «Извини, все, закончили». У меня в голове внезапно стало пусто, глаза почти не видели из-за крови, болело бедро, и я со спущенными до щиколоток трусами выскочила на улицу. Я брела, плача во весь голос, так что все попадавшиеся на пути люди оглядывались. Он догнал меня, а я схватила его за руку и закричала: «Давай трахнемся, давай, давай!» Он переменился в лице, оттолкнул меня, затем схватил бутылку с молоком, стоявшую перед дверью ближайшей закусочной, и разбил ее о землю. Осколки и белая жидкость разлетелись в разные стороны. Глядя на них залитыми кровью глазами, я поняла, что это капустное поле, на которое мы когда-то ходили с дедушкой. Капустное поле, усеянное только что вылупившимися из куколок и разлетающимися в разные стороны капустницами.

Фонарик

– Я только что вернулся из Нью-Йорка, – сказал он. – Кожа у белых женщин сухая и отвратительная. Я очень обрадовался, когда узнал, что наконец-то смогу заняться сексом с японкой. Однако неужели тут все такие же, как ты?

А затем позвонил в офис:

– Она, конечно, молодая, но все же этого недостаточно. Я заплачу за такси, только пришлите замену.

«Киёми, – позвала я еще одного человека внутри себя. – Опять меня назвали уродиной».

Ничего не поделаешь, дорогая, ты же и есть уродина. Лучше подумай о том, что из этого отеля вид красивый. Похоже на Гонконг.

«Киёми, ты что, была в Гонконге?»

Я везде была. В Гонконге господин Кавамура из банка Сумитомо взял меня в секретный клуб. Это было старое здание без единой таблички или вывески на фасаде. Мы поднялись по железной лестнице на третий этаж, там была толстенная деревянная дверь с окошком размером с ладонь. Оно открылось, затем надо было произнести пароль, на чешском или сербском, не знаю точно. Это из-за того, что туда приезжает много народу из Восточной Европы.

Так вот, дверь открыл бывший профессиональный рестлер, здоровяк под два метра ростом со сломанным носом. По обеим сторонам длинного коридора развешаны розовые занавески. Из комнат за ними льются звуки джаза и смех женщин, приехавших из всех стран мира. Слышатся и нескромные возгласы, а также есть несколько голых женщин, гуляющих туда-сюда.

«А что ты делала там?»

Я просто смотрела. Это было нечто вроде стажировки.

«А где ты познакомилась с этим господином Кавамура?»

В одном отеле в Коулуне, «Мандарин Палас». Он окликнул меня, когда я была в комнате отдыха. Такой высокий одинокий джентльмен.

– Чего ты там бормочешь? – клиент помахал трубкой у меня перед носом. – Они хотят с тобой поговорить.

Я посмотрела на ночной пейзаж из окна отеля, который Киёми назвала гонконгским, и взяла трубку.

– Ты в каком виде пришла? – обрушилась на меня старшая. – Я же говорила, что надо быть опрятной! Ты накрасилась? Может, у тебя грязь под ногтями?

Действительно, грязь. И как она узнала? Мне даже стало немного страшно. Я пришла в джинсах четырехлетней давности и блузке, купленной в магазине рядом с домом за тысячу девятьсот восемьдесят иен. А сегодня целый день дремала, ела быстрорастворимую лапшу, читала «Семь женщин» и между делом смотрела телевизор. Поэтому и не накрасилась. И даже не надушилась. Но как, интересно, она об этом узнала?

Он дал мне десять тысяч на такси, и я решила вернуться домой. Такси до отеля не стоило и двух тысяч иен, да и метро еще работало, поэтому получилось так, что я заработала восемь тысяч, не снимая трусов.

А это значит, я смогу что-нибудь вкусное съесть. И поговорить с Киёми в свое удовольствие. А с ней можно разговаривать на любые темы, она знает все обо всем.

Я сначала вернулась домой, но там было скучно, и отправилась в ближайший бар. В пятницу вечером было много народу, и единственные свободные места оказались лишь у барной стойки.

– Вы не выпьете со мной пива? – окликнул меня сидящий рядом мужчина. – Пиво очень сочетается со спагетти.

Я и так пива хотела. Да и грех отказываться от такого приглашения девушке, которая родилась под знаком Рыб, имеет первую группу крови, последний ребенок в семье, которую воспитывала бабушка и которая к тому же некрасива и толста.

– В пасте есть сложные углеводы, они очень полезны для здоровья, – снова сказал мужчина.

Я не знаю, что такое паста. Но зато Киёми знает.

«Киёми, а что такое паста?»

Так называют спагетти, или лазанью, или подобные им блюда в итальянской кухне.

Когда я разговариваю с Киёми, люди вокруг обычно пугаются, но этот, представившийся спортивным диетологом, напротив, улыбнулся:

– Ты прикольная! А ты с Киёми когда познакомилась? Или вы с рождения вместе?

Я не хотела рассказывать о моей дорогой Киёми кому попало и вот так запросто, поэтому решила промолчать.

– Не хочешь рассказывать? Ты знаешь, я сейчас хоть и диетологией занимаюсь, но это случилось так потому, что в двадцать восемь лет я серьезно заболел и вылечиться мог, только если бы изменил свой рацион питания. Тогда мне пришлось вернуться в университет и снова учиться. А так я психолог, так что вовсе не хочу над тобой посмеяться, просто мне действительно интересно.

Киёми сказала, что все в порядке, и я решилась.

– Я не помню, когда мы с ней подружились. Так ведь никто не помнит, когда начинаются дружеские отношения между людьми.

– Ладно, мне в общих чертах. Это было в детском саду, младшей школе или недавно?

– В старшей школе.

– Она появилась внезапно?

В баре было шумно, поэтому я пригласила его к cебе домой. Как только он вошел в комнату, его лицо скривилось. Он чрезвычайно осторожно прошел по полу к софе, стараясь не запачкать свои носки. Затем сел, предварительно отодвинув все, что лежало на диване: мое нижнее белье, старые газеты, журналы, косметику, остатки еды из «Макдоналдса», салфетки, бутылки из-под кетчупа, порванные игрушки, пепельницу, доверху набитую окурками, фломастеры, монетки по десять иен, крошки от крекеров, трупики мотыльков.

– Классная комната.

– Не люблю убираться.

– Вообще никогда?

– Когда Киёми сильно попросит, а вообще мне не нравится двигать вещи.

– А Киёми появилась внезапно?

– Во время утреннего приветствия.

– Приветствия?!

– Мы все направлялись в школьный садик для утреннего приветствия и послушать о том, что скажет нам директор, это бывало по понедельникам. Так вот однажды мне показалось, что я слышу чей-то голос.

Мне всегда было плохо на утренних приветствиях, на церемониях по случаю окончания школы или перехода в другой класс, по случаю начала нового учебного года – словом, когда все ученики собирались большой толпой. Иногда у меня кружилась голова, и я падала в обморок. В один из таких моментов учитель сказал, что у меня малокровие, и меня отвезли в больницу. Но там ничего подобного не нашли и отправили меня к психиатру.

Мои родители держали небольшой магазинчик по продаже всякой всячины, у меня было шестеро братьев и сестер, никто из моих родственников никогда к психиатру не обращался, дорого это, да и отношение после этого к тебе плохое будет со стороны других, к психиатру пошел – значит, псих. В итоге я никуда не стала обращаться.

– А что значит «было плохо»?

– Мне начинало казаться, что пейзаж вокруг меняется, начинает бежать, не так, как обычно бывает, если плывешь, например, по реке на корабле, а как будто я становлюсь маленькой-премаленькой и все окружающее меня начинает удаляться. Выстроившиеся вокруг школьники превращались в огромные деревья или в гигантские каменные изваяния. Мне начинало казаться, что меня сжимает со всех сторон, и меня охватывал страх быть раздавленной.

– Этот страх как-то связан с Киёми?

В комнате было жарко, может, воздух застоялся. Он снял пиджак, и я почувствовала запах его пота, смешавшийся с запахом одеколона.

– Да откуда мне знать!

Затем я вдруг решила сменить тему и рассказала о том, что я торгую своим телом, но он отнесся к этому спокойно и даже не удивился.

– Итак, сначала был голос?

– Да.

– Она заговорила с тобой?

– Ага. Она поздоровалась со мной, а я подумала еще, кто это разговаривает. Начала оглядываться, смотреть по сторонам, но никого не обнаружила. Обычно со мной никто никогда не разговаривает.

– И давно так?

– Как?

– Что с тобой никто не разговаривает.

– Иногда здороваются, правда.

– А что сказала Киёми?

– Она сказала, что я хороший человек и что я могу называть ее Киёми. А еще, что она хочет со мной подружиться.

– И? Ты не подумала, что это странно, слышать голоса?

– Она мне все объяснила.

– Что?

– Киёми рассказала, что она это… ну я сама из Сайтама, а она родилась в Иокогаме, в семье известного в стране этого… ну, который с пианино…

– Пианист?

– Нет, у него еще камертон.

– Настройщик?

– Да, она была дочерью настройщика. Ну, ты знаешь, что среди настройщиков много таких, кто хотел стать пианистом и не сложилось. Ее отец тоже, похоже, был из таких, и он очень хотел, чтобы Киёми стала пианисткой вместо него. Он постоянно заставлял ее заниматься и был очень строг на занятиях. Киёми, конечно, была талантлива, в средней школе она выигрывала различные конкурсы, а потом ее учитель музыки, он был более склонен к вокалу, посоветовал ей заниматься пением. Это и послужило началом трагедии.

– Трагедии?

– Киёми действительно была очень талантлива. Ей много раз говорили, что в будущем она, возможно, будет представлять Японию как обладательница сопрано, но она внезапно потолстела.

– Понятно. Для хорошего вокала необходимо принимать достаточно питательных веществ.

– Нет, она заболела болезнью сопрано.

– А что это такое?

– Это, когда поешь, от высокого регистра голоса появляются особые вибрации, они каким-то образом действуют на черепную коробку, а потом появляются различные проблемы… У Киёми, например, нарушился баланс гормонов из-за того, что вибрации затронули что-то в мозгу.

– И она потолстела?

– Да, для нее это было невыносимо. Она ведь всегда была красавицей, а тут… Так она начала изводить себя диетами.

– Диета – это мое. Могу сказать, что похудеть и остаться здоровым возможно, если есть понемногу.

– Если бы она встретилась с таким человеком, как ты, тогда, может, и осталась бы жива.

– Так она умерла?

– Как бы она во мне находилась, если бы оставалась живой?

– А почему она выбрала тебя?

– Она со многими пыталась заговорить, но ответили ей только пятеро вместе со мной. Еще четверо это бомж, ночевавший под мостом в Синдзюку, глухая бабушка, сидящий в психушке алкоголик и шестилетний мальчик с тяжелым пороком сердца. Единственной ее надеждой могла быть только я.

– Надеждой?

– Если уж живешь внутри человека, лучше, наверное, если у вас будет о чем поговорить. Вряд ли она нашла бы общий язык с ребенком или алкоголиком.

Он пристально смотрел на меня. Я вспотела. Решила переодеться и сказала ему об этом. И сняла блузку прямо перед ним.

Ты хочешь с ним переспать? – спросила Киёми.

«Нет, что ты! Мне жарко, и я переодеваюсь».

Лучше бы спросила его, как похудеть. Пусть он тебя научит, как на диете правильно сидеть.

– Ты опять с Киёми?

– Она говорит, что я хочу с тобой заняться сексом.

– Я тоже так думаю.

– Можно и заняться.

С этими словами я хотела снять лифчик, но он отвел глаза в сторону. Я натянула поверх него спортивный джемпер.

– Почему ты думаешь, что Киёми красивая? Ты ведь только голос слышишь.

– Я ей верю. Я вообще верю всему, что она говорит. Мы ведь все время вместе, без доверия тут не проживешь. Мы даже ссоримся иногда, но доверять друг дружке не перестаем.

– Ну, про нее я все понял, а что насчет тебя?

– В смысле?

– Ты не считаешь, что это все очень странно? Не так уж много людей, внутри которых кто-то обитает.

– Ты тоже хочешь?

Он рассмеялся.

– Мне и так хорошо. У тебя нет ничего выпить? Может, вина? – Он передал мне деньги. – Магазины уже закрыты, но можно купить что-нибудь в том баре.

Я положила десять тысяч, которые он дал мне, в кошелек и пошла в тот бар, где мы с ним встретились. Пока искала официантку, наткнулась на шестнадцати- или семнадцатилетнего подростка, он начал меня обнимать, кусать за мочку уха, звать выпить с ним. Он был таким милым, прямо из рекламы кока-колы, и я не могла ему отказать. Я села за стол с его друзьями и, пока пила пиво, а он меня щупал, страшно захотела его, только он не стал со мной спать. Вместо него я отправилась в отель с парнем старше его и с ужасно кривыми зубами.

Когда я вышла из отеля, было уже три часа утра. Наверно, нехорошо по отношению к диетологу получилось. Я зашла в супермаркет и купила ему носки и фонарик с Микки-Маусом в подарок.

Однако в комнате свет был выключен, и моего нового знакомого не оказалось. Без него я вдруг почувствовала себя одинокой, легла на диван, где он сидел, и попыталась найти его запах. Обрадовалась, когда нашла, но Киёми сказала:

Дура. Хороший человек тебе попался, а ты его оставила и пошла трахаться с другим мужиком. Да ты хуже животного.

«Как ты поняла, что он хороший?»

Он интеллигент. Ты его позвала к себе, а он даже не полез к тебе.

«Да он женат».

Какая разница?!

«У него красивая жена, и он не станет трахаться с такой уродиной, как я».

Куча женатых мужиков с тобой трахается!

«Ты не знаешь, а мне один клиент рассказывал. Когда женщину заказывают по телефону и ждут потом, разное придумывают себе. Типа, а вдруг все-таки сейчас придет красавица или:

не может быть женщина, торгующая собой, красивой. А потом приходит такая, как я, они и убеждаются, что были правы.

Не понимаю, о чем ты только говоришь!

«Киёми, я на тебя сержусь кое за что. Ты зачем сказала, что я хуже животного?»

Насчет животных: у меня с рождения были собаки, поэтому я очень хорошо понимаю, о чем говорю. Собаки не занимаются сексом, кроме как в период течки.

«А у тебя какие собаки были?»

И собаки гораздо лучше все понимают, нежели ты! То есть по сравнению с собакой ты дура просто!

«А у них были родословные?»

Конечно!

«А у тебя была собака длинношерстной породы?»

Была и длинношерстной породы.

«Как у аристократов за границей?»

У нас в семье все любили собак, собака была у каждого члена семьи, разной породы. Мама любила больших с длинной шерстью, у нее была пиренейская горная собака, мне всегда нравились поменьше и умные, такие как немецкий пойнтер или вай терьер.

«Я даже и пород таких не знаю, но в тебе не ошиблась. Я точно знала, что у тебя была собака с родословной. Я вообще сейчас о собаках впервые в жизни говорила».

Ты в отеле занималась оральным сексом?

«Ты видела? А ты разве никогда не занималась этим?»

О таком не говорят!

«Да делала точно, своему любимому! Какой он был? Наверное, высокий? У тебя был какой-то знакомый бейсболист?»

Был хоккеист.

«Он был известным?»

Он на Олимпийских играх выступал два раза, один раз как участник, другой раз как судья.

«Он, наверное, умный?»

Сейчас он живет в Канаде, работает адвокатом в одной фирме, занимающейся бизнесом с Японией.

«Ты с ним занималась оральным сексом?»

Я не такая помешанная на сексе, как ты, поэтому разговаривать на подобные темы отказываюсь. Да и, в конце концов, это не самое важное. Важно то, что ты замечательно провела время с отличным человеком, а вовсе не секс. Или я ошибаюсь?

«Я не знаю, я никогда ни с кем время не проводила. А у тебя были друзья, связанные с миром искусства, поэты, например?»

Был один, но я не хочу о нем говорить.

«А у него были какие-нибудь награды?»

Он был достаточно известен. Хотя у нас ничего путного не вышло.

«Наверное, у него были жена и ребенок, но он все равно любил Киёми».

Мы с ним даже хотели вместе покончить с собой. Он очень ребенка любил, да и не должны мы были быть вместе. В качестве места самоубийства мы выбрали Испанию. Там считают, что близость смерти рождает наслаждение. Так мой поэт отвез меня туда, но я в какой-то момент поняла, что будет бессмысленно, неправильно лишать его жизни, утром покинула наш отель в Барселоне и сбежала на Майорку. Ты не знаешь, конечно, но в Барселоне есть каменная аллея в стиле Жоана Миро, так вот, когда я по ней гуляла, пошел мелкий дождик, и мне стало так грустно, что прямо умереть захотелось. Вот тогда я решила, что не умру, буду бороться до конца! Все, конечно, очень противоречиво, но… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

«Так романтично… Я тоже бы хотела раз в жизни так любить. Мне, конечно, не дано, но все же… Вот, например, сегодня, я хотела остаться на ночь в отеле потому, что была уставшая и спать тоже хотелось. Я же сказала ему, что это время не будет ему ничего стоить, но он обозвал меня убогой, надел штаны и ушел раньше меня, даже не попрощавшись. А еще показал туда и сказал, что все плохо. Я не могла после такого оставаться там одна».

Киёми надоело, и она не ответила. Я не стала включать свет в комнате и, освещая ее фонариком, купленным в подарок моему новому знакомому, продолжила разговаривать с Киёми. Поводя лучом фонарика туда-сюда по комнате, я обнаружила на столе записку.

Спасибо за все. Я ждал около часа, но потом ушел. Тебе звонили два раза, разумеется, я не стал брать трубку. Было бы неплохо встретиться еще раз. Позвони мне.

И телефон. Я подпрыгнула от радости. Тут же набрала номер, но на другом конце провода мне ответил автоответчик какого-то международного центра. Он сообщил, что на сегодня работа уже закончена. В конце записи было сообщение-памятка, похоже, от отдела диетологии. Звучала она следующим образом:

Уменьшите количество белков и жиров и сделайте упор на сложные углеводы!

Мне так понравился голос, читавший текст, что я прослушала его двенадцать раз.

Мне позвонили из офиса в четыре утра и сообщили, что в отеле в Западном Синдзюку меня ждет клиент. Мама-сан хотела, чтобы пошла именно я.

Может, из-за того, что я долго слушала запись, но у меня поднялось настроение, я даже умылась, надушилась, подвела глаза, накрасила губы, сделала маникюр и надела костюм, который мне тайком от папы купила мама на окончание школы.

В отеле на меня, как всегда, странно посмотрели. Однако на этот раз я выглядела более чем прилично, поэтому портье в фойе даже объяснил, куда мне идти. Клиент оказался каким-то тридцатилетним ювелиром с Кюсю. Он был пьян в стельку, заплатил сразу и попытался вставить мне сзади, но не смог, потому что у него не встал. Тогда я стала у него сосать, а он заснул прямо во время моих ласк.

Ты будешь звонить своему диетологу?

«Вот ты напомнила, теперь я не знаю, что делать», – солгала я.

Врешь. Ты ведь еще раз хочешь с ним встретиться.

«Ты сама сказала, что он хороший. А я плохая, я сегодня уже один раз плохо поступила. Хотя сейчас ничего такого не сделала, только пососала, правда ведь это ничего не значит. Мне даже никто не засовывал. Зато я сорок тысяч получила, могу ему теперь не просто носки с фонариком, а даже галстук купить».

Значит, все-таки встретишься с ним?

«Нельзя?»

Он знает нашу тайну.

«Но он был первым, кто спокойно это воспринял».

Киёми промолчала.

Я подождала до понедельника и снова позвонила своему диетологу. Когда чего-то ждешь с радостью, эта радость обычно распространяется и на другие твои надежды и ощущения.

Я проснулась в этот день, распахнула занавески и порадовалась хорошей погоде. Такого раньше не бывало, обычно я воспринимаю все проходящие события без особого восторга и довольно лениво. Но сегодня у меня особенный день. Я буду звонить мужчине, и не просто мужчине, который покупает мое тело за деньги, а мужчине, который заинтересовался мной. Потом я еще убралась, постирала, сделала себе спагетти, но не такую быстрорастворимую лапшу, как обычно, а нормальные макароны сварила и съела их, слушая радио. У меня было отличное настроение весь день, и я не могла ни о чем больше думать, кроме как о своем предстоящем звонке.

Я на самом деле всегда любила телефон. И хотя мне обычно было не с кем поговорить, я использовала телефонные службы и автоответчики фирм в целях общения.

Голос на пленке все же человеческий голос. Это гораздо лучше, чем ничего. Я многое слышала, пока звонила. В Токио общим счетом около пятисот телефонных служб, сложнее всего было дозвониться туда, где на автоответчике были записаны голоса известных актеров и певцов, там всегда было занято. Если позвонить в Нагано, тебе ответят голоса поющих птиц, в Никко тебя обрадуют рецептом приготовления пирожков мандзю, если набрать окинавский телефонный номер, ты услышишь шум прибоя. Я слушала и информацию о пробках на дорогах в выходные, и звуки секса между мужчиной и женщиной, и прикольные голоса трансформеров компании, производившей игрушки «Бандай», и пожелания здоровья от различных медицинских центров, куда звонила, вовсе не будучи больной. Но больше всего мне нравились прогнозы погоды. Они были такими простыми, и я могла за один вечер прослушать несколько десятков прогнозов для самых далеких от меня городов, это мне жутко нравилось, но счета за телефон мне приходили соответствующие.

– Здравствуйте, извините за тот вечер. Я так и не смогла выйти из того бара… – солгала я, и Киёми мне тут же на это указала.

Врешь ведь!

К своему удивлению, я восприняла ее голос спокойно, хотя раньше всегда волновалась, когда она заговаривала со мной.

Ты делала минет тому мужику с кривыми зубами!

– Да все нормально. Это я нехорошо поступил, что находился у девушки в комнате в ее отсутствие.

Я вообще не говорила, произносила только «да?», «и?», «правда?», зато вместо меня заливалась Киёми, а мне, хотя я и решила слушать только диетолога, было сложно следить за потоками мыслей обоих с двух сторон сразу.

Я догадывалась, что ты дура, но чтобы настолько ею быть! Ты не видишь, что ли? А я вижу! Ты сейчас разговариваешь с самым ужасным человеком на свете! Ты не понимаешь! Он отвратителен! Ну, вот сама подумай, стал бы к такой уродине, как ты, испытывать интерес нормальный человек с хорошей работой? Да он самый ужасный из всех тех, с кем ты когда-либо встречалась! Он и убить может глазом не моргнув!

– Ты сегодня не занята? У меня вечером не будет работы, может быть, как следует поужинаем где-нибудь? Например, в Акасака, за Ти-би-эс есть тихий итальянский ресторан, пойдем туда, скажем, в полшестого. А поскольку его сложно найти, встретимся в кафе перед Ти-би-эс.

Ты же ему сказала, что ты проститутка! Он даже не удивился, потому что все про тебя знает, слышишь?! Знает!

Мы сидели с ним в ресторане, где все было из мрамора: пол, стены, потолок. Он расспрашивал меня о моей семье, а я по-прежнему говорила только «да?», «и?», «правда?». Я никогда не видела настолько красивых официантов, а еда была такой необычной: невиданные мной никогда прежде моллюски, огромное количество рыбы, а ведь там, где я родилась, вообще моря нет, и для меня это было в диковинку. Я думала, что это кетчуп, а это и не кетчуп вовсе, кусала помидор, а он имел вкус сыра, в общем, все было настолько необычно, что я очень сильно напрягалась и не могла расслабиться. После еды я выпила вина. Может, оно мне поможет?

– А у тебя есть мечта?

Нет у меня никакой мечты.

– Например, обычно девушки мечтают об особняке у моря или в Европу съездить. Ты о чем-нибудь мечтаешь?

Я молчу. Они вдвоем постоянно болтают, и Киёми настаивает на том, чтобы я ушла домой. Убеждая меня, что он плохой.

– Мечта это очень важно, не правда ли? Ко мне приходят люди, желающие похудеть и стать прекрасными, это ведь тоже мечта. Но для того, чтобы воплотить ее в жизнь, недостаточно просто хотеть, понимаешь?

Киёми сначала мне приказывала, но поскольку я ей не отвечала, она начала меня предупреждать, а так как я проигнорировала и ее предупреждения, сменила тон на умоляющий и начала упрашивать меня вернуться.

Почему же ты меня не слушаешь?!!

– Если приложить усилия, то любую мечту можно воплотить в жизнь.

Я, может, и послушала бы Киёми, но он постоянно болтает, да и голова от вина уже пошла кругом. К тому же я все время была очень напряжена и не смогла ответить ей, а пока я ей не отвечу, понять, что она хочет сказать, я не смогу.

– Ты меня и заинтересовала потому, что с самого начала было видно, что ты не стала лелеять свою мечту. У тебя нет уверенности в себе, ты считаешь себя уродиной. Но на самом деле ты ошибаешься. Ты красива. Наверное, у тебя близорукость и ты просто этого не замечаешь. Сейчас любая может быть признана красивой, если только приоденется и накрасится. Но в действительности это не так. Красиво – это изначально, без прикрас. Ты чего-то боишься, поэтому и думаешь, что у тебя внутри живет Киёми, но на самом деле этого нет. Ты смотрела «Сияние»?

Я хотела послушать Киёми потому, что до этого пару раз она оказывалась права. Она слезно просила меня чего-то не делать, и, послушавшись ее, я избежала такого, что просто страшно подумать. Первый раз случился, когда я после окончания школы работала в салоне красоты. Я должна была использовать в работе электроочиститель для лица. Киёми просто умоляла меня не касаться его, и, несмотря на то что я была на стажировке, я к нему не притрагивалась, за что и получала регулярно нагоняи от бабульки-менеджера. У этого очистителя, как потом оказалось, не было сертификата, и купили его у какого-то иностранца из Кобэ. На третий день один из посетителей получил удар током, и его увезли в больницу. А второй раз случился во сне. Мне приснилось, что я где-то в Южной Америке и ко мне пришла живая Киёми. Мы держались за руки, гуляли, а потом она сказала, что моя подруга Микико, с которой мы были неразлучны в средней школе, заболела.

Проснувшись, я тут же позвонила Микико, и мне сказали, что она действительно серьезно больна, у нее обнаружили заболевание мозга. Я пошла ее навестить, а когда возвращалась в электричке, Киёми сказала мне, что пятого мая, в День детей, Микико не станет. Так и случилось.

– Не смотрела, значит… хороший фильм. Там есть герой, подросток, так вот, ему тоже кажется, что внутри него живет еще кто-то. Он обладал способностью к парапсихологии, но очень этого боялся. Поэтому убедил себя, что это не он парапсихолог, а кто-то другой, и этот кто-то живет внутри него. И он разговаривал с ним так же, как и ты с Киёми. Но у тебя немного другое. Конечно, вас что-то объединяет, и это страх. Я часто по работе встречаюсь с известными спортсменами и вот что могу сказать. У всех выдающихся спортсменов есть свои психотерапевты или психологи. Они пытаются разобраться со своими стрессами и страхами с научной, можно сказать, с философской точки зрения. Говорят же, что если спортсмен проиграл в важной игре, значит, он не может одолеть самого себя. Это правда. Если профессиональный игрок в гольф проигрывает игру, он начинает думать, что и по жизни стал неудачником. Что это, если не страх? Неудачнику по жизни некий голос принимается нашептывать все бросить, не стараться так сильно, не выигрывать. Ведь даже если проиграешь, ничего не произойдет. Так что на самом деле это не сам человек проигрывает.

Ты – это яркий пример, но ты крайность. У тебя есть мечта, достаточно сил, чтобы ее воплотить в жизнь, но она слишком серьезна, и в тебе живет страх, что она не будет воплощена в жизнь. Поэтому для ее реализации ты выдумываешь несуществующего человека, Киёми, я ведь сразу это понял! Понимаешь, о чем я? Киёми – это ты сама, и ты можешь стать Киёми.

Мечта у тебя была с самого детства. И ты боялась проиграть, потерпеть неудачу, воплощая ее в жизнь. Конечно, ты не стала зависеть от этого. Все опасаются, но меня больше всего в тебе поразило то, что твоя мечта, Киёми, очень четкая и конкретная.

А знаешь, это очень важно. Раньше существовала телепередача, там был герой, Перри Мейсон, он сказал такую фразу: «Тот, кто точно не знает, чего он хочет, никогда этого не получит». Я стараюсь не забывать эти слова.

Понимаешь, ты в курсе всего, вплоть до мелочей, о Киёми, потому что ты знаешь, чего ты хочешь. И это замечательно! Однако ты всю свою мечту отдаешь Киёми, я думаю, это ошибка. Я тебе помогу, мы получим твою мечту обратно от Киёми и вместе воплотим ее!

Я не понимала, о чем он говорит. Вдобавок Киёми кричала что-то постоянно в моей голове. Я пила красно-фиолетовое красивое вино не переставая, от этого у меня разболелись виски и кончики пальцев. Мне очень хотелось заняться сексом, я даже хотела позвонить в офис, чтобы они нашли мне клиента, но он предложил выпить еще и отвел меня к себе домой, в семиэтажное здание на задворках Аояма. Киёми продолжала кричать о том, чтобы я не ходила туда.

Огромная квартира-студия, куда отвел меня диетолог, была в три раза больше моей. Она словно сошла со страниц журнала. Там стояли огромный телевизор, и барная стойка, и покрытый блестящим материалом диван, которого так и хотелось коснуться. Диетолог показал мне старый фильм на лазерном диске и рассказал, что худую актрису зовут Одри Хепберн.

Я тебя умоляю, ну вернись ты домой! Или хотя бы позвони куда-нибудь, скажи, что ты здесь, позвони в офис или в тот бар!

– А можно позвонить?

Он приготавливал лед и выпивку, но после моих слов обернулся со страхом в глазах.

– Извини, я жду очень важный звонок прямо сейчас, попозже позвонишь.

Надо сейчас позвонить! – кричит Киёми, а я не могу ни о чем думать, кроме одного официанта из ресторана.

– Ты куда хочешь позвонить?

– В офис.

Похоже, он догадался, куда я хочу позвонить.

– Слушай. – Он налил бренди, который я раньше уже пила, в большой, похожий на комнатный аквариум, бокал. – Я не обычный человек. Я отличаюсь от всех остальных мужчин в этом мире. Ты ведь уже поняла?

Киёми хочет, чтобы я ответила, и почти плачет, а я пью бренди, как вино, и почему-то думаю, что диетолог самый добрый человек на свете, и это, наверное, только потому, что со мной никто раньше не разговаривал, а он разговаривает. Я уже опьянела, а Киёми не пьянеет.

Если с тобой что-нибудь случится, куда мне идти? Ведь меня пустила ты, не алкоголик, не псих, не ребенок, не старуха и не бомж. И мы говорим на одном языке. Я могу говорить по-английски и по-французски, и по-испански немного тоже могу, даже по-немецки читать умею, но… Я один раз жила в иностранце, ты знаешь? Меня пустил один швейцарец-извращенец, он был жутким мазохистом и раза два-три в месяц развлекался по-своему. У него была своя фирма, занимающаяся дизайном интерьеров, были особняки в Монако и Шамони, он коллекционировал литографии Густава Климта, он был просто идеалом для меня, он меня понимал и принимал, я нравилась ему, но он не понимал по-японски. Это так сильно давило на меня, я так от этого уставала… поэтому, кроме тебя, я никого себе не смогу найти.

– Я немного странный, это все моя страсть виновата.

Я не понимала ни одного, ни другую, поэтому стала думать о высоком официанте из ресторана, а потом закрыла глаза, голова у меня закружилась, все поплыло, и мне захотелось, чтобы меня кто-нибудь обнял и занялся со мной сексом.

– Я рассматриваю диетологию как науку, изучающую физиологические проблемы, а психологию как науку, изучающую психологические проблемы, я занимался и тем и другим и знаю, какая между ними связь. Поэтому я и говорю, что странный. Если бы я был обычным человеком, как раньше, я бы, беспокоясь о тебе, начал убеждать тебя бросить твою работу и не ходить в этот… офис. Это же просто фирма эскорт-услуг, разновидность публичного дома, правильно? И я ведь действительно беспокоюсь о тебе, потому что ты меня интересуешь. Однако я думаю, что не все проблемы в этом мире можно решить с помощью морали. Я бы даже сказал, что почти все проблемы этого мира невозможно решить с помощью морали. Многие моралисты ведут себя прилично, говорят пристойно, пытаясь заглушить окружающую их аморальность, но это всего лишь жалкие потуги. У них ничего не получится. Возьмем вот тебя, к примеру. Ты работаешь проституткой по вызову. Но это неизбежно. Ведь подсознательно ты чувствуешь вину за то, что придумала Киёми.

Ты пытаешься как-то искупить вину, нет, скорее очиститься изнутри, и поэтому где-то в бессознательной области твоего внутреннего мира ты ощущаешь необходимость себя унижать, издеваться над собой.

Поэтому ты не должна прекращать продавать себя, может быть даже, это единственно правильный для тебя путь, чтобы наконец избавиться от Киёми и стать самой собой. Хотя возвращаться в твою фирму я бы тебе тоже не посоветовал бы.

Мне вдруг стало очень плохо, я не смогла прямо удержать голову, и меня стошнило двумя серыми моллюсками прямо на тот костюм, который мама купила мне тайком от папы.

– Ну что ты будешь делать!

Он отвел меня в туалет, но меня больше не тошнило, и я задремала, обняв унитаз.

Где-то зазвонил телефон.

Ты спи, я сама буду разговаривать, – плача, сказала Киёми, и я заснула, уткнувшись в унитаз.

Дверь туалета была приоткрыта, и мне было немного видно, что происходит в комнате. В комнату зашли трое мужчин и женщина в белой маске на лице. На ней еще был плащ.

Один из мужчин оказался стариком небольшого роста с седыми волосами. Я его где-то видела. Другие двое были в костюмах и выглядели как типичные офисные служащие. Женщина смотрелась странно. Когда она сняла маску, обнаружилось, что ее рот был скреплен чем-то напоминающим бельевую прищепку. Похоже, прищепка находилась на ее губах уже долгое время, поскольку слюна капала на пол.

– Где вы были? – спросил диетолог.

– Недалеко от Нара, на теплых источниках, – ответил один из Офисных Работников на осакском диалекте, а другой, обращаясь к нему, сказал:

– Принеси инструменты из машины.

Первый Офисный Работник вышел из комнаты. На самом деле я всего этого не видела. Мне рассказала Киёми. Они один раз упомянули меня в разговоре, кто-то из мужчин сказал: «Блин, какая толстая», а диетолог ему ответил: «У нее еще с головой не все в порядке, но можно неплохо развлечься». Второй вернулся с багажом инструментов и сказал:

– Хорошо, что сэнсэй сегодня в Токио, иначе бы мы ее упустили. Не испачкайтесь только, – и он протянул старику полиэтиленовый мешок, который можно было надеть поверх одежды.

Они сдвинули в угол комнаты диван и телевизор, постелили на пол огромный кусок полиэтиленовой пленки и, притащив баллон со сжатым воздухом, надули небольшой бассейн. Затем стянули с женщины плащ, под которым была надета футболка, а поверх нее натянуты куски ткани и кожаные ремни. Куски ткани походили на пакеты из-под картошки.

– Начнем.

Старик передал одному из мужчин конверт, а тот отдал его диетологу. Диетолог пересчитал деньги и, удовлетворительно кивнув, включил классическую музыку на CD-плеере. Один из мужчин набросил на женщину накидку, как в парикмахерской, и сначала состриг ей волосы на голове, а потом побрил машинкой.

Она крутилась и пыталась вырваться, но зажим на ее губах и странный костюм сдерживали ее движения. Старик велел ей стонать, а один из мужчин сказал, что стены в комнате звуконепроницаемые. Затем он снял с ее губ прищепку. Она не смогла сразу открыть рот и плакала, широко раздувая ноздри. Старик снимал ее лицо на камеру.

Затем ей стали резать тело. Она рыдала, перемазанная собственной кровью, а диетолог, вытащив член, мастурбировал. Старик хлопал ее по щекам и уговаривал, чтобы она не плакала, продолжая снимать.

У нее текла кровь даже из головы. Ее поставили на четвереньки в бассейн, били и пинали ногами. Она описалась и обкакалась от боли, а старик засовывал ей свой обвисший пенис в рот. Затем один из мужчин построил навес из пленки и достал циркулярную пилу. Женщина завыла и, несмотря на стягивающие тело ремни, попыталась сбежать, ползая по испачканному в собственных испражнениях бассейну. Старик сказал ей, что плакать нехорошо, взял одетой в перчатку рукой кусок дерьма и засунул ей в рот. Потом ее вытащили из бассейна и помыли лодыжки. По комнате распространился запах спирта, смешавшийся с запахом фекалий. Старик сменил полиэтиленовый плащ, притащил из коридора черные ботинки и отдал камеру диетологу. Тот спрятал член, так и не кончив, и начал снимать. Один из мужчин сделал музыку погромче, положил ноги женщины на край бассейна и отрезал ступни электропилой. Женщина завопила, а диетолог навел камеру на ее лицо и упавшие в бассейн ступни. Один из них стал брызгать спреем на ее отрезанные ноги, и скоро они покрылись густой белой пеной, но все же не выглядели как нормальные ноги. Мужчина достал похожие на ресторанных моллюсков ступни, зашел под навес, отделил кухонным ножом мясо, покрошил его, снял сухожилия, измельчителем перемолол кости в порошок, положил все это в салатницу и зашел ко мне в туалет. Он отодвинул меня от унитаза осторожно, стараясь не запачкать кровью, проверил пульс и сказал:

– Крепко спит. Ты ей вколол?

– Сразу же, как вы позвонили, – ответил диетолог.

– Хорошее лекарство.

Он смыл содержимое салатницы в унитазе, разделив на четыре части.

Старик схватил женщину за отрезанные ноги, трахнул ее, затем ей что-то вкололи, и прошел еще час, пока они все убрали.

Я действительно спала, а Киёми словно передавала мне все происходящее, как в прямой трансляции по телевизору. После того как все ушли и диетолог заснул, Киёми растолкала меня через силу, и я сбежала. Киёми посоветовала не возвращаться домой, потому что это могло быть опасно, и я пошла в офис. Мне нашли клиента, и я отправилась в лав-отель на Сибуя. Когда я раздевалась, в кармане что-то звякнуло. Оказалось, это фонарик, который я купила для диетолога.

«Смотри! Так это был сон!» – сообщила я радостно Киёми, когда принимала душ.

Она ничего не ответила и расплакалась. В волосах у себя я обнаружила что-то липкое. Рассмотрев поближе, я так и не поняла, то ли это была запекшаяся кровь, то ли моллюски, которыми меня вытошнило.

Я попросила выключить в номере свет и стала освещать его фонариком. Клиент рассмеялся: «Ну ты извращенка!» Я, посветив на свои ступни, сказала: «Киёми, у меня все на месте!» И тоже рассмеялась.

Колыбельная

Когда он появился в телевизоре и заговорил, я испугалась, и на висках у меня выступил пот. Я не хотела, чтобы Тоуру видел меня такой, и быстренько убежала в туалет.

– Меня от таких тварей тошнит, – услышала я его голос.

Он намазывал повидло на хлеб.

В зеркале на стене туалета я выглядела как ребенок, которого родители уличили во лжи. Капли пота, стекавшие с висков на щеки, были холодными на ощупь и походили на остатки чего-то утраченного, несохраненного, разбившегося…

Музыкант в телевизоре начал рассказывать о своей семье:

– У нас все достаточно независимые. Мне вот, например, не верят, когда говорю, что женат. Я похож на холостяка, да и жена все время работает. Работала, сейчас ведь у нас ребенок, так что у нее небольшой отдых, если можно так выразиться. А ведь она выглядит как одинокая женщина, этакая бизнес-вумен. Ей даже как-то раз на встрече выпускников сказали, что надо скорее замуж. Когда родился первый ребенок, мы его сразу в ясли отдали, мы ведь не такие, как обыкновенные родители. Он сейчас во втором классе младшей школы, кажется. Вы же знаете, обычно старший сын выглядит слабым, хрупким таким. Так вот этого нет. Совсем нет. Бабушка с дедушкой говорят, что он такой сильный, будто сирота…

Скорей бы он исчез с экрана. У меня там посуда моется, а я застряла в туалете. Не писаю, не какаю, просто стою. Даже странно как-то.

– Да знаю я таких уродов. Они сначала о семье по телевизору распинаются, а потом девок молодых трахают на стороне.

Не смотря на Тоуру, я вернулась в кухню.

Тоуру младше меня на год и любит хлеб. Он раньше еще больше его любил, в детстве, но у них в семье даже тостера не было, поэтому ему приходилось есть хлеб, намазывая повидлом. Эта привычка осталась у него до сих пор, и мне было его жаль.

– Но знаете, я думаю, что незачем постоянно быть с семьей. А вот встречаться иногда необходимо, поэтому мы в путешествия вместе ездим…

По телевизору показали фотографии семьи музыканта, веселящейся на фоне пейзажей южных островов и заснеженных гор.

Я сначала пробовала не смотреть по сторонам, водя глазами туда-сюда, но у меня голова закружилась, и я, выключив воду в раковине, села, отвернувшись от телевизора вообще. От тембра его голоса, звучавшего у меня за спиной, вся кожа покрылась мурашками, и захотелось кричать. Мне казалось, что я сейчас заору пронзительным, высоким голосом, похожим на звуки флейты инков, которые я где-то слышала, но вопль этот будет исходить не из моих уст, а из каждой микроскопической поры моего тела. Почему, интересно, я должна отводить сейчас глаза? Почему он веселится на пляжах и горнолыжных курортах с семьей, а рядом со мной сидит Тоуру, выставив колени, и набивает рот мягким белым хлебом, заворачивая в него повидло и скатывая наподобие блинчиков. Я его просто возненавидела. Так сильно, что захотелось убить.

Придя в себя, я обнаружила, что плачу, а на меня смотрит непонимающим взглядом Тоуру. Он придвинулся ко мне, даже не меняя позы, заботливо спросил, почему я плачу, и потряс меня за плечи руками, которые были в прилипших хлебных крошках.

– Ты чего? Я тебя обидел? Если ты будешь продолжать плакать, я ничего не пойму. Я ведь вчера правду сказал, я уйду с Кабукитё, больше не буду там работать. Я же тебе говорил, помнишь? У моего бывшего одноклассника небольшая фирма, они там занимаются этим… как его, директ мейлом, почтовой рассылкой. Я теперь буду нормально работать, за столом, с компьютером, понимаешь? – Он гладил мои плечи и говорил над самым ухом, так что я не могла слышать музыканта.

Я испугалась, что вот так все теперь и будет и я с ним никогда больше не увижусь, вспомнила, как было, когда он перестал мне звонить, весь тот страх оттого, что твое тело рассыпается, словно старое печенье, и расплакалась как ребенок. Повернулась к Тоуру, протянула к нему руки, он подумал, что я хочу его обнять, и, улыбнувшись, приблизился ко мне. Я сцепила пальцы на его белой, ни разу не прижженной солнцем шее, вонзила в нее ногти и изо всех сил сжала. Он испугался, что-то хотел сказать, но смог только прохрипеть. Его лицо покраснело, и он с криком «Прекрати!» ударил меня по лицу. Я упала лбом на дурно пахнущую циновку и услышала, как из телевизора по-прежнему что-то вещает музыкант.

– Ты дура?

– Но он мне действительно был дорог.

– Он известный?

– Сейчас да.

– А когда вы встречались?

– Не так, как сейчас, но на стадионах концерты давал. И денег у него всегда было полно. Ты знаешь на Роппонги маленький итальянский ресторанчик? Там еще фотографы и знаменитости всякие собираются.

– Не знаю. Он тебя туда водил?

– Да. Но не только. Мы еще ездили в Хаяма и Хаконэ.

– И сколько вы встречались?

– Полгода где-то.

– Вы же как следует не встречались?

– Что значит «как следует»?

– Ты же не была его девушкой, любимой?

– Я не могла ему звонить, но все-таки встречались раз в две недели.

– Короче, он с тобой позабавился.

– Я, кстати, хочу с ним встретиться.

– Я просто бешусь, когда вижу таких дур.

Ёсико ткнула в мою сторону палочками, которыми ела жареную лапшу удон. Потом ей позвонили, и она вышла из офиса, чтобы ответить на звонок. Мама-сан, должно быть, слышала наш разговор, но с непроницаемым лицом читала «Семь женщин». Она вообще-то никогда не встревает в нашу личную жизнь. Я так тогда с ним и познакомилась. Был абсолютно такой же вечер, я сидела на диване одна и курила, а мама-сан так же читала, только не «Семь женщин», а что-то другое. Он позвонил, она назвала ему лав-отель, где обычно мы встречаемся с клиентами, но он попросил прийти в «Нью-Отани Тауэр». Когда я появилась у него, в комнате находились только музыкальные инструменты, а сам он потом вышел из душа и ходил голым. Затем он сказал, что проголодался, и пригласил меня в бар на нижнем этаже, но я отказалась, мотивируя это тем, что у меня есть всего лишь два часа. Он пообещал, что заплатит мне больше денег, и я в итоге согласилась. В баре я пила шампанское и ела сырых устриц. Никогда раньше ничего подобного не пробовала. Он поделился со мной, что не любит есть один, а потом протянул руку к моим волосам и улыбнулся. Его улыбающееся лицо было красивым. Затем начал говорить. Он говорил без остановки, даже когда мы разделись и гладили друг друга. Все рассказывал про другие страны. В особенности мне запомнилась история про маленький остров, по-моему недалеко от Индонезии, где местные целители лечили всевозможные болезни. Например, они могли вытащить больное сердце из живого человека без всяких операций и вставить ему здоровое сердце мертвого человека. Или лечили душевные расстройства у местных, вставив раскаленную докрасна металлическую палочку прямо в голову и покрутив ее. А потом он спросил:

– Ты студентка?

Несмотря на то что вот уже полгода, как бросила работу в салоне красоты, я соврала ему, кивнув.

– А где учишься? Просто скажи, где находится.

Он мог в тот момент с легкостью раскрыть мой обман, и я нарочито бурно расплакалась, а он стал утешать меня, гладя по голове. Я тогда почувствовала себя жалкой собачонкой, но меня никогда никто не утешал и тем более не гладил по волосам, поэтому мне было очень приятно.

Раздался звонок. Конечно, я пошла не в «Нью-Отани», а в наш обычный лав-отель. Клиент оказался пьяным офисным клерком. Он сидел на краю круглой кровати, намотав на палец рекламный проспект из суши-бара. Когда я зашла и поздоровалась, он тут же оживился, сказал мне, что я старая, а потом, спустив штаны и достав свой вялый член, приказал ему отсосать. Я очень хотела сначала принять душ, но испугалась, что он позвонит в офис и будет требовать прислать ему другую женщину, встала на четвереньки и начала сосать. А потом он трахал меня прямо не снимая одежды, задрав юбку и поставив раком. Я в тот момент почувствовала себя несчастной настолько, что захотелось умереть. Меня спасло окончательное решение пойти сегодня к нему домой. От этого моя промежность увлажнилась, настроение тут же улучшилось, а боль, оставшаяся после удара Тоуру, куда-то ушла.

Музыкант жил на окраине. Я думала, что буду долго добираться на электричке, поэтому заранее сделала себе бэнто – упаковку обеда из сосисок, омлета и маринованных огурцов, но пересев на «Мэгуро» на частную линию, уже через восемнадцать минут была на месте. Выйдя из здания станции, я увидела перед собой широкую дорогу, простиравшуюся вдаль, совсем как в американских фильмах. Это было совсем не похоже на тот зачуханный городишко, где жили мы с Тоуру. Полицейской будки нигде не было видно, и я совершенно не знала, куда идти, однако решила сесть на автобус с табличкой: «Первая линия».

Я вышла из автобуса на остановке, название которой значилось в его адресе. Недалеко находился бар, в окошке которого были выставлены несколько сотен бутылок с вином и игрушечные горилла, заяц и лягушка. Я зашла внутрь и попросила бармена показать мне, куда идти, он же достал карту и очень вежливо и терпеливо объяснил мне дорогу. В благодарность я купила бутылку красного вина за четыре тысячи восемьсот иен, радуясь, что это будет хорошим подарком музыканту. Дорога, вдоль которой я шла, была широкой. Попадавшиеся мне навстречу люди выглядели полной деревенщиной, однако иногда мимо проносились, сверкая фарами, дорогие иностранные автомобили. Я каждый раз вглядывалась, не мой ли музыкант сидит в очередной машине, но не могла разобрать, кто находится за рулем.

Все дома были как на подбор огромными, с просторными дворами, с садиками для роз, с бассейнами и террасами. Почувствовав внезапный голод, я, отбежав от дома с лающей собакой, уселась на камнях под воротами дома с апельсиновым деревом. Открыла свой бэнто и начала есть. Рис, пропитанный соком сосисок и омлета, вызывал волнующие ощущения, и я была очень рада, что приготовила себе еду.

– Что ты здесь делаешь? – послышался откуда-то сзади сиплый голос.

Я обернулась. Там стояла старуха в кимоно.

– Извините, пожалуйста, просто я очень проголодалась.

– Дальше есть небольшой парк, вот иди и ешь. – Она показала куда-то за дорогу.

Парк с каменистыми дорожками был со всех сторон окружен деревьями. Кое-где виднелись скульптуры. Только я подумала, как было бы хорошо послушать здесь музыку, как вдруг откуда-то послышалось пение. Прямо оперная ария. Я прекратила есть.

Звук становился все громче и громче, пока наконец в тени сакуры не появилась женщина со спутанными волосами. Она разводила руками и медленно двигалась, словно танцуя, и улыбалась мне, когда набирала воздух в легкие.

Я захлопала в ладоши, когда ария закончилась. Женщина приблизилась и спросила:

– Вы Касивабара-сан?

Я отрицательно покачала головой.

– Ну, на самом деле Касивабара-сан, верно ведь? – Она села на скамейку рядом со мной. – Скажите, вы зачем меня позвали? Все уже давно закончилось.

Я совершенно не понимала, о чем толковала эта странная женщина. Она была худой и в возрасте, но одета в очень красивое платье. Такие только на банкеты надевают. А духами от нее пахло так сильно, что мне стало дурно. Глядя на нее, я не смогла найти слов.

– Я все плохое уже забыла, забудьте и вы тоже. Помните, я раньше жила в Цюрихе. У меня был Грант, скотч-терьер. Он, впрочем, умер от филяриатоза. А я-то все время думала, что его мой муж убил. Вы же помните, Касивабара-сан, он ненавидел собак. Муж тогда еще служил в Сингапуре. Но не суть. Грант действительно умер от филяриатоза, я это только недавно поняла. И что было у вас с моим мужем, я все забыла. Мы ведь уже старые с вами совсем.

Она схватила мою руку и прижала к своей груди. Все это время она продолжала улыбаться, и мне было так страшно, что я могла только кивать, соглашаясь с ней.

– Мне почему-то показалось, что вы здесь, и я специально спела для вас вашего любимого Шумана. Помните, вы сказали, что я пою Шумана лучше, чем Шварцкопф? Я стараюсь очистить свою душу от плохого и помнить только хорошее! Я спою вам еще Шумана, послушайте, милочка.

Она соединила руки на груди, встала со скамейки и начала петь. В этот момент подул ветер, взметывая лепестки сакуры, непонятная птица с серыми крыльями полетела вверх, в прояснившееся небо, а я, слушая прозрачный, дрожащий голос женщины, почувствовала, как все беспокоившее меня внутри исчезает, ускользая куда-то вдаль.

– Касивабара-сан, вы меня все еще ненавидите? – спросила она, продолжая стоять, выпятив губы, словно клюв маленькой птички.

– Нет.

У нее были голые ступни. На всех пальцах виднелся педикюр, но разного цвета. Ноготь большого пальца левой ноги был красным, ноготь следующего пальца желтым. Потом по порядку шли фиолетовый, оранжевый, а ноготь мизинца был черным. На правой ноге большой палец был выкрашен в белый, следующий палец в розовый, следующий в зеленый, потом в синий, а на мизинце вообще не было ногтя.

– У вас ко мне какое-то дело?

– Я пришла послушать, как вы поете.

– Да?! А это что? – Она указала на мой бэнто.

– Это бэнто.

– А что это такое, похожее на сосиски?

– Это сосиски.

– Они жареные?

– Да.

– А это что такое, похожее на омлет?

– Это омлет.

– Я-то думала, это что-то похожее на омлет. Ну, знаете, раковое суфле, или запеченные креветки, или паштет из оленины с фасолью.

– Нет, извините, это омлет.

Она внезапно приблизила свою испачканную в грязи ногу к моему лицу:

– Целуй пятки!

Я в ужасе отпрянула.

– Шлюха! – заорала она и пнула меня в плечо.

Мой бэнто полетел на землю.

В этот момент появилась испуганная девушка, подбежала к нам и схватила женщину за руку. Женщина запела, но девушка потащила ее за руку дальше по парку. Взглянув на меня, девушка склонила голову в знак извинения.

Я поднялась со скамейки, чтобы собрать упавшую еду и выкинуть. Из окна дома напротив на меня смотрел мужчина в очках. Он покрутил пальцем у виска, а я спросила у него адрес моего музыканта.

Музыкант жил сразу за парком. Его дом стоял на перекрестке двух широких дорог и был похож на отель горнолыжного курорта.

Я долго думала, звонить или нет, потом все-таки не стала. Толкнула ворота, они оказались незапертыми и открылись. Зайдя во двор, я услышала собачий лай и увидела, как на цепи, отходившей от будки кремового цвета, сидит и скалится на меня мохнатая собачонка. Как раз такая и укусила меня когда-то в детстве во время игры в прятки. Поэтому я их и боюсь. Испугавшись, я замерла на мгновение, но поняла, что, если бояться, никогда не добьешься того, чего желаешь. Внезапно нахлынувший на меня приступ храбрости позволил мне помахать собачонке рукой и пройти к входной двери.

Дверь была закрыта. Я постучала, но мне никто не ответил, и тогда я пошла к черному входу, на который указывала табличка со стрелкой. Черный ход тоже был заперт, тем не менее мне на глаза попалось открытое окно на веранде на втором этаже. Собака просто захлебывалась лаем. Я осмотрелась. Единственным, что можно было использовать для того, чтобы забраться на веранду, оказалась собачья будка. В момент, когда я решила встать на нее, в моей душе уже не оставалось ни капельки страха. Я приблизилась к будке, собака испугалась и спряталась, однако по-прежнему продолжала скалиться на меня уже оттуда. Я пообещала ей изжарить ее и съесть, а затем залезла на будку. Внезапно фанерная крыша под одной моей ногой треснула, издав характерный звук, нога провалилась внутрь будки, тут же став объектом атаки собачонки, которая не преминула вцепиться в нее зубами. От боли я задергалась, пытаясь вытащить ногу, но вторая нога тоже почти провалилась внутрь. У меня не хватило сил. Я почувствовала, как недавно покинувший, казалось насовсем, меня страх с бешеной скоростью возвращается, накрывая с головой. Я, словно маленький ребенок, позвала моего любимого, чуть не плача.

Когда произносила его имя, я не помнила, как он выглядит, только мысленно представляла его пенис. Музыкант всегда был немного груб, и когда засовывал член мне в рот, делал это так быстро, что я прикусывала губу. Может быть, я вспомнила об этом, потому что меня собака укусила? Я громко звала его по имени и плакала. Вдруг откуда ни возьмись появился бармен, который объяснял мне, как пройти, и пара полицейских. Бармен показал на меня пальцем, а полицейские сняли меня с будки. Я им все равно была благодарна, но от них так воняло поˊтом и еще чем-то неприятным, что все мое отличное настроение куда-то улетучилось.

– Вот, это она! Она спрашивала! – кричал бармен.

Я, подволакивая ногу, пошла в сопровождении полицейских к машине. На меня надели наручники, и стоило мне раз дернуться, я тут же получила легкий удар по голове, и меня лапнули за грудь.

– Она моя подруга!

Женщина, которая недавно пела мне арии в парке, появилась откуда-то все в том же платье. Она отобрала меня у полицейских, а они только твердили: «Эта тоже какая-то больная. Вы что, из одной палаты?» Они отпустили меня, и я ушла с женщиной в парк. Там я села на скамейку и, найдя траву, которую однажды бабушка прикладывала моему отцу к ране, прилепила на место укуса. Женщина залезла на скамейку поодаль, соединила руки на груди и начала петь хорошо знакомую мне колыбельную. Размышляя о том, кто ее написал, Брамс или Шуберт, я опять вспомнила его пенис и, несмотря на всю красоту пения, не могла перестать плакать.

Someday

Мы стояли в очереди перед автоматом по продаже билетов. А он наблюдал за мной из примерочной в обувном магазине.

– Гляди, он на тебя всю дорогу пялится, – сказала Юми, и я обратила на него внимание.

Он был в серо-голубом вязаном блузоне с отделкой из кожи и покупал темно-коричневые ботинки за тридцать тысяч. Он смотрел на меня с таким выражением лица, будто встретил родного человека, и не сводил с меня глаз, даже когда расплачивался. Юми сказала:

– Не по себе как-то.

А мне было нормально. И не потому, что он дал мне билеты на концерт Синди Лаупер, а потому, что я захотела его, когда увидела.

Потом мы сидели во «Фрут Парлор», он ел сэндвич и пил дынный сок. Он развлекал нас рассказами о том, как девочки, забравшиеся на сцену и танцевавшие на ней во время выступления в «Принс Парке», оказались подставными, как Стиви Уандер, будучи слепым, выбирает себе только красивых девочек, как Хью Луис пукнул в бане Ёсивары. Я жевала кекс, запивая напитком из гуавы, и думала только о том, чтобы Юми поскорее убралась.

Мы учились в разных школах, а познакомились на выступлении. Она выше и страшнее меня, а месяц назад рассказала, как ходила c парнем из драматической школы на четыре года старше ее на концерт и на обратном пути переспала с ним в «Сити-Отеле» на Синдзюку.

– Извините, а кем вы работаете? – спрашивает его она.

– Осветителем.

– Я так и думала. – Она сгибается от смеха, прикрывая рот рукой.

Вот дура! Ничего смешного. А он смотрит на меня, улыбается и словно говорит: «Да, дура она у тебя. Дура и страшная вдобавок. А вот ты красивая». И мне становится хорошо.

– Не думайте, я не простой осветитель на концертах. Я обычно рекламу пускаю во время всяких представлений. Пару раз даже над фильмами работал, но там мне не понравилось – зарплата маленькая и работы навалом. Лучше всего на дискотеках заниматься освещением. Только не на известных, а на особых, для взрослых. – Он вынул из кармана два билета с красным штампиком «Проход разрешен».

– Аа! Как классно! – завопила Юми, а мне сразу же захотелось заткнуть ей чем-нибудь рот.

А если быть точной, теми разложившимися воробьями, которых я обнаружила утром в саду.

А еще я хотела крикнуть: «Не давай ей! Пойдем вместе с тобой!», но он, похоже, не услышал и протянул нам каждой по билетику. Мне стало грустно, но он сказал:

– Я буду на рабочем месте, так что встретимся у выхода.

И мне полегчало.

Дома меня ждали одиннадцать маминых друзей по бассейну, которые пили пиво в гостиной, несмотря на светлое время суток, сообщение о том, что папа вернется с работы поздно, и Кэйити, мой младший брат, резавшийся в «Метроид».

– Я делаю суши, что будете? – прокричала мама из кухни.

Кэйити, не отрываясь от экрана телевизора, заказал лук с тунцом и угря, а я ничего не ответила.

Раскрасневшаяся мама заглянула ко мне в комнату и добрым голосом спросила, хочу ли я суши. Я только о нем и думала и сама не заметила, как у меня учащенно забилось сердце. Мама заметила мое возбуждение и спросила, что произошло. Я рассказала ей, что сегодня случилось.

– Я хочу вернуть деньги за билеты.

– Вы с Юми пойдете?

– Да.

– Не задерживайтесь.

– В девять закончится, я еще потом хочу в ресторан сходить.

– Он настолько хорош?

– Сама не знаю. Но я с ним чувствую себя спокойно.

Мама кивнула.

– Сколько тебе, говоришь, исполнилось, семнадцать? – Она чмокнула меня в щеку и дала пакетик с моими любимыми суши-маки с омлетом, икрой и огурцом.

– С пивом хорошо бы пошло, но не может же ребенок так часто пить пиво.

Я знаю, что у мамы есть любовник. Он даже приходил один раз к нам домой. Кэйити он не понравился. Он носит усы, а возраста такого же, как и папа. Я сказала маме, что надо было любовника помоложе выбирать, а она буркнула: «Дура», застенчиво улыбнулась и покачала головой. Кэйити заснул, а мама отправилась с друзьями в ближайший бар. Я позвонила Юми и целый час болтала с ней о контрацептивах, о масле «Джонсонс бейби», о кровотечении, о биде и о многом другом. Я и сама не заметила, как папа вернулся домой и стоял рядом со мной, ожидая окончания разговора. По его лицу невозможно было понять, сердится он или грустит. Скорее всего, и то и другое. Его взгляд, обращенный на меня, был совершенно чужим, а потом он спросил:

– Где мама?

– Пошла пить.

Он ничего не ответил и прямо с сумкой на плече прошел в кухню, взял из холодильника пиво и отхлебнул из банки. По крайней мере, звуки из кухни наводили именно на такую мысль.

– Ты проголодался?

Он не ответил.

Я пошла в комнату к Кэйити, подоткнула ему одеяло, как мама научила, а потом вернулась на кухню и молча сделала папе сэндвич с тунцом и луком.

– С кем она пошла?

– Со знакомыми по бассейну.

– Снова караоке.

– Мама не очень любит караоке. А ты часто ходишь?

Он отрицательно покачал головой. Крошки от сэндвича попали ему на воротник и на колени.

Он был похож на тех беспомощных стариков, которых я когда-то видела в учебном фильме на уроке этики. Мне стало очень его жаль.

– Я так давно не ел таких вкусных сэндвичей.

Он произнес это еле слышно. Его палец испачкался майонезом, который сочился между кусками хлеба, и он, не найдя под рукой ничего, чтобы вытереть, облизал его противного цвета языком. В этот момент я стала монахиней, которые ухаживают за больными в лепрозории калькуттских трущоб. Мне отчаянно захотелось закричать: «Папа, все будет хорошо!» И я решила отправиться на поиски мамы.

Я вернулась к себе в комнату, распустила волосы, надела колготки, намазалась помадой, потом стерла ее, затем начала примерять на себя одежду, висевшую в шкафу, и смотреться в зеркало. Сколько ни выпендривайся, все равно дура, решила я, и перед глазами встало уставшее лицо папы, жующего сэндвич, и испещренное морщинами лицо мамы, и мне показалось, что счастье, оно как раз здесь, между ними. Кэйити спал на втором этаже двухэтажной кровати. Его членчик, похожий на кончик сырого аспарагуса, свисал из трусов, а я вдруг ощутила себя на празднике, и мне очень захотелось разрисовать членчик брата помадой. А мои папа и мама старики в трущобах Калькутты. А то, чего я хочу, находится за пределами этого дома, и это только между мной и мамой. Почему есть такие женщины, которые не работают в офисах, заставленных комнатными растениями, не печатают своими красивыми пальчиками, не принимают международных звонков, не следят за курсом акций, которых не лапают скабрезные деды, а они не смеются им в ответ, чтобы не обидеть, которые не видятся с осветителем, встреченным мной сегодня, или с ему подобными. Они сожительствуют с невообразимо красивыми людьми искусства, лижутся с ними, когда проголодаются, не идут есть сэндвичи, а если и идут, крошки не теряют. Таких счастливых женщин полно, но это не я, и не моя мама, я никогда такой не стану. И мама не станет, вот и превратится в старуху из калькуттских трущоб.

С ночным городом неважно сочетается моя спортивная куртка.

Я остановилась перед баром, где мама часто бывала, чтобы купить колу-лайт в автомате. Из бара вышел официант, часто приносивший нам выпивку и сок.

– Чем занята?

– Ищу маму.

– Я с ней только что танцевал. Не надо было тебе говорить этого… Ты за ней?

– Что она пела?

– Там куча теток, они все поют свое, не разобрать. А я пел «Чекерс». Как думаешь, «Стардаст» можно ведь слушать когда угодно, да?

– Ты мне ее не позовешь?

– Еще двенадцати нет, пошли с нами! – У мамы заплетался язык.

– Папа заболел.

– Болен? Чем?

Мама вышла из бара со стаканом в руке. Другая застряла в волосах. За ее спиной внезапно возник молодой мужчина. Я часто возвращалась отсюда на грузовичке развозки, но его никогда не видела. У него были коротко подстриженные волосы, ровный загар, грудь колесом и живот не выпирал, из чего я сделала заключение, что он тренер по плаванию. Он обнял маму за талию обеими руками.

– Ты же врешь насчет болезни?

– У него цвет языка странный.

– Чем ты его накормила?

– Сэндвичем.

– Он съел?

– Он любит тунец.

– Но когда болеешь, ничего не ешь…

Она смотрела себе под ноги. Глаза у нее покраснели.

Тренер прижал ее к себе и попытался поцеловать в шею. Я застыла в ожидании. Мама дернулась, как ребенок, которому что-то не нравится, сбросила его руки и крикнула:

– Отпусти!

– Понял, понял. Сейчас принесу тебе сумку.

Он вернулся с сумкой. После он смотрел все время на меня.

Мама была пьяна, и ее несколько раз заносило на обочину дороги. Я помогала ей как могла, вела под руку, и нам было очень хорошо вдвоем. Я собиралась заговорить с ней о чем-нибудь, но не находила слов. Хотела спросить ее, что за песню она пела, но почему-то не смогла, много раз твердила про себя этот вопрос, но, испугавшись, не решилась. Мне показалось, что настоящая я никогда бы не осмелилась подобное спросить.

Когда мы вернулись, папа спал. На кухонном столе стояла тарелка с остатками сэндвича. Мама с рассерженным выражением лица стала ее мыть. Один раз ей позвонил какой-то мужчина из довольно шумного места, но она больше никуда не пошла.

Концерт закончился раньше, чем я рассчитывала. Он ждал нас, как и обещал, у ступеней парадного входа. Он поинтересовался нашим впечатлением, а Юми заорала: «Отлично!», да так громко, что на нее стали оборачиваться.

Она еще до начала концерта в кафе, где мы встречались, обронила фразу: «Бывает так, сначала один человек нравится, а потом начинаешь обращать внимание на другого». Она неприятно блеснула своими жирно нанесенными тенями и помадой, и настроение мое было испорчено на весь вечер. Я пыталась забыться и во время моей любимой песни, и когда думала, как прекрасно мы с ним проведем время после концерта, и когда стояла на стуле и аплодировала. Но все закончилось тем, что я всего лишь почувствовала странную усталость.

Он отвез нас в ресторан. Только не такой, как обычно, дорогой и роскошный, как на Роппонги и Сибуя, а в такой, какие располагаются в жилых районах типа Итигая и Сэндагая, там, где на темных аллеях одиноко блестят неоновые рекламы.

Юми умудрилась и тут болтать постоянно. Мы сели за четырехместный столик, он напротив меня, Юми от меня справа. Она щебетала в основном о фильмах. Поедая краба с овощами, я вспомнила фильм, в котором актриса гладила напротив сидящего партнера ступней между его ног, и мне захотелось сделать то же самое. Юми выклянчила у него вина, он согласился только на один стакан, но налил и мне тоже.

Когда ужин закончился, было уже за десять. Он предложил разъехаться по домам, но Юми уже опьянела с двух стаканов вина и не хотела возвращаться, пока он ее не поцелует. В конце концов они договорились полчаса посмотреть фильм у него дома на Минами Аояма. Он предупредил нас, что снимал не сам, а просто помогал с освещением и что этот фильм делала фирма его друга. В фильме никто не участвовал, кроме белой комнаты, в которой медленно играли друг с другом свет и цвет. Мне очень понравилось. Протрезвев, он развез нас по домам на темно-фиолетовом БМВ. Юми спала на сиденье рядом с водителем, опьяневшая всего лишь от двух стаканов. Когда она начала сопеть, он впервые за сегодняшний вечер обратился персонально ко мне:

– Послушаем музыку?

– Как хочешь, – неожиданно для себя сердито ответила я.

Однако, начав напевать главную тему Линды Ронстадт из старого диснеевского фильма, я услышала, как он насвистывает соло тромбона оттуда же.

Шоссе 246 было все окутано дымом и туманом, свет фар, летящий впереди, напоминал две длинные неоновые трубки, а на их дальних концах снимался мой, только мой фильм.

На кухне сидел папа в пиджаке. На столе лежала мамина записка:

Сегодня гуляем с Кэйити. Вернемся поздно.

– На концерте была? – спросил папа, подперев щеку рукой. – Было весело?

– Да как всегда.

– С кем ходили?

– С Юми.

– На такие зрелища обычно с мальчиками ходят.

– Он нас там ждал.

– Понятно.

– Он подвез меня.

– У него машина?

– БМВ.

– Богатый, должно быть.

Я снова сделала ему сэндвич. Перемудрила с тунцом, и хлеб лопнул, но папа, достав банку пива из холодильника и попросив меня положить побольше горчицы, с радостью съел его. Мне позвонила Юми и оглушила новостью, что он дал ей номер своего телефона. Я пожелала папе спокойной ночи, забралась в постель и расплакалась.

Мама Юми ждала меня у ворот школы. Мы отправились в кафе. На ней был надет красный костюм, но волосы оставались неприбранными. Глаза закрывали солнечные очки. Она просыпала сахар и пролила молоко, извинилась перед официанткой и, вытащив из сумочки салфетки, вытерла столик сама. Затем сообщила мне, что Юми уже три дня не ночевала дома. Я соврала, что ничего не знаю, но мне стало грустно, когда я представила, как Юми сидит с ним в его доме, попивает винцо и смотрит красивые фильмы про комнаты и волны. Когда мы получали билеты, он пялился на меня! Наверное, счастье все же прячется где-то между мной и мамой.

Мама копошилась с чем-то на кухне, папа с братом резались в «Метроида», когда он позвонил мне.

– Извини, что так поздно.

– Ты знаешь мой номер?

– Я хочу встретиться.

– Ночью не могу.

– Давай завтра. Я подъеду к… «Фрут Парлор», где мы тогда сидели.

– Что с Юми?

– Она ушла домой.

Он ждал меня все в том же серо-голубом блузоне, попивая дынный сок. У меня не оказалось времени переодеться, и я пришла в школьной форме. Увидев наше отражение в огромном зеркале «Фрут Парлор», я решила, что оно смотрится неестественно.

– Хорошо выглядишь.

– В смысле?

– Твоя форма.

– Спасибо. Но я особой радости не испытываю.

– Почему?

– Я кажусь уродиной.

– Ничего подобного.

Вчера после его звонка папа спросил, кто это был. Я замешкалась, а Кэйити, ехидно посмеиваясь, брякнул, что наверняка это мой любовник. Рассердившись, я вырубила его приставку. Мама наорала на меня, затем на папу, заявив, что мне уже семнадцать и пора бы прекратить задавать мне подобные вопросы. А папа в ответ кричал на маму, утверждая, что он никому не собирался мешать, просто спросил, кто звонил. Я вся в слезах убежала к себе, выключила свет и, лежа в темноте, продумала все вопросы, которые собиралась ему задать. Однако, увидев его лицо и вдохнув незнакомый сильный аромат его одеколона, я обрадовалась настолько, что забыла обо всем на свете.

– Ты виделась с ней?

– С Юми? Нет.

– Когда встретишься… нет, поскорее встреться и передай ей вот это.

Он протянул серебристый конверт. Стыдливо потупившись и стараясь смотреть в окно, я ущипнула себя за ладонь и подавила поднимающееся изнутри желание разрыдаться.

– Что это?

– Письмо.

– Что там?

– То, что обычно в письмах пишут.

Я передам. Только оставь меня в покое и не мучай больше!

Ощущая, как к горлу подкатывает комок и как готовы вырваться наружу слезы, я встала, вынула из кошелька монету в пятьсот иен и положила на стол. А затем вышла из кафе. Он остался. Я добежала до соседнего магазина, заперлась в туалете и, спуская воду раз за разом, начала плакать. Женщина-охранник пару раз стучалась ко мне, пытаясь выяснить, все ли в порядке, но оба раза я была не в состоянии ответить. Письмо случайно выпало из нагрудного кармана в унитаз, и я, испугавшись, достала его. Намокнув, конверт стал просвечивать. Письмо было написано довольно крупным почерком, и я различила одно слово.

Убью.

Мои руки задрожали. Перестав рыдать, я протерла конверт туалетной бумагой, но слова проявились еще четче. Глубоко вздохнув, изгоняя остатки слез из горла, я вскрыла конверт.

Если кому-нибудь расскажешь – убью. И твою семью тоже убью.

Вернувшись домой, я сразу же позвонила Юми. Сначала ее мама сказала, что она больна, но затем Юми подошла к телефону. Ее голос сильно охрип.

– Ты заболела?

– Да.

– Простудилась?

– Немного.

– У тебя голос сиплый.

– Да.

– Совсем тебя не узнаю. Тебе так плохо?

– Сейчас да.

– Давай как-нибудь встретимся!

Я так и не смогла рассказать о письме. Когда я уже собиралась положить трубку, Юми, надрывая горло, вдруг произнесла:

– Не встречайся с ним!

Он позвонил мне еще раз. Я не смогла ему отказать, и мы увиделись там же, в кафе «Фрут Парлор». Я солгала, что передала письмо, а он позвал меня к себе домой посмотреть фильм о красивых немецких замках и реках. Я позвонила предупредить родителей. Мама сказала, что папа уехал в командировку на Кюсю, и разрешила мне поехать. Мы заскочили в «Никлас», взяли пиццы с анчоусами и кукурузой и поехали к нему. Вместо немецких замков и рек на экране телевизора передо мной предстала связанная голая Юми, над которой издевались различными способами. Мне стало страшно, но он сказал:

– Тебе я ничего такого не сделаю. – Он погладил меня по голове. – Ты очень милая, я не причиню тебе вреда. Как твои родители поживают?

Я попросила его налить мне выпить. Он плеснул, сильно разбавив водой, и поцеловал меня в щеку.

– Знаешь, когда ходишь в магазин за покупками…

– Что?

– Когда ходишь в магазин за покупками и продавец недостаточно хорошо тебя обслуживает, ты же злишься, да?

– Ну, бывает.

На экране телевизора завис крупным планом анус Юми. Туда был вставлен розовый вибратор. То ли из-за того, что звук был отключен, то ли по другой причине, ее задница вовсе не выглядела как человеческая.

– После такого уже не можешь хорошо относиться к людям. В общем-то это распространяется не только на продавцов магазинов, если тебя невежливо обслужили или плохо отнеслись на заправке или парковке, начинаешь задумываться об этом. И как следствие, утрачиваешь расположение к людям. Понимаешь?

– Да.

– Но после какого-то времени успокаиваешься и возвращаешься к прежнему состоянию.

– Да.

Внезапно проявился звук, и стали слышны стоны Юми. Он поднялся и выключил телевизор.

Задница Юми чередовалась в моем воображении со светом фар в тумане на 246-м шоссе, и все это в итоге превратилось в картину с немецкими замками и реками. Теперь мне казалось, что он мне не солгал.

– Но только не дети. В том возрасте, когда они еще не могут завести себе друзей и вообще говорят еще не особо хорошо, родители для них всё. И продавцы в магазинах, и обслуживающий персонал на заправках и парковках, и полицейские, и все остальное на свете – это родители. Понимаешь?

– Понимаю.

– Если родители в детстве были к ребенку холодны, то он этого никогда не забудет.

– Ты это про себя?

– Нет, но я окружен подобными людьми. Не то чтобы они не могут хорошо относиться к другим, нет, они просто могут этого не делать и жить притом относительно спокойно. И таких людей очень много вокруг меня. Человек обычно не может себе места найти, чувствует беспокойство, если не может относиться с любовью к другим людям. Все хотят, чтобы их любили или чтобы с ними дружили. Кроме людей, которые окружают меня. Им плевать на все. И мы сходимся характерами.

Он увлек меня за собой на веранду, и мы стали смотреть в ночное небо. Вдали в темноте мерцали красные опознавательные огни небоскребов. Ночь начала заглатывать меня, словно огромное живое существо.

– Давай иногда встречаться. – Он обнял меня. – Я, возможно, буду просить тебя о многом. Наверное, о таком, о чем ты даже и представления не имеешь. Если ты не согласна, скажи сразу, я тебе ничего не сделаю. Будем стоять здесь, на ночной веранде, одетые, и просто обниматься.

– Ты Юми то же самое говорил?

– Ей можно и не говорить, эта тупая свинья и так на все согласна, – рассмеялся он.

– Я же не Юми?

– Нет. – Он пристально смотрел на меня. – Когда вижу тебя, я вспоминаю одну песню, которую давно уже люблю, очень хорошая песня. – И он нежно притронулся к моим волосам.

– Что за песня?

– Там поется о любви к беззаботной улыбке, к тому, что действительно прекрасно.

– Какая песня?

– «Someday».

Мы поцеловались под ночным небом, окутанные ароматами цветов.

Off

Сегодняшний клиент странно говорил. Но не теми новомодными словечками, которые сейчас только и слышишь с экрана телевизора, а на осакском диалекте. По крайней мере, в отеле на Акасака его говор звучал достаточно необычно. Я собиралась принять душ, но он сначала попросил показать ему задницу. Мне стало стыдно, но когда поняла, что внизу у меня все уже намокло, я обо всем забыла.

Опершись обеими руками о дверь ванной, наклонив голову, выгнув спину и выставив задницу куда-то вбок, я почувствовала, как начинает охлаждаться после душа мое влагалище. В этот момент я вдруг вспомнила звук, издаваемый выключателем. Он распространился по всему телу волной приятных воспоминаний настолько подробных, что они были похожи на фотографии крупного плана, и я расхохоталась.

– Нельзя смеяться, будь застенчивой, – сказал он на своем говоре и легонько шлепнул меня по заднице.

От шлепка мои бедра пришли в движение, и я увидела мастурбирующего клиента. Только вверх ногами. От этого его пенис выглядел совсем не так, как выглядят мужские члены, и казался мне похожим на выключатель.

Это случилось в средней школе, хотя я могу ошибаться. На стене музыкального класса находился выключатель. Обычный такой выключатель для люминесцентных ламп, чуть продолговатый, с тремя рычажками, слева от него было написано «OFF», а справа «ON». Я не умела играть ни на одном музыкальном инструменте, просто мне нравился Ямагути. Ямагути был старше меня на год, играл на тромбоне и дирижировал нашим духовым оркестром. А еще он встречался с моей одноклассницей Нодзаки. Будь у меня подруга, она бы мне наверняка сказала, чтобы я прекратила заниматься подобной ерундой, но у меня с детства не было ни подруги, ни друга, да мне никто в общем-то и не был нужен.

Выйдя из ванной, я застала своего клиента мастурбирующим на садомазо порно. Он слизал капли воды с моих сосков, поставил на четвереньки и велел делать так, как на видео мужчина приказывал женщине. Я повернулась к экрану и начала прислушиваться. Сначала он попросил ни о чем не думать, а потом, когда сказал засунуть пальцы во влагалище, я снова вспомнила о выключателе.

Нодзаки играла на гобое, но мои музыкальные познания не давали мне возможности понять, хорошо она это делает или нет. Все вокруг говорили о том, что они целуются, и вследствие этого я каждый раз с опаской заходила в музыкальный класс. Увидев там играющую на гобое Нодзаки, я все время думала о том, как было бы хорошо, если бы с ней что-нибудь ужасное проделали грязные бомжи. Здание, в котором я училась, находилось далеко, и я могла видеть Ямагути только в музыкальном классе. Поэтому очень любила это помещение. Все тем не менее знали, что я не умею играть ни на каких инструментах и нахожусь в оркестре только из-за Ямагути. По этой причине такие дегенераты, как Касахара, Куроки, Томанага и Ниима, частенько издевались надо мной, забрасывали жвачку в волосы, засовывали под юбку кларнет или тыкали в задницу барабанными палочками. Я чувствовала себя никому не нужной и расстраивалась.

Как и сказал порноактер, я повернулась попой к экрану, стоя на четвереньках, выгнула спину и выставила задницу вверх настолько, что дырка смотрела прямо в потолок. Мне казалось, что я слушаю его приказы не ушами, а именно задницей. Меня часто клиенты заставляют стоять в таких позах. Порноактер приказал мастурбировать и сам заработал пальцами. Я почувствовала, как моя задница внутри начинает греться, выбрасывая жар, а еще не высохшие капельки после душа приятно ее охлаждают. Я предположила, что клиент снова мастурбирует, но услышала странный звук, как будто что-то плавится. Я обрадовалась, подумав о воске, который он мне сейчас накапает на охлажденную каплями воды задницу. Порноактер велел стонать громче, а клиент наконец-то капнул на меня воском. Мои бедра задрожали, и мне захотелось кончить. Поднимая своим дыханием пыль с ковра на полу, я произнесла: «Я кончаю», как и приказывал порноактер. Тогда клиент достал вибратор и вставил его кончик в меня. Мои бедра снова задрожали, и я изо всех сил потянулась задницей, пытаясь сделать так, чтобы он зашел в меня еще глубже. Клиент, засмеявшись фальцетом, как Моцарт из некогда виденного мной «Амадея», произнес: «Похотливая девица!» – и, вытащив вибратор, плюнул мне на задницу. Расплавленный воск попал мне в дырку, а из вагины с шумом вышел воздух, подобно тому как это бывает, когда вытаскивают член, и я запоздало кончила.

Когда другие репетировали под руководством Ямагути, я сидела позади всех и смотрела в окно. Я обычно представляла, как на Нодзаки напали бомжи, как они ее бьют и таскают за волосы. Когда становилось темно, я вставала и включала свет. Я заметила, что когда свет был включен, рычажки становились гораздо короче, чем в положении «OFF». Кроме меня, вряд ли кто еще являлся обладателем подобной тайны, и мне очень хотелось рассказать об этом когда-нибудь Ямагути.

Клиент двигал вибратором внутри меня под стоны девушки из видео. Я, вдыхая пыль, кричала во все горло от удовольствия, ощущая расплавленный воск на заднице, спине и бедрах. Задняя поверхность бедер снова затряслась, собирая кожу в мелкие морщинки, и когда я кончила в третий раз, раздался звонок в дверь. Клиент выключил порно. Звонок прозвучал во второй раз, в третий, четвертый, затем в дверь начали стучать изо всех сил, громким голосом требуя, чтобы скорее открыли. Клиент бросил меня в кровать, потушил свечу и пошел открывать. Простыня приятной прохладой ласкала мои разгоряченные воском задницу и спину. Ворочаясь на простыне, я соскабливала воск с себя, словно старые болячки. Там у меня все еще зудело, и я начала онанировать. Люди у двери разговаривали о спринклерах, о дыме, о пожарной сигнализации, о пожаре, а я, смотря на спринклер на потолке, находила его похожим на кончик тромбона и, представляя, как Ямагути занимается онанизмом, щекотала пальчиками у себя внизу. Клиент вернулся, содрал с меня одеяло, снял халат и, засунув мне в рот свой член, приказал сосать. Я закрыла глаза и, воображая, что это член Ямагути, замлела в блаженстве. Мои пальцы и задница непроизвольно задергались, и воск продолжил осыпаться на простыню. В этот момент в дверь снова постучали. Клиент вынул Ямагути у меня изо рта и снова пошел открывать дверь. Внезапно в комнату ворвался незнакомый мужчина. Мой клиент закричал на него, но тот схватил меня за руку, стянул клиенту под ноги и хриплым голосом велел обоим заткнуться. Затем вынул «Кэнон» и начал нас фотографировать. И тут я разозлилась.

– Пошел ты знаешь куда! – Я встала, но, взглянув на его лицо и одежду, поняла, что он якудза.

– Можно мне уйти? – спросила я.

– Подожди!

– Я вызову полицию! – очнулся мой клиент.

– Вызывай, – усмехнулся якудза и начал шарить в карманах пиджака клиента, висевшего на шкафу.

– Прекрати!

Мой клиент бросился к нему, но получил удар по лицу. Из носа пошла кровь. Якудза достал из кармана пиджака визитку и громко прочитал имя, адрес и название фирмы клиента. Тот заплакал.

– Сядь за ним! – приказал мне якудза и начал нас снова фотографировать.

Плачущий клиент стал протягивать ему деньги, банкноты в десять тысяч, одну за одной.

– Мне тоже нужны деньги. Если ты мне не заплатишь, меня будут ругать, – сказала я.

– Извини, извини! – Плача, он сложил руки в молитвенной позе.

– Мне на самом деле будет плохо! – Я отодрала с задницы воск и кинула в него, целясь в его хлюпающий нос.

Якудза рассмеялся. Он спросил у клиента, во сколько тот уезжает, и приказал:

– Завтра утром первым делом пойдешь возьмешь кредит и принесешь в холл гостиницы еще пятьдесят миллионов! А ты, – обратился он ко мне, – пойдешь со мной, я тебе заплачу.

Я оделась и пошла за ним. У него в номере у окна сидела женщина с очень короткой стрижкой. Она была старше меня и пила саке из бутылки странной формы. Мужчина рассказал ей, что только что произошло, и она рассмеялась еще более хрипло, чем он. Мне от этого стало так страшно, что даже мурашки по коже пробежали. Женщина с очень короткой стрижкой спросила меня:

– Ты видела мое лицо раньше? – и назвала какой-то телесериал.

Я ответила утвердительно. Тогда мужчина начал раздеваться.

– Что мне делать? – спросила я.

– Можно потрахаться? – спросил мужчина у женщины с очень короткой стрижкой.

– Нельзя! – она допила саке, пошатываясь, добрела до кровати и легла. – Она же уродина.

– Тогда давай орал! – Он приказал мне таким бурлящим окриком, будто полоскал горло.

Когда я подошла к постели, он велел мне встать на колени, и я, наблюдая за тем, как они лижут друг у друга, тихо спросила:

– А можно позвонить в офис? Если не продлить время, меня будут ругать.

– Будешь здесь еще час! – рыкнул мужчина, не отрываясь от лобка женщины.

– Нельзя с ним сексом заниматься! А ну-ка дай ему трубку! – ответила мне мама-сан из офиса.

Я передала трубку мужчине. Он кивнул, ухмыльнулся и спросил:

– А за двадцать тысяч можно ее трахнуть в задницу?

– Она это любит, – донеслось из трубки.

Я сидела рядом с постелью и наблюдала, как он пользует ее сзади. Слушала хлюпающие звуки соития их половых органов. Смотрела на то, как его член исчезает и снова появляется. Женщина, вся сотрясаясь от его сильных ударов, улыбнулась мне и произнесла:

– Это так хорошо!

Мне стало грустно, и я отвела глаза.

– Да смотри же ты, дура! – Он ударил меня по лбу большим пальцем ноги.

Наверное, он занимался карате или еще чем-то похожим. Мне стало страшно больно. Он как будто пробил дырку у меня в голове. Словно холодный воздух от кондиционера, боль начала распространяться на шею, руки, сиськи, задницу, живот, вагину, ноги. Мне стало стыдно, но я не могла понять из-за чего. Словно я стала посмешищем, и это ощущение волной окутало меня всю. В младшей школе у меня была подружка, девочка, немного слабая на голову. Однажды, во время утреннего приветствия, она описалась, и сначала над ней начали смеяться ребята, окружавшие ее, но смех, словно цунами, быстро растекался все дальше и дальше, и в конце смеялись даже учителя. Вспомнив эту историю, я испугалась, встала и спросила:

– Можно мне уйти? Мне нужны деньги!

Женщина вдруг закричала: «Кончаю!» – и ее лицо передернулось. Мужчина, не останавливаясь, ответил мне:

– Я сказал тебе ждать, сука!

Искаженное лицо женщины все равно оставалось прекрасным. Смотря на него, я вдруг вспомнила название сериала, в котором она играла. Мужчина вытащил член с таким звуком, какой появляется, когда вынимают пробку из бутылки с вином. Поднялся, сжимая свой мокрый инструмент, и, легонько постукивая женщину с коротко подстриженными волосами по заднице, произнес:

– Эй, она хочет уйти.

Женщина ничего не ответила. Ее задница высоко вздымалась вверх, демонстрируя широко раскрытое влагалище.

– Ты же хочешь потрахаться?! – Он схватил меня за руку.

Я отчаянно замотала головой, но он сжал у меня там и сказал:

– Да у тебя же все мокрое!

И сдавил мне складки вокруг клитора так, что я вынужденно присела.

– Она хочет трахаться! Что будем делать?

Женщина с коротко подстриженными волосами перевернулась на спину, закурила и велела мне принести из ванной салфеток.

– А теперь вытри мне, – приказала она.

Я наклонилась, чтобы выполнить приказание, но она дала мне новое задание:

– Вылижи!

Когда я начала лизать, она сказала:

– У уродины и слюна уродская.

После того как я все облизала, она легонько промокнула там салфеткой. На заднице у нее виднелся след от укола.

После того как все закончилось, мне заплатили, и я вышла из номера. У лифта меня окликнули. Это был мой первый клиент. Он сказал, что спрятал немного денег в носке, и попросил меня еще немного поразвлечься с ним. Я позвонила в офис и, поскольку мне дали добро, пошла в его номер. Там я разделась, а он спросил:

– Это якудза был, да?

– Похоже на то.

– А что он делал с тобой в номере?

– Я просто смотрела на то, как они занимались сексом, а потом вылизала промежность женщине с коротко подстриженными волосами.

– Хм, понятно. – Он прекратил мастурбировать.

Он кончил мне в рот и отпустил. В офисе мне сказали, что работы на сегодня больше нет и что я могу не приходить. Я хотела позвонить кому-нибудь из своих знакомых, но все уже спали. В коридоре между старым и новым зданиями отеля меня кто-то легонько хлопнул по плечу. Оглянувшись, я увидела женщину с коротко подстриженными волосами.

Сев в такси, мы поехали в китайский ресторанчик на Мотоадзабу. Там подкрепились супчиком из акульих плавников, пельменями гёдза из креветок, роллами харумаки и острой лапшой якисоба. А потом поехали в Хироо, к ней домой, где она дала мне переодеться в ее нижнее белье и показала фотоальбом. В альбоме были ее фотографии со знаменитостями, она на Гавайях и в Париже. Она сидела в меховом манто поверх нижнего белья и рассказывала мне историю каждой фотографии.

– Хочешь спать?

– Нет, – я отрицательно покачала головой.

Она включила фильм об очень богатой женщине, которая на красивых просторах Аляски и Канады крутила любовь с молодым охотником.

– Ты чего-то весь вечер молчишь.

Я хотела ей рассказать свою историю об Ямагути, Нодзаки и о выключателе в музыкальном классе, но не смогла себя заставить. Фильм оказался довольно скучным, и она поделилась со мной, как ее два раза душили – один раз водитель такси на темной дороге в Синдзюку, а другой, когда она была пьяна.

– Страшно было?

– Конечно страшно! Но странно.

– Как это?

– Когда тебя душат, это не больно.

– Не больно?!

– Дышать, конечно, сложно, но не более.

– Так можно же и умереть.

– А тебя бьют плеткой иногда?

– Нет, это слишком жестоко, я считаю.

– Больно?

– Немного. Мне больше нравится воск.

– На что это похоже?

Я показала ей воск, оставшийся у меня на теле. Она отковырнула его своим длинным серебристым ногтем и сказала:

– Потом никаких следов не остается.

Затем она заснула на диване, а я не знала, что мне теперь делать. Сначала я пыталась смотреть фильм, любуясь красивыми пейзажами, но заметила упавшее на пол меховое манто. Его поверхность, сияющая мокрым блеском, была бесподобна. Мне очень захотелось иметь такое. Сначала я дотронулась до него. Потом подняла. Оно оказалось не таким тяжелым, как казалось на первый взгляд. Продев руки в рукава и натянув его на спину, я почувствовала себя превосходно. Я встала перед зеркалом в прихожей, подняла воротник и стала рассматривать свое отражение, нарочито шумя при этом и кашляя. Женщина не просыпалась. На меня накатил страх, но я надеялась, что она проснется. Пошла в туалет, специально громко писала и сливала воду, но она по-прежнему спала. Из ее лифчика выглядывал сосок. Фильм кончился, и все звуки смолкли. Я еще долго стояла посредине комнаты, смотря на свои ботинки в прихожей. Затем подошла к спящей женщине, потрясла ее легонько за плечо и спросила:

– А можно я заберу себе манто?

Рот у нее был слегка приоткрыт, и оттуда стекала слюна. А еще был виден ряд маленьких, как у ребенка, зубов. Я дотронулась до них. Внезапно раздался пикающий звук, крышка CD-плеера открылась, и оттуда выехал сверкающий в свете лампы диск. Я испугалась и, даже не надевая ботинок, прямо в манто выскочила из ее комнаты.

На следующий день мне позвонила мама-сан из офиса и сказала, чтобы я приехала к ней в Восточный Коэндзи. Причину вызова она не объяснила. Я надела черное белье, полученное вчера от женщины, и поехала. Вместе с мама-сан на встречу пришел тот якудза, я хотела убежать, но у меня ноги подкосились от ужаса. Они привели меня ко мне домой, и, зайдя в квартиру, он схватил меня за волосы и заорал:

– Ты что делаешь?! – И ударил меня по щеке. А затем сказал мама-сан: – Все, можешь идти.

Она забрала вчерашние деньги, сказала, чтобы я больше не смела появляться у них в офисе, и ушла. Я заплакала, а мужчина закурил и снова меня ударил. Затем он взял валяющийся рядом шарф, запихал мне его в рот, включил телевизор на полную громкость и стал смотреть, пока я не прекратила плакать. Потом он вынул обслюнявленный шарф у меня изо рта, задрал мне юбку, взял со стола помаду и подкрасил мое анальное отверстие. Затем с силой воткнул помаду прямо мне в задницу.

– Больно! – закричала я.

Он снова запихал мне в рот шарф, схватил меня за волосы и отрезал их ножом. Я попыталась выбежать из квартиры прямо с шарфом во рту, но в этот момент в комнату зашли еще двое мужчин. Слезы застилали мне глаза, и я не очень хорошо поняла, что случилось дальше, но, кажется, мужчина обтер руку с налипшими на нее моими волосами о пол, взял манто и ушел. Оставшиеся двое вынули помаду у меня из задницы, кто-то засунул туда палец, согнул его, поднял вверх мои бедра, как рыбу на крючке, и в таком положении они меня изнасиловали.

Они не уходили до вечера. Потом пришли еще двое и снимали на камеру, как меня насиловали во все места. Никто из них не сказал и слова.

Утром они наконец ушли. Лежа на ковре, я пыталась придумать что-нибудь, что могло подбодрить меня, но в голову ничего не приходило. Тогда мне стало страшно. Я намазала потрескавшиеся губы и истертую промежность ментоловым бальзамом и приложила к лицу мокрое полотенце.

Я не могла вспомнить, били ли меня по глазам, но все вокруг теперь виделось мне искривленным. В этом искривлении вдруг возникло нечто, похожее на измятое лицо.

Раньше, когда я в музыкальном классе переводила выключатель в положение «OFF», я всегда боялась в наступившей темноте увидеть страшную морду грязной обезьяны. Сейчас, включив свет и оглядевшись по сторонам, я поняла, что все вокруг видится искривленным, и среди этого искривления мне везде чудится измятая обезьянья морда. Она еще отвратительнее, чем мое собственное лицо, и она пялится на меня. С газовой колонки, с задней стенки холодильника, со стола, с кофейной чашки, с нижнего белья, полученного от женщины, со стен, с занавесок, с далекого здания за окном. Отовсюду на меня пристально смотрела измятая обезьянья морда.

С этой обезьяньей маской на лице теперь буду жить, подумала я.

Дельфины

Я впервые оказалась в новом здании отеля «Принс Акасака». В холле высоченные потолки, стены и пол выполнены из сияющего камня. Похож на ледяные или сказочные дворцы в комиксах манга. Кажется, будто это священный храм, в котором за прегрешение придется ответить по всей строгости закона. Мне стало страшно. Что произойдет, если все мои вибраторы и смазки выпадут из сумки на пол, и я несколько раз проверила, хорошо ли застегнута молния.

Клиент ждал меня в свите, который по размерам многократно превосходил мою собственную квартиру.

Он был намного моложе моих обычных клиентов, врачей с Кюсю и бизнес-консультантов из Уравы, предпочитающих садомазо игры в подобных отелях. Он был некрасив и толст, носил очки и немного странный дорогой костюм. По тому, как он напряженно осмотрел коридор, открыв мне дверь, я сделала предположение, что он какая-нибудь знаменитость.

– Проходи! – Он даже не взглянул на меня.

Я зашла, чувствуя себя обычной девушкой, которая пришла для того, чтобы встретиться с толстым очкариком на равных, а вовсе не ради секса за деньги. Это показалось мне странным, и я рассмеялась.

– Смеяться нельзя. – Он произнес это таким ровным тоном, каким может разговаривать только парень в очках с толстыми линзами.

Он ослабил галстук. Именно такой, итальянский галстук понравился Такэо в магазине «Сэйбу Сибуя».

– Можно я приму душ?

– Я продлю время, все в порядке. Иди сюда! – Очкарик показал мне на диван у окна.

Я села. Он открыл стеклянный шкаф с телевизором внутри, достал пару тонких бокалов и налил белого вина из бутылки, торчавшей из ведерка со сверкающим льдом. Он что, выпендривается? – подумала я.

– Ночной пейзаж красив, – сказал Очкарик.

Я подумала, что раз уж он налил мне вина, можно ему и ответить:

– А вы всегда в таком месте останавливаетесь? – Я отхлебнула прохладного вина.

– Да, мне нравится этот номер.

Я подумала о том, что будь я покрасивее, поумнее и богаче с рождения, я бы не стала в шестнадцать лет убегать из дома, чтобы потом продавать себя во всяких сомнительных отелях разным мужикам, а пила бы вино точно так же, как и сейчас, только с нормальным мужчиной, которого я заслуживаю. Однако передо мной по-прежнему сидел Очкарик, и это не усилило чувства реальности моих размышлений, у меня не появилось жалости к себе или комплекса по поводу моей несостоятельности.

– Была женщина раньше, я ее любил… ей нравилось пить вино и любоваться ночным пейзажем в таких дорогих отелях.

Толстый Очкарик смотрел на мои ноги в черных колготках. Я всегда гордилась своими ногами, поэтому закинула одну на другую, выставляя напоказ как можно больше, и подумала: да откуда у тебя женщине взяться, ты себя в зеркало-то видел? Однако отхлебнула еще вина и промолчала.

– Ты такая тихая. Давно ли и где этим занимаешься?

– Работаю в «Сатомимама».

– Да. Я часто пользуюсь ее услугами.

– Около полугода.

– А до этого?

– Ничем не занималась.

– Слушай, это не интервью. Я просто не люблю так сразу начинать. Пытаюсь о девушке узнать хотя бы немного, потом, во время секса, создается полная картина. Понимаешь?

Мне очень захотелось рассказать Такэо об этом чудике. Захотелось прямо сейчас встать и позвонить ему. Но ведь Такэо теперь, наверное, в клубе, обнимается там с загорелыми модными девочками. А почему я тогда должна сидеть здесь с этим Толстым Очкариком, который несет какой-то бред? Мне тут же захотелось разбить этот стакан с застывшими каплями воды и полоснуть осколком прямо по жирной шее. Как же мне тогда станет хорошо! Я буду смотреть, как он плачет, а Такэо возьмет меня сзади и будет трахать, пока я не кончу бессчетное количество раз. Пока я размышляла, желание сделать нечто подобное возросло во мне до неимоверных высот.

– Я заказывал себе мазохистку. У тебя как с этим?

Толстый Очкарик снял очки и начал протирать их поблескивающим платком. По-прежнему не смотря на меня моргающими, напоминающими нарисованные на лице карандашом тонкие линии глазами, он снова спросил:

– У тебя как с этим? Ты в личной жизни тоже мазохистка?

– Не знаю.

– Не выглядишь, конечно. Мазохистки они необщительные, если судить исходя из моего опыта. Я даже знаю девочку, которая поехала в Калифорнию учиться и сошла с ума. А что насчет тебя?

– Не знаю.

– Ты любишь, когда над тобой издеваются?

Он сильно вспотел. Надел очки, но тут же снял их, вытер пот. Затем взял бокал и, насладившись ароматом вина, немного отпил своими тонкими губами. Когда он сказал про «сошла с ума», мне стало не по себе, и я даже разозлилась из-за бреда, который нес этот ублюдок. Далеко за окном мигали красные и желтые огни, привнося в мою душу то самое неприятное, смутное чувство беспокойства. Чтобы не думать ни о чем, я глотнула побольше вина.

– Как обычно это делаешь? Всем известные игры с плеткой и связыванием?

Комната и огни за окном пошатнулись перед моими глазами, меняясь местами и наплывая друг на друга. Я испугалась. А вдруг будет еще хуже? Я подумала о том, что нельзя теряться, и, отпив еще вина, постаралась вспомнить слова врача и произнести их про себя.

Даже если испытываешь странные ощущения, все скоро прекратится.

Если потерпеть, все прекратится.

Нельзя стараться прекратить ощущения сразу.

Самое главное – не волноваться.

В старшей школе эти слова были всегда записаны у меня на ладони, и я твердила их каждый вечер, как мантру.

– А что самое постыдное ты делала? Например, когда ты приходишь к парочке, а они заставляют тебя делать это, и женщина смотрит? Это вызывает чувство стыда. А тебя когда-нибудь насиловала пара? Мне хотелось бы хоть разок попробовать. По правде говоря… если ты, конечно, согласишься, можно позвать Ёсико. Ты же знаешь Ёсико? Она достаточно известная личность. Хотелось бы, конечно, сегодня втроем попробовать… Ёсико известная мазохистка, она умница и хорошо в этих делах разбирается. А еще рассказы пишет. Она натуральная мазохистка и любит, чтобы ее плеткой отлупили, поэтому и управляется с ней сама на отлично. Поэтому и денег всегда больше получает. Если ты только согласишься, я ее позову, она сейчас ждет у себя. Хорошо?

Неприятное чувство не исчезло. Я почувствовала, как капля холодного пота стекла между моих грудей и остановилась только на резинке трусов. Тут же вспомнилось, как в самом начале учебы в старшей школе мама впервые отвела меня к врачу. Мне стало дико плохо, и голос Толстого Очкарика исчез сам собой. Лучше бы он меня домой отпустил. Или сразу позволил принять душ и отымел во все места. Так нет же, я вынуждена сидеть в свите с плохим освещением, пить потеплевшее вино и выслушивать весь этот бред. От всего этого моя старая болезнь начала возвращаться. Врач всегда говорил мне в таких случаях терпеть и думать о чем-нибудь веселом. Мне стало немного легче, когда я представила, как втыкаю нож для колки льда в верхнюю губу Толстого Очкарика.

– Раздумываешь? Я тебя понимаю. Делать подобное втроем – это странно. Но я джентльмен и ни в коем случае не буду принуждать, только по договоренности. Ёсико, думаю, со мной согласится. Она знает всех из «Эс-эм», и тебя тоже, конечно. Но ты не волнуйся! Она очень умелая, ни шрамов, ничего не останется. Это же всего лишь представление. Я-то вообще не люблю, когда бьют плеткой, мне нравится лишь видеть унижение. Да и вообще, все эти плетки и свечи с капающим воском, они уже устарели. Конечно, это редко проявляется во время всяких постельных забав, но садомазо – это прежде всего секс. Ты так не думаешь?

Я не слушала, но возненавидела его за ровный гнусавый голос. Только мне стало чуточку получше, как он тут же все испортил. Все вокруг опять начало смещаться в моих глазах. Врач говорил мне, чтобы этого избежать, надо не закрываться внутри, а сосредоточиться на разговоре с собеседником. Но я не могла воспринимать беседу с клиентом адекватно. Я попыталась подумать о Такэо, но вдруг осознала, что не помню ни его лица, ни члена, ни спины, как будто его никогда и не существовало вовсе. Я поняла, что не могу себе позволить забыть его, и изо всех сил попыталась отыскать в своем сознании хотя бы одну черточку, которую могла вспомнить. Ею оказались волоски на его спине. Несмотря на то что родом он был с севера, на спине у него росли густые жесткие волосы. И не сознание мое напомнило мне о его волосах, а руки, которые всегда обнимали его спину. Я и сейчас, мысленно обняв его, сказала ему про себя много одобряющих слов.

– Я работаю дизайнером и разбираюсь в ощущениях. И могу сказать, самое главное – это слова. Понимаешь? Это мое личное мнение, но слова, если как следует разобраться, выражают отношения. Сложно понять, да? Ну, смотри, ты хочешь от меня получить денег. Наши отношения выражаются в словах. Но нет, не пойми меня неправильно, я не просто так о деньгах, я на самом деле уважаю таких, как ты. Вы же словно щит, своим телом предотвращаете войну, понимаешь? Нет, скорее всего, ты не понимаешь, что я хочу сказать, но это все правда.

Что он хочет сказать, я перестала понимать уже давно. Я просто пыталась вспомнить, какие еще советы мне давал врач. Вспоминая, я утратила даже ощущение волос на спине Такэо, которое хранили мои ладони. Вместо них по ладоням потек липкий пот, который я пыталась вытереть о стеклянную поверхность столика, но так и не смогла. Этот пот, казалось, принадлежал лбу Толстого Очкарика, и мне от этого стало совсем плохо. Я снова попыталась вспомнить Такэо, но забыла все, даже пальцы на ногах, тыльные стороны ладоней, обвисший пенис и форму его ушей. Почему я забыла? Почему я не могу вспомнить? Я ведь могу его хотеть, только если помню его. Значит, надо скорее с ним встретиться. Как только я так подумала, зазвонил телефон, и Толстый Очкарик отвлекся на звонок. Он сказал мне что-то, я кивнула, а через некоторое время в дверь позвонили. Я почему-то подумала, что это Такэо, вскочила и побежала к двери вместе с Толстым Очкариком. К моему удивлению, в комнату зашла тетка с маленькими глазками и выступающими скулами. Мне показалось, что меня затягивает в глубокое болото, стало страшно, силы оставили меня, и я упала на пол на колени.

– Ой, какая она у тебя послушная! Твоя любовница?

– Нет, сегодня первый раз пришла.

– Такие послушные девочки сейчас редкость, может, что-нибудь и выйдет.

Она нависла надо мной, приподняла волосы, надела ошейник и приказала встать. Затем отвела меня, словно собаку, к столу, велела раздеться и сама начала скидывать с себя одежду. Когда она осталась в одних кожаных трусах и лифчике, я обратила внимание на темные пятна, рубцы и ожоги на ее коже. Кто эта тетка? Почему Такэо не пришел? Я не могла думать ни о чем другом. Глянув в сторону, увидела, что Толстый Очкарик тоже разделся. Когда он надевал халат, его живот вывалился наружу, и от увиденного меня чуть не стошнило. Я подавила в себе порыв тошноты, но в голову закралась странная мысль: а вдруг никакого Такэо у меня не было вовсе? Вдруг Такэо это та странная тетка?

Тетка начала царапать мое голое тело, издавая при этом странные звуки. У меня по коже пошли мурашки, а где-то внизу мои мышцы были готовы расслабиться и позволить мне описаться от отвращения. Тетка потянула меня за лобковые волосы, я оступилась и, оперевшись руками о стол, разбила стакан с вином.

– Что же ты делаешь? Ну-ка проси прощения у господина! Лижи ему пальцы ног! Иначе он отхлещет тебя плеткой. Вставай на четвереньки и проси прощения!

Она схватила меня за ягодицы, а Толстый Очкарик подбирал с пола осколки, одновременно протягивая к моему лицу свои ноги. Его пальцы напомнили мне дельфинов. Да, точно, дельфины. Пробормотав это про себя, я представила, как дельфины плавают в море, и мне стало немного лучше. Потом я подумала, как они играют с мячом, а Толстый Очкарик засунул свой палец мне под язык. Я терпела, пока тетка натирала мне грудь и пространство между ягодицами маслом, а потом включила вибратор. Мне помогали мысли о дельфинах. Пока я рисовала их у себя в голове, я почувствовала резкую боль рядом с глазом, там, куда меня когда-то ударил Такэо. Значит, он все-таки существовал! Наверное, это потому, что я стою на четвереньках. Я опустила голову, пытаясь получше прогнать кровь по голове, в этот момент тетка вставила мне вибратор, и я забыла дельфинов и боль от давнего удара Такэо в один момент.

– Да, смотри, в ней есть что-то от мазохистки, как она задницу сама подняла.

– Только почему-то молчит все время.

– Ну да, ты же любишь, когда при тебе всякие гадости говорят. Слушай, девочка, нечего молчать, начинай говорить. Классно ты задницу держишь, прямо дыркой в потолок. Вот так, спину выгни, голову опусти пониже. А теперь скажи что-нибудь. Скажи, что ты любишь, когда вибратор вставляют. Скажи, что твоей письке хорошо.

Почему у меня внизу так мокро? От движений вибратора внутри становилось горячо. Я понимала, что это не член Такэо, и каждое движение взад-вперед стирало во мне воспоминания о маме, враче, обо всем самом важном, чем я когда-либо дорожила в жизни. Все образы в моей голове исчезали, все стало ничем, словно выключили свет в комнате и стало темно. И наш с мамой первый волнительный поход к врачу на Готанда, в тот день, когда зацвела сакура, и календарь со швейцарскими Альпами у врача на стене, и его лицо, и мамино лицо, все осталось далеко позади.

Подняв голову, я увидела, как Толстый Очкарик, сняв очки, ссыпает осколки бокала в оставшийся от него остов. Тогда я сжала зубы на его пальце и изо всех сил потянула. Все, что я успела увидеть, так это как он дернулся и осколки бокала, издав тихий звон, вонзились ему под щеку. Мне на спину брызнула кровь.

Тетка заголосила. Вибратор вышел из меня со звуком выстрела. Подняв глаза, я обнаружила, что тетка прижимает Толстому Очкарику салфетку за ухом, а она в считанные секунды пропитывается кровью. На столе расползалась лужица, похожая на след от красного вина.

– Развяжите меня!

Толстый Очкарик открыл рот, пытаясь что-то сказать, но смог издать только шипящий звук. Тетка позвонила куда-то, и тут же прибежала куча портье и охранников. Затем она снова позвонила, и приехали люди в белых колпаках, забрали наконец-то Толстого Очкарика, а я все это время пролежала связанная под шерстяным одеялом. Никто меня не развязал и не вытер масло. Потом тетка что-то громко сказала собравшимся охранникам и портье, ко мне наконец подошел парень, развязал меня и велел одеваться. Я начала перед всеми вытирать с себя масло, тогда один худой мужчина в черном пиджаке сказал, что это все очень странно выглядит, я ему улыбнулась в ответ. Я направилась в ванную, за мной последовал один из портье. Я попросила его застегнуть мне лифчик, он выполнил мою просьбу, но нечаянно коснулся моей задницы, и у него встал член. Он жутко застеснялся.

Когда оделась, я вернулась в комнату. На ковре везде были пятна крови и валялись отяжелевшие от нее салфетки. От воспоминаний, как они быстро впитывали кровь, я почувствовала себя лучше. В тот момент, когда в номере появился полицейский, я сразу же вспомнила лицо Такэо. А еще ощущение от прикосновений к волоскам на его спине. И номер его телефона.

Яйцо

Сестра, как всегда, прислала лососевую икру. Свежую икру под соевым соусом. Сестра с семьей живет у подножия горы Ётэй, на Хоккайдо. Я один раз была у нее. Там еще грязная речка течет.

Я одна точно не смогу все это съесть. Поэтому куплю пластиковые упаковки в «Оранж Хаус», положу туда икру и отнесу в офис. По-моему, в прошлом году то же самое делала, но не помню точно.

Офис находится в переулке в Западном Адзабу, на четвертом этаже серого здания. На двери прилеплена вывеска: «Иустина». Мама-сан говорит, что это имя такое. Интересно, в какой стране живут люди с такими именами?

Мама-сан сидела у обогревателя и меняла в вибраторе батарейки. В офисе есть мама-сан и бабка. Их так все называют, настоящих имен никто не знает.

– Мама-сан! Я гостинцев принесла!

Я положила упаковки с икрой на обогреватель.

– Вот спасибо! А, кстати, это ты «Тарзана» в задницу вставляла?

– Да откуда же мне помнить?

– Тогда это, наверно, Юкари. Воняет же.

– А помыть?

– «Тарзан» весь такой шероховатый. Если испражнения пристанут, то не отмыть потом. Я же говорила, кондомы надевать, когда используете.

– Сложно уследить, если валяешься связанной.

– А я знаю, как вкусно можно икру приготовить, недавно по телевизору видела. Нужен рис.

– Рис с икрой? А масло будешь добавлять?

– Нет. Режешь листья периллы и водорослей нори мелко-мелко. А потом на горячий рис с икрой сверху посыпаешь, и васаби по вкусу.

– Здорово будет!

– Попробуем сегодня приготовить?

– Плитка же сломана.

– Можно взять рис из китайского ресторанчика внизу.

– А они дадут только рис-то?

– Ну, можно взять еще пельменей гёдза, например, тогда и рис дадут.

Зашла бабка в переднике. Похоже, убиралась на алтаре.

– Еда для Харриса закончилась, – сказала она, почесывая под глазом.

Харрис – это персидский кот. Он живет у нас в офисе. Харрис кастрирован. Бабка включила телевизор. Там кривлялись и пели девчонки из всеми любимой группы. Из комнаты, где стоит алтарь, пробивались лучи заходящего солнца.

Зазвонил телефон. Началась работа.

____

Непонятно, какие отношения между мама-сан и бабкой. Юкари верит, что они мать и дочь. Я думаю, они лесбиянки. Один старый клиент мама-сан, владелец лавки канцелярских товаров на Гиндза, как-то во время секса рассказал мне, что они сестры.

Я пришла в новый отель на Роппонги. Там есть бассейн. Я вообще не люблю бассейны. Одна моя хорошая подруга в средней школе, Юмико Ёсимура, тоже не любила в детстве бассейны. Ее силой заставили прийти и плавать, тогда у нее и случился эпилептический припадок. У нее задеревенело тело, и, трясясь, она упала рядом с бассейном и расшибла себе лоб. Кровищи было море. А еще у нее изо рта пена пошла, пахнущая пивом.

В лифте я встретила араба. Взглянув на его лицо, я вспомнила икру. У него на щеках было полно прыщей, размером с икринку. Как будто икра была у него под кожей. Я как-то раз видела такой член. Его обладатель переборщил с силиконовыми шариками, вживляемыми под кожу, поэтому его член был похож на туго свернутый лист салата.

Я позвонила в дверь, мне открыл голый мужчина, лет ему было за пятьдесят.

– Я вас ждал.

Он поклонился мне в ноги и передал конверт. В нем пятьдесят тысяч. Его лицо показалось мне знакомым. Да, точно, у него завод по производству винила в Кобе. Он любитель каблуков и запаха подмышек. А еще он мазохист.

– Мы встречались на вечеринке, – сказал он.

Это он имел в виду вечеринки, устраиваемые в большом количестве врачами и разными предпринимателями в конце года. Меня часто зовут на такие мероприятия.

Он два раза пописал и два раза кончил. Потом сморщил лицо и харкнул в вазу для цветов. А затем позвонил кому-то, наверное, своему подчиненному.

– Это я. Как там движется то, о чем мы говорили? Скажи Кикути, чтобы он отослал лондонский курс валют. Да хоть по телексу, хоть по телефону…

Внезапно он взглянул на меня. Затем дернул подбородком и жестом приказал мне убираться. И это несмотря на то, что я слизала ему все после первого раза! Ну, разные люди бывают. Некоторые вон кланяются до самого конца.

В коридоре на меня уставился портье. Просто у меня из сумки торчала веревка. Красная такая, похожая на член орангутанга, которого мы когда-то в зоопарке видели. С кем же мы тогда ходили? Брат точно был, а вот насчет папы не помню.

Папа семь раз менял работу. В зоопарк мы ходили, когда он занимался автоцистернами. Или работал в фирме по продаже лесоматериалов. А мама с нами точно не ходила. Ей не нравилось, как животные пахнут.

Вернувшись в офис, я посмотрела на себя в зеркало. Может, я волнуюсь после истории с Томоэ? Томоэ было двадцать три, она приехала из Акиты, где служила в какой-то фирме. Потом она устроилась к нам, и мы с ней все время работали вместе. Как-то раз она взглянула в зеркало и не смогла себя узнать. А потом ее положили в больницу.

В офисе никого не было. Раздался звонок. Звонил какой-то малолетний шутник-онанист.

– Трахни свою мамашу, выродок! – прокричала ему я.

Этому меня мама-сан научила. С такими только так и надо. Обычно действует, если про семью говоришь. Если какой-нибудь гомик будет названивать, можно сказать ему, чтобы поговорил сначала со своим папочкой.

Бабка вернулась с тяжеленным пакетом кошачьего корма. Я помогла ей донести его до кухни. Откуда ни возьмись появился Харрис, громко мяуча и требуя еды.

– Ты к Томоэ не ходила? – спросила бабка.

– Нет. – Я продолжила смотреться в зеркало.

Томоэ часто снималась на видео. Ее называли Зеро Гёл, и она была достаточно известна. Зеро – это «ноль», имеется в виду, что у нее совсем не было стыда. Это действительно так, но она не была мазохисткой. Настоящая мазохистка это наша мама-сан. Мы с ней как-то раз ходили в отель давать интервью для журнала. Нас пригласил молодой длинноволосый человек, представившийся музыкальным продюсером. Когда я спросила, почему музыкальный продюсер берет у нас интервью для журнала, он ответил, что хотел поразвлечься, но это для него впервые, и он жутко стесняется. Поэтому и наврал нам. Когда мы зашли к нему в номер, мама-сан бросилась ему в ноги и начала целовать его ботинки.

Томоэ такой не была. Она была обычной. Только, что означает быть обычной, я до конца не понимаю.

Юкари вернулась бледная. Лицо поблескивало от пота. Бабка стянула с нее трусы и осмотрела задний проход. Я думала, у нее там застряла затычка для ануса, но оказалось, что некий дрессировщик собак, с татуировкой во всю спину, насыпал ей туда кокаина. Дескать, так развлекаются колумбийские проститутки. Бабка смазала анус Юкари чем-то, и та отправилась домой.

Меня позвали в отель в Западном Синдзюку. Один мужчина сказал, что хочет часа четыре поразвлечься.

В отеле висела огроменная люстра. Поднявшись в свит на девятнадцатом этаже, я обнаружила там мужчину. Он пил белое вино и ел суши. Возраста он был неопределенного. На нем была надета белая футболка, а на правом плече виднелся келоидный рубец.

– Проходи сюда. – Он налил мне вина и передал конверт.

В конверте лежало двести тысяч.

– Не слишком ли много?

– Бери! – Он засмеялся. – Не волнуйся, я, конечно, странный, но резать тебя не буду. Вот, попробуй суши. Они по спецзаказу из «Сакаэ» на Канда. Вино, правда, обычное «Шабли», но я еще шампанского заказал, скоро принесут.

И побыстрее разденься.

Я хотела пойти в ванную, но он меня остановил.

– Нет-нет, давай здесь.

Я сидела на полу и пила шампанское. Полностью голая. Юноша, принесший шампанское, чуть не захлебнулся слюной.

– Ты здесь подрабатываешь? – спросил его мужчина, расписываясь.

Юноша носил бейджик «стажер».

– Да, – он попытался взять чек.

Мужчина не отдал.

– Ты, наверно, очень хочешь поступить сюда на постоянную работу?

– Да.

Юноша успел возбудиться.

– Встань! – Мужчина пнул меня.

Я поднялась.

– Повернись задом и обопрись о постель.

Я подчинилась. Свет освещал полкомнаты.

– Из какого университета здесь больше всего работает студентов? Я знаю, что в «Принсе» больше всего из Васэда.

– Я не знаю.

– Извини, а ты откуда?

– Я не из университета, я учусь в колледже.

Мужчина наконец отдал ему чек. Юноша медленно вышел из комнаты.

– Ты насекомое.

Я уже двадцать минут сосала его член.

– Я часто выполняю чертежи. Когда разложишь ватман на столе с подсветкой, на нем начинают собираться насекомые. Они такие маленькие, как черные точки. Мушки или комарики просто слетаются на свет, а на бумаге собираются более мелкие насекомые. Мой старик служил лейтенантом на флоте. Он вернулся домой, после того как заболел в южных странах. Где-то на Палау или в Новой Гвинее. Там есть такие болезни, о которых никто даже и не догадывается. Тебе этого не понять, но там было совершенно нечего есть. В Гуадалканале, ты, правда, не знаешь, где это, тогда японские солдаты употребляли в пищу все, что можно было есть. Ящериц, гекконов, корни мангровых деревьев. Но это было еще не самое худшее. И это не знавшая поражений великая императорская армия! Но я сейчас говорю о сухопутных войсках, мой старик служил на флоте.

Он схватил меня за волосы, заставляя сосать дальше, и засунул свой большой палец ноги мне в задницу.

– Смотри-ка, насекомое, вся мокрая уже.

Что он врет? Я совсем не мокрая.

– Мой старик тоже голодал, не так, как люди в Гуадалканале, конечно. И как-то ему в организм попало яйцо. Ну нет, это я, конечно, себе так все представляю. Он разрушил себе и выделительную, и пищеварительную системы, разучился говорить и слег в больницу. Он вообще перестал быть человеком. Просто существо, питающееся через трубку в больнице. И вот однажды ночью, летом, было, как всегда, жарко и душно, а в палате отсутствовал кондиционер, естественно. Ну, моему старику было все равно. Тебе, может, и не понять, но у таких людей в овощеподобном состоянии есть свое достоинство. Я не имею в виду достоинство в правильном смысле, они ведь лежат как мумии, бездвижные, Тутанхамоны какие-то. Но они, в каком-то смысле, близки к Богу. Я тогда еще был школьником, сидел все время с ним, рядом с постелью, пока мама с братьями и сестрами работали допоздна. Ты сверху кажешься страшноватой, и нос у тебя слишком приплюснутый. Как думаешь, должен у меня теперь на тебя член вставать? Вторая моя жена очень молода. Она работала диктором в большом центре вещания в Хиросиме. Вас, наверно, надо познакомить. Ее зовут Хитоми, очень красивая девушка. Она к тому же отлично сосет. Но это не я ее научил, она с самого начала умела это делать. Я по молодости сначала ревновал, но сейчас-то мне все равно.

Он снова схватил меня за волосы и заставил сосать палец его ноги. Вторую ногу он положил на высоко торчащие вверх мои ягодицы.

– У отца из носа торчала трубка, а рот был все время открыт. На потолке вместо нормальной люминесцентной лампы светила желтая обычная, и я всегда думал, как хорошо будет, если ее выключить. К нему приходила медсестра, такого же возраста, как ты, и такая же страшная. Один раз она мне улыбнулась… Я так радовался… Эта страшная медсестра приносила цветы в обеих руках, хризантемы и орхидеи. Так вот, однажды у отца изо рта вылетело маленькое насекомое, покружило вокруг его лица, пролетело мимо моего уха и вылетело в окно, в котором сияла полная луна. Я рассказал об этом маме, а она сказала мне, что отец во время войны ел всякую дрянь, вот яйца насекомых и попали ему в желудок вместе с листьями или еще с чем-то.

Я лежала в постели связанная. Он оставил меня так и ушел. Сказал, что собирается со своей второй женой в ресторан.

Сколько прошло времени, непонятно. В комнате было темно, и на глазах у меня была повязка. Он очень хорошо меня опутал. Единственное, чем я могла пошевелить, – это пальцы рук и ног. Кляп размером с шарик для пинг-понга лишал свободы движений мой рот – язык и челюсти. Он даже уши мне закрыл чем-то похожим на наушники для стрельбы.

Мне стало страшно, и я заплакала. Повязка для глаз намокла, слезы даже не добрались до подбородка. Как только я прекратила плакать, захотелось писать. Связанные руки и ноги уже потеряли чувствительность, и ощущение простыней, касавшихся задницы и спины, тоже стало пропадать. Желание писать начало куда-то отдаляться, по коже пошли мурашки. Стало казаться, что писать хочу вовсе не я, а кто-то другой. Все чувства одно за другим становились размытыми, и я подумала, что это, наверное, и есть потеря сознания.

Мужчина вернулся с женщиной и снял с меня повязку. Они тут же занялись сексом рядом со мной. Он пнул меня по заднице и приказал лизать их половые органы. Я перестала понимать, кто я такая, и вспомнила Томоэ. Женщина сидела у меня на лице, пока он трахал ее. Я лизала их обоих, и мне в рот набивались лобковые волосы. Мое тело начало остывать.

Когда мужчина кончил, они спросили меня, посмеиваясь:

– Кто ты?

– Насекомое, – ответила я.

Я вышла из отеля, села в такси и вернулась в офис в Западном Адзабу. Там были мама-сан с бабкой.

– Задержалась ты, – сказала бабка. – Говоришь, был тройничок?

Я заплакала. Мои всхлипы походили на голос пойманной птицы. Мама-сан обняла меня.

– Так плохо было?

Она гладила меня по голове. Я приобняла ее за талию, прильнула к щеке и, кивнув, продолжила рыдать.

– Ладно, ладно, у нас есть рис, нори, перилла. Ты, наверное, проголодалась? Сейчас поешь икры, и все будет хорошо.

Вымыв лицо, я взглянула на себя в зеркало, но все равно не поняла, чье изображение передо мной. «Где я? Кто я?» – вспомнила я старую шутку и даже улыбнулась, но было непонятно, кто улыбнулся в зеркале.

Водитель такси оказался болтлив. Он спутал меня со студенткой и всю дорогу читал лекции о том, как нельзя гулять допоздна. Я ответила ему, что работала. Я спешила. Мне нужно было кому-нибудь кое-что доказать. Открыв сумку, я достала оттуда вибратор и клизму.

– Вот моя работа!

Водитель замолчал. Затем закашлялся. И пока я не вышла и не закрыла дверь, он не проронил ни слова.

Мне казалось, что я стану такой же, как Томоэ. Мне захотелось позвонить мужчине, с которым мы жили вместе еще пару месяцев назад. Он принимал мою работу, пока верил, что я не занимаюсь ни с кем сексом. Однажды во время еды я расплакалась.

– Что случилось? – спросил он.

– Я занималась анальным сексом, – ответила я.

– Вот как… – Он опустил глаза, а потом побежал к раковине, и его стошнило.

Через две недели он уехал. Оставил только записку:

Если будет очень плохо, звони.

И номер.

На этот номер я и позвонила.

– Что произошло?

– Мне не очень хорошо, может, встретимся?

Он привел ряд причин, по которым мы не могли увидеться. И потом сказал:

– Ты сосала член, который тебе вставляли в задницу. Я не могу даже думать об этом!

– Извини. – Я повесила трубку.

Я сплю с открытым ртом. Занималась онанизмом и кончила четырнадцать раз. За окном посветлело. Я съела всю сестринскую икру. Меня даже затошнило, но я сдержалась.

Я жду, когда из икры вылупятся рыбки. По сути, икра ведь это те же яйца, только рыбьи. Я жду, когда вылупятся маленькие лососи и полетят у меня изо рта, как у отца того мужика, который меня связывал.

Я буду ухаживать за малютками лососями. Лосось всегда возвращается в ту речку, где родился. Вот и они вернутся ко мне в живот. А затем намечут еще икринок.

Я выплюну тысячами лососей на всех тех мужиков, которые ждут в номерах отеля Западного Синдзюку и покупают меня. И посмотрим тогда, кто еще сможет назвать меня насекомым.

Автобус

Водрузившись с ногами на стул цвета слоновой кости, Волосатка взяла сигарету. Сигарета была без фильтра. Услужливая продавщица чиркнула зажигалкой.

– Обычный пиджак безыскусен, а если еще и пояс, то в силу молодости тебя примут за мальчика.

В переполненном магазине я примерял уже одиннадцатый пиджак. Этот был с черными и желтыми полосами.

– Такие надевают чуваки, которые дорогу чинят.

– Дурак, он так выглядит, потому что ты надел.

Услужливая продавщица хихикнула, прикрыв рот рукой. Я режиссер-постановщик фильмов. Снял три фильма, успех пришел со вторым. В студенческие годы я ходил в синема-клуб, где мы часто смотрели восточноевропейские фильмы. Владельцем был некий мужчина средних лет, у него еще имелось несколько магазинов старой книги по городу. Он приобрел права на «Водопровод», «Пепел и брильянты» и «Березовую рощу», и пока показывал их, заработал более двух миллионов иен. На эти деньги он решил снять фильм и дал нам возможность написать сценарий. Так я и написал «Автобус».

Я родился на маленьком островке на западной стороне Кюсю. Понятно, что туда не долететь самолетом, поэтому приходится пользоваться поездом, автобусом и паромом, пересаживаясь с одного на другой. Автобус всегда шел от железнодорожной станции Сасэбо JR до парома в Хирадо. Его путь пролегал через рудники Китамацу у горы Ботаяма, и для меня автобус почему-то являлся символом моего родного края, хотя на поезд и паром я тратил больше времени, пока добирался домой. Я положил в основу сценария пару-тройку встреч и разговоров с людьми внутри этого автобуса. Мой сценарий понравился, и я снял тридцативось-миминутный фильм на шестнадцатимиллиметровой пленке. Мое черно-белое творение получило приз на студенческом фестивале кинопремьер, и мне поручили написать сценарий следующего моего фильма с бюджетом в двенадцать миллионов. Продолжая развивать мотив «Автобуса», я написал комедию «Ностальгия, ностальгия, ностальгия». В ней рассказывалось об обычном мужчине, который в школе играет в бейсбольной команде, но все время сидит на скамейке запасных. У него очень сильные плечи. Закончив промышленный колледж, он находит работу на верфях Сикоку, которая заключается в том, что он день-деньской машет молотом, сбивая остатки налипшего масла в бойлере. Он женится, у него рождается ребенок, и его мечта теперь – сыграть с сыном в мяч, когда тот подрастет. По-прежнему продолжая гордиться своими сильными плечами, он однажды тянет мышцы на плече и с горя напивается. Тут же его сбивает машина. Но к счастью нашего героя, сбивший его «мерседес» принадлежит владельцу верфей. Тело героя в ужасном состоянии, но происходит чудо, и он выживает. Более того, ему пришивают удивительную искусственную руку. Он пробует кидать мяч новой рукой и после долгих тренировок возрождает силу в плечах. Получив огромную компенсацию от владельца верфей, он возвращается на родину и не только радуется, играя с сыном в мяч, но и становится местной знаменитостью, профессиональным спортсменом, благодаря своей искусственной руке. Вот такая комедия с хеппи-эндом. «Ностальгия, ностальгия, ностальгия» завоевал второе место на Гонконгском кинофестивале и имел большой успех в Японии, Юго-Восточной Азии и Канаде. Благодаря малым затратам, прибыль была просто невероятной, и я купил себе леворульную машину и кирпичный дом площадью в двести квадратных метров с монтажной. А еще завел двух афганских борзых.

– Слушай, может отойдем от стереотипов? Может, галстук-бабочку? Это идеально для речи со сцены перед камерами.

У Волосатки красная помада. Она докуривает сигарету без фильтра до самого конца.

– Извините, а на какой прием вы собираетесь? В последнее время модно приходить на обычные приемы или вечеринки в строгом костюме. В Нью-Йорке, например, – пытается помочь услужливая продавщица, обнажая десны каждый раз, когда открывает рот.

– Это не вечеринка. Это премьера. Он, видите ли, режиссер и должен сегодня речь толкать. Он, блин, знаменитость у нас.

– Режиссер?! – продавщица прикрывает рот рукой и смотрит на меня. – Извините, а что за фильм?

Волосатка выпучивает глаза:

– «Отель у водопада».

Мой фильм еще до премьеры стал предметом обсуждения. И произошло это по двум причинам. Первая – это то, что моя книга по фильму попала в бестселлеры. Я впервые писал книгу и понял, что эта работа для меня. Я поехал в отель у теплых источников в горах Дзёсю и затворился там на два с лишним месяца. Наслаждаясь красотой поздней весны, постепенно превращающейся в раннее лето, я накатал повесть на триста страниц. За два месяца я тесно сдружился с хозяйкой, бабулей родом из Ниигата. Каждый вечер во время ужина она рассказывала мне о том, какая сложная у нее была жизнь с самого рождения, когда ее, совсем маленькую, удочерили приемные родители. Я даже пару раз нарочно всплакнул, слушая ее истории. Второй раз она вышла замуж в Токио, но брак был устроен по договоренности, она даже не видела своего мужа до свадьбы. Им оказался некий клерк низшего разряда, уволенный из

Министерства связи, гордый мужчина, у которого была властная мачеха. Еще у него было четверо детей, и самому младшему не исполнилось еще и двух лет. Не в пример мужу, который сидел дома на пособие по безработице, моя хозяйка торговала моллюсками на улицах города, и все ради маленького Ёсихиса. Она работала день и ночь, а ее свекровь, происходящая из известного рода, люто ненавидела ее за занятие, достойное только простых людей. В итоге они с мужем расстались, прожив вместе три года и четырнадцать дней. Хозяйка, не закончившая даже младшую школу, по ее собственному признанию, была довольно глупа, и свекровь с помощью адвоката запугала ее и отобрала все деньги, заработанные на продаже моллюсков. Ее оставили, в прямом смысле, без трусов. Тогда она приехала в отель близ горячего источника, стала жить здесь и работать. Сначала боялась холода, но потом ей стало хорошо, ведь теперь нечего было терять. Через шесть лет в один летний день к ней приехал Ёсихиса. Он привез ее любимый маринованный редис в подарок, улыбнулся ей и спросил: «Мама, как ты?» Она хорошо запомнила момент его отъезда. Казалось, цикады всего мира собрались, чтобы спеть для Ёсихиса. А он улыбался ей все время, пока ждал автобуса и когда садился в него. Моя хозяйка была очень счастлива, несмотря на все трудности, теперь у нее было что-то, чему можно было порадоваться. Ёсихиса рос здоровым мальчиком, и, радуясь этому обстоятельству, она перестала беспокоиться. У нее не было собственных детей, и я за два месяца стал ей как сын, она мне сама об этом сказала. Слова, произнесенные ею на прощанье, так сильно впечатлили меня, что навсегда остались звучать в ушах:

– Сюда и раньше приезжали писатели, но не было никого, кто бы провел в этом одиноком месте так много времени, как ты. Разве что очень больные… Этот источник здорово помогает при сифилисе и проказе.

– А что тогда, если не пиджак… Подумай сам, над тобой же будут смеяться, если что.

– Я бы хотел блестящую ткань.

– Панбархат? Сказал бы сразу, мне было бы легче.

Существовала еще одна причина для возникновения шумихи вокруг моего фильма. Актриса, исполняющая главную роль, пыталась покончить с собой. Но давайте я вам сначала расскажу сюжет «Отеля у водопада».

Дело происходит в пустынном месте, у моста Сайкай, известного своими видами на водопады западного Кюсю. «Отель у водопада» находится в глубине ущелья, сразу за мостом. Он на самом деле существует. Прежде чем построили большой мост Вакато, местечко Сайкай по праву гордилось самым большим и длинным на всем востоке мостом и бурным течением больших и малых водопадов. Естественно, что здесь происходило много самоубийств. В «Отель у водопада» приезжает молодой, добившийся когда-то успеха предприниматель. Он родился недалеко от этих мест, в Ханарэдзима, что в Нагасаки. Предприниматель с нуля создал предприятие по продаже морепродуктов в рестораны, про таких еще говорят: «Он создал себя сам». Но незадолго до возвращения на родину он не справляется с оплатой счетов и терпит банкротство. И, как водится, приезжает в отель для того, чтобы свести счеты с жизнью. Он снимает комнату на самом верхнем этаже, каждый день ест живых креветок и суп мисо из мраморного окуня, любуется течением водопадов. В один из таких дней он смотрит на волны в ущелье и замечает молодого рыбака. У парня довольно хрупкое телосложение, но почему-то облик его, стоящего на скале, трогает предпринимателя до глубины души. Он интересуется у управляющей отелем насчет парня, а та отвечает ему, что малый немного сумасшедший, и рассказывает историю о том, как он, будучи младенцем, гулял по мосту и упал в воду. Сильное течение непременно бы расправилось с ним, подобно тому как оно это делало с другими. Если кто падал, его тело уносило и никогда оно не всплывало более. А этого выловили без малейшей царапины и начали бояться, считая если не богом, то кем-то необычным, совсем не вписываемым в привычный уклад жизни людей. Предприниматель спускается к парню и заговаривает с ним. Он оказывается вовсе не богом, а самым обыкновенным застенчивым человеком. Они становятся друзьями. Тем временем управляющая прознает, что ее гость на самом деле тот самый известный предприниматель. Она сообщает об этом хозяину отеля, тот начальнику местного ведомства по делам туризма, а он совместно с главой торгово-промышленной палаты устраивает моему предпринимателю большой прием. Я снимал сцену приема точно так же, как была снята сцена свадьбы в «Охотнике на оленей». Вести о том, что дело их гостя потерпело крах, еще не дошли до всех. Для него устраиваются многочисленные приемы и вечеринки, и на одной из них наш уставший от внимания герой встречает Куми – героиню моего повествования. Куми работает хостес в клубе, а еще она ярая мазохистка, жесткая девушка, научившаяся наслаждаться чувством ненависти к людям из-за какого-то мужчины, который издевался над ней когда-то. Предприниматель влюбляется в нее. Скоро известие о его банкротстве доходит до этого местечка, и все отворачиваются от него. Не вынеся проклятий и обвинений со стороны хозяина и управляющей, Куми и предприниматель покидают отель у водопада. Темной ночью, на берегу потока героиня внезапно прекращает заниматься мазохизмом с героем. Для этой сцены я использовал нарезку из «Унесенных». Куми не разрешает ему связывать ее и не дает заниматься любимым анальным и оральным сексом, да к тому же смеется над ним. Он бьет ее деревяшкой, проплывающей мимо в потоке, разбивает голову, и ее, всю в крови, уносит течением. Он выбрасывает деревяшку в воду и садится на песок, обхватив голову руками. Бессмертный подросток, который когда-то упал в воду, смотрит на него. По воде плывет красная от крови деревяшка. Фильм заканчивается.

– Да, точно, блузон. Я видела в зимней коллекции, итальянский, панбархатный, с воротником и на трех пуговицах.

– Вы о коллекции Рив Гош? – спрашивает услужливая продавщица, поглаживая искусственный цветок у себя на груди.

– Рив Гош? По-моему, Валентино.

– У Валентино нет блузонов на трех пуговицах, к тому же зимняя коллекция даже еще не показывалась в Нью-Йорке. Наверное, вы видели блузон в «Уорлд Фэшн»?

– Да, в сентябрьском выпуске. Значит, Рив Гош… а у вас есть?

– Да.

– Покажи.

Актрису, исполнившую роль Куми, звали Миэ. Я нашел ее в пивном баре на Акасака. Она была неопытна как актриса, но уже состоялась как модель. В лифте отеля «Пасифик Айлен дер» на Гавайях до сих пор висит постер с ее изображением, на котором она приглашает всех желающих на дискотеку. Несмотря на ее неопытность, я сразу почувствовал, что роль Куми она исполнить сможет. Режиссеру всегда полезно иметь такое чувство. Прочитав сценарий, она позвонила мне вся в слезах и начала говорить, что это ужасно, что ее отец сейчас лежит в больнице, что ему будут делать сложнейшую операцию по удалению камней из мочевого пузыря. Вроде бы врачи собирались через тонкую трубку накачать камни нитроглицерином и взорвать. Она сказала мне, что не может сейчас исполнять такую роль, что ее отец будет шокирован, но в итоге согласилась.

Сцены с Миэ я решил снимать по развитию сюжета. Обычно в кино порядок съемок происходит в соответствии с расписанием актеров, местом съемок и так далее, но я хотел, чтобы она сжилась с Куми, почувствовала себя ею, поэтому съемки проходили по порядку событий. В самый первый день, когда мы снимали сцену, где Куми обнимают, она, несмотря на то что была одета, плакала от стыда и не смогла сниматься. Меня вызвал продюсер, наорал и потребовал заменить ее. Я изо всех сил разубеждал его, хотя у меня не было уверенности в том, выдержит ли она сцены, где ее раздевают, связывают и пихают в задницу свечку. Почему я был столь настойчив, не имея ни капли уверенности в ней, не знаю. Однако, по мере того как мы снимали дальше, Миэ преобразилась настолько, что было даже удивительно. Во время съемок сцены, где она еще с двумя хостес занимается сексом с предпринимателем, обе актрисы плакали, и только она, тряся попкой, соблазнительно улыбалась. Все закончилось тем, что она не смогла больше контролировать перемены в себе и начала саму себя бояться.

Вечером того дня, когда закончились съемки, я составлял план на следующий день. Она несколько раз приходила ко мне, трясясь мелкой дрожью, садилась в углу и говорила, что хочет заняться со мной сексом. Нет ничего привлекательного в актрисе в таком состоянии. Из-за постоянного стимулирования каждый день такая актриса перестает контролировать свою сексуальную жизнь. Она спросила меня тогда:

– Я, похоже, скоро сойду с ума, с кем я трахаюсь? Только не говори, что с камерой, иначе я тебя убью.

Я поцеловал ее и вернулся в свой кабинет.

После окончания съемок и монтажа, в тот вечер, когда работа Миэ была завершена, мы пошли во французский ресторан и слушали живой джаз. Это было ее желание.

Через неделю, когда я записывался в студии в Хаконэ, она пришла ко мне. Когда мы вместе принимали душ, она спросила, так ли я сильно люблю свечи и плетки во время секса. Я отрицательно покачал головой.

– Хорошо придумали! Классная штука, блузон от Рив Гош. Ты тоже так думаешь?

Мы с Волосаткой вышли из магазина, прижимая к себе серебристый сверток. Услужливая продавщица проводила нас до дверей и поймала нам такси.

– Я отложу вашу блузку до завтра, Волосатка.

– Надо еще в салон красоты заехать. Тебе куда-нибудь нужно? Если нет, я тебя возьму кое-куда.

Она взяла три порции устриц в так хорошо знакомом мне французском ресторане. Волосатка странно ест устриц. Не пользуясь вилкой, она открывает их ногтями, затем, держа скорлупку одной рукой, вырезает мякоть длинным ногтем другой руки и отправляет в рот. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из моих знакомых женщин так ел устриц.

– А что это за белая рыба? Лещ?

– Нет, не лещ. Это окунь, – гнусавит официант, стоящий с бутылкой вина рядом с нами.

– Странный вкус. А этот желто-зеленый соус? Очень необычно пахнет.

– А соус мы готовим у нас в ресторане. Мы берем китайский соус для устриц, перемешиваем с оливковым уксусом и мякотью киви. Вам нравится?

На полупрозрачном филе рыбы видны черные семечки киви. Рыба и фрукты кажутся совсем несовместимыми вещами из разных миров.

– Как вкусно! Такой вкус сексуальный. Тебе тоже нужно попробовать.

И Волосатка предлагает мне попробовать морского ежа с красным чили.

– Когда ем устриц, или ежей, или, например, фугу, или икру, у меня там внизу все мокрым становится. М-м-м, от этого ежа, похоже, тоже намокнет.

– Икра, говоришь?

– Ну да.

– Дорогие продукты такие называешь.

– Такая еда плавится от тепла и давления языка и полностью растворяется у тебя во рту. Это так классно, не правда ли?

Запах. Запах устриц, морских ежей, окуня, слюны и духов Волосатки. Я вспоминаю автобус. Автобус от Сасэбо до Хирадо. Почему я вспоминаю его? В воображении всплывает станция Сасэбо. На платформе всегда зависает теплый воздух. Пар, выходящий из поезда, расползается вокруг, впитывая в себя температуру окружающих людей и их голоса. Он раздувается облаком, из которого хочется поскорее сбежать. Пройдя сквозь вечерние сумерки, я ныряю в подземный переход. Там уже вовсю идет праздник. На прилавках громоздятся разноцветные игрушки, а из кастрюль со свиными копытцами идет пар. Я, прижавшись к стене, бегу вперед изо всех сил. Взлетаю по ступеням. Мне встречается нищий с воздушным шариком. Он здоровается со мной прямо на границе двух миров, сумеречного мира снаружи и праздничного, веселого мира внутри. Наверху, сложившись в убежище, меня встречает листва саговых пальм. За ними меня ждет автобус. Он светится и сотрясает своим огромным телом, словно еле дыша. Обогнав какую-то бабку, я сажусь. В салоне гаснет свет, и автобус, взревев, отправляется в путь. На главной улице Сасэбо в ряд выстроились шпиль церкви, рынок с танкером, вмещающим пятьсот угрей, танцевальный клуб, в окнах которого видны девушки, кинотеатр под названием «Зодиак», парк с трибуной. Мигая габаритными огнями, автобус с легкостью проходит сквозь город, направляясь к пологим гребням гор, опоясывающим его. Школы, заводы, городские учреждения – все это остается позади, и горы окружают автобус со всех сторон, словно проглатывая его.

– Море. Вот что объединяет мое возбуждение. Меня возбуждает то, что ловят в море.

Море не видно из окна автобуса до конечной остановки. Волосатка впихивает мне в рот ежа, покрытого чили.

– О чем ты думаешь?

Она права. Морской еж плавится во рту, становясь частью десен.

– Об автобусе.

– Автобусе?

– В моей родной деревне. От станции до порта нужно ехать на автобусе.

– Думай о чем-нибудь другом.

Настоящее имя Волосатки Сатико Нума. Волосатка это ее прозвище. Ее так называют потому, что на спине у нее растет густой пушок.

Я пока что этого пушка не видел.

Послесловие

Женщины, живущие в мире вульгарности, что-то символизируют.

Может, проблемы всех женщин, а может, проблемы городов.

Без особой причины я начал писать короткие истории о женщинах, даже не помню когда.

Нынешние японские женщины необычайно светлы и радостны.

Но их жизнерадостности слишком много, непонятно, что с ней делать.

Они изо всех сил что-то ищут. Иногда это мужчины и одежда, драгоценности и рестораны. Словом, то, что может появиться, облеченное в конкретную форму, а потом исчезнуть.

Но то, что они ищут на самом деле, не имеет конкретной формы. Это «мысль», столь необходимая для дальнейшего существования человечества.

Ведь именно женщины всегда поддерживают мысли, меняющие что-либо в нашей жизни.

Я верю, то, что они ищут, еще не потеряно безвозвратно, оно еще вернется к нам в виде надежды, без которой мы не можем жить.

Я хочу, чтобы эти женщины, живя в своих больших городах, продолжали храбро сражаться.

Рю Мураками

Париж, сентябрь 1988

Кинопроба

1

Сигэхару Аояма решился вторично связать себя узами брака и побудил его к этому вопрос сына Сигэ: «А что, если тебе снова жениться?»

Семь лет тому назад, когда Аояме было тридцать пять, а Сигэ исполнилось восемь, его жена Рёко скоропостижно покинула этот мир из-за болезни, вызванной вирусом. Заболевание это в молодости быстро прогрессирует, и она перенесла одну операцию, но все случилось мгновенно: не прошло и месяца после того, как появились новые симптомы и у нее был диагностирован рак.

«Не было времени ни страдать, ни горевать», – признался тогда Аояма своему близкому другу.

Рёко была единственной дочерью владельца фирмы по производству музыкальных инструментов, небольшой по масштабу, но с богатой историей и своим традиционным укладом. Увлеченный джазом и классической музыкой, отец вырастил ее в строгости и вместе с тем в любви. Наделенная утонченной внешностью, силой воли и унаследованным чувством прекрасного Рёко при всем при этом всегда была скромна и поддерживала Аояму в работе и в быту. По сей день Аояма отчеливо помнил, что отважился на риск оставить крупное рекламное агентство, в котором проработал более десяти лет, и создать собственную компанию по производству рекламных роликов только благодаря поддержке и пониманию со стороны Рёко.

В первое время, когда вопреки временам экономики «мыльного пузыря» Аояма открыл свое дело, ситуация была довольно шаткой: из-за чрезмерной конкуренции в рекламной сфере он мог разориться в любой момент. Так было на протяжении нескольких месяцев. На помощь пришел отец Рёко. Фирма отца занималась изготовлением орг难анов разной величины, вследствие чего у него были связи в восточноазиатской католической церкви. Как раз в то время, когда в странах Восточной Азии стали быстро распространяться кассетные видеомагнитофоны, Аояма сравнительно просто создал видеопособие по Библии, и оно действительно было распродано многомиллионным тиражом.

Несмотря на это, Рёко ни в коей мере не зазналась. Она и впрямь всегда держалась скромно. К такой жене Аояма, разумеется, испытывал чувства уважения и благодарности, однако в свою бытность простого служащего довольно демонстративно погуливал. Когда христианское видео стало распродаваться неправдоподобными темпами, бывало, он спускал по сотне тысяч иен в хостес-клубах на Роппонги. Невзирая на это, Рёко оставалась непоколебимо сдержанной, занималась воспитанием и образованием Сигэ, и в доме никогда не возникало серьезных ссор и конфликтов.

Не существует мужчины, которого не посещала бы мысль: интересно, насколько свободным я стану, если моя жена умрет. Немало и тех, кто ждет не дождется, сгорая от нетерпения, того дня, когда супруга вместе с детьми уедет навестить родителей, чтобы пожить какое-то время в их доме. Однако, оставшись на самом деле без жен, большинство мужчин попросту ни на что не способно. Ощущение внезапной потери опоры и поддержки, существование которых прежде не осознавалось, лишает их даже желаний совершать что-то плохое.

Когда Рёко не стало, Аояму охватило чувство невероятной беспомощности. Знакомый врач диагностировал, что он буквально в шаге от депрессии. «Если сам не поставишь перед собой какую-нибудь цель, и впрямь серьезно заболеешь!» – было сказано Аояме, после чего он определил для себя две задачи.

Первая – по возможности больше проводить времени вместе с Сигэ. Сигэ тоже пребывал в состоянии шока, а ведь прежде им занималась исключительно Рёко, и немало времени у отца ушло даже на то, чтобы построить доверительные отношения с сыном. Купив перчатку и мяч, они отрабатывали бейсбольные приемы, играли в видеоигры, ходили в кино, занимались всем, что приходило на ум. Отличным способом проведения досуга стало плавание. Аояма учил неумелого Сигэ плавать кролем и брассом. Аояма приобрел абонемент в спортклуб неподалеку, и они практически каждый день вдвоем посещали бассейн. Спустя полгода после смерти Рёко, когда Сигэ мог уже проплыть стометровку кролем, стало понятно, что оба почти одновременно постепенно выходят из шокового состояния. Рёко умерла в середине зимы, а теперь за окном стоял сезон дождей. Как-то, выйдя из спортклуба, они двигались в сторону стоянки, и Сигэ заметил густо растущие гортензии, сказав: «Красиво, да?» Эти гортензии нежно-малинового цвета словно проникали в тело, приятно изнуренное бассейном. Действительно красиво, подумал Аояма. Находясь в состоянии шока, люди не обращают внимания на цветы.

Вторая задача заключалась в том, чтобы пригласить из Германии одну органистку с мировым именем. Эта женщина, выходец из бывшей Восточной Германии, была известна тем, что совершенно не давала благотворительных концертов. Аояма начал с того, что написал ей письмо. Для этого ему понадобилось изучить биографию Баха и культуру средневековой Европы, начиная с истории христианства. Он даже взялся за немецкий язык. Одновременно с этим Аояма приступил к поиску подходящего зала, но ведущие промоутеры иронически посмеивались над ним при одном только упоминании имени этой органистки. Несмотря на череду перечисленных хлопот, Аояма не обращался за помощью к отцу Рёко и не сообщал ему о том, чем занимается. Хотел сделать все сам. Два года он продолжал отправлять письма, не имея представления о том, прочел ли их адресат с должным вниманием. Когда же наконец был получен ответ, Аояма заплакал, невзирая на то что ответом был вежливый отказ концертировать. «Записать ваше выступление на первоклассном инструменте – это наш долг как верующих в Бога», – все не унимался Аояма, продолжая отправлять десятки писем. В действительности Аояма не верил в Бога, однако видеофильм, созданный им когда-то для восточноазиатской церкви, тоже пошел на пользу, и по прошествии пяти лет после первого письма эта органистка все-таки приехала и согласилась дать единственный бесплатный концерт в актовом зале Музыкальной академии в Мэдзиро. Аояма сделал его видеозапись. Отец Рёко, который более чем кто-либо обрадовался тому, что концерт стал реальностью, понял смысл всей затеи Аоямы. Это был, разумеется, реквием по Рёко и символ начала нового пути, в который он отправился один.

Сигэ, которому исполнилось пятнадцать, перерос своего отца ростом сто семьдесят четыре сантиметра и теперь довольно быстро плавал брассом и кролем. Два-три года тому назад они вдвоем стали играть в теннис, но, само собой, Сигэ прогрессировал быстрее. И внешностью, и характером Сигэ походил на Рёко. Аояма по-прежнему снимал дом в Сугинами, найденный по рекомендации тестя. Это было прекрасное место с территорией более двухсот пятидесяти цубо[1]. Владельцем был поп-композитор преклонного возраста, которому была ненавистна мысль о том, чтобы перепродавать этот дом незнакомому человеку, и в настоящее время он жил в пансионе с полным уходом на горячих источниках у подножия Фудзи. Арендная плата, превышающая пятьсот тысяч иен в месяц, в настоящее время не являлась для Аоямы столь внушительной суммой. Его фирма занимала офис в крупном бизнес-центре на улице Мэйдзидори в Сибуя и насчитывала в своем штате четырнадцать человек.

Сигэ ходил в частную школу в западном пригороде Токио, был силен в английском и химии и имел много друзей. И вот одним воскресным летним днем после обеда, когда вдвоем с отцом они смотрели по телевизору трансляцию женского марафона, Сигэ завел разговор о новой женитьбе.

Аояма удобно растянулся с баночкой пива на диване в гостиной. Оттуда через стеклянную дверь виднелся сад. В щель между занавесками, которые когда-то давно сшила Рёко своими руками, можно было разглядеть Гэнгу и Риэ-сан. Бигль по кличке Гэнгу с лаем кружил вокруг Риэ-сан, которая вот уже четыре года появлялась здесь в качестве домработницы. Полноватая добрая женщина сорока девяти лет, любящая шансон, путешествия и Фуруту из бейсбольной команды «Сувародзу». Ее нашли с помощью агентства по подбору домашнего персонала, а так как она жила на Мусасикай и к тому же по своему складу характера прекрасно ладила с Сигэ, было решено заключить с ней долгосрочный контракт.

Прошло минут двадцать с начала женского марафона, когда со словами: «Что это ты смотришь?!» в комнату вошел Сигэ и уселся на диван напротив телевизора.

– Надо же, ты дома. Редкий случай, – поднимаясь с дивана и прикуривая сигарету, сказал Аояма.

– Вечером пойду, а то сейчас там жарища такая, фу. А ты, отец, чего?

Полгода тому назад Сигэ начал называть Аояму отцом.

– Что значит «чего»?

– Ну, разве ты любишь марафоны?

– Терпеть не могу!

– Почему ж тогда смотришь?

– Потому что бегут женщины.

– Разве там есть красотки? Какие-то все они тощие.

– Как бы там ни было, я думаю, что в марафоне женщины обгонят мужчин.

– Почему?

– Так устроен их организм, что-то вроде внутреннего жира или чего-то такого. Хотелось бы когда-нибудь дождаться этого исторического дня. Хотя сегодня, пожалуй, не тот случай.

– Нечем заняться, да?

– Не то чтобы нечем! Но ведь побездельничать иногда тоже нужно, наверное. Мозг же должен отдыхать.

Вдвоем какое-то время они смотрели женский марафон.

– Спортсменки из Узбекистана, по-видимому, не участвуют, – сказал Сигэ. – Я в поезде каждые два дня встречаю одну девушку. Такая красивая! На днях решился с ней заговорить, и оказалось, что она узбечка. Работает в кондитерской в Татикава и учится в школе медсестер. Правда красивая девушка. У меня в школе оборжешься, одни уродины. А ведь в средней школе у нас в классе было несколько ах каких девчонок. И что же с ними случилось?.. Куда же подевались те красотки?..

Камера следила за японскими спортсменками, бегущими в самом центре лидирующей группы. Их было две, но обе вполне заурядной внешности. Несколько лет назад существовала японская бегунья, которая казалась Аояме довольно красивой. Она участвовала в Олимпийских играх, в Барселоне или в Сеуле – этого Аояма уже не помнил.

– Они как жуки-олени или жуки-носороги! – произнес Аояма. – У них не те условия обитания, что у черного леопарда, который находится на грани вымирания, или латимерии из прибрежных вод Мадагаскара. Эти рогатые жуки не станут праздно ползать по соседству, а предпочтут укрыться в корнях деревьев в какой-нибудь роще, разве не так?

– Еще они в магазинах бывают!

– Очень недешевые!

– Ну а где же, интересно, водятся красотки из числа людей?

– Толпятся в студиях музыкальных программ «Фудзи Тэрэби» или в темных барах в цоколе на Роппонги.

«Там они и впрямь дорогие!» – чуть было не добавил Аояма, но вовремя остановился. Сигэ по характеру походил на Рёко и потому не лишен был некоторого целомудрия.

Потом еще некоторое время они вдвоем смотрели женский марафон. Аояме показалось, что он смотрит на это состязание уже совсем иными глазами. Во времена, когда он наблюдал за тем, как бежал Абебе Бикила на Токийской олимпиаде, марафон служил символом чего-то. Он смотрел это состязание, сливаясь с атлетами, движимыми каждый своей внутренней мотивацией. Опять же тогда существовала национальная идея, и она проникала в сознание отдельной личности. По-видимому, это был не только экономический рост. Наверное, цель заключалась не в том, чтобы упрочить позиции иены в качестве международной валюты, не так ли? Теперь Аояма сознавал, что все это, вероятно, имело отношение к информации. Если даже не брать во внимание еду, одежду, лекарства… хотя нет, и для того, чтобы получить это, информация стоит дорого. Два-три года после войны непременно длился голод. Несмотря на это, японцы продолжали работать невероятными темпами. Не для того ли, чтобы сделать свою жизнь богаче? Тем не менее нигде нет роскоши и изобилия. Нет комфортного жилья; окрестные ландшафты, куда ни пойди, завалены мусором; переполненные поезда, в давке не выжили бы даже животные, и по сей день продолжают курсировать каждое утро. Японцы грезили не о жизни, а о вещах. Вещь – это, само собой, разновидность информации. В то время, как вещи наводнили нашу жизнь, информация напротив стала утекать мимо, и идея пропала. Посему большинство людей смогло с головой окунуться в общепринятое понятие счастья. Однако на свет появилось страшное одиночество. Когда в моменты плохого самочувствия оно атакует наш организм, происходят разные непонятные штуки. Появляется беспокойство. Быстро нейтрализовать его могут секс, убийство, насилие или что-то в этом роде. Когда-то давно Аояма смотрел телевизор с мыслью о том, что все спортсмены, участвующие в марафоне, бегут с одной и той же мотивацией. Сейчас же иначе. Что вполне естественно, каждым бегущим движет его собственный стимул. И то, что люди, рожденные в этой стране, действительно признают этот факт, – это, наверное, большое везение. Праздно размышляя об этом, Аояма смотрел на экран телевизора, когда Сигэ неожиданно спросил: «Отец, а что, если тебе снова жениться?»

Тем вечером Сигэ отправился в дом своего друга. Аояма в одиночестве прикончил свой ужин. Обычно готовила Риэ-сан. В специализированном супермаркете с импортными продуктами питания, расположенном в нескольких минутах ходьбы от дома, он купил французские яйца и утиное жаркое, а еще копченого лосося и шампиньоны. Не то чтобы он очень любил готовить. Просто закупать провизию самому не составляло для него особого труда. На тарелку от Джинори он поместил слегка проваренные шампиньоны, разложил копченую лососину, сыпанул консервированных каперсов и приправил все свежемолотым черным перцем. Шампиньоны сбрызнул лимонным соком и каплей соевого соуса. В холодильнике пиво десяти сортов охлаждалось до нужной температуры. В старые времена такого не было, подумал Аояма, попивая бельгийское пиво. Когда он ездил на встречу с вышеупомянутой органисткой, ему пришлось около трех недель прожить в маленьком городке в бывшей Восточной Германии под названием Виттенберг, расположенном почти посередине между Лейпцигом и Берлином. Поставки продуктов питания и прочих товаров были скудными, но зато пейзажи окрестностей Эльбы настолько красивы, что дух захватывало. В отличие от больших городов там не существовало продуктовых магазинов для иностранцев, и потому каждое утро вместе с горожанами Аояма стоял в очереди за хлебом, крестьяне украдкой делились с ним овощами, мясом и самодельным пивом. За эти три недели не произошло ничего особо запоминающегося, но Аояма отнюдь не скучал. Ежедневно после обеда в установленные часы он навещал пожилую органистку, живущую в старом скромном каменном особняке на холме, и на ломанном немецком вел с ней беседы на отвлеченные темы, не имеющие отношения к концерту. А еще прогуливался по вымощенной камнем дороге вдоль спокойно текущей Эльбы, подбирая советские гильзы времен Второй мировой войны, а вечерами непременно один готовил ужин. В маленьком домике, арендованном им, была ужасающе древняя газовая плита, и Аояме приходилось изрядно помучиться, чтобы зажечь огонь, но когда тот наконец загорался, у него было необычное сине-белое пламя, смотреть на которое никогда не надоедало. То время было по-настоящему совершенным, считал Аояма. И то чувство наполненности и совершенства раз и навсегда меня изменило. Впоследствии это чувство, приобретенное в результате подготовки и реализации концертного выступления той самой пожилой органистки, стало определяющим критерием в жизни Аоямы. В том числе и в процессе съемки рекламных роликов он решительно никогда не допускал небрежности. Его профессиональные дела шли чрезвычайно гладко, однако теперь он не имел ничего общего с той беспорядочной жизнью, какую вел при жизни Рёко. Это не значит, что он перестал посещать бары, где бывают девушки, и не значит, что у него стало меньше возможностей заводить новые приятные знакомства на работе и не с кем было заниматься сексом. Однако чего-то, что можно назвать любовью, не родилось. Дело не в том, что ему стало в тягость встречаться с женщинами, не в том, что его мучило чувство вины перед Рёко, и не в том, что он переживал за Сигэ. Друзья и знакомые из его окружения какое-то время настойчиво пытались снова женить его. Дошло до того, что даже отец Рёко с оговоркой «Это, конечно, странно, что я говорю такие вещи» принес Аояме фотографию изысканной женщины тридцати с небольшим лет. Тем не менее Аояма упорно отказывался от всех предложений, и с тех пор подобных разговоров более не заводилось. В своей компании Аояма снискал репутацию моралиста. Он решил молча смириться с этой оценкой. Аояму все это попросту напрягало. И теперь, если бы он сильно нуждался в чем-то или же был непопулярен у женщин и испытывал затруднения с сексом, возможно, он и задумался бы о новой женитьбе. Решение двух задач, которые он сам поставил перед собой после смерти Рёко, потребовало ужасно много времени. Кое-как разобравшись с этим, он и впредь был очень внимателен в выборе работы и прочно удерживал свой статус в деловых кругах, но не думал над тем, чтобы предпринять что-либо, что требует столь же много усилий и времени в отношении женщины.

Тем не менее Сигэ спросил: «Что-то в последнее время ты выглядишь немного подавленным. Какой-то серьезный. Жениться тебе снова, что ли?»

Ёсикава был давним коллегой Аоямы. На протяжении почти двадцати лет он проработал на телевидении, а теперь имел отношение к кино. Не касаясь друг друга более по работе, Аояма и Ёсикава часто встречались. Они пользовались взаимным уважением и не утомляли друг друга брюзжанием и жалобами на судьбу. Такой способный человек, как Ёсикава, перешел из телевидения в кинематограф не потому, что кино вернуло себе силу и власть, коими обладало в незапамятные времена, а потому, что произошел заметный сдвиг в развитии технологий, относящихся к вторичному использованию кинофильмов, записанных на пленку и CD. В особенности если говорить о цифровых персональных DVD, благодаря которым только фильмы, а не видеотрансляция предстали в качественно новом формате. Готовилась аппаратура, способная принимать телевидение высокой точности, в то время как создание соответствующего продукта задерживалось. Что же касается телекамер высокой точности, то на сегодняшний день они отнюдь не являются чем-то, повсеместно применяемым на практике. Таким образом, недопустимо создавать кино, думая только о вторичном использовании фильма. Необходимы долгие и сложные переговоры с ведущими телекомпаниями и спонсорами, и для того, чтобы управлять этим процессом, просто незаменимы такие люди, как Ёсикава.

Аояма и Ёсикава всегда встречались в баре отеля. В тот вечер Ёсикава выбрал бар отеля в районе Акасака. Снобистское заведение с вживую играющей арфой.

– Не осталось баров, где можно было бы мужикам спокойно выпить, – опрокинув залпом херес со льдом и оглядевшись по сторонам, сказал опоздавший минут на пять Ёсикава. – Погляди только: кругом какие-то непонятные парочки. Они даже не знают, какой вкус бывает у настоящей «Кровавой Мэри». Ну да бог с этим. Ты посмотри вон туда! Две секретарши ржут во весь голос и что-то выпивают. «Буравчик», что ли? Да… пожалуй, уже лет через пять все бары станут напоминать простые забегаловки.

– Ну, я не считаю, что в прежние времена было так уж хорошо. Раньше чувствовалась какая-то дискриминация, и это мне по душе. И то, что в тех старых чопорных барах были настоящие коктейли, по-моему, просто химера.

– И все-таки что-то изменилось. Все перевернулось с ног на голову. И непонятно даже, почему стерлась грань между богатыми и бедными.

– Все меняется, а не только наш возраст.

– Думаю, тут можно сказать только одно! Наверное, каждый считает, что и через десять лет будет жить в том же самом мире, да? И всем кажется, что они будут живы и станут старше на десять лет. Несмотря на землетрясения и повсеместный терроризм, все почему-то так уверены в этом, не так ли?

– И что из этого?

– А то, что, чем бы ты ни решил заниматься, в этом сегодня нет никакой необходимости! За что ни возьмись, все равно: начиная свиданиями молокососов, которые слоняются по улицам, и заканчивая налоговой реформой. Не сейчас – так и ничего страшного.

Что-то в последнее время при встрече с Ёсикавой мы все чаще заводим подобные разговоры, подумал Аояма. Обоим еще нет сорока пяти, а кажется, словно немного постарели. Раньше они частенько произносили фразу типа «Непонятно, о чем думает современная молодежь», но нюансы были иные. У Ёсикавы тоже был сын шестнадцати лет, и они часто вместе слушали «Битлз». «На мой взгляд, если тебе нравится „Битлз“, то незачем слушать весь этот мусор, что поют современные японские группы, однако, похоже, это не так». Ёсикава обсуждал музыкальное видео, созданное молодым сотрудником его фирмы. Это был грубый монтаж живого концертного выступления на районном стадионе одной поп-певицы, и звук временами пропадал, из-за чего Ёсикаве вначале показалось, что это какой-то религиозный обряд крупной современной секты. Десятки тысяч человек, похожие друг на друга одеждой и выражением лица, плотными рядами заполнили стадион. Они как по команде вскакивали с мест, визжали, пели все вместе, плакали от переизбытка чувств. Среди них не было ни одного человека, кто выглядел бы по-настоящему получающим удовольствие. Все они кажутся такими одинокими, что даже страшно. На их лицах написано, что у них в жизни нет ничего интересного. Что же случилось со всеми этими людьми? – думал Аояма. Арфа заиграла «Eleanor Rigby» «Битлз».

– Известная песня, – сказал Аояма.

Ёсикава кивнул в ответ, и оба какое-то время молча наслаждались мелодией. Аояма пытался припомнить, что за песня была записана на обороте пластинки вместе с этим хитом, купленным им когда-то давно в виде сингла. Это была «Taxman» или «Yellow Submarine», размышлял он, когда Ёсикава с ухмылкой стукнул его по плечу:

– Что, задумался наконец?

По телефону Аояма намекнул о своем намерении снова жениться.

– Дело хорошее! Думаю, тебя все благословят. Если она слишком молода, я могу и разозлиться. Так кто же она?

– Мне еще только предстоит найти ее!

Эти слова вызвали недоумение во взгляде Ёсикавы, и тот попросил официантку в длинной юбке из красного бархата принести еще хереса:

– Двойной, пожалуйста.

В баре работали четыре официантки, и все как на подбор были молоды и красивы. Они, скорее всего, студентки и подрабатывают. Если так, то каждой из них где-то двадцать или двадцать один. Как ни крути, слишком юные, думал

Аояма, провожая глазами бедра, обернутые красным бархатом.

– А как ты собираешься ее искать? По сговору, через знакомых? Хотя сейчас тебе, конечно, можно и так попытаться – наверное, обратишь на себя внимание.

– По сговору не хочу. Ёсикава, тебе самому когда-нибудь устраивали смотрины через знакомых?

– Нет, такого не было.

– У меня тоже. Но там же сначала вместе обедают, да? А потом, если девушка понравилась, можно попробовать повстречаться. А вот интересно, после того как начал с ней встречаться, можно еще ходить на смотрины других женщин?

– Этого я не знаю.

– Встречаться с несколькими женщинами одновременно не получится, правда ведь? Во-первых, я очень занят и у меня просто нет на это времени.

– А какую женщину ты хочешь? И в самом деле молодую?

– Возраст не имеет значения, ну, только не малолетку. Я не против, чтобы она работала, и хотелось бы, чтобы она была хорошо обучена.

– Обучена?

– Ну, например, имела бы классическое музыкальное образование или занималась балетом. Что-то в этом роде.

– Вот оно что? Некое подобие Рёко?

– Дело не в этом. Просто определенное обучение придает людям уверенность в себе. Само собой, если человек не уверен в себе, он не может быть независимым, а тот, кто во всем полагается только на своего партнера, непременно будет несчастен. Непременно.

– Хлопотно.

– Да уж, согласись.

– Значит, певица, пианистка или балерина? Даже тебе это будет дорого стоить. Если ты не Онассис, придется здорово суетиться вокруг такой.

– Вовсе не обязательно, чтобы она была успешной профессионалкой!

– То есть подошла бы какая-нибудь «звезда»?

– Нет уж, вся эта богема уже надоела.

– Надо полагать. Мы живем в мире, где люди открыто продают себя как товар. Однако ты задал задачу.

– Мне хотелось бы иметь достаточно времени, чтобы как можно лучше изучить ее.

– Собираешься обратиться в частное детективное агентство?

– Не говори ерунды! Я серьезно. Хочу подробно поговорить с ней о разных вещах. Кроме того, я хотел бы посмотреть много разных женщин, как можно больше. Что касается возраста, то, пожалуй, от двадцати пяти и до тридцати с небольшим.

– Подожди-ка, – перебил его Ёсикава.

Он сделал глоток новой порции хереса и, подперев рукой подбородок, о чем-то задумался. Наконец с озадаченным лицом он произнес:

– Есть только один способ, – и, снова глотнув хереса, продолжил: – Мы устроим кинопробу.

2

– Приятель, во всем положись на меня, доверься мне. Я когда-нибудь подводил тебя? Возможно, это прозвучит странно, но я собаку съел на этих прослушиваниях.

В тот вечер Ёсикава пребывал на редкость в приподнятом настроении. Ему показалось недостаточным спокойно посидеть и выпить в баре отеля, и он предложил Аояме поехать в одно «козырное место». Они поймали такси и отправились в заведение на Роппонги, где девочки в развевающихся одеждах готовят виски со льдом. Дизайн бара был выполнен в итальянском стиле с характерными перегородками из матового стекла с орнаментом между столиками. Звучал унылый европейский джаз, всюду были расставлены экзотические лиственные растения, очевидно непростые в уходе. Аояма подумал, что это, видимо, ужасно дорогое место, но что в нем такого «козырного», он не понимал. Внутри было довольно людно, и некоторые мужчины сидели у барной стойки, однако Ёсикаву приняли как важного гостя и проводили к угловому диванчику в уютном уголке бара. Сопровождающим был мужчина лет двадцати пяти такого типа, какого в прежние времена не встретил бы в сфере обслуживания: с пирсингом в ушах, носу и губе, с точеными чертами лица и в шелковом костюме оливкового цвета. «Пожалуйста, подождите минут пятнадцать», – с этими словами парень оставил на круглом столике виски «Баллантайнс» тридцатилетней выдержки, ведро со льдом, воду и бокалы. Много посетителей, и, скорее всего, придется подождать минут пятнадцать-шестнадцать, пока нас обслужат, с пониманием отнесся к сказанному Аояма.

– Определенно изысканное и располагающее место, – обратился он к Ёсикаве. – Но почему ты называешь его «козырным»?

– Все просто. Нужна женщина, и не дура. Те девицы, что бывают в клубах на Гинзе, превратившихся в руины после того, как лопнул «мыльный пузырь», – они же все идиотки, только что спустившиеся с танцпола, разве не так? Ведь ты сам прежде обмолвился, что женщины, у которых есть какое-нибудь занятие, далеки от подобных глупостей. Здешние девочки красивы, поют, танцуют, участвуют в театральных постановках, но при этом им неожиданно сложно продолжить обучение и хотя бы раз не попробовать себя в видео для взрослых или не сняться в порножурнале. Тебе известно, что в последнее время развелось слишком много актрис? Ненормально много! Куда ни глянь – одни актрисы, и большей частью девушки, чьи лица никому не известны. Число фильмов, которые могут быть реально сняты, в общем-то, остается неизменным с давних времен, зато число актрис увеличилось где-то в тысячу раз. Я считаю, что все это действительно противоестественно. Но для тебя, напротив, это должно обернуться плюсом.

Ёсикава предложил устроить кинопробу. Аояме неоднократно приходилось проводить отбор моделей для участия в рекламных роликах. При виде десятков моделей в купальниках, выстроившихся в студии, ему на ум приходили словосочетания «торговец рабами» или «невольничий рынок». Конечно, это были не рабы, но ведь определенно эти модели в купальниках выстраивались в шеренгу, чтобы продать себя. Торговля – это основа общественной деятельности. И то, что может быть продано, и то, что может быть куплено, – это вещь. На самом деле эти принципы, пожалуй, вполне применимы и к каждому конкретному браку, разве не так? – размышлял Аояма.

– Что с тобой? Сидишь молча и даже не пьешь. Тебе не нравится моя блестящая идея устроить кинопробу?

– Не то чтобы не нравится, – возразил Аояма, поднеся ко рту коктейль из «Баллантайнс» тридцатилетней выдержки со льдом, – однако я беспокоюсь.

– Тем не менее другого способа реализовать твои запросы не существует. Волнуешься по поводу денег?

– Деньги – это ладно, тут ведь, как говорится, замешено и личное, и общественное.

– Так-то оно так, но я не такой слабоумный, чтобы устраивать прослушивание только ради твоей новой женитьбы. Иначе это будет обманом.

– Обманом?

– Ты думаешь, мы дадим объявление о том, что проводится набор претенденток на место новой жены господина Сигэхару Аояма, и прибегут десятки одаренных красоток, отвечающих твоим требованиям?

– Нет, я так не думаю.

– Ну вот. И проводить прослушивание, к примеру, под какой-нибудь фильм, которого даже нет в проектах, тоже не годится, наверное. Это будет обманом. Я вот о чем думаю. Первым делом мы разработаем определенный план фильма. Скажем, это будет любовная мелодрама, и на роль героини нам нужна такая-то девушка: довольно широкий возрастной диапазон от двадцати пяти до тридцати пяти, с определенным обучением. И уже под эту историю будем набирать кандидаток.

– А фильм на самом деле будет снят?

– С этим пока неопределенность. В год бывает по нескольку десятков фильмов, которые терпят крах за неимением спонсора. Картин, которые в действительности могут быть сняты, меньше.

– Но тогда выходит, что это и впрямь обман, так ведь?

– Не так. Проводить прослушивание для фильма, снимать который изначально не планировалось, и устраивать кинопробу, когда у тебя на руках есть четкий план, независимо от результата готов сценарий и идет поиск спонсоров и актерского состава, – это совершенно разные вещи.

– То есть в принципе это возможно, что фильм будет снят на самом деле?

– Вероятность небольшая, но кино – это странная вещь. Чаще реализуются те проекты, которые изначально были в очень неопределенной позиции типа «по возможности принести прибыль».

– Правда?

– Нет, это вранье. Но и идти напролом тоже нельзя. Пока в этой стране не произойдут какие-нибудь изменения в системе шоу-бизнеса, ни одержимостью, ни настойчивостью фильма не сделаешь.

– Предполагается, что я женюсь на главной героине?

– Ты против?

– Но ведь если речь идет о любовной мелодраме, то эта актриса в фильме будет крутить роман не со мной, а с другим актером, не так ли? Признаться, мне такое не по душе. К тому же эта девушка ведь станет настоящей актрисой, а я как-то беспокоюсь, насколько возможны тихие семейные будни с настоящей актрисой. Возможно, это мои предрассудки, но я считаю, что актрисы – это довольно странный народ.

– Это не твои предрассудки. Так оно и есть. На этом свете нет актрис с нормальным человеческим характером. Если такая существует, то я готов стать бонзой и, вставив огурец себе в зад, перевернуться вниз головой и так пройтись по атоллу Муруроа! Поэтому твоя будущая жена – это не героиня фильма. Только задумайся! Если ты выберешь себе в супруги главную героиню, как будешь оправдываться, когда окажется, что фильм не снимут. Там никакие оправдания не прокатят! Что ты скажешь будущей небожительнице, которую распирает от радости сыграть главную роль в кино?! А ведь куда вероятнее, что картина обанкротится. Ага? Скажешь, мол, знаешь, дорогая, фильм накрылся, да? Как только ты произнесешь это, вся любовь тут же исчезнет! Бьюсь об заклад, какой бы сильной ни была любовь, она улетучится, и глазом моргнуть не успеешь. Нет, никаких героинь! Та, что мы ищем, не войдет даже в число последних, на кого падет выбор в прослушивании. Для начала мы предварительно изучим их анкеты. Нам нужна такая, что не годится в актрисы, но при этом красива и говорит так, что хочется позвать ее на второе прослушивание. Ты ведь только рекламными роликами занимаешься и поэтому вряд ли разбираешься в этом. Такие девушки напоминают клад со сверкающими драгоценностями. Если получится организовать кинопробу так, чтобы откликнулась тысяча человек, то среди всех окажется хотя бы десять девушек подобного типа. Понимаешь, о каком типе я говорю? Она выглядит так, что где бы с ней ни появился, девяносто процентов мужиков бессознательно будут сворачивать шеи. Образование не в счет, но попадаются и особо одаренные, окончившие какой-нибудь известный вуз, так что ахнешь от удивления. Умна, обучена балету или игре на пианино, следовательно, грациозна и с хорошими манерами, без наглости и самодовольства. В общем, я бы сам от такой не отказался, будь лет на двадцать моложе. Хотя, будь я молод, не было бы у меня ни денег, ни возможностей. Такую хочется отдать в жены своему сыну. Вот о какой девушке я веду речь.

Ёсикава говорил очень воодушевленно, наливая себе очередной скотч со льдом. Однако в конце концов мы обманем такую девушку, подумал Аояма, но ничего не сказал. Он представил себя в окружении десяти девушек ангельской внешности, красивых, умных и образованных, с традиционным обучением. Какой мужчина не обрадуется подобной фантазии? За исключением гомосексуалистов и душевно больных, таких просто нет!

Стоическая бдительность, свойственная Аояме, пала перед силой мужского воображения. Он и не предполагал, что впоследствии это породит ужас и злоключения, которые и вообразить невозможно.

– Кстати, тебе, должно быть, кажется странным, почему женщина, близкая к идеалу для большинства самцов, не останется даже в хвосте возможных претенденток на роль. Это очень долго объяснять, и есть еще другие вещи, о которых я хочу тебе рассказать, так что постараюсь говорить коротко и в общих чертах. Дело в том, что женщины, которым нужно играть, в сущности, несчастливы. А что же мужчины? Мужчины, которым приходится играть, несчастливы? Нет, отнюдь. Для них это норма. Игра в наши дни имеет такой аспект, что в капиталистическом обществе нам приходится становиться товаром. Иными словами, мы вынуждены быть конкурентоспособными. В женщинах слабо развит соревновательный дух. Женщина, в которой есть конкурентное начало, обречена быть несчастной. Наверное, тебе интереснее будет послушать, как именно я собираюсь проводить кинопробу?

Аояма кивнул. Он отпил почти половину коктейля и, прежде чем слушать рассказ Ёсикавы, окинул взглядом заведение. Женщин было не так уж и много, но даже если убрать полумрак, царящий в баре, все они оказались бы схожей масти. Наряды и макияж их не были кричащими, и не было ни одной в столь привычном костюме от Шанель. Среди посетителей не было персонажей в костюмах от Армани и подстриженных под «ежик», что с первого взгляда выдает работников старых крупных компаний и преуспевающих некогда риелторов. Основную публику здесь составляли представители музыкальной индустрии и компьютерных фирм. И те и другие являлись действительно состоятельными, но при этом вели себя скромно и сдержанно. Сдержанно, скорее, не в смысле умеренности, а в смысле отсутствия шума и суеты. Аояма наблюдал за сидящими подле этих сдержанных мужчин спутницами, благовоспитанными и с хорошими манерами, о существовании которых он и думать забыл после смерти Рёко. Аояма сам того не замечал, но это был взгляд самца.

– Что касается проведения кинопроб, то сколько бы денег ни было, их все равно не хватает. Если, скажем, купить рекламную страничку в газете «Асахи Симбун» или в журналах типа «Пиа» и «Токио уолкер», то на это только уйдет десятки тысяч иен. И это при том, что рекламная страница в таких реально эффективных газетах и журналах очень скоро оказывается погребенной под завалами прочей прессы. Газеты и журналы – это сила, но в нашем конкретном случае не подходят. Далее такие наиболее современные средства, как компьютерная рассылка. От них тоже придется отказаться. Взять, к примеру, сто девушек, что подошли бы тебе на роль невесты, на роль возлюбленной. Думаешь, они интересуются такими средствами массовой информации, как Интернет или электронная почта, в общем, всем тем, где обычно зависают свободные мужики? Пускай это простовато, но я планирую запустить рекламу по FM. И это будут не какие-нибудь «Джи – уейв» или «Хамарадзи», популярные среди малолеток, а «Токё Дайити FM». Директор Ёкота – дурак до мозга костей, но он передо мной в долгу: в критический для него момент я нашел ему кучу спонсоров. По сравнению с телевидением радиоэфир стоит дешевле, и, если намекнуть, что мы выбираем FM, я легко и быстро смогу найти десятка три-четыре так называемых спонсоров, которым просто запудрить мозги. Переговорю с Ёкотой, и у нас будет регулярная программа в эфире, целиком посвященная этой кинопробе. Предположим, что спонсоры уже у меня в кармане. Они ведь настолько тупые, что стоит немного позаигрывать с их пиарщиками, и они готовы принять любое дерьмо за платину. Я скажу Ёкоте: «Осенний радиоэфир уже практически сформирован, но все же сделай сейчас для меня регулярную передачу на три месяца по теме что-то вроде живущей где-то рядом с нами будущей кинозвезды».

Ёкота мне не откажет. Ведущей будет девушка, сценарий разработает мой копирайтер, а режиссером можно поставить кого угодно. Первое пробное объявление сделаем еще и за рамками передачи. Что касается названия, то пускай это будет, скажем, «Завтрашняя кинозвезда». Как тебе? Музыкальным фоном пойдут старые и новые саундтреки, а выходить передача должна где-нибудь ближе к полудню. Нам следует исключить, прежде всего, студенток. Секретаршам тоже отказать. О них не может быть и речи. Не то чтобы среди них не было красавиц, но тех, кто умело устраивается в этой среде, в будущем очень сложно обмануть. Нет-нет, я не о том. Дело даже не в обмане, а в том, короче говоря, что у них довольно низкая степень мотивации, которая отвечала бы нашей задумке. Так называемые домработницы – вообще сомнительные личности. Наверное, среди них нет ни одной, что в действительности занималась бы готовкой и уборкой. Выбранный мною жанр, собственно, – это для нас сокровищница, скрывающая лучших представительниц женского пола. А для них самое скучное время суток наступает ближе к полудню. Проснулась, приняла душ, для кино, концерта или свидания еще рано, по телевизору ничего путного. И тогда она включает магнитофон, чтобы покрутить свои соски чисто для мастурбации, и настраивает нужную FM-волну. Она лежит и потому выбирает спокойную расслабляющую передачу. О, а послушаю-ка я хотя бы «Завтрашнюю кинозвезду»… Из радио доносится низковатый женский голос ведущей.

Пока это только мечта, имеющая довольно расплывчатые очертания. Но вы попробуйте представить, насколько она проникнута романтикой. Чем занимались Хепберн, Вивьен Ли и Джулия Робертс до того, как состоялся их дебют в кино? Точно так же, как и вы сейчас, они жили, не подозревая, что в будущем ярко засверкают на экранах. Да-да. Каждая из них просто жила своей обычной жизнью, прежде чем стала кинозвездой. Завтрашние кинозвезды живут, как и вы сейчас. Нет, завтрашняя кинозвезда – это и есть вы…

Летние каникулы Сигэ подходили к концу. Этим летом, которое выдалось ужасно жарким, Сигэ практически не бывал дома. Вместе с друзьями ходил в походы, останавливался в турбазах, гостил у родителей Рёко. У Аоямы до и после Обона – дня поминовения усопших – чередой шли несколько важных рекламных презентаций, и он работал почти без выходных. Они вдвоем решили отправиться в маленький старый отель на озере Яманака, как делали это из года в год. С тех пор как, еще работая в агентстве, Аояма использовал этот отель для рекламной фотосъемки импортного алкоголя, ему запала в душу царящая там атмосфера покоя и уединения, и каждый год они стали ездить туда семьей.

Сначала они бывали там вместе с Рёко, потом начали брать с собой маленького Сигэ в коляске, а последние семь лет Аояма ездил туда вдвоем с сыном, который так быстро вырос.

Тот самый отель, стоящий в роще в десяти минутах езды от озера Яманака, не отличался особым великолепием, и еда в нем была вполне обычной, да и отношение к постояльцам не было каким-то уж очень особенным. Он стоял на отлогом склоне, откуда открывался волшебный вид на озеро и Фудзи-сан. Оштукатуренное здание, построенное из природных материалов, растворилось в окружении густой рощицы. На территории отеля было два теннисных корта Энтоут-сас. Все номера, коих не набралось бы и двадцати, были довольно просторными. Отель был частным, но здесь совершенно не было вынужденного взаимодействия между постояльцами, свойственного маленьким недорогим гостиницам в высокогорье. Разумеется, в этом отеле хранилось много воспоминаний, связанных с Рёко. До и после свадьбы, особенно до рождения Сигэ, они много путешествовали вдвоем, но кроме этого маленького отеля у озера Яманака не было других мест, куда они непременно приезжали бы ежегодно. Первое время, когда они путешествовали вдвоем, Аояма брал машину друга. Это был «Ниссан-блюберд-3S». Когда же, взяв ссуду, они приобрели свой первый автомобиль, подержанную «ауди», это стало значительным стимулом в конце лета ездить по центральной скоростной автостраде в тот отель на озере Яманака. Впоследствии подержанную «ауди» сменила новая, ее – «Мерседес-190», а с тех пор, как умерла Рёко, Аояма пересел на весьма заурядный седан отечественного производства.

Летом того года, когда не стало Рёко, Аояма долго колебался и все же поехал в тот самый отель. Он хорошо запомнил ту поездку. Сигэ был еще учеником младших классов начальной школы. Управляющий отеля, который любил Шумана, не знал о смерти Рёко и, открывая дверь со стороны пассажирского сиденья, за которой никто не сидел, он поинтересовался: «А супруга приедет позднее?» «Мама умерла», – бодрым голоском ответил Сигэ. Пение цикад и голоса птиц звучали гораздо громче в свежем прохладном воздухе. Она больше никогда не ступит на гравий парковки этого отеля, подумал Аояма. Сколько раз прежде Рёко появлялась здесь в обуви самых разных цветов и моделей и повторяла свою излюбленную фразу: «Когда мы приезжаем сюда, как-то сразу ощущается, что лето заканчивается…» Однако Аояма был вынужден смириться с тем, что он больше не услышит этих слов из ее уст, не увидит, как ее худенькие ножки ступают по гравию. Он впервые узнал, что смерть близкого человека – это значит шаг за шагом признавать действительность в таких вот ее самых подробных деталях. Четыре дня он играл в теннис со своим сыном Сигэ, находясь под мучительным прессом беспокойных мыслей о том, способен ли восьмилетний ребенок смириться с подобными вещами. Они оба тогда играли очень плохо и потому, казалось бы, должны были быстро уставать от бесполезных неумелых состязаний, но Сигэ ни разу не сказал: «Давай бросим». Восьмилетний ребенок тоже понимал, что им больше нечем заняться.

– Интересно, сможет ли Гэнгу хорошо себя вести с Риэ-сан?.. – спросил Сигэ, ехавший на переднем пассажирском сиденье. В будний день на исходе августа на центральной автостраде практически не было машин, воздух был чист и прозрачен, и, проехав мимо озера Сагами, можно было созерцать силуэт Фудзи-сан на фоне безоблачного неба. – Хотя Риэ-сан каждый день его кормит, он, похоже, не очень-то ее жалует.

Бигль по кличке Гэнгу появился в их доме пять лет тому назад. Его купили в зоомагазине неподалеку. Прежде у них жила такса, а когда была жива Рёко, они держали шотландского терьера. Бигля выбрал Сигэ, которому в то время только исполнилось десять. Однако Сигэ все быстро надоедало, и в дальнейшем он не ухаживал за своим питомцем. Дважды в день собаку кормила, разумеется, домработница Риэ-сан, а выгуливал главным образом Аояма. Тем не менее Сигэ считал Гэнгу своей собакой. Имя собаке тоже дал он.

– Вряд ли он ее недолюбливает. Ведь Риэ-сан часто играет с ним в саду, разве не так? – возразил Аояма.

Аояма пребывал в сложных раздумьях, но при этом вел машину в бодром расположении духа. С тех пор как он объявил о своем желании снова жениться, Ёсикава проводил подготовку кинопробы и делал это с таким энтузиазмом, что даже не верилось, будто все это он делает только ради друга.

С радиопередачей все решилось легко! Проектом занимается моя команда, название передачи – «Завтрашняя кинозвезда». Ты, наверное, умрешь со смеху. Ведущей будет вернувшаяся из Америки джазовая певица, которая лет тридцать тому назад была всюду нарасхват. Еще мне пришла идея в рамках этой передачи частично рассказать, о чем будет фильм. Рейтинг у нас довольно хороший. Я думал, что окажусь в долгу у Ёкоты, но, так как рейтинг очень высокий, он меня даже поблагодарил. Молодежь в моей команде любит кино и по собственному желанию живо взялась за дело. Каждый день бегают по главным фирмам-поставщикам и клиентам, и уже нашелся человек, который начнет писать сценарий. Будет очень неестественно, если ты станешь принимать участие в прослушивании, и поэтому я приглашу людей помоложе. Ты вроде снимал немного странную документальную картину совместно с телевидением Германии… Да, точно. История о балерине, повредившей поясницу, ее пожилом хозяине и юноше с признаками аутизма. Пожалуй, мы могли бы взять ее за основу, как думаешь? Если ты согласишься, то мы вполне естественно могли бы сделать тебя сопродюсером. Кто знает, возможно, в результате ты не только получишь первоклассную невесту, но и заработаешь на этом фильме, если действительно удастся его снять. Однако за это, может, придется и поплатиться… И вот еще что, передача вышла в эфир всего третий раз, но это просто поразительно! Число желающих уже превысило две тысячи. То есть у нас на сегодняшний день две тысячи претенденток на место твоей будущей жены. Возрастной диапазон довольно широк, наверное, потому, что приманка уж очень хорошая. Возможно, работа над фильмом складывается удачнее, поскольку в основе лежит личный интерес.

– Может, Гэнгу довольно деликатный и только кажется таким уж дружелюбным? Такая уж его сущность. Я не очень-то понимаю, но он застенчивый пес и не из тех собак, что может привязаться к любому. Риэ-сан временами бывает довольно безразличной и невнимательной, не так ли? Когда моет посуду, часто разбивает, например, какую-нибудь дорогую чашку, которую так любила мама…

– Ничего страшного, ведь это всего на три дня.

Перед отъездом Сигэ положил в багажник восемнадцатидюймовый телевизор со встроенным видеомагнитофоном. Кроме того, взял в прокате более десятка видеокассет с военными фильмами. Собрался посмотреть их вместе с отцом. В машине звучала популярная песня из репертуара «Битлз». Аояма хотел послушать классическую музыку, но наткнулся на возражения Сигэ, выбором которого оказался Tэцуя Комуро вместе с «TM нетуорк». Компромиссом стали «Битлз». Зазвучала их песня «All You Need is Love», Сигэ сменил тему разговора с Гэнгу на военные действия в джунглях Вьетнама, а Аояма постоянно думал о двух тысячах девушек. Представить себе две тысячи девушек он не мог, но пребывал в таком приподнятом настроении, словно обладал безграничными возможностями. Да, летом того года, когда умерла Рёко, у меня было совершенно другое настроение, подумал Аояма. Тогда он вел машину и размышлял только о том, что ему ни в коем случае нельзя показывать Сигэ своих слез. От любой, даже самой тяжелой травмы когда-нибудь можно освободиться. Случается, что судьба разом дарует тебе новый шанс. Это вполне естественное умозаключение было для Аоямы довольно новым и приятным. Совсем скоро они пройдут процедуру регистрации в отеле, сыграют три сета в теннис один на один вместе с Сигэ, залягут каждый в своем номере в огромную ванну из кипариса, в китайском ресторанчике на берегу, где подают самобытные блюда, закажут суп из акульих плавников и морские ушки. А потом, снова в мыслях о двух тысячах девушек, Аояма вместе с сыном будет смотреть «Высоту ”Гамбургер”», «Взвод» и «Рэмбо»… Вот так очень просто, с пользой для здоровья и удовольствием.

– Слушай, я не очень силен в этой теме, а что, Вьетконг и впрямь был настолько могуч?

– В джунглях они были непобедимы!

– И зеленые береты не шли ни в какое сравнение, правда? Интересно, а спецназ тоже бы проиграл?..

– Спецназ не воевал с Вьетконгом.

– Но спецназ тоже проиграл бы, да? Если бы они воевали?..

– Ну, в джунглях, что ни говори, Вьетконгу, пожалуй, не нашлось бы равных.

– Ловушки и западни у них были что надо, верно?

– Да уж, в ловчих ямах высаживали бамбуковые пики. Были еще маленькие ловушки, куда достаточно было угодить только ногой. Стоило наступить туда, и доска, подскакивая, вонзалась в грудь шпиона.

– А еще шпионов вымазывали ядами и экскрементами, да?

– Экскременты – это не пики и не пули, так просто…

– Ужасно! Наверное, использовали самые отвратительные экскременты. Скорее всего, делали анализы и выбирали кал каких-нибудь больных людей, у которых много бактерий…

Диск «Битлз» закончился, Аояма взглянул на часы и настроил радио на волну «Токё Дайити FM». Зазвучал мягкий женский голос.

– В чем дело? Почему мы слушаем радио? – возмутился Сигэ.

Интересно, где ты сейчас… В жизни случается даже самое невероятное. Нужно только быть немного смелее…

«Когда вернусь домой, сразу начнется отбор анкет. Неужели две тысячи?..» – чтобы не услышал сын, тихо бормотал Аояма.

3

В первый вечер на озере Яманака было решено посмотреть три части «Рэмбо».

– Это хороший фильм. Рэмбо жалко, – заключил Сигэ после первой части, даже слегка прослезившись в конце просмотра.

Однако вторая и третья части вызвали явное неудовольствие на его лице, а последняя сцена и вовсе окончательно разозлила его:

– Что это такое?! Полная чушь! Разве можно верхом на лошади сражаться с атакующим вертолетом?! Они держат зрителей за дураков! Ведь это же не хроники «Сангочжи» и не Чингисхан!

Когда время перевалило за два часа ночи, Сигэ заявил, что планирует сесть за компьютер, и пожелал остаться в одиночестве в своем номере.

– Сходи куда-нибудь выпить. Мне неловко, когда на меня смотрят люди, которые не разбираются в компьютере.

Аояма ушел, прихватив с собой бутылку коньяку и бокал. Во всем отеле воцарилась полная тишина, но в гостевой зоне холла горел свет. Холл занимал не очень большую площадь, однако диваны были расставлены довольно свободно, сидеть на них было чрезвычайно удобно, и на каждом столике стоял ночник. В мягком свете ночника, установленного так, чтобы освещать только небольшое пространство в непосредственной близости, и в окружении собственных размышлений то о Рёко, то о прослушивании, Аояма наслаждался ощущением коньяка, приятно обжигающего горло. Он и прежде не раз задумывался над тем, что смерть жены стала для него переломным моментом. Не то чтобы он изменился после случившегося, и уж конечно он не хотел этого. Но в жизни порой происходит то, чего никто не желает. Тогда все, что прежде бережно собиралось и взращивалось, вдруг рушится в одночасье. В этом нет ничьей вины, но остается слишком серьезная рана. С этой раной невозможно смириться, и люди изо всех сил стараются убежать от своих страданий. Залечить рану способно только время. Требуется много времени. В случае если рана особенно глубока, необходимо всецело положиться на время и верить в то, что не сегодня-завтра победа будет на твоей стороне. И тогда через несколько недель или месяцев появятся признаки выздоровления. Таким образом, рана потихоньку затягивается. Однако к ребенку все это неприменимо. Сигэ в течение нескольких месяцев после смерти Рёко что-то лихорадочно искал, словно пребывая в истерическом припадке. Посещал несколько разных теннисных секций, ночами напролет сидел за компьютером, даже стал драться и частенько возвращался домой с выпачканным кровью лицом. Он выглядел так, словно впал в отчаяние, но это было не чем иным, как безрассудным поиском чего-то. Чего-то, что позволило бы ему не думать о своей боли. Просто довериться времени, чтобы залечить свою рану, – это все равно что убить себя, на какое-то время смириться со смертью. Ребенок не способен на такое. Вот почему Сигэ не стал полагаться на время, а истерично что-то искал, чтобы любыми способами освободиться от страданий. И вопрос не в том, нашел ли он это что-то или нет. Важен сам поиск, ведь в его процессе ты отдаляешься от боли и забываешь о своей ране. Нельзя сказать, что Аояма последовал примеру сына, но он нашел для себя мотивацию – пригласить в Японию самую известную органистку. Где бы он был сейчас, если бы не та работа? А если бы не смерть Рёко, то и подобная мотивация вряд ли возникла бы. Это и было причиной того, что Аояма считал смерть Рёко переломным моментом в своей жизни.

На хорошо отполированном столике из тикового дерева лежал «Ньюсуик». Аояма бегло пролистал страницы. Наверное, забыл какой-нибудь американский гость. Владелец этого отеля не стал бы раскладывать здесь иностранные журналы ради создания особой атмосферы. На глаза Аояме попалась одна фотография. Это был снимок нью-йоркского бездомного юноши. «Ему шестнадцать лет, и с момента рождения никто и никогда не обнимал его», гласил заголовок статьи. Аояма какое-то время внимательно разглядывал лицо мальчишки. Лицо человека, состоящего сплошь из одних только ран. Ни времени, ни истерии, ни мотиваций. Лицо из одних только ран, подумал Аояма.

Пожалуй, такой человек способен совершенно равнодушно убить живое существо…

…Отец потерпел неудачу в бизнесе, и наша семья переехала из большого дома, где мы жили прежде, в маленькую квартирку. У нас образовались огромные долги, но я помню, что была даже этому немного рада, так как раньше папа практически не бывал дома. В тот год во время празднования Нового года улицы города оказались полны нарядных людей, а в нашей комнатушке было темно, холодно и пусто. В той самой комнате мы смотрели кино, завернувшись в одеяла. Это был старый фильм. Причем комедия. Из тех самых, когда безостановочно смеешься, а в конце немного печально всплакнешь. Вся семья – папа и мама, сестра и брат – все хохотали до слез, а в конце слегка поплакали. Нас переполняло чувство удовлетворения от того, что мы здорово провели время вместе. Именно тогда у меня родилось сильное желание стать актрисой и сниматься в кино…

– Как тебе? Трогает? – поинтересовался Ёсикава, взгромоздив на стол в приемной стопку анкет. Все происходило в офисе Ёсикавы, занимающего должность начальника второго коммерческого отдела в самом большом рекламном агентстве страны, где когда-то мечтал работать Аояма. – Да, это было блестящей идеей прикреплять к анкете помимо фото еще и небольшое эссе. Как ни странно, оно куда лучше отражает истинный образ, нежели фотография. И тем не менее взгляни на то, как много претенденток! В итоге их набралось четыре тысячи. Здесь отобрано около ста наиболее стоящих. Из них я хотел бы оставить человек тридцать. Если тебя кто-то заинтересует, откладывай анкету в эту папку.

Молоденькая служащая принесла японский чай. Это был не очень большой по размеру, но зато личный офис со столом и диванами. Из большого окна позади стола открывался вид на Гинзу. Аояма проводил глазами выходящую из комнаты юную девушку, принесшую чай. «Когда перевалило за сорок, стал смотреть больше на ноги, нежели на грудь и лицо», – как-то сказал ему фотограф, приятель с работы. Определенно ноги – это важно, подумал Аояма. Кто знает, может, это и правда, что женские ноги отчасти символизируют лучшую часть всех изменений, произошедших за пятьдесят послевоенных лет.

Между тем Аояма размышлял, глядя на лежащую у него перед глазами кипу из сотни анкет.

Это все, конечно, вполне естественно, но есть в этом какая-то дискриминация. Набралось более четырех тысяч претенденток, информация о сотне наиболее стоящих лежит на столе, остальные три тысячи девятьсот попали в картонную коробку в углу комнаты, и теперь из сотни предстоит выбрать только тридцать. Сортировка…

– Со следующей недели будем проводить собеседование. Это займет две недели. Уже и конференц-зал заказан. Надеюсь, у тебя все нормально со временем?

– А картину и впрямь будут снимать?

– Не знаю. Сценарий вроде как готов, но, насколько я успел посмотреть, это что-то ужасное. Поиски спонсоров не продвигаются. А ты и сам, наверное, понимаешь, что в этом деле самое необходимое – это деньги и сценарий, а не актеры и режиссер.

– Значит, шансов у этого фильма практически никаких.

– Но ведь изначально наша цель – найти тебе новую жену, разве не так? Или тебя еще что-то волнует? Теперь будешь мучиться угрызениями совести? Аояма, это такое время. И мы обязаны идти вперед. Разве мы совершаем что-то плохое? Речь идет о новой жене! О невесте! Мы ищем ту, о которой ты будешь заботиться всю оставшуюся жизнь. Если бы только любовницу, то за это, возможно, мы заслуживали бы наказания.

«Наказания?» – неслышно пробормотал Аояма. Глядя на анкеты и фотографии, он приступил к сужению числа реальных кандидаток.

– Фотографиям верить не стоит. Я не имею в виду то, что любое фото можно откорректировать. Просто нужно выбрать удачный ракурс, правильно выставить свет, и любая покажется красавицей. Бывает и наоборот. Если возникнет хоть слабое желание попробовать встретиться с кем-то из них, вкладываешь ее анкету в папку, – сказал Ёсикава.

Аояма, кивнув, продолжил просматривать фотографии ста молоденьких женщин. Почти все они были красивы. Проверив анкеты, он отдал предпочтение девушкам, которые учились классической музыке и балету. В эссе было написано много разного, но в итоге все сводилось к фразе типа «Думаю, что я гожусь в актрисы», или «Считаю актерскую профессию дор⁏огой, которая даст выход моему таланту», или «Мне кажется, я рождена для того, чтобы стать актрисой» – и непременно заканчивалось просьбой: «Пожалуйста, дайте мне шанс». Аояма недоумевал, почему все эти девушки, которым никогда не доводилось быть актрисами, считают себя подходящими для этой профессии. Не потому ли, что они просто не удовлетворены своим статусом-кво? И не в том ли все дело, что мечтают они скорее не об актерстве, а о том, чтобы жить совершенно другой жизнью? Разве имеет хоть какой-то смысл делать такую женщину своей спутницей жизни? Определенно среди них есть очень видные красавицы, и немало тех, у кого на должном уровне музыкальное, танцевальное и языковое образование, но уже один только пункт «хочу стать актрисой», пожалуй, делает этих женщин в чем-то странными. А если так, то выходит, что сам по себе план был ошибочен. Размышляя обо всем этом, Аояма машинально перелистывал анкеты и наткнулся на одну девушку.

Асами Ямасаки. Двадцать четыре года. Рост сто шестьдесят один сантиметр, вес пятьдесят килограммов, объемы восемьдесят два – пятьдесят четыре – восемьдесят шесть. Родилась в районе Накано в Токио. Уволилась из торговой компании, где проработала два года, и в настоящее время безработная. Родители живы и здоровы. Хобби – музыка и танцы. Двенадцать лет училась классическому балету. Особенные навыки: танцую, играю на пианино, готовлю сладости.

…Уволившись из компании, я размышляла над тем, не переехать ли мне в Испанию, побывать в которой мечтаю уже давно, но тут как раз по радио сообщили об этой кинопробе. Я не уверена, что могу стать актрисой, и, наверное, вам не подойду. Просто я была очарована сценарием. Это история о танцовщице, повредившей спину. Дело в том, что я тоже долгое время занималась балетом, а в восемнадцать лет получила травму. Не думаю, что у меня были выдающиеся способности, чтобы стать примой, но я вот-вот должна была уехать на практику в Лондон. В глазах потемнело. Я была в отчаянии. На то, чтобы вылечиться, потребовалось бы несколько лет. Все, что было самым главным в моей жизни, вдруг разрушилось в один день. Возможно, это покажется преувеличением, но в каком-то смысле это равносильно тому, как принимают неизбежность смерти. Жить – значит шаг за шагом приближаться к смерти. Мне кажется, я хорошо понимаю, о чем идет речь. Поэтому мне захотелось сыграть в этом фильме…

Аояма несколько раз взглянул на фотографию Асами Ямасаки, снова и снова перечитал ее эссе. Это был обычный фотоснимок, голова на котором была слегка наклонена, а глаза смотрели точно в камеру. Сильный взгляд, решил Аояма. Короткие волосы, вздернутый заостренный нос, чувственные губы. Чем-то похожа на Рёко, отметил Аояма.

В конечном счете для собеседования была отобрана тридцать одна девушка. Вернувшись к себе в офис, Аояма рассказал нескольким подчиненным о кинопробе. Разумеется, о том, что ищет себе новую жену, он умолчал.

По просьбе друга со своей прошлой работы одолжил проект фильма. Возможно, я стану продюсером картины, но рисков для нашей фирмы нет абсолютно никаких. Если съемки осуществятся, мы сможем получить кое-какое вознаграждение. Кроме того, я попробую договориться об авторском гонораре за видеограмму.

Подобного рода объяснения вполне устроили подчиненных.

Все то время, что Аояма общался со своим персоналом и когда, вернувшись домой, выгуливал Гэнгу, образ Асами Ямасаки не выходил у него из головы. Он и сам не мог в это поверить, но уже определился, что для него существует только она. Решающим фактором для Аоямы явился не ее сильный взгляд, не содержание эссе в целом и не классический балет.

Этим фактором стала ее фраза: …Возможно, это покажется преувеличением, но в каком-то смысле это равносильно тому, как принимают неизбежность смерти.

Гэнгу со свойственными ему повадками бигля любил обнюхивать всевозможные предметы. Это занимало у него времени больше, чем непосредственная пешая прогулка. Обычно Аояма раздраженно дергал за поводок и вынуждал Гэнгу идти дальше, но сегодня, наоборот, Гэнгу несколько раз тянул вперед своего хозяина, погруженного в размышления об Асами. Воображение Аоямы уже рисовало ему картину.

…Сигэ поужинал и засел за компьютер у себя в комнате. Звуки клацаний по клавиатуре и работающего компьютера слегка доносятся в гостиную, где Аояма пьет коньяк. Тут появляется Асами Ямасаки с бокалом. Она прибралась на кухне и, решив немного расслабиться вместе с мужем, кладет лед в бокал, затем с улыбкой садится на диван. Она тоже не прочь немножечко выпить.

– Интересно, а можно ли добавлять лед? Наверное, такие напитки принято пить только в чистом виде, да?

– Ничего подобного. Хороший алкоголь, как ты его ни пей, останется приятным на вкус. Очень вкусно, если разбавить колой.

– Похоже, Сигэхико меня признает понемногу. Я так рада. Думаю, внутри себя он испытывает довольно сложные чувства для столь юного возраста, однако без стеснения зовет меня мамой.

– По правде сказать, именно он посоветовал мне снова жениться.

– Ты шутишь?!

– Нет, так и было. На его долю выпали непростые испытания, но он умудрился вырасти добрым и внимательным парнем. Я тебе уже не раз рассказывал об этом, и все же послушай. В своей заявке на участие в кинопробе ты написала о том, что готова была принять неизбежность смерти. А ведь мы все пережили это. И поэтому довольно естественно, быстро и без каких-либо словесных убеждений смогли понять друг друга. Тебе так не кажется?

Осушая бокал с коньяком, Асами слегка кивнула…

Так Аояма пребывал в плену воображения, когда Гэнгу вдруг потащил его за собой, чем заставил вернуться к реальности. Мимо пробежала сука пуделя, и Гэнгу собирался рвануть в ее сторону. Он уставился на хозяина с таким видом, словно говорил: «Да что с тобой такое сегодня?!» Под этим взглядом Гэнгу Аояма впервые заметил, что улыбается. Губы его были растянуты в улыбке. Мышцы лица расслабились от одной только мысли об Асами Ямасаки.

Аояма еще ничего не знал об этой девушке.

– Неудобно, конечно, но попроси следующую девушку немного подождать. Давай передохнем минут пять, – сказал Ёсикава молоденькой служащей в полупустом помещении.

Прежде Аояма тоже неоднократно проводил здесь свои совещания.

В первый день собеседование началось с часу дня, и Аояма уже встретился с семью претендентками. В коридоре перед конференц-залом поставили пару стульев. Девушки, которых приглашали с интервалом в десять минут, приходили раньше оговоренного срока и могли посидеть там в ожидании своей очереди. «Следующая, пожалуйста», – с этими словами молоденькая служащая провожала очередную претендентку в зал.

– В такой момент лучше заставить их понервничать, – добавил Ёсикава, и первая красавица второго коммерческого отдела поспешила выполнять его указание.

Парень из числа его подчиненных снимал девушек на «Полароид» и записывал видео. Проводили собеседование Ёсикава и Аояма только вдвоем.

– Ёкота сказал, что тоже хочет прийти, но я ему отказал. Тебе, наверное, не понравилось бы присутствие третьего лица, – сказал Ёсикава перед началом собеседования, передавая Аояме напечатанный на компьютере список участниц. Глядя на этот список, Аояма обратил внимание только на имя Асами Ямасаки. Она значилась под номером семнадцать, и назначено ей было на без десяти четыре. Другие девушки его практически не интересовали.

– Слушай, ты тоже задавай какие-нибудь вопросы. Можно даже самые дежурные, – попросил Ёсикава.

Девушки входили в зал, низко опустив голову и в таком напряжении, что было видно, как дрожат их плечи и кончики пальцев. Служащая предлагала им стул, и, перед тем как сесть, они снова глубоко кланялись. Возможно, их поведение было вполне осознанным, но что касается Ёсикавы, то он вел себя с девушками исключительно по-деловому.

Как вас зовут?

Сколько вам лет?

Какой у вас рост?

Приходилось ли вам прежде работать в сфере телевидения или кино?

Чем вы обычно занимаетесь в свободное время?

На дискотеки ходите?

Видели ли вы в последнее время какой-нибудь фильм, который показался вам интересным?

Ваша любимая актриса? Может быть, кто-то, на кого вы хотите быть похожей?

Если бы у вас было десять миллионов, как бы вы ими распорядились?

Какой марки одежда на вас?

Какой своей чертой вы могли бы гордиться?

По ресторанам ходите?

Можете улыбнуться?

Встаньте-ка и попробуйте пройтись.

Если вас выберут для этой кинопробы, а ваш парень будет против, что будете делать?

Можно спросить, а кто ваш отец по профессии?

Книги читаете? Кто ваш любимый автор?

Читаете ли вы газеты? Что читаете в первую очередь?

В какой зарубежной стране мечтаете побывать больше всего?

Кого больше любите, кошек или собак?

Какой тип мужчин вам неприятен?

Какую музыку слушаете?

Кто вам больше нравится, «Иглз» или «Роллинг стоунз»?

Классическую музыку тоже слушаете?

Знаете ли вы трех самых великих теноров?

Кого больше любите: Каррераса, Доминго или Паваротти?

Какой из последних снов вам больше всего запомнился?

У вас был когда-нибудь сонный паралич?

Интересуетесь НЛО?

Вы считаете себя красавицей?

В детстве кем хотели стать?

Что вам больше по душе, брак или свободные отношения?

Когда приходите в суши-бар, что едите первым делом?

Думали ли вы когда-нибудь пойти работать в сферу развлечений?

Хотелось ли вам попробовать наркотики?

– Почему вопросы задаю лишь я? Только не говори, что в самый ответственный момент у тебя вдруг пропал энтузиазм.

Ёсикава и впрямь немного рассердился, и Аояма решил рассказать ему о Асами Ямасаки.

– Я в замешательстве… – горько усмехнулся Ёсикава. Потом взял в руки анкету и эссе Асами и, внимательно просмотрев, добавил: – Но ведь нельзя судить только по этому! Принимать решение, исходя только из этого, – большой риск.

– Я понимаю. Однако другие меня совершенно не интересуют. Тут уж ничего не поделаешь.

– Интуиция? Есть известная фраза. Что-то типа «Доверься интуиции, и Вселенная тебя направит»…

– Чьи же это слова?

– Знаешь, да? Однако тебе следует собрать больше информации. Ты должен побеседовать и с другими девушками тоже. Ведь именно для этого мы затеяли эту кинопробу.

Ёсикава говорил, избегая слов вроде «новая жена», чтобы не привлечь внимания своего подчиненного, который отвечал за «Полароид»

и видеосъемку. Истинную цель кинопробы знали только двое.

– Определенно что-то есть в этой Асами-тян.

Столь фривольное обращение Ёсикавы в адрес Асами разозлило Аояму:

– Ёсикава, все это понятно, но я говорю совершенно серьезно!

– Глупец! Я тоже совершенно серьезен. По фотографии невозможно разобраться в человеке, но судить о нем только по эссе – ты меня и впрямь поражаешь!

– Я считаю, что слова правдивы и обладают силой. Если они откуда-то позаимствованы, это же сразу чувствуется, не так ли?

– Хорошо, пожалуй, я тоже к ней присмотрюсь, – сказал Ёсикава и тихо добавил: – Но я прошу тебя задавать вопросы и другим девушкам тоже. Ведь в случае с FM и с этим залом я использовал свои связи.

– Хорошо, я понял, – согласился Аояма.

Приходили самые разные девушки. Была среди них одна двадцати восьми лет, которая закончила факультет французской культуры Государственного университета и три года жила в Париже в качестве члена проектной группы одной торговой компании. Вернувшись в Японию, она стала дизайнером моды, после чего открыла магазин в Лос-Анджелесе и три года прожила в Малибу. Все это ей надоело, и теперь она рисует иллюстрации к книгам. Эта девушка была одета в произведение марокканского модного дизайнера – цветастый костюм, связанный из пеньки, и обладала фигурой модели. Она обучалась также классическому балету. «Такую тонкую душевную роль смогу сыграть только я», – заявила она. Эта девушка совершенно не подходит на роль супруги, решил Аояма. Была среди претенденток еще одна, двадцати трех лет, которая снялась в более чем тридцати фильмах для взрослых, совершила две попытки самоубийства, трижды лечилась в психиатрической клинике, а в настоящее время работала инструктором по йоге. Она продемонстрировала свои шрамы на левом запястье так, словно показывала нечто очень ценное. Некоторые девушки появлялись в сопровождении менеджера. Менеджер одной из них, войдя в конференц-зал, сразу же упал на колени перед Ёсикавой и Аоямой: «Прошу любить и жаловать. Жизнь моей спутницы зависит от этой кинопробы». Одна девушка заявила, что обладает спиритическими способностями, и попыталась определить, кем были Ёсикава и Аояма в прошлой жизни. Если верить ей, то Ёсикава был белкой-летягой, а Аояма – художником, умершим в молодые годы. Несколько претенденток изъявили желание станцевать, а одна из них в процессе танца начала раздеваться. Аояма попытался ее остановить, а Ёсикава не возражал и позволил продолжить. В итоге девушка осталась в конференц-зале совершенно голой. «Ничего лишнего», – сказала она и удалилась. Еще была девочка-тинейджер, которая долго и подробно рассказывала о своей сексуальной жизни. Было несколько женщин за тридцать. Одна из них специально для участия в кинопробе прилетела с Хоккайдо на самолете. «Я – королева дискотек в Саппоро, – расправив грудь, заявила она. – С детства была окружена вниманием мужчин и считаю, что это вполне естественно. Всю жизнь я прилагала усилия, чтобы стать хорошей девушкой, и в результате стоит мне появиться на дискотеке, как мужчины роем кружат вокруг меня. Но ни к своему сердцу, ни к телу я никого не подпускаю. Все потому, что я актриса. Пока что, разумеется, у меня нет ролей в кино, но в душе я давно актриса». Была и такая претендентка, которой муж пригрозил разводом из-за раскрывшейся измены, и по такому случаю она решила стать актрисой. Одна из девушек неоднократно обнажалась для фото, но это не приносило ей чувства полного удовлетворения от жизни, и потому она не нашла ничего лучшего для себя, чем подать заявку на участие в прослушивании. Она предстала в купальнике, хотя об этом ее никто не просил. Была претендентка, которая пела под магнитофон. Еще пришли медсестра, и поэтесса, и вокалистка женской группы, и любовница семидесятилетнего старика, и воспитательница детского сада, и мулатка, и эстафетная бегунья, и спортсменка, занимающаяся ритмической гимнастикой.

Ровно в три пятьдесят в конференц-зал вошла Асами Ямасаки.

4

«Пожалуйста, следующая», – с этими словами самой красивой служащей второго коммерческого отдела появилась Асами Ямасаки. Она пересекла зал вдоль белой пустой стены, остановилась напротив стола, слегка поклонилась и села на стул. В этот момент Аояма ясно ощутил, что что-то странное и необычное происходит с ним. Это напомнило ему ситуацию, которую часто видишь по телевизору, когда какой-нибудь пятидесятитысячный-стотысячный посетитель парка аттракционов или выставки, совершенно не задумываясь, попадает под свет прожектора, оказывается в окружении камер и микрофонов и дает интервью. Это чувство, которое охватывает тебя, когда ты живешь своей обычной будничной жизнью, и вот долгожданная удача подворачивается тебе. И эта удача подобна пазлу из нескольких десятков тысяч кусочков, легко и невесомо парящих в небе. Вдруг в какой-то момент они чудесным образом складываются в единый рисунок. Это ощущение, которое невозможно выразить словами, когда щекочет в области поясницы. «Что-то странное, я схожу с ума, – слышится рефрен разума. – Не может быть, чтобы такое случилось. Выходит, когда-то все это было предрешено…» Постепенно это многократно повторяющаяся фраза стихает, и вскоре удовольствие от приятного щекотания в области поясницы окончательно вытесняет рефрен разума.

Асами оказалась еще красивее, чем на фото, вклеенном в анкете. Когда она слегка улыбнулась и застенчиво опустила глаза, Аояму окутало чувство такого невероятного блаженства, словно в ушах прозвучала умиротворяющая музыка. Ему показалось странным, что в действительности никакой музыки не было. В кино в такие моменты раздается сентиментальная музыкальная тема. Как та служащая на приеме может сохранять спокойствие? Когда перед тобой предстает такая красота, можно упасть в обморок от стыда за себя. Пожалуй, нечасто ей приходится так проигрывать…

– Асами Ямасаки, правильно? – Голос Ёсикавы вернул Аояму на землю.

– Да, Асами Ямасаки, – повторила она свое имя.

Ничего не говорящий голос, решил Аояма. Ёсикава, похоже, подумал о том же самом и с озадаченным видом мельком взглянул на Аояму. Ее голос словно плотно обволакивал затылочный нерв. Он не был высоким, сиплым, низким. Тембр голоса оказался обычным, но он был удивительно ровным и каким-то металлическим.

– Вы ведь подали заявку после того, как услышали о кинопробе по радио, да? – кажется, Ёсикава тоже был несколько напряжен.

– Да, верно.

Аояма смотрел прямо в лицо Асами. Ее волосы были уложены обыкновенно – собраны в пучок на затылке.

Нельзя сказать, что ее блестящие волосы были красивы, но, разумеется, не производили впечатления неряшливости. Казалось, что кожа у Асами очень тонкая. Благодаря этому мимика ее была очень выразительной, хотя черты лица отнюдь не были яркими. Возникло такое чувство, словно расстояние от того, что зовется сердцем или душой, до кожи ее лица ничтожно мало.

– До этого вам доводилось работать на телевидении или в кино?

На этот вопрос Ёсикавы Асами ответила, отрицательно помотав головой:

– Несколько раз мне поступали подобные предложения, но в итоге все заканчивалось ничем.

– Почему же?

– Я не состою ни в каком агентстве, но думаю, что это действительно является препятствием.

– Значит, вы не состоите в агентстве?

– Да. Давно, еще во время учебы в колледже, меня окликнули, когда я шла по улице. Кажется, их называют «искателями талантов». Последовав за ними как ни в чем не бывало, я тоже была не права, но то агентство специализировалось на взрослых талантах, и мне там было немного не по себе. Возможно, поэтому у меня осталось негативное представление о так называемых агентствах.

– Получается, вы занимаетесь этим совершенно одна?

– Нельзя сказать, что я одна. Я сотрудничала с одним директором из студии звукозаписи, но в последнее время мы почти не общаемся.

– Что за студия?

– «Виктор».

– Вы можете назвать имя этого человека?

– Отдел японской музыки, директор Сибата.

– Позвольте нескромный вопрос. В настоящее время вы закончили колледж, уволились с работы. На что же вы живете? Где-нибудь подрабатываете?

– Три раза в неделю я помогаю подруге в кафе.

– Что за кафе? Можно спросить?

– «Каменная рыба», маленький бар в районе Гиндзы. В нем одна только барная стойка. С его хозяйкой мы когда-то вместе учились вокалу.

– Вы часто употребляете алкоголь?

– Нет, думаю, что в норме.

– Простите, что вторгаюсь в вашу жизнь, но вам хватает тех денег, что вы получаете за эту подработку?

– У меня есть несколько друзей среди стилистов. Время от времени я снимаюсь в качестве фотомодели.

– Модели?

– Конечно, речь идет не о ведущих журналах. Так, почтовые каталоги да рекламные листовки для газет.

– Ясно. Вы ведь живете в Сугинами, не так ли? Простите, что говорю об очень личных делах, но мы совершенно не знаем о стиле жизни таких молодых женщин, как вы. Разумеется, вы в праве не отвечать, если вам не хочется. Этот так называемый «Каса прима» – это кондоминиум? Просто я размышляю над тем, сколько денег вам нужно для нормальной жизни. Видите ли, в последнее время, непонятно почему, очень много разодетых молоденьких девушек. Когда я вижу такую, у которой одна только сумка стоит десятки тысяч иен, я задумываюсь, какой образ жизни она ведет.

Ёсикава посмотрел на Аояму, словно поясняя: «Это же я для тебя спрашиваю».

– Мне тоже это непонятно.

Глядя попеременно то на Ёсикаву, то на Аояму, Асами говорила очень четко. В ее речи не было неестественного растягивания окончаний и многократных «видите ли», «следовательно», «однако». И все же она немного напряжена, подумал Аояма, кажется, что голос ее слегка дрожит. Хотя откуда мне знать об этом?..

– Эти девушки, что имеют сногсшибательные сумки и драгоценности, – хотя я точно не знаю, – но, возможно, они работают в индустрии развлечений. Что касается меня, то я живу в однокомнатной квартире, за съем которой плачу чуть больше семидесяти тысяч иен. Я особо нигде не бываю. Каких-либо дорогостоящих увлечений у меня тоже нет. Так что сто тысяч – это, пожалуй, маловато, а вот будь у меня двести тысяч, я смогла бы покупать диски или книги, которые мне нравятся.

– Дорогостоящие увлечения – это какие, например? – впервые принял участие в расспросе Аояма.

Голос его тоже немного дрожал. Задав вопрос, он тут же забеспокоился о том, что спросил какую-то глупость, но Асами Ямасаки слегка улыбнулась, и его опасения улетучились в тот же миг.

– Одна девушка держит тропических рыбок. Она купила в кредит огромный аквариум и поэтому вынуждена работать и днем и ночью. Другая любит винные бокалы и часто покупает красивые заграничные экземпляры. Она системный администратор, а эту работу можно выполнять и на дому. Так вот она говорит, что времени на сон у нее остается все меньше.

Вот уж действительно, подумал Аояма, в прежние времена мы ничего не знали о тропических рыбках или всяких там бокалах. А сейчас, когда идешь по улице, всюду выставлены на показ первоклассные дорогие товары, одежда, украшения, домашние питомцы как что-то такое, что легко может стать твоим, стоит лишь немного поднапрячься. Если что-то из этого придется тебе по вкусу, ты будешь вынужден неслабо раскошелиться. Сложно контролировать желания. Пребывая в размышлениях, Аояма наслаждался голосом Асами. Обволакивающим, мягким и в то же время с металлическими нотками, пробуждающим фантазии о том, как его обладательница касается твоей кожи своими тонкими пальцами и влажным языком.

– Какие книги читаете? – возобновил Ёсикава свой расспрос.

– Много читаю зарубежных детективов, хотя любимых авторов у меня нет. Как бы это сказать?.. Не то чтобы я любила путешествовать, но мне нравятся заграничные города. В детективах и шпионских романах подробно описывают, как главные герои гуляют по их улицам. Это интересно.

– Какие города вы любите?

– Думаю, всякие, ведь я нигде не была на самом деле. Из зарубежных стран я знаю только о Гавайях, но Гонолулу как-то не кажется особенно экзотическим местом. Не так ли? Марокко, Турция, маленькие европейские страны… я бы везде хотела побывать.

Когда Асами Ямасаки произносила эти названия, она воодушевилась, а взгляд был устремлен вдаль. Аояма заметил, что сам себе вообразил, как вместе с Асами он прогуливается по той вымощенной камнем дорожке в провинциальном немецком городке, о которой он хранил теплые воспоминания. На дворе стоит весна или начало лета. Перед домами распускаются маленькие цветы. Они вдвоем слушают голоса жаворонков, кружащих в небе, и, наблюдая за течением реки, отражающей мягкий солнечный свет, шагают рука об руку по старой-старой, вымощенной камнем дорожке.

Да, здесь я прожил несколько месяцев. Ходил в церковь, навещал ту самую органистку и беседовал с ней. Это все, чем я мог заняться. Рано ложился спать и проводил ужасно незатейливые будни. Но впоследствии я не раз думал о том, что жизнь там была прекрасной. Прекрасной, тихой и, прости за манерное словцо, уединенной. Знаешь, тогда я понял, что в Японии, даже будучи один, ты не можешь ощутить настоящее уединение. Когда все время находишься среди людей с другим цветом кожи и разрезом глаз, почти не понимая их языка, и пытаешься жить, так называемая уединенность, которую ты вдруг чувствуешь среди них, пронзает тебя до самых костей. Я тогда подумал, что однажды непременно приеду сюда с кем-нибудь. И, оказавшись здесь, точь-в-точь как сейчас мы будем гулять, держась за руки, я буду рассказывать о том, как одиноко мне было тогда. Я и представить себе не мог, что все это сбудется в таком идеальном варианте. Поэтому сейчас я чувствую себя словно во сне…

Образы, рисуемые воображением, были настолько сладкими, что в них было трудно поверить. Сердце Аоямы учащенно билось, и ему пришлось украдкой несколько раз глубоко вздохнуть. Надо бы задать ей какой-нибудь вопрос, подумал он. Если буду только рассеянно смотреть на лицо Асами, то, наверное, не смогу избавиться от своих сладких грез. Однако Ёсикава не торопится спрашивать. Попробую подойти ближе к сути…

– В своем эссе вы написали, что, уволившись с работы, уедете в Испанию, – уточнил Аояма.

– Да.

– Собираетесь туда переехать?

– Одна моя подруга живет в Мадриде. Когда-то мы вместе занимались балетом. Я просто неожиданно задумалась об этом, но ничего не предпринимаю и не веду никаких приготовлений. Поэтому сама не знаю, всерьез это или как.

Взгляд Асами заволокла печаль, и она опустила глаза. При виде этого Аояма сглотнул слюну. Внутри у него что-то екнуло.

– Могу я спросить вас о балете? – слегка волнуясь, поинтересовался Аояма.

– Да. – Асами перевела взгляд на него.

– Вы написали, что получили травму…

– Да, это так.

– Должно быть, тяжело было бросать то, чем вы занимались всю жизнь? Если вам неприятна эта тема, мы ее закроем.

– Нет, ничего страшного. Думаю, сейчас я в состоянии говорить о чем угодно вполне спокойно. Наверное…

Произнеся слово «наверное», Асами грустно улыбнулась. При виде этой улыбки Аояма снова почувствовал, как внутри у него что-то екнуло. Это была улыбка одинокого человека, вобравшая в себя все несбывшиеся мечты и стремления и словно лишенная чувств и даже сознания.

– Простите, возможно, вам покажется резким то, что я скажу, но в своем эссе вы написали, что, когда разрушилось все, что вы считали главным в жизни, для вас это было равносильно тому, как принимают неизбежность смерти. По-моему, так…

– Да, я так написала.

Асами Ямасаки напряженно смотрела на Аояму, и во всем ее облике словно читалось: «Что же собирается этим сказать тот человек?» Затравленный взгляд, решил Аояма. Будь мы ближе друг к другу и только вдвоем, ни за что не смог бы сохранить самообладание, если бы она смотрела на меня такими глазами и говорила о чем-либо жизненно важном…

– Меня это очень поразило.

– Да, – тихонько вымолвила Асами в ответ и закрыла глаза.

– Думаю, каждый из нас в немалой степени пережил нечто подобное. Что-то рушится и уже никогда не станет прежним, но тут, как ни борись изо всех сил, ничего не поделаешь. Поэтому, чтобы жить дальше, остается только принять случившееся. Мне кажется, это зовется раной. Но то, как об этом написала столь молодая женщина, как вы, как точно вы использовали метафору о неизбежности смерти, меня изумило. Это прозвучит странно, но я решил, что человек, думающий так, очень серьезно относится к жизни.

Ёсикава легонько ткнул пальцем в бедро Аоямы, закончившего свою речь. Наверное, имеет в виду, что красиво сказал, подумал Аояма. Асами глубоко вздохнула:

– Я очень долго страдала. Пока что так и не нашла, чем можно заменить балет. Мне с трудом хватало сил на то, чтобы просто прожить один день. Родители и друзья говорили, что только время сможет расставить все по местам. Я тоже так думала и мечтала о том, чтобы время поскорее прошло, пока буду пребывать в этой зимней спячке. Однако в итоге оказалось, что просто бездействовать, изнемогая от звука секундной стрелки часов «тик-тик-тик-тик», – это тоже мучительно, это все равно что покориться и оставить всякую надежду. Наверное, смерть – это самое страшное в нашей жизни. Так вот мне показалось, что это равносильно тому, как мы принимаем ее неизбежность.

– Как она тебе? – тут же спросил Аояма, как только Асами Ямасаки покинула конференц-зал.

Ёсикава как раз только что передал своей служащей, что они сделают пятнадцатиминутный перерыв.

– Спрашиваешь, как она мне… – сказал Ёсикава и, порывшись в кармане, вынул оттуда нераспечатанную пачку «Ларк Милдс», неторопливо вынул сигарету и прикурил.

– Жутко волнительно. Пожалуй, это впервые за несколько лет, чтобы я захотел покурить после встречи и беседы с девушкой, – с этими словами Ёсикава посмотрел на Аояму и резко выдохнул табачный дым. – Я сдаюсь. Ну ты сказанул на самом деле! Что до этого, что сейчас. «Я подумал, что человек, написавший такое, очень серьезно относится к жизни…» Такие вещи не говорят на обычном собеседовании, не так ли?! Я аж рот открыл от удивления!

– Я действительно так подумал, – возразил Аояма. – Я очень давно не испытывал ничего подобного в отношении молодежи, не только девушек.

– Определенно она очень серьезная. Но что-то меня настораживает.

– Настораживает?

– Да, даже не знаю, что именно.

Последующая часть собеседования проходила без энтузиазма. Злясь на усталость и откровенно скучающего Аояму, Ёсикава выкурил всю пачку «Ларк Милдс». Мысли Аоямы все время были заняты только тем, как же ему наедине встретиться с Асами Ямасаки.

Аояма вернулся домой на час раньше обычного. Он принес с собой восьмимиллиметровое видео с записью кинопробы и хотел скорее посмотреть его в одиночестве. Приходящая домохозяйка Риэ-сан колдовала на кухне.

Видимо, встретиться с Асами Ямасаки, запечатленной на пленке, получится только после ужина. Сигэ еще не вернулся из школы. На часах шесть часов вечера, а Сигэ приходит не раньше семи. Придя домой, набросится на пищу, как голодный лев, и поэтому просмотр видео, как ни крути, придется отложить на потом.

Прежде еще немного поговорю с ним, а потом думаю показать Сигэ видео. И с настоящей Асами Ямасаки тоже нужно его познакомить.

– Сигэ-тян так поздно возвращается, – обернувшись, заметила Риэ-сан, занятая чисткой картофеля. – Дни стали короче, и в половине шестого уже темно. Наверное, стоит ему немного пораньше приходить домой.

Аояма, сидя за кухонным столом, читал вечернюю газету. Кухня в этом доме благодаря стараниям Рёко была чрезвычайно функциональной, но в то же время очень уютной и днем куда более тихой, чем гостиная. Особенно Рёко уделяла внимание освещению. В небольшую дверь, ведущую в сад, и в окно перед столешницей были вставлены немалые стекла, поэтому солнечного света здесь было больше, чем в остальных комнатах.

– Все нормально! В его возрасте много разных дел: встречи с друзьями и прочее.

– Однако в последнее время так много беспредела на улицах. Я тоже, когда возвращаюсь домой, стараюсь по возможности идти по освещенной местности. В темных скверах и парках собираются толпы старшеклассников, и прямо-таки жутко становится.

– Говорит, если на него нападут, он убежит. Он в этом деле довольно прыток.

– Знаю, что прыткий. Но сейчас, похоже, можно купить и пистолет, и что угодно, разве не так? Говорят, любой человек может спокойно приобрести русский или китайский пистолет. Страшно!

– Об этом мы тоже говорим. Но ведь мальчишка в таком возрасте может, к примеру, встретить в поезде симпатичную девочку. Тогда на следующий день он ищет ее на платформе. И если ее нет, то он спокойно может прождать целый час. Да мало ли у них заморочек своих.

– Если такие приятные проблемы, то хорошо, конечно, и все же…

Риэ-сан готовила жаркое со сливочным соусом. Она частенько тушила или жарила что-нибудь. На это уходило время, но зато потом достаточно было немного разогреть – и сразу можно есть. Случалось, что ужин готовил Аояма. У него было заведено, что время ужина он проводит вместе с сыном. Каждый раз, когда Риэ-сан, удаляясь от столешницы, шла к холодильнику, Гэнгу, наблюдавший за ней через дверь, лаял. Так он заявлял, что проголодался. Ужин для Гэнгу готовила непременно Риэ-сан.

Аояма представил себе картину, как Асами стоит на кухне и Гэнгу лает, обращаясь к ней. Он вообразил все вплоть до фасона и цвета ее фартука. В первое время Гэнгу, наверное, будет недоверчиво лаять на незнакомого человека. Но месяца через три его лай изменится. Он превратится в лай, адресованный человеку, который его кормит. Если вспомнить об этих семи годах, то каких-то три месяца покажутся просто мгновением.

– Я так голоден, что умру сейчас, – с этими словами Сигэ появился дома в начале восьмого.

Смотря новости о том, почему же японские политики настолько испорчены, он съел четыре порции жаркого и сразу же засел в своей комнате, чтобы испробовать диск, позаимствованный у друга.

Аояма спохватился, что есть дело поважнее, чем просмотр телевизора. Нужно было создать благоприятный момент для встречи с Асами Ямасаки наедине. И как можно скорее. Аояма думал о том, стоит ли раскрывать ей всю правду.

Возможно, Ёсикава будет против. Ведь не скажешь ей о том, что кинопробу устроили для того, чтобы найти новую жену. Поэтому не лучше ли будет откровенно рассказать о чувствах, которые возникли после прочтения ее эссе и встречи с ней во время собеседования? И пускай такой способ знакомства отчасти заслуживает порицания, но в том, что эта встреча явилась шоком, нет ни капли лжи…

Так он размышлял, и сердце его учащенно билось.

У меня есть номер телефона Асами Ямасаки. Сейчас чуть больше восьми, и, пожалуй, еще через час вполне можно позвонить одинокой молодой девушке, не нарушая при этом этикета.

Когда Аояма сел на диван в гостиной, прихватив телефон, в груди у него так странно колотилось сердце, словно в далекие школьные годы, когда на железнодорожной платформе он замечал девочку, в которую был влюблен. «Так нельзя, перестань», – ворча на самого себя, Аояма взял бутылку и плеснул бренди в стакан. При этом среди всего, что стояло на полке, он выбрал самый дорогой «Гран Шампань». Главное – не слишком запьянеть, решил Аояма и ровно в восемь часов тридцать минут нажал кнопку вызова.

В восемь часов тридцать минут Асами Ямасаки была дома и подошла к телефону по первому звонку.

– Да.

Голос ее прозвучал гораздо ниже, чем на собеседовании, и Аояма решил, что она, наверное, дремала.

– Это продюсер Аояма, который присутствовал на сегодняшнем собеседовании.

В ответ на такое представление голос Асами Ямасаки изменился:

– Ах да. Большое вам спасибо за сегодняшний день.

Это снова был тот мягкий, но с металлическими нотками голос, который Аояма слышал в конференц-зале. Голос и впрямь был настолько зачаровывающим, что Аояма сразу же позабыл о его недавней неестественной метаморфозе в трубке. Он сильно волновался и решил сразу перейти к сути, стараясь говорить по возможности деловым тоном:

– Я хотел бы еще немного побеседовать с вами. Вы можете уделить мне время? Ёсикава, который был сегодня со мной, не придет, но недоразумений все равно не избежать, так что я думаю, мы могли бы увидеться днем.

– Да, я с радостью встречусь с вами.

– Когда вам удобнее?

– Когда угодно. Днем я совершенно свободна, и меня устроит любое время.

– Как насчет часа послезавтра, в четверг?

– Я не возражаю.

– Тогда давайте встретимся в… – произнеся название кафе в отеле-небоскребе в районе Акасака, Аояма ощутил себя на десятом небе от счастья и повесил трубку.

Сразу после этого, когда Аояма в прекрасном настроении осушал четвертый бокал бренди, раздался звонок от Ёсикавы.

– Прости, что звоню в такое время, но меня кое-что взволновало.

– Мне все равно, – слегка развязно ответил Аояма, мол, это твои проблемы.

– После собеседования я без всякой задней мысли позвонил в студию звукозаписи «Виктор». Возможно, ничего особенного, и она просто ошиблась, но директор отдела японской музыки по фамилии Сибата у них не работает.

– Что? – опьяневший от бренди Аояма на мгновение оторопел.

– По правде сказать, он сейчас не работает. Директор Сибата полтора года назад умер.

5

Аояма пришел в условленное кафе за сорок минут до договоренности. Днем раньше он заказал столик в кафе, расположенном в холле отеля-небоскреба в районе Акасака, на час дня. Пообедать же он собирался в ресторане на самом верхнем этаже и забронировал там столик у окна на тринадцать часов тридцать минут.

А не слишком ли это просто и вульгарно – обедать в ресторане на самом верхнем этаже? Пожалуй, более изысканным было бы, к примеру, поесть суши или насладиться густой похлебкой набэ в японской кухне в цоколе. А может, более стильно было бы выбрать не отельный ресторан, а пойти в город, скажем в какое-нибудь приличное бистро, или тратторию, или европейский ресторан высокой кухни.

Аояма только об этом и думал. И весь вчерашний день, и сегодня до полудня в офисе ему было совершенно не до работы. Сотрудники никогда прежде не видели, чтобы Аояма пребывал в такой прострации, и потому несколько человек поинтересовались у него: «Не больны ли вы? Может, вас что-то беспокоит? Не лучше ли показаться врачу?»

В дневные часы в кафетерии было многолюдно. До встречи оставалось еще сорок минут, и Аояме пришлось стоя ожидать возле входа среди прочих посетителей, высматривающих, когда освободится столик. Окинув взором весь отель, Аояма удостоверился, что она не стоит где-нибудь в укромном уголке и не смотрит на него. Он был мужчиной средних лет, пребывающим в нервозном ожидании, оказавшись на месте встречи намного раньше условленного времени.

«Могу я высказать свое мнение? Ничего не поделаешь, ведь ты уже окончательно потерял голову, но все же. Я ничего толком не знаю, но что-то в ней настораживает. Это всего лишь мое предчувствие. Не думаю, что она солгала, но называть имя директора, который умер полтора года назад, – это по меньшей мере странно. Мне сказали, что причиной его смерти послужила сердечная болезнь, но, как бы там ни было, если она и впрямь сотрудничала с Сибатой, она ведь не могла не знать о его смерти, не так ли?»

Так позавчера сказал Ёсикава во время телефонного разговора. Аояма не мог понять, почему из-за какого-то директора со студии звукозаписи Ёсикава с таким недоверием относится к Асами. Аояма не заметил, что сам уже утратил самообладание. «Возможно, мы волновались и сами что-то не так поняли. В любом случае меня это мало волнует!» – заявил он, на что Ёсикава кратко предостерег его: «Будь на чеку!» – и повесил трубку.

Аояму проводили к его столику, и он заказал чай со льдом. В кафетерии было включено отопление, и, кроме того, в огромное окно во всю стену, возле которого его посадили, так сильно светило солнце, что даже в пиджаке можно было вспотеть. К тому же у Аоямы пересохло во рту от волнения. Он оглядел другие столики: за первым сидела компания женщин среднего возраста. По всей видимости, это была встреча выпускников, или же приятельниц по спортивной секции, или членов какого-нибудь дамского клуба, собравшихся с разных районов. Они болтали практически хором, из-за чего стоял ужасный шум. Заметил несколько групп бизнесменов, обсуждающих за обедом торговые сделки. Внешний вид всех этих предпринимателей вполне отвечал стоимости их ланча в две тысячи иен, и одеты они были в соответствующие костюмы. Вероятно, когда долго ведешь переговоры, поедая параллельно ланч за две тысячи иен, выражение лица начинает походить на что-то среднее между вычурно цветущим и жалким, отхлебнув за один глоток полчашки поданного чая со льдом, подумал Аояма. В это время у входа в кафе показалась Асами. При виде ее сердце Аоямы чуть было не выпрыгнуло из груди. Сколько раз он сам для себя решал, что и в какой очередности должен говорить при встрече! И вдруг обнаружил, что все это разом покрылось белоснежной пеленой и вовсе растаяло. Какой стыд! Какой стыд! Ведь тебе сорок два года! Асами Ямасаки оглядела кафе. Наконец она заметила Аояму, улыбнулась и, плавно проскользнув между официанткой и официантом, спешно снующими с подносами, направилась прямо к его столику. Как и во время прослушивания, волосы ее были собраны сзади. Наряд ее отнюдь не был кричащим, но в то же время и не столь скромным, чтобы раствориться в окружающей среде. Синее трикотажное платье, ярко-оранжевый шарф, замшевый жакет, черные колготки и светло-коричневые лодочки – образцовый костюм человека, который знает, что ему больше всего идет. Ну и, разумеется, образцовый стиль человека, который осознает, что своей внешностью выделяется из толпы.

– Простите, я немного опоздала, – с этими словами Асами села напротив Аоямы за столик.

Лучи солнца, проникающие сквозь кружевные занавески, освещали ее профиль. Она в десятки раз красивее, чем показалась в том полупустом и плохо освещенном конференц-зале, подумал Аояма.

– Нет, это я пришел намного раньше, чем мы условились. Просто мой офис совсем близко отсюда, – возразил Аояма, но взглянуть прямо в лицо Асами не смог.

Он не понимал, куда ему лучше смотреть при разговоре. Позор! Веду себя как старшеклассник. Таким даже Сигэ не увидишь! Аояма неоднократно старался заглянуть в лицо девушки, но каждый раз при этом его охватывало такое страшное напряжение, что он не мог дышать и в конце концов махнул рукой. Если вести беседу, не глядя в глаза собеседника, наверное, можно вызвать подозрения, переживал Аояма. Она решит, что я какой-нибудь ненормальный интроверт.

– Я очень рада, что мы снова встретились.

Асами Ямасаки заказала лимонад и, слегка повернув свое печальное, четко очерченное лицо, улыбнулась Аояме. То ли оттого, что лицо ее освещалось яркими лучами солнца, а может, потому, что она очень спешила, боясь опоздать, щеки ее слегка покраснели. Аояма вспомнил, как во время прослушивания у него возникло ощущение, словно расстояние от того, что зовется душой, до кожи ее лица ничтожно мало. Ее мимика была очень убедительной. Иными словами, если она улыбалась, то выглядела абсолютно счастливой, и возникало чувство, как будто вся ее душа просвечивает сквозь тонкую белоснежную кожу лица. Аояма решил, что начнет разговор, буквально только на мгновение заглянув в глаза Асами, и сразу отведет взгляд. Ему пришлось уговаривать себя, чтобы не бегать глазами по сторонам. Буду подпирать подбородок правой рукой, решил Аояма, хотя вот так дрожать от напряжения очень утомительно, но в то же время приятно. Пожалуй, со мной такое впервые в жизни.

– Да. Сегодня я особо не собираюсь задавать вам какие-либо специальные вопросы, так что расслабьтесь, пожалуйста, – сказал Аояма, а про себя подумал: по-моему, расслабиться нужно тебе самому.

– Хорошо, – кивнув, своим особенным голосом ответила Асами Ямасаки. Не низким, не сиплым и не особенно высоким, а просто голосом, который словно обволакивает нервы и словно содержит в себе живительную влагу.

– Я подумал, что мы могли бы перекусить и заодно поболтать, побеседовать о разных вещах. Я планировал, что пообедаем мы в ресторане на самом верхнем этаже отеля, но там подают мясо. Вы ведь не против мяса?

– У меня нет никаких возражений. Я ем все.

У Аоямы сильно вспотели ладони. Он случайно обтер их о колени брюк. В этот самый момент произошло нечто действительно странное. В кафе появился юноша в инвалидной коляске в сопровождении женщины, которая, судя по всему, была его матерью. Юноша выезжал из-за спины Асами, минуя столик Аоямы. Весело беседуя с той женщиной, он слегка обернулся и увидел лицо Асами. В то же мгновение юноша оцепенел от ужаса и попытался встать с инвалидной коляски. Женщина попеременно смотрела то на сына, то на Асами и поинтересовалась у юноши, не случилось ли чего. Тот побледнел, однако отрицательно замотал головой, а потом снова направился в самый дальний угол кафе. Юноша весь сжался, словно испугавшись чего-то, и старался ни при каких обстоятельствах не смотреть в сторону Аоямы и его спутницы. Выражение лица Асами все это время оставалось неизменным.

– Вы знакомы? – спросил Аояма.

Асами Ямасаки отрицательно покачала головой, словно говоря при этом: «Странно, но я совершенно не узнаю этого человека и совсем не понимаю, почему он так удивился при виде меня». Что ж, скорее всего, парень просто обознался, решил Аояма. Он по-прежнему ничего не знал об Асами Ямасаки и не пытался ничего узнать. О словах Ёсикавы «будь начеку» он тоже не вспоминал.

____

– Пожалуй, я впервые ела такое вкусное мясо. Правда вкусно.

В ресторане на самом верхнем этаже они заказали паштет на закуску и стейк «Шатобриан» из мраморной говядины «Кобе» в качестве главного блюда. Что касается вина, то Аояма выбрал бургонское красное. Асами мелкими глоточками попивала вино, мило поддерживала беседу и съела свою порцию без остатка. Аояма, немного раскрепощенный вином, получал удовольствие от всего этого. Как и что она говорила, как пила вино и ела мясо при помощи вилки и ножа – все в ней было ему приятно. Такую девушку встречаю впервые, подумал Аояма.

– Я хочу спросить, вы что, пригласили меня сегодня только для того, чтобы я вкусно поела и поговорила с вами?

– Именно так.

– Несколько дерзко, но, пожалуй, это лучшее предложение в моей жизни.

– Если вы восприняли это так, я тоже очень рад.

– Вы часто бываете в этом ресторане?

– Не то чтобы часто, но по сравнению с другими местами это, как бы получше выразиться, более существенное.

– Существенное?

– Среди прочих много ресторанов, которые гордятся тем, что у них прекрасный вид из окна, красивый интерьер или лучшее местоположение в Токио, а вот вкус еды для них второстепенен.

– Вот оно что…

– В этом ресторане все иначе. Потому что здесь стараются, чтобы ты поел вкусного мяса и по возможности в непринужденной обстановке.

– Поэтому так вкусно, да?

– Вот именно.

– В таких ресторанах, наверное, много важных людей?

– Важных людей?

– Иными словами, людей, которые имеют положение в обществе.

– Имеете в виду богачей?

– Да, людей, у которых есть и деньги, и власть.

– Я не считаюсь важной персоной, хотя и бываю в этом ресторане. И отнюдь не все богачи что-то из себя представляют.

– Я выросла в крайне простой семье, и отец мой был обыкновенным служащим в рядовой фирме. Если мы куда-то выбирались семьей за покупками или же отправлялись в редкое путешествие, то могли позволить себе только ресторанчик собая, где подают гречишную лапшу, или семейный ресторан. Я всегда думала, что в такие ослепительные рестораны, о которых пишут в журналах, наверняка ходят только очень важные люди.

– Как вам сказать… Япония определенно стала страной богачей при странных обстоятельствах. Теперь люди могут себе позволить есть то, что в прежние времена видели только на фотографиях, но это вовсе не показатель высокого статуса. Это звучит странно, при том что я сам иногда вот так, как сейчас, питаюсь здесь, но мне в действительности гораздо больше подходит собая. Несомненно, мясо в этом ресторане очень вкусное. Однако мне всегда кажется, словно я здесь не ко двору, и я ничего не могу с собой поделать.

– Возможно, то, что я собираюсь сказать, ужасно неприлично.

– Что же это?

– Со мной впервые говорят вот так, как вы.

– Что вы имеете в виду?

– С так называемым миром искусства – миром кино и телевидения – я пусть немного, но все же знакома. Однако никто не говорил со мной так, как вы. Мне не выразить своих мыслей, но, если коротко, все они ужасно высокомерны и хвастливы.

– Но у них, возможно, нашлось бы немало искренних оправданий. Между тем это я должен признать, что впервые встречаю такую девушку, как вы.

– Впервые? В каком смысле?

– Что ж… Вы ведь являетесь той, кого в просторечии называют актрисой в зародыше. Возможно, это прозвучит невежливо, но такая девушка должна быть привычной к подобным местам. Сейчас так называемых будущих актрис значительно больше, чем в прежние времена. Они работают журналистками и ассистентками на телевидении, снимаются в рекламе, на фото в журнал и даже в фильмах для взрослых… В общем, работы для них, видимо, все больше и больше. Поэтому актерских агентств тоже развелось предостаточно. Однако истинное предназначение актрисы – это ведь по большому счету только кино. А количество снимаемых фильмов заметно уменьшается по сравнению с прежними временами. Короче говоря, настоящих актрис практически нет, в то время как число актрис в зародыше ненормально растет. Соответственно, вокруг них роем кружат мужчины. Среди девушек, которые подолгу остаются в статусе так называемых актрис в зародыше, немало вконец испорченных, которые, сами того не замечая, – как бы это лучше выразиться – ведут низменный образ жизни. Для них вполне естественно, чтобы их угощали в дорогих ресторанах, чтобы мужчины сами бегали за ними, добиваясь их внимания. В такой атмосфере они живут. Я по роду своей деятельности связан главным образом не с художественными картинами, а с документальными и рекламными фильмами и потому не столь часто встречаюсь с будущими актрисами. Тем не менее я часто вижу этих низких, жаждущих всего и сразу, окончательно испорченных девиц.

– О, мне кажется, я понимаю, о чем вы. Это ужасно, не так ли?

– Ямасаки-сан, вы не такая! В вас нет ни капли низости!

– Вы правда так думаете? Мне это очень приятно.

Аояма по-настоящему давно не обедал с женщиной, обедом с которой он был бы настолько доволен. Асами Ямасаки показалась ему еще более кроткой и естественной, чем он себе представлял. Особенно его привели в восторг слова, сказанные ею в тот момент, когда они выходили из ресторана.

– Надеюсь, что не прошу у вас слишком многого, но я всегда все делала одна, и у меня даже нет никого, с кем бы я могла посоветоваться. И что касается звукозаписывающей компании «Виктор», то с господином директором мы в действительности никогда и не виделись. Просто у нас есть общие знакомые. Сегодня я все время думала о том, как здорово было бы иметь возможность время от времени обратиться к вам за советом. Разумеется, исключительно в удобное для вас время. Я постараюсь ни в коем случае не надоедать вам. Мы могли бы встретиться в любом месте, будь то хоть самый скромный семейный ресторан, или только поговорить по телефону. Определенно этим я доставила бы вам беспокойство, поэтому звонить сама не стану. Но в моей жизни правда нет ни одного взрослого мужчины, с кем бы я могла искренне поделиться…

Когда, выйдя из ресторана, они стояли перед лифтом, Аояма протянул ей свою визитку с номером телефона фирмы. Асами Ямасаки приняла ее, готовая почти что обнять Аояму в знак признательности.

– Ничего приятнее со мной не случалось, – поблагодарила она.

Со мной тоже, подумал Аояма. Ему казалось, что он вот-вот выпорхнет из окна в фойе с лифтами и легко полетит над домами и улицами Токио, простирающимися внизу.

– Я был поражен. В наше время встретить такую кроткую и хорошую девушку – это большая редкость!

Вернувшись в офис, Аояма сразу позвонил Ёсикаве. Он по возможности достовернее передал ему содержание своей беседы с Асами Ямасаки в ресторане. Аояма смог вспомнить практически все, о чем они говорили. Он заметил, что разговаривает с Ёсикавой очень взволнованным голосом.

– Как бы там ни было, она очень скромна во всем. Хотя, возможно, именно поэтому в актрисы она не годится. Речь поставлена хорошо.

– Ах вот как… – прохладно ответил Ёсикава. – Боюсь, что испорчу тебе настроение. Прости, но в этой девушке и впрямь есть что-то странное! Тебе действительно кажется, что кинопроба была ее истинной целью?

– Разумеется, – ответил Аояма и ощутил некоторое раздражение по отношению к Ёсикаве.

Что тут поделаешь, если Ёсикава ничего не понимает?! Все потому, что он не обедал вместе с ней. Возможно, Ёсикава просто ревнует. Ведь это я познакомился с лучшей девушкой, превосходящей все ожидания. Может, ему не нужны мои внутренние переживания…

– Кстати, я тут еще кое-что узнал об этом директоре из компании «Виктор». Во второй половине семидесятых Сибата выпускал реальные хиты, и, похоже, ему здорово доверяли в творческих кругах. Но о нем ходят разные дурные слухи, связанные с девушками. В том, что директор звукозаписывающей компании лично продюсирует певиц и актрис, нет ничего удивительного, и то, что директора и продюсеры лапают девочек, тоже не редкость. Вот только прошло лет семь-восемь с тех пор, как Сибата практически потерял былое влияние, а продюсировал он только для того, чтобы заманивать девочек. Похоже, и у фирмы тоже были проблемы из-за этого. Конечно, такие типы есть в любой компании, но ты говорил с ней о Сибате?

– Конечно. Ёсикава, послушай меня внимательно! Она была знакома с ним только косвенно, через своих друзей, и в действительности никогда не встречалась с типом по фамилии Сибата.

– Вот как?

– Значит, этот Сибата был крайне похотливым и именно поэтому трудоустраивал многих актрисок?

– Ну да.

– Но она не имела к нему никакого отношения! Поэтому о его смерти она не знала. И, видимо, никто другой в этой компании не знал о ее косвенном знакомстве с Сибатой.

– Хм, – отозвался Ёсикава.

Аояма почувствовал, что его раздражение в адрес Ёсикавы все нарастает. Особенно его задело выражение «лапать девочек». Аояма представил, как надменный мужчина средних лет с лоснящимся от жира лицом тянется рукой к плечу Асами Ямасаки и, улыбаясь, шепчет ей: «Ты ведь все поняла, правда? Ну давай, давай, хорошая девочка…» У него возникло отвратительное, почти тошнотворное ощущение.

– И еще кое-что, – прохладным тоном сказал Ёсикава. – Ее семья, живущая в Сугинами, переехала два года назад, и сейчас их нигде нет. Еще предстоит финальный отбор на роль в фильме, и поэтому я поручил своей подчиненной связаться с ними, чтобы подтвердить данные. Но их нет.

– Бывает, что люди переезжают. Что в этом такого?! – раздраженно спросил Аояма.

Почему ты шаг за шагом продолжаешь искать в ней какие-то изъяны?..

– Ты прав, в этом нет ничего такого. Однако поспрашивали соседей, и никто не знает, куда они переехали. Ведь когда люди переезжают, они всегда сообщают, куда пересылать почту, если вдруг что-то придет на старый адрес, не так ли? Так вот ничего такого нет.

– Может, у них возникли какие-либо обстоятельства…

– Возможно, – многозначительно произнес Ёсикава.

– Ёсикава, я понимаю, что ты очень переживаешь за меня, но я уже все решил. Честно сказать, фильм меня больше не интересует и до всех остальных девушек мне тоже совершенно нет дела!

– Подожди-ка!

– Конечно, я понимаю, что нельзя останавливаться на полпути. Так что ты мне скажи, что я должен делать. Что касается приблизительного проекта картины, то имей в виду, что ту документальную историю, на которую когда-то давно получил права, я предоставлю бесплатно. Несмотря на это, необходимо будет добиться согласия от немецкой студии, и этим тоже займусь я. Однако думаю, что уже смог достичь поставленной цели и получить даже больше, чем ожидал. И мне хотелось бы, чтобы ты искреннее радовался за меня! Кроме того, раз в самом фильме я больше не заинтересован, то хочу отстраниться от его создания. Ты меня понимаешь?

Ёсикава молчал какое-то время. Потом прокашлялся, глубоко вздохнул и заявил еще более прохладным тоном:

– Послушай, меня тоже по большому счету уже не занимает этот фильм! Выслушай меня спокойно. С ним я разберусь сам. Нет проблем! Меня волнуешь ты. Кто знает, возможно, все так, как ты думаешь, и в смерти этого директора Сибаты и в таинственном переезде ее семьи нет ничего особенного. Наверняка так и есть. И все же я беспокоюсь. Знаешь, из-за чего? Прежде всего потому, что нет ни одного человека, кто знал бы девушку по имени Асами Ямасаки. Ладно, думаю, что я напрасно сую нос не в свое дело и излишне пекусь о твоем будущем. Но признаюсь тебе, у меня нет ни капли зависти по поводу того, что такой же мужик средних лет, как и я, отхватил себе красивую девочку. Понятно тебе? Честно, мне все равно.

– Понятно, понятно! – ответил Аояма и в этот момент вспомнил странный случай с юношей в инвалидной коляске, произошедший в кафетерии, где они встречались с Асами Ямасаки. Однако защитные функции его организма уже были подчинены чрезвычайно приятному чувству совершенства, полученному от общения с Асами. Время, проведенное с ней, доставило ему наслаждение, о котором он даже не мечтал, и потому оценка девушки была определена степенью этого наслаждения. Аояма автоматически отвергал любые подозрения в адрес Асами, сам того не замечая. Эпизод с юношей в инвалидной коляске сразу же стерся из его памяти. И обо всем, что говорил Ёсикава, он практически тоже забыл.

– Что же, волноваться не о чем, но я все же тревожусь. Ты потерял голову. И я думаю, что в этом тоже нет ничего плохого. Правда. Я ничуть не иронизирую. Нужно радоваться жизни. Но я придерживаюсь того принципа, что жизнь не настолько проста. И меня настораживает, что такая девушка смогла остаться нетронутой и то, что она слишком близка к совершенству, чтобы все это было правдой. Меня настораживает и то, что мы не знаем ее адреса. Она ведь не звезда такого уровня, чтобы, к примеру, бояться скандалов. Пообещай мне только одно. Наверняка ты сообщил ей свой телефон, так ведь? Интуиция мне подсказывает, что она сама с тобой свяжется. И если она тебе позвонит, будь осторожен. И хотя бы неделю сам не звони ей.

Однако прошла неделя, но Асами Ямасаки никак не выходила на связь. Аояма следовал наставлениям Ёсикавы и решил взять паузу еще на неделю. Скорее его останавливало даже не мнение Ёсикавы, а то, что ему, как мужчине, было крайне неудобно звонить сразу же после знакомства. Все это время Аояма думал только об Асами. Подчиненные в офисе, Сигэ и Риэ-сан то и дело спрашивали, не заболел ли он. Он похудел на три килограмма.

На пятнадцатый день с разрешения Ёсикавы Аояма позвонил Асами Ямасаки.

– Ах, слава богу. Я думала, вы уже не позвоните, – словно млея от счастья, вымолвила подошедшая к телефону Асами.

6

– Возможно, вы подумаете, что за навязчивая девушка, раз говорит такое, но я все это время ждала вашего звонка.

Казалось, этот голос и слова одно за одним, словно капли, просачиваются через телефонную трубку и проникают из уха прямо в мозг, обволакивая каждый нерв.

И почему только я послушал Ёсикаву и делал вид, что могу продержаться целых две недели? Эта девушка все время ждала моего звонка.

У Аоямы онемела спина. Он чувствовал, как по телу разливается нечто сладостное, как это бывает, когда пьешь по-настоящему вкусное вино или коньяк. Перед глазами у него возник образ Асами, глубокой ночью сидящей, обхватив колени, в полном одиночестве в ожидании его звонка. В груди защемило.

– Я был занят и никак не мог позвонить.

Аояма говорил, стараясь извлекать слова из своего горла, так чтобы голосовые связки не дрожали.

– Я все понимаю. Я так и думала, что вы, наверное, очень заняты. Я ведь плохо себе представляю вашу работу.

Аояма никак не мог подобрать нужные слова. Будь сейчас перед его глазами Асами, он наверняка обнял бы ее за плечи.

– Ну, так у вас все хорошо? – спросил Аояма и сам про себя подумал: что за бестолковая фраза…

– Да, все нормально.

– Простите, я виноват, что не мог позвонить.

– Нет, ну что вы. Мне достаточно уже того, что мы смогли вот так поговорить с вами.

Асами ненадолго замолчала, и в трубке послышался печальный вздох.

– Если сможете, позвоните мне снова, пожалуйста.

– Я ведь дал вам свою визитку? Вы могли бы позвонить мне на работу.

– Правда можно?

– Правда можно! А что, если нам снова пообедать или поужинать вместе?

– Ух ты, я с радостью!

– Когда у вас свободный вечер?

– В понедельник, среду, пятницу и воскресенье я не работаю вечером.

– Тогда как насчет среды на следующей неделе?

– Я не возражаю. С нетерпением буду ждать нашей встречи.

Повесив трубку, Аояма сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Он почувствовал, что мышцы его лица растянуты в улыбке. Голос и слова Асами десятки раз снова и снова звучали в его голове.

– Отец, что с тобой происходит в последнее время? – спросил Сигэ, когда они сели ужинать и смотреть игры НБA по телевизору.

Дело было накануне второго свидания с Асами Ямасаки. На ужин Риэ-сан приготовила клецки сюмай из креветок, жаркое никудзяга и овощной суп. Из НБA играли «Чикаго Буллз» и «Орландо Мэджик».

– О чем это ты?

В левой руке Аояма держал бокал с пивом, в правой – палочки хаси, а глаза уставились в телевизор. Однако за минуту пива в бокале не уменьшилось даже на сантиметр, сюмай на кончиках хаси совсем остыл и, казалось, вот-вот упадет, а взгляд, хоть и был устремлен на телеэкран, но отнюдь не следил за движениями Майкла Джордана и Анферни Хардуэя. Иными словами, Аояма пребывал в полной прострации и думал только об Асами.

– Ты еще спрашиваешь, о чем это я? Ты даже баскетбол не смотришь. Витаешь где-то в облаках!

– Неужели?

Что-то не лезет ничего, подумал Аояма и положил в рот сюмай.

– Странный ты какой-то! Не ешь толком, глаза в одну точку. Может, тебе сходить в больницу?

– Нет, я не болен! Не волнуйся.

– Взрослый человек может говорить так и даже не понимать, что болен. Я видел такое в кино. «Пробуждение» с Робертом Де Ниро или «Человек дождя» с Дастином Хоффманом. Человек словно находится в рассеянном состоянии. Но это несомненно болезнь! Иногда мозг разрушается, становится как губка. В общем, бывает по-разному…

– Губка?

– Ведь это еще, кажется, называют старческим слабоумием. Есть такой вирус, который пожирает человеческий мозг, и тогда он становится похожим на губку или пемзу. Похоже, это очень страшно.

– Я смотрю, ты в этом разбираешься.

– Я ж тебе говорил раньше, что мне очень нравилась биология. Ты все-таки сходи в больницу.

– Интересно, а это самое старческое слабоумие можно вылечить, если пойти в больницу?

– Наверное, современная медицина пока бессильна.

– Выходит, к врачам обращаться бесполезно, не так ли?

– Я не согласен! Я пока еще только в первом классе старшей школы, и если мой отец превратится в Человека дождя, мне будет некогда постоянно и всюду сопровождать его.

Сигэ говорил это с таким серьезным видом, что Аояма не смог сдержать улыбки. Сделав глоток пива, он задумался, стоит ли обо всем рассказать Сигэ или нет. В любом случае рано или поздно ему придется это сделать. На телеэкране «Буллз» наращивали свое преимущество. Дэннис Родман, волосы которого были выкрашены в зеленый цвет, подобрал мяч. Майкл Джордан красивым проходом проник в чужую зону и, блокированный тремя защитниками, отдал пас. Скотти Пиппен блестящим броском завершил атаку.

Возможно, за этим столом совсем скоро будет сидеть и Асами Ямасаки. Нужно сообщить об этом Сигэ, и вопрос только в том, как скоро. Кто знает, быть может, именно сейчас подходящий для этого момент. К тому же если не рассказать сейчас, то потом придется лгать Сигэ по поводу свидания.

Так, поразмыслив, Аояма решил начать разговор:

– Я хочу признаться тебе. Та встреча была не по поводу кинопробы. Я солгал, что это по работе.

Сигэ перестал есть и с напряженным видом слушал.

– Сколько ей лет? – спросил он после того, как Аояма в целом завершил свой рассказ.

– Двадцать четыре, кажется.

– Такая молодая?

– Да, молодая.

– По возрасту она больше подходит мне, чем тебе. Это нормально? Она ведь наверняка красивая.

– Что значит «нормально»?

– Она тебя не обманывает?

– Мы с ней только познакомились. Завтра вместе ужинаем, но это будет пока наша третья встреча.

– Нынешние девушки опасные. За некоторыми стоит якудза, например. С моими одноклассницами совершенно невозможно общаться. Сегодня молодые девчонки лет пятнадцати разбираются во всем. Они совсем не те, что были во времена твоей юности.

– Ты считаешь, я никому не могу понравиться?

– Нет, я так не считаю! Просто ты сейчас не в себе. Посмотришь на моих одноклассниц – какие-то хитрые и коварные. Может, дело в сумасшедшем объеме информации, но порой даже я их не понимаю. Тут одну девчонку, на год старше меня, выгнали из школы, так как узнали, что она работала в садомазо-клубе. Представляешь? Я даже, несмотря на языковую проблему, всерьез подумываю найти себе взрослую красивую девушку из какой-нибудь страны типа Казахстана.

– Казахстана?

– Почему нет? Там много красоток, и по складу характера они, кажется, очень хорошие.

– И ты тоже задумываешься о всех этих вещах?

– Я тебе как-то говорил, что у меня в классе практически нет симпатичных девчонок. И ты еще тогда сравнил красивых девушек с жуками-оленями, помнишь?

– Ну да.

– Так вот красотки с хорошим характером встречаются в природе в сотни раз реже, чем жуки-олени. Они скорее как ириомотская кошка, или японская исполинская саламандра, или красноногий ибис.

По телевизору начиналась ответная атака «Орландо Мэджик». Хардуэй принес своей команде три очка.

– В любом случае я хочу и тебя с ней познакомить, – сказал Аояма.

– Уж я-то ее проверю! – все с тем же серьезным видом заявил Сигэ. – Думаю, мне лучше удастся разглядеть истинную сущность этой девушки. И не только потому, что мы ближе друг к другу по возрасту. Просто ты сейчас совершенно потерял голову.

Местом встречи был тот же кафетерий в отеле, что и в прошлый раз. Условились на шесть часов вечера. Аояма прибыл на двадцать минут раньше, Асами Ямасаки пришла за пять минут. Волосы гладко зачесаны назад, мягкий свитер, кожаный жакет перекинут через левое предплечье, свободные расклешенные брюки. Продуманный и совершенно безупречный стиль для вечера, подумал Аояма. Как и прежде, Аояма был без ума от этой девушки, но он несколько раз прокрутил в голове то, что надумал после разговора с Сигэ. Ему необходимо понемногу разведать что-либо о личной жизни Асами Ямасаки. За ужином подадут алкоголь, и потому Аояма решил расспросить ее до этого. Он вовсе не считал, что за ней стоит якудза. А если и так, то у него имеется несколько влиятельных друзей, начиная с Ёсикавы. Просто Аояма осознал, что он, как верно заметил Сигэ, уже далеко не молод.

Это видят и другие, и понимаю я сам. Без сомнения, я влюблен в нее. Она так обрадовалась моему звонку, каждый раз наряжается для нашей встречи, с губ не сходит улыбка. Не думаю, чтобы она меня обманывала, но вполне возможно, что у нее совсем иные намерения. Короче говоря, что, если во мне она видит скорее не мужчину, а советчика, на которого можно положиться?

Так, немного успокоившись, размышлял Аояма накануне их встречи.

– Я выпью пива, а что будете вы, Ямасаки-сан?

Оказавшись за столом, Асами смущенно опускала глаза и застенчиво улыбалась. Ее мимика говорит о том, что она никак не может совладать со своей радостью и стыдится этого. Если это игра, то эта девушка – гениальная актриса, решил Аояма.

– Я тоже пиво.

Ответив, она вновь опустила глаза и, слегка покачав головой, рассмеялась.

– Что такое? Что вас рассмешило? – спросил Аояма, подумав при этом: надо же, какой приятный смех.

– Я и не думала, что мы снова вот так встретимся. Не могу скрыть свою радость. Простите, что я так развеселилась.

Принесли пиво, и в тот момент, когда они слегка чокнулись бокалами, Аояма решил озвучить то, что не давало ему покоя все это время.

– Для ужина сегодня я выбрал итальянский ресторан, но это очень популярное место и почти всегда забито посетителями. Я забронировал столик на половину восьмого. Как ваш желудок? Потерпит до этого времени?

– Да, конечно.

– Ямасаки-сан, с вашими родными все в порядке?

Когда Аояма спросил об этом, с лица Асами исчезла улыбка и губы ее напряглись. Аояма тут же вспомнил слова Ёсикавы: «…Кто знает, возможно, все так, как ты думаешь, и в смерти этого директора Сибаты и в таинственном переезде ее семьи нет ничего особенного. Наверняка так и есть. И все же я беспокоюсь. Знаешь, из-за чего? Прежде всего потому, что нет ни одного человека, кто бы знал девушку по имени Асами Ямасаки…»

Неужели ложь столь желанной мною женщины, которую я еще и не целовал, да что там, до которой еще даже не дотронулся, открылась на такой ранней стадии отношений? Если она так напряглась при одном лишь упоминании об ее родных, выходит, меня и впрямь водили за нос?

– Я не хочу иметь секретов от вас и потому расскажу все как есть.

Асами Ямасаки изменилась в лице, и Аояма сконцентрировал все свое внимание на ней. Его сердце так учащенно билось, что казалось, это заметно даже через костюм. Ничего вокруг он не видел.

– Своего детства я совсем не помню. После того как мои родители развелись, я жила в доме маминого старшего брата. Помню только, что надо мной там по-настоящему страшно издевались. Жена моего дяди была жестокой женщиной. Если я расскажу об этом, то боюсь, что наверняка испорчу вам настроение. Ужасно печальная и мрачная история. Но это правда, и я прошу вас терпеливо выслушать меня. Зимой меня заставляли принимать холодные ванны, и я заболела пневмонией. Однажды она ударила меня головой об оконное стекло, и я порезала шею. Еще как-то раз она столкнула меня с лестницы, и я сломала ключицу. В детстве у меня постоянно где-нибудь были раны или ушибы. А когда пошла в школу, доктор очень волновался, что я совсем погибну, и я переехала жить к матери. Мама повторно вышла замуж. Ее новый муж… Он вроде как стал мне отцом, но я и сейчас не считаю его отцом, только одно название.

Асами Ямасаки ненадолго замолчала. Она словно собиралась с силами, чтобы продолжить рассказ. Все, о чем она говорила, было столь неожиданно, что сердце Аоямы билось все сильнее.

– У меня больше не было ран и ушибов, но мамин новый муж откровенно заявил мне: «Я тебя ненавижу. Когда вижу твое лицо, мне кусок в горло не лезет. Когда смотрю на тебя, меня просто колотит и хочется тебя убить. От тебя исходит противный запах. Поэтому ты будешь сидеть в своей комнате. И есть будешь там же». Вернувшись из школы, я сразу же шла к себе в комнату. Там проводила весь день и спала тоже там. Мне не было все равно, однако я помню, о чем думала тогда. Мне казалось, что такова и есть жизнь. Мать не пыталась меня защитить и даже не извинялась за него. Это покажется странным, но, если подумать сейчас, тот факт, что мать не просила у меня прощения, был для меня спасением. Благодаря этому, как бы это сказать, я стала сильнее, что ли. Мне пришлось стать сильной. Я думаю, если бы мама повторяла мне «прости», наверное, я страдала бы еще больше. Даже не знаю почему, но это так. С мамой мы и сейчас иногда встречаемся за чашкой чая, но когда-то моя мать – а она у меня пьющая – предлагала мне выпить вместе с ней. Дело в том, что мамина мама, то есть моя бабушка, очень любила алкоголь. Она разводилась раз семь. Мама говорила, что мечтала прожить совсем иную жизнь, но не смогла.

Увидев, как глаза Асами Ямасаки наполняются слезами, Аояма почувствовал давящую боль в груди. Ему казалось, словно его сжимает невидимый корсет. Девушка с силой прикусила губу, смахнула слезы и возобновила рассказ:

– Как говорила мама, она представляла, что ее собственная жизнь будет отличаться от жизни ее матери, но ей не хватило сил. «Делать людям добро – в этом и есть сила. Поэтому, Асами, ты должна во что бы то ни стало обрести эту силу, – наказывала она мне. – Вот только, как обретают эту силу, я не знаю. Среди всех, кого я встречала за свою жизнь, по-настоящему сильными, способными приносить добро другим были те люди, у которых есть профессия, какое-нибудь занятие в жизни». У ее второго мужа были больные ноги, а я по какой-то причине всегда была очень шустрой. С самого детства. И мама как-то сказала мне: «Возможно, именно поэтому он тебя ненавидел».

Ее исповедь неожиданно прервалась. Аояма украдкой, так чтобы не заметила Асами, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

Так вот в чем дело…

Он заметил, что испытал некоторое облегчение.

В той квартире в Сугинами наверняка жила ее мать со своим вторым мужем, и в посемейной записи, наверное, они числились ее родителями. Но ведь она с ними совершенно не общалась. А посему, возможно, даже не знала об их переезде. Должно быть, ей было все равно, как и где живут эти люди…

– И еще во время нашей прошлой встречи я солгала вам. То, что мы с семьей бывали только в собая и семейных ресторанах, – это неправда. Мы вообще никогда и никуда не ходили, чтобы пообедать или поужинать вместе. У маминого нового мужа, как я уже говорила, были больные ноги, и он не мог так просто выходить из дома. Я же, как бы там ни было, никогда не ела вместе с ними. А… ну разве что несколько раз вместе с мамой. Вы так добры ко мне, а я солгала вам при первой же встрече. Это непростительно. Если мне лучше уйти, вы так и скажите.

Асами взглянула на Аояму глазами, полными слез, сдерживаемых силой воли. Аояма отчаянно искал подходящие слова.

– Если вы уйдете, мне будет очень плохо. – Он решил честно рассказать ей о своих чувствах, ничего не приукрашивая. – Я очень ждал сегодняшнего свидания. И то, что я услышал сейчас, ничего не изменит!

Когда Аояма произнес эти слова, девушка, низко опустив голову, тихонько заплакала.

– Я только одного не понимаю… – сказал Аояма, когда они ехали на такси в ресторан в Нисиадзабу, прежде дождавшись в кафетерии отеля, пока Асами успокоится.

– Спрашивайте о чем угодно. Умру, но вам больше никогда не солгу.

Видимо, испытав облегчение после признания, Асами сидела, немного подавшись телом к Аояме. Аояма тоже, как ни странно, освободился от прежнего напряжения. Наверное, это потому, что теперь у нас на двоих есть какое-то важное общее, решил он.

– Как бы это лучше сказать?.. Возможно, это безответственные слова, однако мне кажется, что ваш случай – это типичный пример того, что в народе называют насилием над детьми. Насколько мне известно, люди с таким ужасно несчастным прошлым испытывают некоторые сложности в общении с другими. Не знаю, как удачнее это выразить, но, видимо, у них развивается множество разных комплексов, в силу которых они становятся неприятными людьми. По-моему, подобных случаев очень много. В какой-то книге я читал, что один такой человек, с которым ужасно обращались в детстве, став взрослым, бессознательно вел себя так, что окружающие его ненавидели. И эта ненависть окружающих, напротив, успокаивает таких людей. Все это отчасти мне понятно. Однако в вас совершенно нет ничего подобного. Как бы это сказать?.. На вас нигде нет ни тени ужасного обращения!

После этих слов Аоямы Асами, слегка кивая, придвинулась к нему и еле слышным голосом вымолвила: «Я рада». У него перед глазами застыли опущенные длинные ресницы девушки, и Аояма почувствовал дрожь в позвоночнике.

– Думаю, это балет, – выпив глоток «Кампари» с апельсиновым соком, сказала Асами Ямасаки, когда они сидели за столом в ресторане.

На мгновение Аояма не понял, о чем идет речь. Это был известный ресторан тосканской кухни, расположенный на относительно тихой улочке недалеко от перекрестка Нисиадзабу в сторону Роппонги. Несмотря на свою популярность, он не значился в городских путеводителях и в специальных справочниках для молодежи. Внутреннее убранство и сервис были безупречными, нежелательных клиентов не было. Одни только гобелены с изображением Флоренции XVII века, являющиеся гордостью владельца заведения, а также великолепие орнамента на матовом стекле перегородок, разделяющих столики, наверняка вызывали чувство приятного волнения у тех, кто приходил сюда впервые. Кроме того, этот ресторан был не очень большим, и поэтому новые клиенты без рекомендации знакомых не могли бронировать места. Асами с нескрываемым блеском в глазах села за столик. На вопрос официанта: «Что желаете выпить?» – она посмотрела на Аояму с таким выражением лица, будто бы спрашивая: «Я должна заказать аперитив, верно же?», после чего милым голоском сделала заказ: «„Кампари“ с апельсиновым соком, пожалуйста». Аояма попросил у официанта фирменное карпаччо, маленькие порции трех видов пасты, T-бон стейк и сухое вино «Барбареско» урожая 1989 года. После этого Асами возобновила рассказ:

– Я была очень рада услышать от вас, что на мне нет тени того жестокого обращения, которому я подверглась в детстве. Я и сама всю дорогу в такси думала о том, как так случилось, и не находила ответа. А потом вошла в этот ресторан, и он оказался настолько прекрасным, что я в одно мгновение забыла об этом.

Тут девушка ненадолго замолчала и улыбнулась. Совершенная улыбка, берущая в плен своего очарования того, кто взглянет на нее, решил Аояма.

– Я думала о том, что помогло мне легко забыть обо всех кошмарах и не стать угрюмым человеком с ужасным характером. И тут я села за этот стол и увидела эту скатерть, подсвечники, салфетки и еще вот это. Этот милый орнамент на шлифованном стекле, этот виноград и птичек, изящный изгиб линий музыкальных инструментов… Все это, элемент за элементом, вырезано вручную. И на стеклах других перегородок уже совершенно другой орнамент…

– Что вам сказать?.. Возможно, это и впрямь ручная работа.

– Безусловно, так оно и есть! От всего этого исходит какое-то тепло. И тут меня осенило. Я нашла ответ на забытый вопрос. Я поняла, что это был балет.

– Вот как. Это то, что сбросило с вас тень ужасного детства.

– Именно. Я тогда училась в четвертом классе начальной школы, и мы жили в тесной квартирке в Сугинами, но рядом была маленькая-маленькая балетная студия, в которой преподавали очень пожилая женщина и ее дочь. Плата за занятия была довольно низкой, и тогда мама сказала: «Может, тебе попробовать поучиться?» Я не очень-то разбиралась в этом, но была сравнительно сильной для своего хрупкого телосложения, и через год пожилая преподавательница написала рекомендательное письмо, чтобы меня перевели в более профессиональную школу. Я стала кем-то вроде стипендиата и поступила в одну из самых больших балетных студий в Японии, расположенных в Минами-Аояма. Мне трудно это объяснить, но когда я обливалась по́том, мне казалось, словно я своими глазами вижу, как вместе с этим по́том выходят все проблемы и неприятные мысли. В студиях же есть зеркала, да? Когда, отражаясь в этих зеркалах, я делала какое-нибудь па… А, возможно, вы знаете, что па – это движение ног в балете. Так вот, когда ты видишь, что тебе удается действительно красиво выразить в танце движение, ты чувствуешь новый прилив бодрости. Возникает интересный образ, и ты вроде как сливаешься с ним, становишься единым целым, понимаете? Пожалуй, именно так я и избавлялась от всех дурных мыслей и переживаний.

Пробка, вынутая из бутылки «Барбареско», источала характерный аромат. Дегустируя вино по совету сомелье, Аояма изо всех сил старался сдерживать слезы. По окончании дегустации сомелье ушел. На столе появилась первая тарелка карпаччо. И когда они вновь остались одни, Аояма не знал, что сказать.

– Вот уж поистине, – наконец произнес он, – вы прекрасны!

С этими словами Аояма выпил, после чего положил свою ладонь, в которой не было бокала, поверх руки Асами.

– Простите, неужели вы смогли понять меня? Я по-настоящему счастлива. Я все свое время отдавала балету, но мне так и не встретился человек, кому я могла бы открыться. А потом я получила травму, и были люди, которые просто находились рядом, но никто и никогда не окружал меня теплом. Боюсь показаться навязчивой, но вы первый человек, кто так добр ко мне. И кому я смогла рассказать все это. О своей матери и ее втором муже. Аояма-сан, вы первый…

7

Аояма проводил Асами Ямасаки до такси. После вина они пили граппу и неторопливо добрались до десерта. Из ресторана они вышли в двенадцатом часу ночи. Наверняка Асами с радостью встретилась бы со мной, даже если бы я пригласил ее в какой-нибудь бар. Но такой вечер с ужином был совершенным, решил Аояма. Рядом с этой женщиной он пребывал в постоянном напряжении, и ему казалось, что если между ними появится нечто большее, то за это впоследствии ему придется поплатиться.

В такси во власти пьянящего действия вина и граппы он хотел было дотронуться до нее, но, терзаемый сомнениями, взял себя в руки и сдержался. Мужик сорока двух лет, который колеблется, дотронуться или нет. Как это противно, подумал он про себя.

– Давайте в ближайшее время снова пообедаем или поужинаем вместе, – предложил Аояма выходящей из такси Асами.

– Когда? – словно не раздумывая, спросила девушка, и на ее лице, столь откровенно выдававшем радость, тут же возникло выражение, какое бывает у ребенка, уличенного в шалости. Смущенное лицо, которое в одно мгновение продемонстрировало столь деликатную метаморфозу. Сразу же после этого удачно выбранный момент для потупленного взора. И, наконец, улыбка, говорящая о невозможности подавить прилив радости. Весь этот спектакль, исполненный Асами, вызвал приятное возбуждение во всем теле Аоямы.

– Я позвоню, – сказал он.

– Я буду ждать, – тихим голосом ответила она.

– Прости, что звоню в такое время.

По дороге домой Аояма из такси позвонил Ёсикаве. Чувство восторга от того, что молодая и невероятно красивая девушка открыто испытывает симпатию к нему, не покидало его даже после того, как он остался один в такси. Этот сладостный восторг, будто бы кровь, текущая в его теле, превратилась в мед, сделал Аояму удивительно сентиментальным. Он узнал оставшийся на сиденье запах духов Асами и вспомнил, как был неприятен сам себе, оттого что всерьез не решался дотронуться до нее. Сладостный восторг придал ему сил, чтобы признаться самому себе в том, что у сорокадвухлетнего мужчины бывают такие моменты. После этого у него возникло нечто вроде симпатии ко всем мужчинам среднего возраста. Аояма растаял, и ему вдруг захотелось кому-нибудь позвонить. Он достал из портфеля мобильный телефон, одолеваемый желанием поделиться своим настроением со всеми в мире мужчинами среднего возраста, но, разумеется, кроме Ёсикавы таких друзей у него не было.

– Ты спал?

– Что случилось? Ты так поздно звонишь… – раздался в трубке заспанный голос Ёсикавы.

Похоже, он был еще выпившим. Аояма неоднократно бывал в гостях у Ёсикавы, и он представил, что тот, должно быть, выпил коньяка «Мартель Кордон блю» или чего-нибудь в этом роде в своей маленькой гостиной размером не более восьми дзё[2]. Дождавшись, пока жена и дети лягут спать, он достает бутылку и бокал с полки, где красуются призы с соревнований по гольфу, и, самостоятельно нарезав на кухне сыр или другую закуску, коротает время до сна за чтением какого-нибудь еженедельного издания или просмотром видео. Бедняга, подумал Аояма. Я должен объяснить ему, что если тебе за сорок, это еще не значит, что шансы потеряны. Нельзя отчаиваться и смаковать свое одиночество за стаканчиком спиртного на ночь. Мне нужно с ним поделиться…

– Дело в том, что у меня сегодня вечером было свидание, – сообщил Аояма, стараясь не выказывать кокетливых нот в голосе.

– Вот как. И что?

– Она великодушно рассказала о своем прошлом.

– И каким же оно было?

– Я не могу раскрывать детали, так как это чрезвычайно приватная тема. Могу лишь сказать, что у нее было ужасное детство, и она нашла в себе силы преодолеть это. Хотя тебе, наверное, не понять…

Ёсикава молчал.

– Эй, ты меня слушаешь?

– Слушаю!

В голосе Ёсикавы сквозило недовольство. Восторженное настроение Аоямы немного поугасло.

Почему, несмотря ни на что, Ёсикава не может искренне порадоваться за меня? Нечто подобное описала известная женщина-обозреватель в своей колонке в журнале. Вопить от радости, громко плакать, страдать до саморазрушения, испытывать бурный восторг – все эти функции изначально не свойственны человеческой природе. И если будничная жизнь человека нестерпимо скучна, то он легко их утрачивает. Богатое выражение чувств и эмоций – это своего рода привилегия.

– В общем, я под впечатлением.

– Это здорово.

Казалось, что Ёсикава не просто был не в духе. Похоже, произошло что-то неприятное.

– Что-то случилось?

Не отвечает. Наверное, мне лучше повесить трубку.

– Ладно, я перезвоню тебе в другой раз.

– Нет, все нормально! Просто тебе так хорошо сейчас, и я подумал, что не стоит говорить о грустном. У меня мама… Ты ведь знаешь мою маму?

– Конечно. Что с ней? – Аояма решил, что мать Ёсикавы умерла.

Как же так?! Позвонил, чтобы рассказать, что нахожусь на седьмом небе от счастья, в то время как мой друг на самом дне горя.

– Неужели она?..

– Нет-нет, что ты. Обычное дело. У нее прогрессирует слабоумие, упала с лестницы. Я вдруг подумал, что было бы лучше, если бы ее не стало. Не очень-то весело, да?

– Ох, прости, что позвонил в такой момент.

– Ничего, я хоть немного развеялся. И все же печально. Ведь даже я понимаю, что, если слабоумие будет прогрессировать и дальше, это будет уже другой человек. А внешне-то по-прежнему останется моей матерью. Все хлопоты и заботы лежат на плечах жены. Мне следовало сразу же поместить ее в какую-нибудь клинику, но я почему-то колебался. А когда спохватился, прошло уже семь лет. Это было жестоко с моей стороны. И прежде всего по отношению к жене! Она плачет и считает себя виноватой. Между женой и матерью возникла какая-то непонятная мне связь. У них нет кровного родства, но жена беспокоится о моей матери куда больше, чем я.

– Ну, я надеюсь, все обошлось?

– Да, сейчас жена отвезла ее в больницу. Вот только ноги… У нее болтаются обе ступни. Поломала лодыжки. Кости в этом возрасте уже слабые и не могут восстанавливаться как у молодых. Как сказал доктор, они превращаются в крошку, как древесный уголь от удара молотом, и уже никогда не примут изначальную форму. И теперь я думаю о том, что ее все-таки придется положить в клинику, а рука невольно потянулась за бутылкой. Я никчемное существо!

– Не говори так!

– Сейчас есть хорошие клиники с полным уходом. Ты знаешь?

– Ну, мне попадались на глаза рекламные буклеты.

– Немного дороговато, но это не та сумма, которую бы я не потянул. Прости, что тебе пришлось выслушать эту странную историю.

– Ну что ты!

– Я тебе завидую! Такой же мужик за сорок, как и я, а все по-другому. Ходишь на свидания с двадцатичетырехлетней.

Аояма не смог ничего ответить. Его друг, предоставивший возможность познакомиться ему с Асами Ямасаки, пребывал в мрачном настроении. Он хотел найти подходящие слова, но внутри него все еще бушевал восторг от свидания, и ему сложно было проявить сочувствие к подавленному человеку.

– А, кстати, – сказал Ёсикава уже совершенно другим голосом. – Хотя нет, забудь. Теперь это уже не важно.

После этих слов он снова умолк и глубоко вздохнул.

– Что? О чем ты хотел сказать?

– Нет-нет, ничего, проехали!

– Я буду беспокоиться.

– Да, это ерунда. К тому же всего лишь слухи. Нечаянно услышал от одной девицы в баре, так что вряд ли этому можно верить.

– Ну говори же! Я ведь волнуюсь.

– Это касается того самого директора по фамилии Сибата. Вспомнил об этом, когда говорил про ноги.

Ноги? При упоминании имени Сибаты у Аоямы пропало настроение. Известный представитель темной индустрии, падкий до женщин, который был косвенно связан по работе с Асами. Неужели этому типу по фамилии Сибата доводилось ужинать вместе с ней или выпивать в баре? При одной только мысли об этом готов его возненавидеть. Наверное, такие, как он, каждый вечер ужинают с девушками вроде Асами Ямасаки. И уж они-то не колеблются, дотронуться или нет до своих спутниц, а сразу же обнимают их за плечи. Кажется, так и убил бы этого Сибату, появись он только у меня перед глазами, подумал Аояма.

– Этот бедолага Сибата, похоже, был выходцем из знатного рода. И, видимо, случившееся с ним умело скрывалось, хотя ходят слухи, что ему кто-то отрезал ноги. Поговаривают, что ему отрезали ступни, и вследствие шока он умер от сердечной недостаточности. Иными словами, выходит, что его убили. Это рассказала девушка в баре, так что стоит ли верить? Да и проверять как-то не особенно хочется.

Так вот о чем речь, успокоился Аояма и решил: такие типы, как этот Сибата, и должны попадать в подобные переделки. Испытывающий смешанные чувства восторга и ревности и к тому же выпивший, Аояма больше не мог ни о чем думать. Он напрочь позабыл о том случае с юношей в инвалидной коляске, которого они встретили с Асами в кафетерии отеля. А следовало бы вспомнить.

– Как! Это ты, отец? Гэнгу лает, и я подумал, может, вор.

Когда Аояма открыл дверь, в прихожей стоял Сигэ в пижаме с боевым ножом в руке.

– А это зачем? Опасно ведь.

Это был огромный нож с лезвием длиной в тридцать сантиметров.

– Что ты говоришь?! Это же ты его когда-то купил. Кажется, в Сингапуре. Или в Гонконге. Не помню.

– Вот как…

Аояма вспомнил. Лет десять назад он был в путешествии по Юго-Восточной Азии и купил его из интереса на рынке в Маниле. Рёко отругала его тогда за то, что он привез такую опасную вещь, и забрала нож, после чего Аояма и думать о нем забыл.

– И где он был?

Аояма достал из холодильника на кухне хорошо охлажденную бутылку «Эвиан» и пил, расположившись на диване в гостиной. Кухню и гостиную разделяла барная стойка. Гостиная в доме Аоямы была довольно просторной, около двадцати дзё. Здесь стояли большие диваны, сделанные в Испании, телевизор с экраном в двадцать семь дюймов, стойка с аудиосистемой и сервант с импортным алкоголем и бокалами.

– Да я и сам его недавно нашел, – ответил Сигэ, убирая боевой нож в чехол из прочного пластика.

– Ну так и где же он был?!

– На той полке с алкоголем, – Сигэ кивнул на темно-коричневый сервант из красного дерева.

– Что-то я его там не замечал.

– Там есть полка с дорогим вином. Так вот его засунули в самую глубь. Это похоже на маму.

В серванте из красного дерева был вместительный отдел за двупольными дверцами, закрывающимися на ключ. Там стояли бутылки «Шато д’Икем», «Романи-Конти», «Шато Марго», которые по одной-две привозил Аояма из Европы каждый раз, когда бывал там по работе.

– Что похоже на маму?

– То, что его не выбросили. Даже если сердится и заявляет, что выбросит, она ведь никогда не трогает чужих вещей, не так ли?

Не трогает, не так ли? Сигэ сказал о маме в настоящем времени.

– Да уж… – опустив глаза, с улыбкой кивнул Аояма.

Какое-то время они оба молчали. Аояма вспомнил профиль Рёко и подумал: у Сигэ точно такой же.

– Кстати, – сказал Сигэ, – это ведь место для хранения дорогого вина, и поэтому он совсем не заржавел. Взгляни. Потому что туда не попадает влага.

– Когда ты его нашел?

– Где-то полгода назад. Тогда еще мой друг ночевал у нас. Не помнишь?

Сигэ, по всей видимости, пользовался большой симпатией в классе, и к ним в гости часто приходили его друзья. Аояма предпочитал не обращать на это внимания, а Риэ-сан с превеликой радостью готовила большие порции карри, онигири и спагетти.

– Ну, есть у меня один такой, винами увлекается.

– Винами? Старшеклассник и уже увлекается винами?

– Да, он… как это называется? Ну, специалист по винам…

– Сомелье?

– Да, точно. Похоже, он хочет им стать и уже сейчас учится. Вот и сказал, что хочет посмотреть нашу коллекцию вин.

– В пятнадцать лет он уже решил, кем хочет стать?

– Да. Таких ребят много.

– Но ведь есть еще масса всего. Стоит ли так рано определяться с выбором?

– Тебе не понять?

– Мне-то?

– Да. Сейчас уже не те безмятежные времена, в которые жил ты. Как бы это сказать? Этот мир окончательно испорчен. Так ведь?

– Так-то оно так, но…

– Преуспеть в этой стране – это еще ровным счетом ничего. И старшеклассники, у которых есть голова на плечах, это понимают. Я тоже считаю, что вино – это неплохо. А что, можно стать приличным человеком. Кроме того, у меня много знакомых, которые увлекаются разработкой программного обеспечения или графикой, например. Да, компьютерщиков немало, но тут если начинать, то лучше это делать как можно раньше.

– А ты что же?

– Я решил еще немного подождать. Мне и биология нравится, и химия, но я еще не определился между биохимией и молекулярной биологией, – с этими словами Сигэ снова убрал нож в винный отдел. Ключ спрятал под бутылку арманьяка, стоящую полкой выше.

– Ты только не вздумай использовать этот нож где-нибудь в драке! – сказал Аояма, на что Сигэ, закатив глаза, сделал такое лицо, словно его рассмешило беспокойство отца. – И еще, даже если полезет вор, если мы будем хвататься за нож, это, напротив, может быть еще опаснее.

– Да я понимаю, но это так редко бывает, чтобы Гэнгу лаял, когда я дома один. А в последнее время и в нашем районе участились случаи воровства.

На часах было уже около часа ночи. Аояма чувствовал себя немного виноватым, что оставил Сигэ одного и отдыхал вместе с Асами Ямасаки.

– Я постараюсь возвращаться домой пораньше, – осушив бутылку «Эвиан», сказал Аояма.

– А, кстати, как все прошло? – направляясь на второй этаж, спросил Сигэ.

– О чем ты?

– О свидании!

– Она была довольно несчастным ребенком. Она подробно рассказала о своем детстве. В общем, настрадалась. С ней жестоко обращались, но увлечение балетом помогло ей очиститься от всего этого. Она неизнеженная и поэтому, наверное, очень сильная.

Поднимаясь по лестнице, Сигэ слушал, о чем говорит отец, и думал о чем-то своем.

– Что такое? – спросил Аояма.

Сигэ слегка пожал плечами.

– Хотя я не разбираюсь в балете, – сказал он, снова зашагав по лестнице, – но разве от этого можно так просто очиститься?

Парень с характером, решил Аояма. «Если бы ты с ней встретился, ты бы все понял», – пробормотал он про себя, после чего громко добавил:

– Спокойной ночи.

И Сигэ ответил, прежде чем зайти к себе в комнату. Ответил так, что, услыхав этот ровный, спокойный голос, можно было ошибочно решить, что говорит взрослый человек.

– Спокойной ночи, отец.

Приближалась зима, и радиопередача под названием «Завтрашняя кинозвезда» естественным образом должна была вот-вот прекратить свое существование.

– Когда рано или поздно передаче действительно придет конец, лучше прокомментировать это как-нибудь просто, мол, кинопроба откладывается в виду обстоятельств, связанных с написанием сценария, – сказал Ёсикава. – Таких провальных фильмов в год по нескольку десятков, так что я совершенно спокоен. К тому же, что вполне нормально, мы с тобой не профессиональные киношники и изначально не пользовались особым доверием в этом деле. В любом случае недели через две никто и не вспомнит об этом фильме.

Ёсикава поместил свою мать в частный пансионат для престарелых с полным уходом в пригороде Токио, и к нему вернулось былое расположение духа.

– Но для тебя это станет небольшим испытанием. Ведь тебе придется признаться этой прекрасной Асами Ямасаки. Пожалуй, тебе ничего не остается, как сказать ей, что этот фильм официально провалился. Вряд ли стоит делать это за обедом. Знаешь, если девушка выпьет, прежде чем ты откроешь ей правду, какая бы хорошая она ни была, это может оказаться немного рискованным.

Аояма и Асами до сих пор даже не держались за руки.

В течение этих двух месяцев они встречались с периодичностью примерно раз в две недели, но все повторялось так же, как и на первом свидании. И все же она радуется этому, убеждался Аояма. С каждой новой встречей чувство восторга и возбуждения внутри него только усиливалось без малейших признаков затухания.

Асами Ямасаки всегда с воодушевлением отвечала по телефону и появлялась в назначенном месте в свежем наряде и с аккуратной укладкой на голове. Аояма, в свою очередь, водил ее в различные рестораны и заказывал бутылку-две превосходного вина. Темы для беседы не иссякали. Асами увлеченно рассказывала о балете, Аояма главным образом делился своими впечатлениями о трех неделях, проведенных в Германии.

Однако, по мере того как приближался заключительный выпуск «Завтрашней кинозвезды», Аояма начинал испытывать гнетущее чувство при мысли о том, что ему в скором времени придется сообщить Асами неприятную новость о кинопробе. Было еще кое-что, о чем он вынужден будет ей рассказать. Личная жизнь Аоямы. Каким-то образом до сих пор он упускал возможность поделиться тем, что семь лет тому назад умерла его жена и сейчас он живет вместе со своим пятнадцатилетним сыном. Асами со своей стороны, казалось, предусмотрительно уклонялась от того, чтобы касаться личной жизни Аоямы. До выхода последней радиопередачи оставалось меньше недели. Вечером последней декады ноября, когда в Токио впервые подул холодный зимний ветер, Аояма решился на признание.

Для свидания был выбран отель-небоскреб в Ниси-Синдзюку. Аояма подумал, что сообщить о крахе фильма необходимо до ужина.

Чтобы перевести дыхание и собраться с мыслями, он зашел в бар минут за двадцать до встречи и сел за стойку. Это был известный бар, рекламные статьи о котором частенько печатали в журналах, поскольку шампанское здесь можно было заказывать бокалами. Было довольно рано, и потому посетителей оказалось немного. «Вы можете пройти за столик», – сказал хорошо знакомый ему официант, но Аояма предпочел место за барной стойкой. Ведь за столиком, видя ее лицо перед собой, он не сможет с ней поговорить.

– Свидание на Синдзюку – это так необычно! – Асами появилась, одетая в маленькое черное платье и сапоги, и, как всегда провожаемая взглядами всех мужчин в баре, села на стул.

– В Хигаси-Накано есть немного необычный ресторанчик японской кухни. Его хозяйка – бывшая гейша, и там подают традиционные блюда Веселого квартала в Эдо. Я подумал, что для разнообразия можно отправиться и туда.

– Ой, как интересно… – улыбнулась Асами Ямасаки. – Я с вами то и дело ем разные вкусности, вследствие чего немножко поправилась.

Аояма заказал розовое шампанское «Дом Периньон» и после тоста решил перейти к делу.

– Сегодня я должен начать наш разговор с одной немного печальной новости.

Сказав это, Аояма первым делом оценил реакцию Асами. Она, поднося бокал ко рту, остановила руку на полпути.

– Что случилось?

На ее лице отразилось некоторое беспокойство. Вспоминая о том, что говорил Ёсикава, Аояма смотрел попеременно то на профиль Асами, то на бокал шампанского и старался говорить так, чтобы не дрожал голос:

– В общем, это касается того самого фильма, на кинопробу которого вы приходили.

Когда он произнес эту фразу, Асами облегченно выдохнула и одним глотком выпила почти половину бокала. После чего лицо ее засияло улыбкой.

– Почему вы смеетесь? – спросил Аояма, понимая, что ему самому уже немного полегчало.

– Нет-нет, я не смеюсь. Продолжайте, пожалуйста.

– Вы улыбались!

– Разве?

– Да, только что, вы точно улыбались. Это неприятная история. А когда вы улыбаетесь, мне тяжело говорить.

– Но ведь это касается фильма?

– Да, это так.

– Главную роль отдали другой?

Радостное выражение по-прежнему не покидало лица Асами.

– Нет, дело не в этом. Все это время написанием сценария занимался один человек, но, если говорить коротко, спонсоры забраковали его сценарий. Этот человек – довольно известный сценарист. Он разозлился и на позапрошлой неделе вышел из дела.

– И что же, теперь вы будете обращаться к другому сценаристу?

– Нет, одним из условий кинопрокатного агентства был этот самый сценарист, и теперь спонсоры и руководство кинопрокатчиков зашли в тупик. Не могу сказать, что я настолько разбираюсь в художественном кинематографе, но фильм – это такая вещь, которую невозможно снять, не будь нормального бюджета или плана проката. Так что дело повисло в воздухе. На следующей неделе должны объявить о том, что съемки откладываются, но этому проекту вряд ли что-то светит.

С этими словами Аояма взглянул на Асами. Та, вопреки ожиданиям, все так же улыбалась. А потом она сказала нечто невероятное:

– Да, это ужасно, конечно. Однако меня это мало волнует. Возможно, это безрассудно, но я даже рада. Хотя это и впрямь опрометчиво с моей стороны.

– Вы рады?

– Да. Простите. Вы проделали такую работу, а я рассуждаю со своей колокольни.

– А почему вас это обрадовало?

– Но ведь я и в своем эссе написала, кажется. У меня не было стопроцентной уверенности в том, что меня могут выбрать на главную роль. А раз так, следовательно, другая девушка стала бы главной героиней, и тогда вам пришлось бы по работе встречаться с этой актрисой, не так ли? Мне бы это совсем не понравилось. Потому я и рада, что самого фильма больше нет. Кроме того, есть еще кое-что, чего я боялась. К примеру, что мы не сможем видеться или наши встречи станут реже.

Сказав это, Асами поднесла свой бокал к бокалу Аоямы. Раздался металлический звон соприкоснувшегося тонкого стекла, и Аояма почувствовал, как силы покидают его.

8

Это заведение находилось на задворках ресторанной улицы в Хигаси-Накано и было совершенно неприметным – без какой-либо вывески или неоновых огней снаружи. Когда-то давно Аояма частенько бывал тут вместе с Рёко. Внешний облик ресторана с тех пор совсем не изменился, но теперь на улице взгляд то и дело натыкался на иностранных проституток и размалеванных мальчиков для утех. Они назойливо предлагали свои услуги проходящим мимо них одиноким подвыпившим мужчинам, но в сторону Аоямы, который шел в сопровождении Асами Ямасаки, они даже не посмотрели. Выйдя из такси, Асами у дверей ресторана окинула взглядом нескольких проституток. В этом взгляде не было презрения, не было и робости. Она довольно обычно глянула на этих продающих себя женщин и мужчин. Аояма же, пересекая улицу и стараясь проскользнуть между проститутками, испытывал чувство превосходства – не над ними, а над их ситуацией. Это было социальное чувство превосходства, возникающее из простой действительности, в которой существуют несчастные женщины и мужчины, продающие свое тело и срам, и есть он сам, которому незачем покупать их услуги и рядом с которым красивая молодая женщина, кому незачем продавать себя.

«Кухня постоялых дворов Эдо» – кистью было написано на меню. Ресторанчик оказался очень маленьким. Помещение в японском стиле с барной стойкой на семь мест и двумя столиками, рассчитанными на четырех человек. Кроме них в зале была только пара посетителей. Седовласые старички уровня управляющих каких-нибудь банков или торговых компаний болтали о гольфе, акциях и здоровье, тихонько попивая первоклассное холодное саке. «Сколько лет, сколько зим…» – одетая в кимоно хозяйка, завидев Аояму, радушно поприветствовала его и принесла горячие влажные полотенца осибори и коктейли в ограненных стеклянных бокалах Сацума-Кирико.

– Вкусно! – восхитилась выпившая глоток коктейля Асами Ямасаки, голос которой прозвучал очень громко в тесном помещении ресторанчика.

Седовласые старички в хорошо пошитых деловых костюмах одновременно неспешно посмотрели в ее сторону. Казалось, они не верили своим глазам, что бывают еще такие красавицы, но внимание их привлек специфический тембр голоса Асами Ямасаки. Голоса, словно обволакивающего все от ушей до мозга костей. С металлическими нотками, но в то же время мягкий.

– Ах, слава богу! Это я приготовила. Здесь саке из префектуры Исикава и из фрукта юд-зу, – похвасталась хозяйка.

Хозяйка по имени Каи была в прошлом гейшей из Симбаси. Выйдя замуж за врача, в тридцать пять лет она оставила свою работу, а после развода открыла этот ресторан. Аояма являлся клиентом этого заведения на протяжении двадцати лет, но, разумеется, он не был знаком с Каи периода гейши. Каи была старше Аоямы не на один десяток лет и имела невероятные связи в самых разных кругах – от политики до СМИ. «Кто из клиентов произвел на тебя самое большое впечатление?» – спросил ее однажды Аояма, на что Каи ответила: «Хрущев». Ей очень нравилась Рёко. В этом ресторанчике Аояма планировал рассказать о своей личной жизни, а заодно хотел, чтобы Каи увидела Асами.

– А что такое «кухня постоялых дворов»? – поинтересовалась у Аоямы Асами, поднося ко рту поданную первой закуску в виде рыбного студня никогори из фугу.

Блюда приносила женщина лет тридцати с небольшим, у которой имелись некоторые проблемы с ногами. И Каи, и эта женщина, несмотря на ноябрь, не носили носки таби, оставаясь с босыми ступнями. Конечно, помещение ресторанчика хорошо отапливалось, но голые ноги женщин, наглухо укутанных в кимоно, выглядели необычайно кокетливо.

– Существуют определенные блюда, которые в эпоху Эдо подавали в Веселых кварталах, а также блюда, которые готовили в придорожных постоялых дворах. Короче говоря, эта кухня, пожалуй, еще более изысканная, чем появившиеся в Киото рестораны кайсэки.

Каи тем временем составляла компанию седовласым старичкам. При этом она вовсе не участвовала в их беседе, а только с интересом слушала, подливая холодное саке. Со стороны можно было подумать, что Каи и впрямь разбирается в гольфе. Слушать истории клиентов – будь ты хозяйка ресторана, девушка-хостес или бармен – очень нелегко. Каи достигла совершенства в этом деле.

– Я практически ничего не знаю о такого рода кухне, как кайсэки.

Асами была менее разговорчивой, чем в итальянских и французских ресторанах. Наверное, ей немного неловко в такой камерной обстановке, решил Аояма и вспомнил, что с Рёко поначалу было то же самое.

– Крайне удивительно встретить человека, который хорошо разбирается в кайсэки в вашем возрасте.

– Но, должно быть, это очень вкусно?

– Лично мне на самом деле это не показалось особенно вкусным.

На столе стояла деревянная пиала с моллюсками хамагури, а также сасими из зимней лакедры канбури. Они пили слегка подогретое саке «Гиндзёсю» из префектуры Ёсикава. У Асами Ямасаки с ее тонкой кожей слегка покраснели щеки.

– Кайсэки – это… – взглянув на седовласых старичков, Аояма понизил голос. – Кайсэки – это по существу кухня для стариков.

Он произнес это с некоторым озорством, чем рассмешил Асами. Это был тот самый смех, который обволакивает слух и остается звучать в нем приятной мелодией.

– Почему это? – подняв глаза, спросила девушка, накладывая васаби на сасими из лакедры.

Аояма наблюдал за ее рукой, держащей хаси. Рукой двадцатичетырехлетней женщины, которая в детстве подверглась жестокому обращению и благодаря балету нашла в себе силы преодолеть это, а потом из-за проблем со здоровьем оставила балет и сейчас находится здесь. На кончиках тонких пальцев ногти овальной формы с нежно-розовым маникюром, в центре тыльной стороны ладони, просвечиваясь через кожу, слегка виднеется голубая венка, а кожа такая гладкая, словно вся она сверху покрыта слоем искусственной оболочки.

– Если одним словом охарактеризовать особенность блюд кайсэки-рёри, то они мягкие. В этой кухне нет ничего твердого, что послужило бы нагрузкой для зубов. Даже креветки перетирают и превращают в клецки данго. Мясных блюд практически нет. Возможно, это очень изысканно, но, как бы это сказать, по-моему, эту кухню можно назвать просто легкоусвояемой.

Казалось бы, Аояма должен был привыкнуть к тому, что Асами находится совсем рядом, но, когда при близком соседстве их плечи соприкасались, он напрягался. В горле у него постоянно пересыхало, и ему приходилось себя удерживать от растущего темпа опустошения рюмок с саке. Когда человек напряжен и теряет спокойствие, а кроме того, старается произвести впечатление на находящуюся вместе с ним особь противоположного пола, то он, случается, становится слишком болтлив.

– Часто говорят, что японская кухня очень полезная и здоровая, но у меня несколько иная точка зрения. И прежде всего сама эта система, когда люди едят, сидя за стойкой, если задуматься, ужасно странная! Ведь даже в суши-барах едят, сидя плечом к плечу, а не лицом друг к другу. Мало того, в процессе еды еще переговариваются с шефом и поварами, стоящими за стойкой! «А это что за вид креветки и где она была поймана?» – «Период, когда она вкусная, продлится еще всего две недели…» Подумать только, едят и ведут беседу с поварами. Странная система. Вам так не кажется?

– Действительно странная! Не могу сказать, что бывала во многих суши-барах, и при этом можно по пальцам пересчитать, когда я ела за стойкой. Однако ведь это довольно дорого, правда? Но мне такие места всегда кажутся в чем-то странными.

– Тут, если грубо выразиться, все дело в сговоре!

– Сговоре?

– Да, между теми, кто по эту и по ту сторону стойки. Они все знают друг друга. У каждого суши-бара своя клиентура гостей, предпочитающих сидеть за стойкой, и их всех узнают в лицо. Тому, кто впервые решит есть за стойкой в таком заведении, потребуется смелость. Там образуется маленькое сообщество, для которого чрезвычайно важна дружественная атмосфера. Никто не смотрит на другого тет-а-тет. Председательствует повар, и беседа осуществляется через него. За стойкой суши-бара совершенно нечего делать двум влюбленным, которые собрались неспешно провести время вместе! Если они решатся на это, то окажутся в полнейшей изоляции от всего коллектива.

– Да уж, наверное.

– К тому же, когда я ужасно уставший, меня совсем не тянет поесть суши или кайсэки-рёри.

– Вот как?

– К примеру, за границей, когда и тело, и нервы ужасно измотаны, холодные суши или блюда кайсэки с их слабовыраженным вкусом и отсутствием жесткости как-то не вызывают особого аппетита. По крайней мере у меня. Хотя людей, которые со мной согласятся, немало! Да, по большому счету они мне нравятся, но гораздо больше я люблю блюда, где много пряностей, такие как в корейской кухне или кухне китайской провинции Сычуань. Вам не кажется, что острая пища возбуждает аппетит?

– Я такое очень люблю. Индийскую кухню, например.

– Да, индийская кухня тоже вкусная! Пряная кулинария в основном свойственна жарким регионам. В Камбодже, Таиланде, Вьетнаме… во всех этих странах едят острую пищу. Что касается Южной Кореи, то эту страну можно назвать скорее холодной, не так ли? Однако в ее кухне тоже много острых блюд. Я задумывался над тем, почему же так сложилось. Так вот Южной Корее, – хотя нет, пожалуй, можно сказать, что всей корейской нации, – ввиду соседства с великим государством под названием Китай досталась суровая история! Но, несмотря на всю жестокость выпавших на ее долю испытаний, культура у этой нации действительно богатая. Если говорить в деталях о том, что же такое суровая история, то это, скажем, когда у тебя на глазах чужестранцы убивают твоих родных. Это прозвучит грубо, но даже в таких ужасных условиях человек не может совсем отказаться от пищи. Когда жизненные силы и отвага на нуле, пряности здорово выручают! Все потому, что они пробуждают аппетит. Суши и кайсэки-рёри не обладают такой силой! Они холодные и благодаря размеру их удобно есть, мягкие и легко усваиваются, однако это не та пища, которая может настроить на еду, когда тебе совершенно не до нее. Думаю, такой подход развился на гипотезе о том, что аппетит существует всегда. Это иллюзия, что в нашей стране во все времена теплой являлась только компания. И потому наша кухня отнюдь не легкая и дружественная. По-моему, для человека, который не вхож в ту самую компанию, эта кухня ужасно прохладная.

За подобными рассуждениями Аояма осушил пять стопок сакадзуки из фарфора Микаватияки с тепловатым «Гиндзёсю». Становлюсь слишком болтливым, подумал Аояма. Надо быть осторожным, чтобы не напиться. Нельзя говорить о личной жизни в пьяном состоянии. Асами Ямасаки, позабыв о сасими, внимательно смотрела на Аояму. Красивое и необычное лицо, отметил про себя Аояма. Впечатление меняется в зависимости от угла зрения.

– А вы всегда так считали? – с серьезным видом спросила Асами.

– Как так?

– Ну, как вы только что рассуждали.

– Нельзя сказать, чтобы я всегда-всегда только так и считал. Наверное, я просто очень долго живу на этом свете.

– Я так не думаю, – сказала Асами, доедая последний кусочек лакедры. – Я люблю слушать, когда вы вот так рассказываете о чем-либо.

Услыхав это, Аояма смутился. Официантка с обнаженными ступнями принесла еще «Гиндзёсю», а также гарнир адзукэбати и закуску сиидзакана. Адзукэбати состояло из обжаренного на гриле морского угря и приготовленного на пару клубня таро, а в качестве сиидзакана были приправленные перцем грибы симэдзи.

– Я впервые встречаю мужчину, который серьезно говорит со мной о подобных вещах.

Седовласые старички доели сушеную хурму на десерт и, просовывая руки в рукава своих пальто, поданных Каи, собрались уходить. «Может, немного прогуляемся до Гиндзы?» – «Нет, завтра ранним рейсом лечу в командировку в Сиэтл. А долгие полеты, похоже, вредны не только для поясницы, но и для иммунитета…» – слышались их спокойные голоса. Проходя мимо Аоямы и Асами, старички попрощались с ними и вышли из ресторана. По-настоящему влиятельные люди вежливы, подумал Аояма.

– Ну что вы, это мне стоит задуматься над своим поведением. А то болтаю битый час о всякой ерунде.

– Это совсем не так! Вы говорили об очень важных вещах!

– Мне приятно слышать это от вас. – Аояма выпил теплого «Гиндзёсю» и, застенчиво улыбаясь, продолжил: – Но, по правде сказать, при том, что я тут наговорил, я очень даже люблю суши.

Когда он это сказал, Асами рассмеялась вслух. Старички уходили, и Каи пошла их проводить, так что в ресторане они остались только вдвоем. Напряженность и волнение ослабли, и Аояма тоже рассмеялся. Насмеявшись, он решил затронуть главную тему сегодняшнего вечера. Каи вернулась в зал, но курила в стороне. Она курила исключительно японские сигареты без фильтра.

– Сегодня я хочу поговорить о важных вещах, – начал Аояма.

– Что же это? – Асами подняла слегка раскрасневшееся лицо, поднося ко рту симэдзи.

– Возможно, о таких вещах на самом деле следует говорить до принятия алкоголя или даже вовсе без него.

Асами положила симэдзи обратно в восьмигранную пиалу. Чувствуя волнение Аоямы, она опустила взгляд на свои руки.

– Прежде я ничего не рассказывал вам о своей личной жизни, но семь лет тому назад моя жена умерла из-за болезни.

На слове «жена» Асами немного напряглась, а услыхав слово «умерла», взглянула на Аояму.

– Да, это так. С тех пор я ни с кем не встречался. Нет, мне совсем не хотелось бы, чтобы вы решили, что я законченный моралист! Перед вами отнюдь не праведник, но с тех пор, как умерла жена, я все время работал. Я вам как-то рассказывал про свой проект с участием известной органистки из Германии, помните? Так вот этим я занимался сразу же после смерти супруги. И в этот ресторан мы часто приходили вместе с ней! Не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли. Я вовсе не ищу замены ей в вашем лице, и вы совсем на нее не похожи. Асами-сан, вы и моя жена, что вполне естественно, совершенно разные люди. И внешне тоже. И еще. После этих нескольких встреч с вами я задумался о том, чтобы снова жениться.

Асами Ямасаки переменилась в лице. На нем появилось выражение крайнего изумления. Дыхание ее участилось, и плечи, обернутые в черную переливающуюся материю, поднимались и опускались в такт дыханию.

– Прошу меня простить, если то, что я говорю, прозвучит грубо. Если вы со своей стороны совсем не настроены на брак, то все, что я делаю, – это фарс. Я подумал, что меня и это устроит, ведь я уже был один раз женат. И все же могу ли я рассчитывать на то, что впредь вы будете встречаться со мной как со своим будущим мужем?

Асами взглянула на Аояму и сразу же опустила глаза. Линия ее губ неловко искривилась в попытке улыбнуться. Снова и снова Асами старалась изобразить улыбку, но в конце концов сдалась и еле заметно покачала головой.

– Я не такая женщина.

Голос, сказавший эти слова, едва уловимо отличался от прежнего. Аояма вдруг ощутил холод, словно попал под струю прохладного ветра.

Что значит «я не такая женщина»? В ее планы не входит тихая семейная жизнь? Или серьезно встречаться с кем-либо – это не для нее?

– Извините.

Произнеся это, Асами поднялась со стула. Каи взглянула на них.

Аояма почувствовал, что случилось то, чего он больше всего боялся. Он пытался подобрать подходящие слова, но не находил. Я должен что-нибудь предпринять, подумал он, но тело его не могло пошевелиться. Тем временем Асами сняла с вешалки свое кожаное пальто.

– Простите, – сказала она, – простите, но сегодня я ухожу.

Такой Асами Ямасаки он видел впервые. Не в состоянии выйти из ступора, Аояма просто в полном оцепенении наблюдал за ней.

Дверь со скрипом закрылась. Затушив сигарету, Каи обратилась к Аояме:

– Чего ты ждешь? Догони ее!

Асами Ямасаки с кожаным пальто на руке почти бегом продвигалась между торгующими собой мужчинами и женщинами. Чтобы догнать ее прежде, чем она выскочит на главную улицу, Аояме пришлось бежать.

– Асами-сан!

На бегу Аояма звал ее по имени, но казалось, что глубоко в горле все слиплось, и кричать громко он не мог. Узкая улочка с проститутками теперь выглядела чем-то совсем нереальным. Лица продажных женщин в кричаще дешевых и вызывающих нарядах, а также мужчин в париках и с толстым слоем грима неожиданно бросились в глаза, словно при съемке крупным планом. Как будто он вдруг очутился в какой-то жуткой киноленте. Или в кошмарном сне. Волосы проститутки, выкрашенные в зеленый цвет, и металлический блеск ногтей на ногах, обутых в туфли на высоченных каблуках, ярко-красная помада на губах мальчиков для утех и розовый капрон чулок – все это беспорядочное разноцветье так резало глаз, что Аояма перестал понимать, почему и что он сейчас тут делает. Слава богу, зима, если бы воздух был теплее, это чувство нереальности, пожалуй, еще усилилось бы.

– Асами-сан!

Когда он в третий раз выкрикнул ее имя, Асами Ямасаки остановилась и обернулась. Аояма все еще продолжал бежать, пока расстояние между ними не сократилось настолько, что, протянув руку, он смог бы дотронуться до нее. Ее лицо выражало гнев и недовольство.

– Я был неправ, что внезапно заявил вам такое. Как бы там ни было, позвольте проводить вас до такси. Вы можете дать ответ при следующей встрече или даже по телефону. Когда вам будет угодно. Если же вдруг для вас это все несерьезно, то пусть так, ничего не поделаешь. Но я в любом случае хотел, чтобы вы знали о моих намерениях.

Асами Ямасаки с рассерженным видом что-то ответила и замотала головой. Голос ее был слишком тихим, и сказанного было не разобрать. Оба выдыхали белые клубы теплого пара. Все вокруг по-прежнему оставалось нереальным, словно они внезапно очутились во сне или в кино. Реалистичным Аояме казалось только его собственное дыхание в виде белого пара.

Асами взглянула на Аояму, собираясь что-то сказать ему, но опять опустила глаза и медленно зашагала в сторону главной улицы. Шла она и впрямь так медленно, что Аояма легко обогнал бы ее, если бы то и дело специально не останавливался на каждом шагу. Он шел рядом с ней и рассеянно смотрел на скопление небоскребов, видневшееся в просвете узкой улочки. На крышах высотных зданий в Ниси-Синдзюку систематически загорался и снова тух красный свет. Похоже на монитор, который показывает биение сердца, подумал Аояма. Выйдя на главную улицу, оба некоторое время продолжали стоять, не останавливая такси. Аояма снова обратил внимание на то, что Асами так и не надела пальто, и он аккуратно взял его в руки и попытался накинуть ей на плечи. Когда черное кожаное пальто покрыло спину, она, едва не падая, обняла его. Лицо ее упиралось в яремную впадину на шее Аоямы, а руки обнимали его спину. Плечи слегка дрожали, и в целом это было ужасно неуклюжее объятие. Аояма не понимал, как ему лучше поступить. Он просто поддерживал ее тело, ощущая прохладную кожу пальто, накинутого на плечи. Пожалуй, без его поддержки она не смогла бы стоять. И тут, отстранившись от Аоямы, она сказала:

– Ты ведь не насмехаешься надо мной?

Мгновенно по телу Аоямы пробежали мурашки. Ему показалось, что голос и лицо Асами стали совершенно другими. Возникло такое чувство, словно одним махом содрали пленку, покрывающую кожу ее лица и голосовые связки.

– Конечно, нет. Я серьезен, – хрипло ответил Аояма.

Он заметил, как на ее лицо медленно возвращается прежнее выражение. Как будто на кожу его заново наклеивают полупрозрачную пленку. Однако это не выглядело так, словно Асами Ямасаки, надевая маску, прячет свое истинное я или же эта пленка спасает ее от чужих взглядов. Нельзя было даже предположить, что она делает это сознательно. Настолько естественной была произошедшая с ней метаморфоза. Все равно что нечаянно рассмеяться, потому что смешно, или невольно обидеться, когда тебя оскорбили. Вот только случилось все слишком внезапно, буквально мгновенно и при этом очень естественно. И потому могло показаться, что перед тобой совсем другой человек, или же все дело в той полупрозрачной пленке, которую то сдирают с лица, то вновь наклеивают обратно.

– Я рада, – наконец произнесла Асами своим обычным голосом в привычном тоне.

Прежде чем сесть в такси, она поблагодарила Аояму за прекрасный вечер. А он, вспоминая о том, что забыл рассказать про Сигэ, поцеловал ее в щеку. Асами Ямасаки коснулась губами его губ и прошептала: «Люблю». «И я», – ответил Аояма, когда их губы разомкнулись.

Она продолжала махать рукой, пока ее такси не скрылось из виду.

– Где вы познакомились?

Каи подогревала саке для вернувшегося в одиночестве Аоямы и смешивала алкоголь в пиале гуиноми из фарфора Арита-яки. В ответ на вопрос Каи Аояма поведал ей и о затее с кинопробой, и об ужасном детстве Асами Ямасаки. Господи, моя речь напоминает речь рассеянного ребенка, подумал Аояма. Причиной тому был поцелуй перед закрытием дверцы такси. Губы Асами были мягкими и прохладными. В момент расставания Аояма ощутил странное чувство вины, какое прежде никогда не испытывал. Его сознание говорило ему, что он совершил нечто непростительное, непоправимое. Это было где-то бесчеловечно, но вместе с тем чрезвычайно сладостно. Если бы только еще раз вот так коснуться ее губ, подумал Аояма, пожалуй, я отдал бы целое состояние за это.

Каи подливала в гуиноми теплое саке и курила сигареты без фильтра. У нее было красивое лицо, но после поцелуя с Асами Аояма видел на нем только старость.

– Что думаешь? – спросил Аояма, так как Каи все время молчала. Не то чтобы ему так уж интересно было мнение Каи. Он спросил, чтобы услышать от нее подтверждение: «Надеюсь, ты знаешь? В наши дни такую девушку нигде не сыщешь! Понимаешь?»

– Странная девочка, – выдыхая табачный дым, произнесла Каи.

– Странная?!

– Такую девушку я вижу впервые!

– Но ведь теперь другие времена, не так ли?

– Это я тоже принимаю во внимание. Однако есть вещи, которые остаются неизменными! Это то, что человек считает самым важным для себя. Стоит немного поговорить, и мне все сразу становится понятным. Нынешняя молодежь – и мужчины, и женщины, и профессионалы, и любители – не понимает, что для нее самое главное. А если и понимает, то не способна дорожить этим. В большинстве своем все делятся на эти две категории, но твоя девушка – это другой случай. Она прекрасно понимает, чего хочет, однако не показывает этого. Это точно не деньги. Успех, счастливая безмятежная жизнь, сильный мужчина, власть… – это не то! Все в ней очень смутно, скользко и туманно, но в то же время она как будто во всем сознается. Чувствуется в ней такая сила, понимаешь? Очень непростая девочка!

– Хорошая девушка, правда же? – спросил Аояма, на что Каи с удивленным видом закурила новую сигарету.

– Ты всерьез так считаешь? – изумилась она.

У Аоямы возникло странное чувство. Он понимал, что Асами Ямасаки не может быть какой-то примитивной хорошей девочкой, и хотел удивиться, словно ему только что открыли на это глаза. Однако удивиться не получалось.

– Ну, мне она не кажется плохой. В любом случае она серьезная! – произнес Аояма.

Каи с озадаченным видом покачала головой:

– Эта девушка не того уровня, чтобы быть просто хорошей или плохой! Хотя не мне судить. Ты влюблен и, что бы я сейчас ни говорила, не станешь меня слушать. Думаю, мне лучше оставить тебя в покое. Невозможно хорошая или невозможно плохая, а может, и то и другое сразу. Что-то из трех!

9

Утром следующего дня Асами Ямасаки позвонила Аояме на рабочий телефон. Это был первый звонок с ее стороны.

– Это я. Прости, что звоню на работу.

Вначале трубку сняла молоденькая сотрудница по фамилии Такамацу. Фирма Аоямы была небольшой и насчитывала в своем штате всего четырнадцать человек. За исключением бухгалтера Танака, которому было за пятьдесят, все называли его не «директор», а «Аояма-сан». Аояма-сан, вам звонит Ямасаки-сан на четвертой линии… Моя сотрудница, должно быть, спросила: «Из какой вы компании? Как вас представить?» Интересно, что ответила Асами? – подумал Аояма. Офис был маленьким, и отдельного кабинета у него не было. Наверное, весь персонал услышит наш разговор, но не все ли равно? В любом случае когда-нибудь мне придется и им сообщить, что я снова женюсь. На девушке, почти на двадцать лет моложе себя. Притом гораздо более красивой, чем все эти актрисы. Наверняка мне не избежать насмешек и подколок в свой адрес, но по большому счету, пожалуй, все порадуются за меня.

– Я не сильно помешала?

– Нет-нет! Я сам собирался позвонить тебе.

– Мне вдруг безумно захотелось позвонить. Хотела услышать твой голос…

– О, и со мной то же самое!

Такамацу, не отрывая пальцев от клавиатуры компьютера, взглянула в его сторону. Ей определенно было лет двадцать пять. По окончании колледжа она год прожила в Лондоне и, вернувшись на родину, устроилась работать на районное телевидение. Однако, движимая мечтой во что бы то ни стало снимать реалистичное документальное кино, Такамацу оставила родные места и прежнюю работу и попала в компанию Аоямы. Во время собеседования она вела себя довольно дерзко, и остальные вышестоящие сотрудники возражали против ее принятия на работу, но Аояма оценил ее энтузиазм и знание английского. Такамацу занималась закупками зарубежных документальных программ, а также готовила проекты совместных передач с иностранными телестудиями. В то время как прочие молодые сотрудники старались всячески выделиться, соревнуясь друг с другом в придумывании проектов, Такамацу выполняла свою работу очень спокойно, но вместе с тем добросовестно и усердно. У нее был любовник – иностранец.

– Прости меня за вчерашнее. Я все испортила.

– Тебе не за что извиняться! Это и моя вина, что так неожиданно затронул столь щепетильную тему.

– Ты понимаешь, почему мне захотелось позвонить тебе?

– Приблизительно догадываюсь! Потому что я тоже очень хотел услышать твой голос.

Речь Асами немного изменилась. Она была все так же вежлива, но формальных слов почтения в ней стало меньше, и потому голос теперь звучал более интимно и местами даже кокетливо. Наверное, дело во вчерашнем поцелуе и в том, что теперь нас связывает важная тайна, подумал Аояма. Разумеется, он с радостью принял перемену, произошедшую в ее интонации. Кокетливое звучание голоса еще сильнее и сладостнее обволакивало душу, и ему приходилось бороться с собой, чтобы невольно не расплыться в улыбке.

– Я как будто еще не понимаю, что произошло. Никак не могу поверить.

– В то, что я сказал вчера вечером?

– Да, а разве есть еще что-то кроме этого?

– Просто все случилось так быстро.

– Это ведь правда? – серьезным, но вместе с тем сладким голосом спросила Асами после короткой паузы.

– Правда! То, что я вчера сказал, – это все правда.

Забыл рассказать про Сигэ, но ведь это не ложь.

Пока он слушал голос Асами Ямасаки, у него возникло страстное желание немедленно увидеть ее. При мысли об этом нервы натянулись во всем теле, а в висках и в горле стало горячо.

– Мы сможем снова встретиться в ближайшее время? – напористо спросила Асами Ямасаки.

– Конечно, – ответил Аояма. – Я тоже жажду нашей встречи, хоть прямо сейчас!

Такамацу смотрела в его сторону.

– Я позвоню позднее, – сказал Аояма и повесил трубку.

Такамацу улыбнулась ему. Надо бы посоветоваться с ней, подумал Аояма. Он не понимал, какие конкретные действия ему стоит теперь предпринять. Например, в отношении секса.

Наверное, мы должны одними поцелуями подтверждать чувства друг друга, а все остальное оставить до свадьбы.

Прошлым вечером он намеками попытался выяснить об этом у Каи, но та ответила следующее:

«Слушай, я даже не знаю. Нынешние молоденькие девушки по-разному смотрят на эти вещи, и мне их сложно понять. И особенно эта девочка мне непонятна. Могу сказать только одно. Чем глубже становятся отношения между вами, тем сильнее ты теряешь голову, не так ли? А тебе стоит серьезнее отнестись к тому, что ты ничего толком о ней не знаешь! Ты спросишь, что тебе делать, чтобы узнать ее, но способов таких я не знаю. Хотя и не думаю, что существует человек, которому она была бы понятна. При всем при том есть в ней что-то старомодное. Однако и это определение полностью не соответствует действительности. В пору, когда я была гейшей, в моей среде попадались девушки, чем-то похожие на нее. Буквально одна или две. Они были невероятно хороши собой, и вокруг них, разумеется, не счесть числа известных личностей, которые хотели быть их покровителями. Было что-то необычное в их красоте! Казалось, словно эту красоту подпитывали все горести и несчастья, их собственные и других людей.

Как будто близость с ними сулила погибель. Эдакая роковая красота! Мужчины сходили с ума от желания обладать ими. Вот что это были за женщины!

Аояма пригласил Такамацу на обед. Из офиса по телефону они заказали столик и отправились в ресторан, который, по словам Такамацу, был ее самым любимым в Токио. Ресторан индийской кухни, расположенный перед синтоистским храмом. Так как заведение было не очень большим, все восемь столиков оказались заняты, и даже имелись посетители, ожидающие своей очереди. Такамацу, по-видимому, являлась постоянным клиентом, и для нее приготовили столик возле окна, откуда виднелся храмовый лес.

– Пива выпьем? – поинтересовалась Такамацу.

Аояма утвердительно кивнул и заказал индийского пива. На этикетке пивной бутылки были изображены три розовых фламинго. Такамацу пила прямо из горлышка, не используя бокала. Поедая креветок и цыплят, запеченных в печи тандыр, Аояма рассказал о том, как развивались события. Начиная с их знакомства и заканчивая вчерашним поцелуем.

Когда Аояма закончил признание, Такамацу изумилась:

– Надо же, какой вы! Как это вы стали таким романтиком?

– Я?

– Ага.

– Стал романтиком?

– Не слишком ли типично? А я-то думала, что Аояма-сан – один из немногих в Японии, кто может снимать настоящее документальное кино.

– Разве между документальным кино и личной любовью есть какая-то связь?

– Так ведь это вы меня учили, что в документальном кино нет места романам! Мол, рано или поздно романтизм возникает, и тут уж ничего не поделаешь, но романы – это дело весьма туманное и рисковое, и поэтому они только мешают.

– Неужели я говорил такое?

– Конечно, это не дословно, но, мне кажется, именно это я усвоила. Безусловно, работа и личная жизнь – это разные вещи. Думаю, что даже я по сути своей романтик. Вот только хорошо ли это, когда романтизм закрывает тебе глаза на действительность?

За окном виднелись верхушки платанов, колышущихся на ветру. После запеченных цыплят тандури Такамацу приступила к карри с баклажанами и жареным мясом. Видя ее лицо совсем близко, Аояма почувствовал, что до него доходит смысл сказанных Каи слов.

У Такамацу вполне обычное лицо. Она полна воли и уверенности в себе, красится и одевается со вкусом, в общем, довольно привлекательная, и у нее правильные черты лица. По-моему, в целом она очень даже секси, но обыкновенная. По сравнению с Такамацу, в лице и телосложении Асами Ямасаки чувствуется что-то зыбкое и опасное. Как будто сейчас что-то поломается. Нарушится баланс, что-то внезапно даст крен, и все пойдет прахом. Это предчувствие навевает вся ее внешность. Рядом с ней всегда испытываешь легкое беспокойство и напряжение, сердце начинает биться быстрее, и пропадает покой.

– А я на что-то закрываю глаза?

– Конечно.

– Но в том, что я влюблен в нее, я уверен на сто двадцать процентов!

– А секс? Вы хотите заняться с ней сексом? – спросила Такамацу.

Аояма замолчал. Разумеется, я хочу заняться с ней сексом, но боюсь, что как только прикоснусь к ее телу, она исчезнет. Если честно скажу об этом, меня, наверное, засмеют. Так размышляя, он вдруг спохватился, что в этом и заключается смысл «романтики».

– Хочу!

– Ну, тогда, может, стоит попробовать?

Утвердительно кивая, Аояма какое-то время сидел молча с ложкой яично-свиного карри в руке.

– Вы боитесь? – с серьезным видом спросила Такамацу.

Когда Аояма кивнул в ответ, она расхохоталась. Аояма тоже рассмеялся вместе с ней.

– Надо же, какой вы! – еще раз изумилась Такамацу.

– У меня нет волнений по поводу того, что секс будет неудачным!

– Да уж надо полагать! Ведь если, дожив до сорока с лишним лет, ты полный профан в сексе, то лучше умереть.

– Тогда чего же я боюсь? Опасаюсь, что что-то пойдет не так и она меня возненавидит?

– Это вы сейчас у себя спросили?

– Да. После всего я ужасно очарован ею и поэтому страшусь разрушить что-то. Казалось бы, нет ничего конкретного, чего можно испугаться. Но мне немного боязно.

– Роман, да?

– Ага. Роман – это для самоуспокоения. В постели я соблазню ее до боли избитыми и вычурными фразами, и даже если она мне откажет, то в таком случае это будет означать, что мне лучше подождать до свадьбы. Все просто!

– А где вы планируете заняться сексом? – спросила Такамацу, поедая десерт из моркови и молока. – В отеле? Или в вашем доме в Сугинами?

– А что, если нам поехать в путешествие? – предположил Аояма.

– Почему бы и нет, – кивнула Такамацу.

– Да, в офисе будут менять компьютеры, и я решил взять выходные на пару дней. Поедем в Идзу. Там есть хороший отель! Еда превосходная, и имеется онсэн. Если ты не возражаешь, мы могли бы спокойно там пообщаться.

По дороге на работу Аояма позвонил Асами Ямасаки из телефона-автомата. Когда он пригласил ее в путешествие, она сразу же привычным голосом воскликнула: «Я с радостью!» Произнося такие слова, как «отель» и «онсэн», Аояма испытывал напряжение. Ему казалось, что это все равно что сказать: «Давай-ка займемся сексом до свадьбы». Не существует общепринятых правил по соблазнению женщин. Если твоя спутница заявляет тебе, что секса не будет, пока не завершены все формальности, то, пожалуй, стоит задуматься, настолько ли ты ей нравишься.

– А в тот отель… в каком обличье лучше ехать?

– В каком обличье?

– Наверное, это роскошный отель?

– Это курортное местечко, и что-либо в стиле кэжуал будет в самый раз!

Ни словом не обмолвившись о том, будут ли они жить в одном номере, или лучше снять каждому свой, определившись только с датой и местом встречи, Аояма повесил трубку. Прежде чем позвонить Асами, он уже сделал бронь в отеле. Один номер полулюкс с двумя кроватями. Выезжать решили через три дня, в субботу, а встретиться условились в холле все того же отеля в районе Акасака. Разумеется, Сигэ я должен сказать все как есть, подумал Аояма.

– Всего на одну ночь?

В тот же день за ужином он поговорил с Сигэ. Выслушав отца, тот все понял и не возражал, но при этом заметил:

– Эх, я хотел прежде разок с ней увидеться.

– Ну, вот поэтому в воскресенье вечером мы уже вернемся!

– Это у вас что, типа, медовый месяц?

– Нет, конечно! Я решил сначала разузнать об ее чувствах и намерениях и потом уже познакомить вас. Согласись, что было бы неловко, если бы я представил ее тебе, а она потом заявила бы, что не думает выходить за меня.

– Прости за странный вопрос…

– Что такое?

– Мы не настолько богаты и даже дом снимаем. И машина у нас не «мерседес», а обычная отечественная. В общем, живем вполне скромно. Ты ей это как следует втолковал?

– Так подробно я не объяснял! А ты считаешь, что она встречается со мной только из-за денег?

– Я так не думаю. Это сейчас не модно, и будь она настолько банальной, то даже и ты бы это понял. Так что я совсем так не считаю. Просто мало ли вообразит себе, что ты сказочно богат, а? Так ведь часто случается, правда?

– Пожалуй. Я ей намекну в поездке!

– Да, лучше сказать. Потому что ты временами производишь впечатление довольно обеспеченного человека. Слушай, на субботу я решил пригласить друга переночевать у нас, – сказал Сигэ. – А Риэ-сан я сам все объясню! Вот она удивится, наверное.

В отеле, расположенном в часе езды на запад от города Ито, находилось известное поле для гольфа. Весной там начинались крупные соревнования, и с лета по осень свободных номеров в отеле обычно не было. А вот зимой он практически пустовал.

Асами Ямасаки в костюме светло-бежевого и красного цветов ждала в холле отеля. По дороге в машине она была не очень разговорчива. Одетые немного не так, как обычно, слегка по-походному, они положили сумки в багажник, надели солнцезащитные очки и помчались по скоростному шоссе. В салоне воцарилась чувственная атмосфера загадочности. Казалось, что желание и волнение выдают обоих как нечто наглядное, изолируя их друг от друга. Асами захватила с собой термос с кофе. Пока они добирались до отеля, за разговорами ни о чем Аояма выпил три чашки. Красивых пейзажей за окном он практически не замечал. В машине он то и дело живо представлял себе тот важный разговор, что ему предстоит, когда они останутся наедине, и ночь, что они проведут только вдвоем. Так долго один на один друг с другом они еще никогда не были.

Во время регистрации в отеле Аояма вспомнил о Сигэ. Надо же, такой проницательный, хотя парень-то всего-навсего старшеклассник. А может, именно потому, что старшеклассник. Отель стоял на краю крутого обрыва, откуда открывался вид на море. Если спуститься вниз по извилистой узкой дорожке, то с воды неожиданно вырисовывались очертания этого здания с оранжевой крышей, построенного в южно-французском стиле. Крыльцо с подъездом для автомобилей и цветочные клумбы у входа, услужливые швейцары и носильщики, а также респектабельная атмосфера холла с большими кожаными диванами вызвали ропот восхищения у Асами Ямасаки. «Великолепный отель», – прошептала она. Если задуматься, то и бары и рестораны, которые Аояма выбирал для встреч с Асами, – это были исключительно лучшие места, известные ему.

Просто мало ли вообразит себе, что ты сказочно богат, а? Так ведь часто случается, правда?

Это были слова Сигэ. Асами обвела взглядом высокий потолок холла и люстры в испанском стиле, выполненные из витого кованого железа.

Она стояла, словно прилепившись к Аояме, который тем временем заполнял карточки постояльцев. Вписывая туда имя Асами Ямасаки, Аояма размышлял: весело провести время и создать семью – разве одно другому противоречит?

В номере полулюкс имелся маленький балкон, откуда можно было любоваться морем и полем для гольфа.

– Итак, чем займемся до ужина?

Аояма удобно устроился на диване: я должен о многом ей рассказать. И больше всего меня беспокоит тема Сигэ. Однако о таких вещах, пожалуй, лучше спокойно поговорить за ужином. На часах уже четвертый час. Еще через час солнце сядет. Время слишком раннее или слишком позднее для чего бы то ни было. Асами подсела очень близко к Аояме. Красные кожаные лодочки, светло-бежевые слаксы, красный свитер, бежевый шарф вокруг шеи, волосы просто собраны в хвост. Их колени слегка соприкасались. Асами, то снимая, то надевая солнцезащитные очки, время от времени внимательно всматривалась в лицо Аоямы.

– В двадцати – тридцати минутах езды на машине находится небольшой музей. Там много традиционной японской живописи, но есть и картины импрессионистов. Если поехать прямо сейчас, думаю, мы еще успеем до закрытия. А еще позади отеля очень хороший порт. Он маленький и немного заброшенный. Там имеется несколько деревянных рыболовных суденышек. И совсем рядом одно милое кафе, где можно выпить кофе.

Пока он говорил, Асами первым делом положила очки на стол, потом распустила волосы. Когда ее блестящие волосы, как в замедленной съемке, плавно упали на плечи, нос Аоямы уловил какой-то аромат. Что за аромат это был, он не понял. Возможно, шампунь, а может, кондиционер для волос или духи. А может, никакого аромата на самом деле и не было. Что-то вырвалось на свободу, достигло Аоямы и распространилось по всей комнате, в которой становилось все темнее и темнее. Это что-то было всепоглощающим и обладало определенной силой. Аояма ощутил легкий озноб.

– Хозяин кафе немного со странностями. Раньше он был боксером. Любит романы и кинофильмы, и в кафе у него много книг и журналов о кино. Порт во время заката – это что-то прекрасное!

Асами Ямасаки совершенно не слушала, что говорил Аояма. Она сняла с шеи шарф и, аккуратно свернув его, положила возле дивана. В номере хорошо работало отопление. Настолько, что в свитере можно было вспотеть. В тот момент, когда Асами развязала шарф, Аояма снова почувствовал, что в воздухе что-то возникло, и концентрация этого чего-то стала еще насыщенней. Аояма не понимал, что ему делать. Наконец она встала и, пройдя мимо входной двери, выключила все освещение в номере. Уличный сумрак моментально наполнил собой помещение, и Аояма ощутил, как аромат, источаемый от распущенных волос Асами, трансформируется в более густой и терпкий, как при брожении сладкого вина. Он почувствовал, что всецело находится в ее власти.

Аояма не смог спросить: «Послушай, почему ты погасила свет?» Ощущая, что ему все труднее дышать, он продолжал нести полную околесицу:

– Да, пожалуй, лучше всего будет сходить к горячему источнику онсэн. Там есть большая баня. Она находится в раздевалке для играющих в гольф, но, разумеется, посещать ее можно и тем, кто в гольф не играет! Там очень просторные ванны, и точно была сауна или джакузи. Можно вдоволь попариться, а потом поиграть в миллиард. И еще там столы для пинг-понга, а в баре можно выпить по коктейлю…

Тусклый свет из окна освещал только ножки дивана. В комнате, где стало уже совсем темно, в промежутке между кроватями Асами снимала то, что было на ней надето. Последовательно открывались руки и шея, плечи и спина, бедра и колени. На ее лице, которое он не мог рассмотреть, возможно, застыла улыбка, а может, и гнев. Увидев, как оставшаяся в одном нижнем белье она легла в постель, Аояма наконец-то прекратил свою бессмысленную болтовню.

– Иди ко мне. Прошу, – позвала с кровати Асами. В ее голосе не было кокетства. Она говорила серьезно, словно просила о помощи. – Одежду пока не снимай. Иди сюда, пожалуйста. Скорее.

Едва не задыхаясь, будто что-то прилипло к горлу и мешало вдохнуть, Аояма подошел к кровати. Он встал, опустив взгляд на постель, а Асами Ямасаки сама стянула с себя простыню, укрывавшую ее тело.

– Смотри, – сказала она и с печалью в глазах взглянула на Аояму. – Эти ожоги – следы от наказания, оставленные отчимом.

На коже левого бедра виднелись два зарубцевавшихся шрама, на которые Асами сама указала пальцем. Она сняла с себя последнее белье. У Аоямы перехватило дыхание. Ему казалось, что он не видит ничего, кроме этих шрамов от ожога. Он как будто не чувствовал, что перед ним обнаженное женское тело. Есть голова и шея, есть груди и соски, есть пупок, талия и лобковые волосы. У него перед глазами были изящные женские ноги, изгибы и линии которых напоминали удивительный, невиданный ранее орнамент, но все это не было привычной женской наготой. Аояма созерцал нечто абстрактное.

– Видел? – спросила Асами, и Аояма, как робот, утвердительно кивнул. – Ты правда как следует все рассмотрел?

– Да, – снова кивнул Аояма.

Его одолевали смешанные чувства: желание немедленно убежать отсюда и желание прикоснуться к этой совершенной, слегка дрожащей женской груди.

– Тогда ляг со мной рядом. Не раздевайся пока. Прямо вот так, в одежде иди ко мне, хорошо?

Аояма сделал так, как ему велели. В свитере и брюках, не разуваясь, он лег рядом с ней и прижал ее лицо к своему левому плечу.

– Послушай меня внимательно, – тесно прильнув к Аояме, прошептала она прямо в ухо. – Ты ведь рассмотрел все мое тело? И ноги видел?

– Видел! – почти задыхаясь, ответил Аояма.

Под свитером его грудная клетка вздымалась в такт с биением сердца. Оно стучало так сильно, что заставляло подрагивать красивую грудь Асами Ямасаки.

– А пальцы на ногах! Видел, что с ними стало?

– Ногти поломаны.

– Это из-за балета.

– Я понимаю.

– Ведь тебе нужна только я?

– Да.

– Понимаешь? Я хочу, чтобы ты любил только меня!

– Понимаю.

– Так все говорят. Но ведь ты не такой, как другие? Только меня, хорошо? Только меня. Только меня одну! Если будешь любить только меня, я что угодно для тебя сделаю. Хорошо? Ты меня понимаешь?

Продолжая шептать «Только меня, меня одну», Асами начала снимать с Аоямы одежду.

10

Асами Ямасаки стянула с Аоямы свитер и тонкими пальцами расстегнула одну за другой пуговицы на рубашке. Аояма, ошеломленный, молча наблюдал за этим. В комнате становилось все темнее, но на ногтях Асами, накрашенных розовым лаком, слегка отражался зимний закат. Аояма в какой-то момент приподнялся. Они долгое время просидели вдвоем на кровати, но он не ощущал собственного тела. У него перед глазами стояло лицо Асами, склонившей голову. Лицо это что-то напоминало, но он не мог вспомнить, что именно. Щеки слегка покраснели. Когда несколькими минутами раньше она медленно поднялась на кровати, форма ее груди, прежде неясная, приняла четко очерченные контуры. Стройность ее бедер, величина и форма груди – все в ней было настолько совершенным, что казалось попросту нереальным. Она подобна творению незнакомого скульптора из неизвестной страны, которое при этом наделено мягкостью, влагой, теплотой тела и способностью двигаться, подумал Аояма. Казалось, что время то бежит в несколько раз быстрее обычного, то вовсе стоит на месте. Дрожащие кончики пальцев Асами под расстегнутой рубашкой коснулись груди Аоямы и поползли по коже нежно и трепетно, подобно тому как лишенный зрения человек калькирует важное письмо, написанное шрифтом Брайля. Возникло такое чувство, словно кончики ее пальцев, превратившись в серебристый скальпель, рассекают грудь, и в то же самое время казалось, словно они ласково исцеляют поверхность легких, внутри которых распространились раковые клетки, вызывающие страшную боль. Аояма не чувствовал собственного тела и его внешних границ. Он мог ощущать только, как ее пальцы касаются его кожи и как в тех точках, до которых они дотронулись, вспыхивает сильнейшее возбуждение, какое прежде он и не мог себе представить. Кончики пальцев Асами Ямасаки были словно лед и одновременно словно раскаленный докрасна металл. В какой-то момент Аояма встал между двумя кроватями и снял свитер. Когда именно он это сделал, он не помнил. Все пуговицы на его рубашке были расстегнуты, так что грудь и живот оказались обнаженными. Асами расстегнула ремень его брюк и, ухватившись за молнию, медленно потянула ее вниз. Как будто делают операцию, подумал Аояма. Она села на край кровати, подобрав ноги. Казалось, словно зеленое бархатное покрывало накрыло собой целиком всю комнату, и в самом центре нагое тело Асами Ямасаки превратилось в белоснежную фарфоровую лампу. Такие ощущения, сопровождаемые головокружением, охватили Аояму. Все это время он по-прежнему не осязал силуэт собственного тела и не мог понять, холодными или горячими были ее пальцы. Когда молнию брюк полностью расстегнули, Асами неожиданно подняла лицо, и Аояма почувствовал пульсирующую кровь в висках. Она, не отрывая взгляда от Аоямы, улыбнулась. Потом, протянув руку, с силой надавила розовым ногтем в самый центр его груди и на одном дыхании проскользила пальцем вниз. Аояма изо всех сил сдерживался, чтобы не закричать. Какой-то неприличный звук – то ли плач, то ли стон, то ли глубокий вздох – застрял у него в горле и едва не вырвался наружу. Почему даже не пытаюсь немедленно завалить эту женщину на постель и взобраться на нее? – недоумевал Аояма. Безжизненно свесив руки, он лишь изредка вздрагивал в ответ на импульс, посылаемый кончиками пальцев Асами. Эта девушка, где она обучилась такому мастерству? Современные девицы двадцати четырех лет, наверное, куда зауряднее в подобных делах? А может, ее лицо и тело настолько прекрасны, что мне просто кажется, словно она делает что-то невероятное? Асами сняла с него брюки и трусы. Выражение лица ее изменилось. Рот открылся, и оттуда показался острый язык. Казалось, будто из лица ее вырос розовый шип. Кончик языка скользнул от пупка Аоямы до бедер и вскоре снова поднялся вверх к груди. Упираясь коленями в покрывало кровати, она приблизила к нему свое лицо. Аояма, слегка приподнявшись, коснулся своими губами кончика ее острого языка. Облизав по кругу его губы, она взяла левую руку Аоямы и поднесла ее к своей груди. Дотронувшись до ее груди, Аояма закрыл глаза и осознал, что пальцы его осязают не совершенную по форме фарфоровую статуэтку, а живую женскую плоть, в которой бежит кровь. «Женщина», – очень тихо, так чтобы не услышала Асами Ямасаки, пробормотал он и коснулся рукой ее лона. Оно было влажным и горячим. Из уст ее вырвался металлический голос, который он прежде никогда не слышал. Это был жесткий, низкий голос, напоминающий звук ржавой шестеренки, вдруг начавшей вращение.

Во время неглубокого сна Аояме приснилось, что его истязает какой-то неизвестный человек. Когда во сне к его лицу поднесли раскаленное железо, он с криком проснулся и, ослепленный ярким светом, тут же снова закрыл глаза. Что это было сейчас? – подумал Аояма. Он попытался пошевелить губами, чтобы пробормотать «Что произошло?», но слизистая его горла слиплась, и он не мог говорить. В комнате все лампы были включены. Даже закрыв глаза, Аояма ощущал их свет сквозь веки. Все было окрашено оранжевым цветом, и глазной нерв дергался от боли. Он не мог открыть глаза, но не только потому, что они болели из-за слепящего света. Все его тело было совершенно обессилено, и ни один мускул на лице не шевелился.

Да что вообще произошло?.. Где я?

Аояма наконец заметил, что сам он лежит в постели совершенно голый. Правая рука на уровне пояса, левая – на животе. Все его чувства и ощущения были парализованы, но он сознавал собственную наготу.

Где я?

Свет ламп на потолке и прикроватных тумбочках отличался от того, что он обычно привык видеть. Может, я еще сплю и все это сон? – подумал Аояма. Но онемение в висках и боль в глазах заявляли о том, что это не сон. Неожиданно Аояма с ужасом вспомнил, что он находится в номере отеля, куда приехал вместе с женщиной. Левой рукой он пошарил по кровати, но рядом с ним никого не было. Превозмогая боль, Аояма открыл глаза. На сетчатку тут же хлынул поток света, и рефлекторно он снова зажмурился. Одновременно он ощутил боль в области сердца. Аояма выждал долгую паузу, после чего решил потихоньку открыть глаза. Первым делом расслабил веки и сквозь ресницы стал понемногу различать предметы. Из-за сильной боли автоматически выступили слезы, так что вид, открывавшийся за ними, превратился в размытое пятно. Мокрые от слез ресницы дрожали мелкой дрожью. Пока Аояма медленно разнимал веки, он обратил внимание на ужасную сердечную слабость. Сердцебиение было нерегулярным и слабым. По мере того как действительность прояснилась, ослабленное сердце застучало быстрее.

Этой женщины нет…

В номере было светло как в магазинчике, открытом в ночное время. Стояла полнейшая тишина, без признаков человеческого присутствия. Аояма был абсолютно голым. Его член съежился и повис, запутавшись в загрубевших лобковых волосах с засохшими каплями спермы. Не было слышно даже шума воды в душе. Возможно, она решила оставить меня одного, так как я выдохся и крепко уснул, а сама ушла куда-нибудь в бар, решил Аояма, но тут же понял, что это не так. Нигде не было видно ее сумки. Асами Ямасаки исчезла.

Почему я весь настолько разбит, словно после наркоза?..

Правая рука наткнулась на что-то твердое. Это были наручные часы Аоямы, застрявшие в складках покрывала на краю кровати. Стрелки на них слегка перевалили за три часа, число сменилось. На металлический браслет намотался женский волосок.

Эта женщина несомненно была в этой комнате…

Так подумал Аояма, накрутив этот волос на палец. Его сознание воскресило два воспоминания. Одно было яркой и очень короткой вспышкой, словно флешбек. Вспотевшее женское лицо. Розовый язык. Волосы, прилипшие к мокрым от пота щекам и лбу. Твердые заостренные соски. И, наконец, влажная вагина Асами Ямасаки, блестящая от спермы и истекающая белыми мутными соками после гостившего в ней мужского члена. Вместе с картинкой память воскресила и звуки. Пыхтение и вздохи. Шепот и крики. Еще одно воспоминание всплывало постепенно и урывками. Аояма припомнил, что рассказал о Сигэ. То ли прежде, чем заняться сексом, то ли во время него, то ли перед тем, как Асами Ямасаки испытала первый оргазм, то ли после того, как она очередной раз, вцепившись в тело Аоямы, закричала… Он не помнил, когда именно, но точно рассказал.

Какой была ее реакция? Не помню. Что же все-таки произошло? Собственно, как и куда я кончил?..

Аояма потрогал свой член. Он весь был покрыт засохшей спермой и женскими выделениями.

Она терла его рукой и, что-то приговаривая, касалась языком. Да, так и есть. Правой рукой она держала мой член, а левой легонько возбуждала его ногтями. Облизывала и брала его в рот. Это было до того, как я сообщил ей о Сигэ, или после?

Аояма повернулся на бок, уперся правой рукой в зеленое покрывало и попытался встать. Виски и сердце пронзила сильная боль, и он тут же отказался от этой затеи. Лежа ничком на кровати, он терпеливо ждал, пока боль отступит. Дыхание сбилось, сердце бешено колотилось. Тело было тяжелым, словно камень. Оно онемело.

Она что-то со мной сделала.

Аояму пугала неизвестность случившегося, но он понимал, что гораздо сильнее его ужасало, печалило и удивляло исчезновение Асами. Осознав это, он уловил слабый аромат, оставшийся на бархатном покрывале. Это им благоухали ее волосы. Запахи ее духов, косметики, пота, вагинальных выделений, волос, перемешавшись, пропитали собой зеленую лоснящуюся материю. Эта дурманящая смесь подчинила себе все чувства и ощущения почти недееспособного Аоямы, словно ничего другого в этом мире не существовало. В памяти, подобно вспышкам, хаотично возникали сцены секса с Асами Ямасаки. В этих образах не было запахов и тактильных ощущений. Чувство пустоты нарастало, и с каждой минутой ему все сильнее ее не хватало. Промежутки между вспышками воспоминаний постепенно становились короче, и из образов осталось только два: ее лицо и ее вагина. Каждый раз, когда член Аоямы глубоко проникал в нее, лицо Асами искажалось. Однако, несмотря на то что на лбу появлялись морщинки, глаза были широко распахнуты, а из открытого от бессилия рта выглядывал язык, лицо это отнюдь не становилось безобразным. Оно неизменно оставалось прекрасным. Аояма впервые обратил внимание на тот факт, что, какую бы позу он ни принимал во время секса, невозможно было одновременно охватить взглядом и лицо, и лоно своей партнерши. Занимаясь любовью с Асами Ямасаки, он суетливо переводил глаза, продолжая попеременно смотреть то на ее лицо, то на ее вагину. Мучительные воспоминания об этом реалистичными картинками возникали и угасали в мозгу Аоямы. Вагина со всех сторон была покрыта слизью женских выделений, словно в этом мире не существовало ничего более непристойного вида. Все новые порции слизи выливались наружу и, стекая между ягодицами, капали на бархатное покрывало. Время от времени, желая подразнить тяжело дышащую Асами, Аояма нарочно вынимал свой член, когда она была на грани оргазма. В такие моменты она издавала крик, близкий к плачу. После извлечения члена ее вагина открывала взгляду свою розоватую плоть, откуда, подобно простейшему живому существу, вытекали мутные беловатые выделения. Даже в такие мгновения лицо Асами сохраняло красоту, презреть и унизить которую было невозможно ничем. Дисбаланс между этой чистой красотой и истекающей вожделением вагиной все сильнее и сильнее возбуждал Аояму. Он не помнил, сколько по времени продолжался их секс. Он длился так долго, что казалось, вовеки не закончится. Бесконечная эрекция вызывала у Аоямы чувство боли и ощущение, что натянутая тонкая кожа члена вот-вот лопнет. Нежно-розовые губы влагалища указывали на то, что это вход в недра женской плоти, и Аояма смог испытать дикую радость от этого безграничного эротизма. В голове, лишенной физической чувствительности, вспыхивали, короткими интервалами сменяя друг друга, образы вагины и лица. Осознание того, какая пропасть отделяет его сейчас от этого возбуждения и наслаждения, причинило Аояме мучительную боль. Он ощутил реальный озноб, и все его тело покрылось мурашками. Подобный рвотной массе, к горлу подступил ком, грозящий вырваться из груди всхлипами рыдания. Предчувствуя, словно что-то закончится, если он даст волю слезам, Аояма терпел изо всех сил, отчаянно прикусив губы. В это самое время неожиданно раздался звонок. Аояма рефлекторно приподнялся и ползком добрался до телефонной трубки.

– Господин Аояма?

Услыхав мужской голос, Аояма рухнул без сил.

– Аллоалло, господин Аояма?

Аояма был почти уверен, что звонит Асами Ямасаки. Он надеялся услышать в трубке привычный голос:

Алло, это я. Ах, как хорошо, что ты на месте. Я так испугалась, что могла не застать тебя…

– Алло, господин Аояма, это вы? Вас беспокоит портье.

– Да, – наконец смог вымолвить Аояма. В горле все слиплось, и голос был ужасен. Говорю, как будто у меня кляп во рту, подумал он. – Да, это Аояма.

– Простите, пожалуйста. Вы, наверное, спали? Дело в том, что я несколько раз звонил вам, но никто не отвечал. Понимаю, что звоню в неподходящее время, и прошу извинить за допущенную вольность. Ваша супруга уехала, и нам необходимо было удостовериться, что вы еще остаетесь. Еще раз примите мои извинения за беспокойство.

– Время не уточните?

– Сейчас чуть больше половины четвертого ночи.

– Нет. Время, когда уехала жена.

– Вот как?!

– Я себя неважно чувствовал и выпил лекарство от простуды. Прилег и, видимо, заснул.

– Припоминаю, что ваша супруга поужинала одна и около восьми часов вечера заказала машину из проката. Сказала, что у нее какое-то срочное дело в Токио.

– Верно, – ответил Аояма, превозмогая учащенное сердцебиение и чувство тошноты, – у жены возникло срочное дело.

– Если вам нужен отельный доктор, я все организую.

– Нет, все нормально.

– Вы будете выезжать, как и запланировали, завтра?

– Да. Думаю, что отлежусь, и мне станет лучше.

– Приношу самые искренние извинения за причиненное беспокойство. Спокойной вам ночи.

Когда телефонный разговор закончился, Аояма почувствовал, как на лбу и под мышками выступил холодный пот. Ему стало очень плохо. Пот со лба и висков стекал по щекам и с подбородка капал на покрывало и подушку, но Аояма не ощущал, что эти капли выделяет его собственное тело. Казалось, просто откуда-то льется вода, попадая ему на лицо. Он приложил ладони к вискам, стряхнул пот и попытался проверить пульс. Пульс был прерывистым, ужасно слабым и медленным. Из желудка к горлу продвинулось что-то кислое, и, стараясь удержать эту массу, Аояма с силой сдавил себе глотку. Снотворное, подумал Аояма. Я выпил довольно большую дозу снотворного и отрубился, а проснулся потому, что взбунтовались нервы. Он поразмыслил над тем, чтобы вызвать рвоту, но решил, что это бессмысленно. По времени все уже переварилось и с кровью разнеслось по всему организму.

Она напоила меня снотворным…

Во время секса Асами Ямасаки несколько раз вставала в туалет. Если долго продолжать стимулировать клитор, то женщина может захотеть в туалет, так что в этом нет ничего странного. Я неоднократно большими глотками выпивал пиво, виски и колу из холодильника в комнате. Иногда Асами поила меня. Набрав в рот жидкость, она садилась на меня верхом и, двигая бедрами, изо рта в рот поила меня виски и пивом. Будь там даже не снотворное, а серная кислота, я бы, наверное, не обращая внимания, продолжал массировать ее белоснежные, круглые, безупречные ягодицы.

На прикроватной тумбочке напротив телефона лежала бумага для заметок. Аояма заметил, что на самом верхнем листе было что-то написано.

НЕ ПРОЩАЮ ЛЖИ

Женщина, потерявшая имя

Это был незрелый женский почерк. Лжи? Аояма немного успокоился. Он решил, что Асами что-то неправильно поняла из того, что он ей рассказывал. Аояма тут же набрал ее номер. Трубку никто не брал. Он звонил снова и снова десятки раз, после чего прекратил. И все же ему стало гораздо легче. Она чистая и темпераментная девочка и потому наверняка сделала какие-то ошибочные выводы, рассердилась и решила вернуться домой. Чтобы избежать ссоры и выяснения отношений, дала мне выпить приготовленное для себя снотворное. А снотворное она захватила с собой, так как, наверное, переживала, что в нашем первом совместном путешествии будет сильно напрягаться, волноваться и не сможет уснуть, так рассудил Аояма. Позвоню ей завтра во второй половине дня, и все разрешится. Думаю, она простит. Проснусь перед самой выпиской из отеля, а пока мне нужно как следует выспаться этой ночью… Он дотянулся до прикроватной тумбочки, выключил комнатный свет и как был, голый, залез под покрывало. Когда в номере стало темно, волна сна накрыла его с головой, словно со страшной силой куда-то утаскивая за собой. Перед тем как окончательно провалиться в сон, иными словами, на границе между сознательным и бессознательным Аояме привиделась странная картина. В ужасно убогой, тесной комнатенке в японском стиле пожилой мужчина в нижнем белье сидит лицом к летнему негреющему источнику тепла котацу и пьет дешевый алкоголь. Поставив на колени большую бутылку низкосортного виски, он наливает его в залапанный жирными пальцами стакан и, покуривая сигарету, неспешно пьет. На обеих ногах мужчины нет ступней. Торчащие из-под семейных трусов конечности закруглены, подобно краям сосиски. Мужчина что-то орет громким голосом, словно сильно пьян. Но он никого не зовет. Это комната в старом многоквартирном доме, из маленького окна которой видна только стена соседнего здания. Вокруг люминесцентной лампы роем кружат насекомые, одно из которых падает в стакан с виски. По этому поводу мужчина выкрикивает что-то непонятное. Из-за того, что у него нет ступней, он не может встать и разогнать насекомых. Рядом с той комнатой, где он находится, есть еще одна, совсем крошечная, без окон. Ее отделяет разорванная перегородка фусума. Там одна девочка пытается натянуть балетные туфли на свои босые ножки. Это сильно поношенные туфли, кожаный верх которых в нескольких местах облупился и протерся. Изначально они были розовыми, но теперь их цвет превратился в закопченный телесный. Девочка натягивает эти туфли и в конце концов встает. Если хоть немного не отодвинуть перегородку, то становится невыносимо жарко. На ее лице уже выступил пот. Когда же перегородка открыта, то неприятно пахнет табаком. Это запах мужчины. Кроме того, откуда-то воняет гнилыми овощами. Когда приотодвигается фусума, пожилой мужчина слегка меняется в лице. Прежде это лицо было перекошено злостью, и вдруг на нем возникают признаки стыда. С лицом преступника, молящего о спасении, мужчина выпускает из рук стакан и, лишившись покоя, суетливо переводит взгляд с одного угла комнаты на другой и вскоре через щель в перегородке пытается заглянуть в соседнюю комнатенку. Темный просвет пересекает тень девочки. Маленькие тонкие ручки, пока еще плоские груди и ягодицы, покрытые п惊отом гибкие ножки. Девочка знает о том, что пожилой мужчина смотрит на нее, но отнюдь не старается выставить себя напоказ. Она всего лишь мелькает в просвете перегородки, сквозь который едва виднеются ее руки и ноги. Пристально взглянув на свои обрезанные конечности, напоминающие края сосиски, пожилой мужчина засовывает правую руку себе в трусы. Выразительно, как тому ее учат в балетной школе, то есть с наклоном головы под нужным углом, что делает образ наиболее красивым, девочка упражняется в шагах. Ей известно, что делает мужчина своей правой рукой. Сотни раз он орал, что не желает видеть ее лица. Сотни раз приказывал сидеть в своей комнате. Однако на протяжении нескольких последних месяцев в это самое время мужчина стал меняться в лице. Он не пытается заговорить с девочкой, но когда, выпивший, он смотрит, как она репетирует, его поведение и мимика меняются. Он выглядит так, словно вот-вот заплачет. Девочка несколько раз видела и то, что сжимает пожилой мужчина своей правой рукой. Когда она почувствовала, что он двигает правой рукой с таким лицом, словно молит о прощении перед чем-то невидимым, из тела девочки что-то вышло и что-то вошло взамен. Это что-то она никогда и ни за что не забудет. В темной комнате девочка продолжает репетировать до тех пор, пока пожилой мужчина не остановит свою правую руку…

– Я сдаюсь! Наша телефонная связь прервалась, и, если подумать, я даже не знаю ее адреса.

Единственным человеком, с кем можно было посоветоваться, был Ёсикава. Аояма кое-как продолжал работать, кое-как проводил время с Сигэ. Прошло две недели, как он вернулся из Идзу. Из телефона-автомата он позвонил Ёсикаве.

– Она не подходит к телефону?

– Нет, на том конце провода говорят, что этот номер больше не обслуживается. В первое время, когда я только приехал из Идзу, в трубке еще раздавались гудки, но через два дня связь оборвалась.

– Что произошло в Идзу?

– Я тебе уже все рассказывал!

– Обычно из-за такого не исчезают внезапно.

– Я думаю, это просто какое-то недоразумение. Хочу поскорее все прояснить! Но мне никак с ней не связаться.

Ёсикава некоторое время помолчал, а потом тихо произнес:

– С этой девушкой тебе лучше уже покончить.

Аояме тут же захотелось долбануть трубкой по стеклу телефонной будки. От злости на Ёсикаву и от отчаяния он задрожал. И без того, с тех пор как исчезла Асами Ямасаки, он потерял аппетит и нервы его ослабли. Теперь он раскаивался, что решил обратиться за советом к Ёсикаве.

– Пожалуй, тебе сейчас бесполезно что-либо говорить. Я тоже чувствую свою ответственность, но считаю, что ты должен забыть эту девушку!

– Это не так. Она неправильно меня поняла! Как мне ее найти, я тебя спрашиваю. Она говорила, что живет в Накамэгуро. Может, ты знаешь ее адрес?

– Разве я тебе не говорил, что в своей анкете в колонке с адресом она указала Сугинами, но сейчас там проживают совершенно посторонние люди. По-моему, я когда-то говорил тебе об этом. Про Накамэгуро мне ничего не известно! И вообще, эти самые анкеты уже все уничтожены. Эй, ты меня слушаешь?!

– Я еще позвоню, – с этими словами Аояма повесил трубку.

11

Начался новый год. Связи с Асами Ямасаки по-прежнему не было. Аояма кое-как продолжал работать и с Сигэ старался вести себя как обычно, но ему не удавалось скрыть свою полную опустошенность.

За два месяца, прошедших с его возвращения из Идзу, Аояма похудел на шесть килограммов. Еда не лезла в горло. Такого с ним не было даже после утраты Рёко. Это вовсе не значило, что смерть жены не была жестоким ударом. Пожалуй, для больных раком характерно, что, умирая в мучениях, они сражаются с болью и страхом, чтобы как-то подготовить тех, кого они оставляют, к философскому восприятию их ухода. Храня светлую память о Рёко, Аояма восхищался ее мужеством и был очень благодарен ей за это.

Что же касается Асами Ямасаки, то ее исчезновение произошло неожиданно. Без каких-либо предупреждений и видимых причин она внезапно пропала из номера, в котором они остановились, а потом и связь между ними начисто оборвалась. Аояма все еще продолжал думать, что ничего особенного не случилось и она попросту что-то не так поняла. Мысль об этом служила одним из поводов, оттягивающих его возвращение к нормальной жизни. В течение этих двух месяцев Аояма неоднократно ездил в Накамэгуро. Наведывался туда, где Асами вышла из такси после их второго свидания, и бесцельно прочесывал окрестности. Нельзя сказать, что таким образом он надеялся ее отыскать. Но Аояма совершенно не представлял, что еще может предпринять. С Асами его связывало только название квартала Накамэгуро.

«Этот номер в настоящее время не обслуживается». Сколько сотен раз он набирал эти цифры даже после того, как в трубке появилось сообщение. Он звонил каждый раз, когда проходил мимо телефонной будки. С наступлением нового года исчезло и сообщение в трубке, и тем не менее Аояма продолжал названивать.

Не прощаю лжи…

Он по-прежнему не понимал смысла слов в записке, оставленной Асами. Воспоминания о времени, проведенном с ней, включая их секс в номере отеля в Идзу, были исключительно приятными. Аояма до мельчайших подробностей помнил каждую деталь свиданий, начиная с самой первой встречи. Он постиг, насколько беспощадным бывает чувство утраты, связанное с приятными воспоминаниями.

Ёсикаве он звонил десятки раз, и, встречаясь, они вместе ужинали или выпивали в баре. Своим подчиненным в офисе во главе с Такамацу он тоже откровенно рассказал, что случилось. Однако Аояма не обращался к ним за советом, а бесконечно изливал на собеседника свои признания и жалобы. В конце концов даже Ёсикава перестал всерьез обращать на это внимание.

Ну разве это не странно?.. Я не сделал ничего особенного, и до того момента у нас все шло очень хорошо, без каких-либо проблем! У нее имелась несколько необычная травма, но она оказалась настолько сильной, что преодолела ее благодаря увлечению балетом. Произошло какое-то дурацкое недоразумение. Я должен ей это объяснить. Нет ничего глупее, чем вот такой внезапный конец.

Один Сигэ вел себя по-другому. Откуда в шестнадцатилетнем подростке такое понимание? – удивлялся Аояма. Настолько обыденно Сигэ вел себя с изнуренным отцом. Даже тогда, когда домработница Риэ-сан, переживая, назойливо интересовалась самочувствием Аоямы, сын заступался за него. «Все нормально! – уверял Сигэ. – Бывают и такие моменты, когда не до еды». Он ни разу не спросил Аояму об Асами Ямасаки. Тот, в свою очередь, тоже ничего не рассказывал Сигэ. Этот парень со смертью матери узнал, что такое чувство утраты, думал Аояма о сыне. Сигэ понимал, что, даже если кому-нибудь открыться и поведать о своих страданиях, легче все равно не станет, и в итоге ничего не остается, как продолжать жить обычной жизнью и смириться с тем, что будет очень тяжело до тех пор, пока не свыкнешься с чувством утраты.

Надо же, ему ведь только шестнадцать, а такой молодец…

Так, размышляя о Сигэ, Аояма в одиночестве сидел на диване в гостиной.

Дело было во второй половине воскресенья в конце января. Сигэ со школьными приятелями с самого утра уехал кататься на лыжах.

– Возможно, из-за путаницы с поездами я вернусь поздно. Так что ты ложись пораньше.

Несмотря на мучения худеющего на глазах отца, Сигэ, как и прежде, частенько выбирался отдохнуть вместе с друзьями. Он знал, что не стоит особенно опекать упавшего духом.

Аояма пешком прогулялся до ближайшего супермаркета, купил тофу, йогурт, мед, а также свежую красную икру, заправленную соевым соусом, и готовые капустные роллы. У него совсем не было аппетита, и любая еда все еще казалась безвкусной. Однако Аояма стал задумываться над тем, что должен держать себя в форме хотя бы для того, чтобы восстановиться ради Сигэ. Для этого нужны работа, как источник мотивации, и хорошее питание, решил он. Недопустимо демонстрировать Сигэ свою слабость.

Сидя на диване в гостиной, Аояма ел йогурт, политый медом. Даже такую нежную пищу, как йогурт, глотать было мучительно больно. Это как саднящая рана, подумал Аояма. Нельзя сказать, что организм отказывался от еды. Он хранил воспоминания об Асами Ямасаки и жаждал возобновления волнующих свиданий и секса с ней. Но ему попросту не хватало сил на то, чтобы посылать сигнал о необходимости поесть. Обнаженная грудь Асами Ямасаки, ее вагина, ягодицы, кончики пальцев и лицо держали его мозг под беспрерывным контролем, так что подчас хотелось закричать: «Ведь это был всего только раз. Прошу, умоляю, прости уже!» Когда Аояма листал журнал с фотографиями обнаженных топ-моделей, его мозг придирчиво заявлял, что она совсем не такая. Как наркотик, думал Аояма. Схожесть с наркотиком была отнюдь не метафорой. Асами Ямасаки дала Аояме абсолютно то же самое, что представляет наркотик с его неотъемлемыми составляющими – возбуждение и успокоение. Нет ничего, что могло бы ее заменить, и она в принципе незаменима, это познал скорее не Аояма, а его либидо. Оно правдиво и подчинено физиологии. Уговоры на него не действуют.

Где-то снаружи лаял Гэнгу. Гэнгу – бигль, который по природе своей является охотничьей собакой и потому часто лает. Поднимает вой, когда слышит сирену патрульной машины или «скорой помощи». Разумеется, гавкает на воробьев и ворон, а случается, и на ползущих по земле насекомых. «Что, если тебе прогуляться с Гэнгу?» С подачи Сигэ Аояма неоднократно выходил на прогулку, но стоило неугомонному псу заинтересоваться каким-либо запахом, как он начинал насильно тащить хозяина по следу. Аояма то и дело был вынужден бежать за ним, что не являлось приятным времяпрепровождением.

Аояма ел йогурт и слушал музыку. Он на себе испытал, что, когда нервы ни к черту, телевизор сильнее раздражает. Телевизор вопил: «Даже когда тебе ужасно скверно, мир отлично функционирует!» Поэтому никому особо не отдавая предпочтения, Аояма просто начал слушать классику. От тяжелых минорных симфоний до легких фортепианных мелодий, охватывая временной отрезок от Баха до Дебюсси. Классическая музыка помогала убивать время. На то, чтобы прослушать один только концерт Моцарта для фортепиано с оркестром, уходило почти тридцать минут. А если слушать концерты с двадцатого по двадцать седьмой, это занимало четыре часа. Разумеется, сладостный и невыносимо возбуждающий образ Асами Ямасаки не покидал Аояму и во время игры пианиста Баренбойма. Он мучил, причинял боль, унять которую было не под силу даже Моцарту. Однако и мелодия, и исполнение впечатляли, благодаря чему нервная система не раздражалась еще больше. Аояма следил за ходом стрелок на часах. Так приходил вечер, и можно было браться за коньяк или виски.

Аояма воздерживался от алкоголя в дневное время. По прошествии двух недель после исчезновения Асами он заметил, что спиртное не спасает от чувства утраты: когда силы покидают, к беспокойству и раздражению прибавляется ненависть к самому себе. Невыспавшийся Аояма до обеда несколько раз испытал гнетущее чувство отвращения к себе как к полному неудачнику по жизни.

Потому теперь, в два часа дня в воскресенье, вместе с йогуртом Аояма пил яблочный чай «Фортнум энд Мейсон». На этот раз он выбрал музыку увертюр к операм Верди. Звучала «Сила судьбы» в исполнении Венского филармонического оркестра под руководством Караяна. Через сорок с небольшим минут Верди закончится, и следующим он собирался слушать Вагнера. Потом поставит концерты Моцарта для квартетов. А после наступит вечер. Он примет ванну и, попивая пиво, будет есть горячий юдо-фу под фортепианную музыку, потому что, перед тем как отправиться спать, Аояма непременно выбирал ноктюрн.

Пожалуй, сегодня вечером подойдет «Ноктюрн» Дебюсси в исполнении Микеланджели, который еще ни разу не слушал, решил было Аояма, как вдруг его посетило смутное ощущение того, что что-то не так. Словно он почувствовал запах, который никак не мог забыть, словно в ушах возник еле уловимый шум, которого он обычно не замечал, словно в поле его зрения на мгновение кто-то мелькнул, или случилось все это разом. Аояма первым делом поднялся с дивана и окинул взглядом всю комнату.

– Риэ-сан? – произнес он вслух.

Вообще-то Риэ-сан взяла выходной, но, возможно, пришла, чтобы приготовить ужин. Это было вполне вероятно, так как она не на шутку волновалась по поводу здоровья Аоямы.

– Риэ-сан? – еще раз окликнул ее Аояма.

Ответа не последовало. Принюхиваясь, он развернулся в сторону кухни.

Может, что-то подгорело? Наверное, я собирался подогреть капустные роллы и включил плиту, когда ходил в туалет.

В последнее время Аояма стал очень рассеянным, и нельзя сказать, что он никогда не оставлял включенным газ. Если немного передвинуться, то из гостиной видно газовую плиту на кухне. На плите ничего не стояло. Разумеется, и включена она тоже не была. Что же случилось? Аояма с помощью пульта сделал музыку потише. Звучала «Сицилийская вечерня» Верди. Он обратил внимание на одно существенное изменение. Гэнгу не лаял и ничем не выдавал своего присутствия. За исключением сна Гэнгу почти всегда лаял, а если не лаял, то без устали производил какой-либо шум. То его цепь со звоном терлась об основание будки, то он вилял хвостом, то чесал себя задней лапой или же просто бегал. Ничего подобного абсолютно не было слышно.

Собираясь позвать собаку по имени, Аояма почувствовал что-то необычное в голосовых связках. Он пытался выдавить из себя хоть какой-то звук, но ничего не получилось. Осознав, что дело тут вовсе не в голосовых связках, а в проблеме с дыханием, он тут же испытал сильное беспокойство. Успокаивая себя, Аояма потянулся за чашкой с яблочным чаем. Сделав глоток, он страшно удивился. Чтобы добавить чаю питательных свойств, он определенно положил в него пару ложек сахара, однако тот был абсолютно безвкусным.

Что-то с моим языком? Или кто-то тайком подменил чай на что-то другое? Может, это Сигэ вернулся пораньше и решил подшутить надо мной? Возможно, в районе лыжной базы поднялась метель, и, возвратившись, он украдкой пробрался в дом и разыгрывает меня.

Неожиданно на мгновение в глазах у него потемнело и ему послышался странный звук. Звук этот настораживал и пугал. Будто где-то в доме находилась потайная дверь, о которой не знали даже живущие в нем люди, и она вдруг открылась и снова закрылась. В глазах опять потемнело. Казалось, словно упало напряжение в сети. Из темного угла гостиной с декоративным стеллажом, из-за складок занавесок раздался отчетливый голос. От удивления и ужаса Аояма начал терять сознание.

– Ты больше не сможешь двигаться!

Когда занавески зашевелились и оттуда появилась Асами Ямасаки, Аояма решил, что это галлюцинация. «Сколько лет, сколько зим», – попытался сказать он, но во рту все онемело, и он не смог вымолвить ни слова. Все его тело было парализовано.

– Поспи немного. Скоро я тебя разбужу.

Приблизившись, Асами с силой надавила большим и указательным пальцами левой руки на обе щеки Аоямы. На ее руках были надеты резиновые перчатки, какими пользуются хирурги. Рот Аоямы безвольно открылся, и спустя некоторое время слюна переполнила его и закапала через губу. Пальцы, вонзаясь в щеки, насильно открывали рот, но боли не чувствовалось. Силы покинули Аояму. Казалось, убери она свои пальцы, и он тотчас же рухнет на диван. Асами поднесла к лицу Аоямы инсулиновый одноразовый шприц.

– Тело умрет, и только нервы проснутся. Чтобы боль и страдание были сильнее в десятки раз. Поэтому немного поспи.

Асами Ямасаки воткнула иглу в корень языка Аоямы.

На несколько мгновений, пока жидкость, наполнявшая шприц, разносилась по всему его телу, Аояма провалился в сон, но вскоре проснулся от боли. Притом нестерпимой боли откуда-то из самой глубины глаз. Хрящи век были проткнуты тонкими длинными иглами, заостренные концы которых торчали снаружи. Казалось, что глаза невозможно закрыть. Аояма не мог сдержать слез. От слез пахло каким-то лекарством. С закинутыми на стол ногами Аояма полулежал на диване. Тело его было неподвижно. Он не мог пошевелить ни одним пальцем руки, в то время как часть ощущений стала необычайно отчетливой. Губы едва шевелились. Постепенно возвращались вкус и обоняние. Из-за непрекращающихся слез все было как в тумане, но предметы он видел хорошо. Они даже казались увеличенными, словно он смотрел на них через лупу. После каждой попытки моргнуть на сетчатке отпечатывался образ, напоминающий огромное засохшее дерево. Наверное, это сосуды, подумал Аояма. Звуки тоже стали громче и отчетливее. Голос Асами звучал подобно колоколу в большом храме. При каждом моргании в ушах раздавался похожий на щелчок фотокамеры звук. Первым делом Аояма, осознав, что Асами Ямасаки, по-видимому, собирается его убить, испытал, как ни удивительно, не чувство страха, а странное удовлетворение, близкое к тому, что переживаешь, когда наконец-то удается разгадать сложную головоломку. Дело не в том, что она что-то неправильно поняла. Она не смогла простить Аояме того, что в его жизни существует Сигэ. Асами выросла в презрении своего отчима, который издевался над ней и заявлял: «Не смей показываться мне на глаза!» И от этой травмы она так и не оправилась. Она жила вместе с ней.

Мужчина, который меня предал или солгал мне, он такой же, как отчим, и потому, как и отчим, должен лишиться обеих ступней.

Такой была ее логика. Все свое время, кроме подработки, дающей ей средства к существованию, Асами использовала для того, чтобы готовиться к мести. Сближалась с каким-либо мужчиной. И, как только ей это удавалось, тут же начинала приготовления к тому, чтобы отрезать ступни этому мужчине, дабы в любой момент изменить его жизнь, сделав ее похожей на жалкое прозябание отчима. Будучи подростком, она могла только представлять себе это. Не имея возможности приобрести нужные инструменты для своей мести, она не могла ее реализовать. В кулинарной программе по телевизору она увидела проволочную пилу. Стальной режущий инструмент в виде тонкой витой проволоки с прикрепленными с обоих концов кольцами, куда вставляют пальцы. Тот повар запросто разрезал этой пилой кусок свиного мяса на кости. «Если вам нужно разделать мясо на кости, лучшего приспособления не существует, – заверял он. – Разумеется, с лососем или тунцом будет еще проще!» Изучив лекарственные препараты, Асами узнала, как и где их можно раздобыть. Хлорпромазин, бензодиазепин, мепробамат, диазепам, медазепам, хлордиазепоксид, оксид азота, мусцимол, производное амфетаминов тримекс, псилоцин, ЛСД, аминазин. Асами сказала, что неоднократно проникала в дом Аоямы и предварительно осмотрела его. Выбрав день, когда не будет домработницы, она дождалась, пока уедет Сигэ, и в отсутствие Аоямы пробралась в дом. Когда Аояма выходил в туалет, она подмешала в его йогурт с медом раствор, расслабляющий мускулатуру. Если бы он не пошел в туалет, она украдкой подошла бы к нему со словами «Ну, здравствуй» и первым делом пшикнула в него специальным газом, от которого тот упал бы в обморок. Этого было бы вполне достаточно, но если бы он рухнул на пол, уложить его на диван было бы непросто. Взрослый мужчина довольно тяжелый.

Когда Асами возвратилась с улицы, держа в руках Гэнгу, и с силой сбросила неподвижного, едва живого пса на стол к вытянутым ногам Аоямы, тот впервые ощутил страх. Гэнгу был без сознания. Конечности его не закостенели, и потому было непохоже, чтобы он умер. Стряхнув собачью шерсть, прилипшую к черному свитеру, она притащила оставленный в прихожей кофр, какими пользуются профессиональные фотографы, и достала из него плоский квадратный мешочек из кожи. Он сильно напоминал чехол для струн бас-гитары. Раскрыв мешочек, она вынула из него сложенную кольцами металлическую проволоку серебристого цвета. К обоим концам проволоки были прикреплены кольца диаметром с пятисантимовую монету. В одно из них она продела указательный палец, и проволочная пила, сверкая, повисла на нем, вытянувшись в струну.

Обернув проволокой одну из лап Гэнгу, Асами Ямасаки крепко схватилась за кольца и взглянула в глаза Аоямы. На ее лице не было макияжа, но это было все то же привычное лицо.

Правда можно? Я так рада. Ведь в моей жизни не было никого, с кем я могла бы поговорить по душам. Неужели я впредь могу рассчитывать на то, что вы мне позвоните? В самом деле?

С тем же самым выражением лица она говорила эти слова. И оно ничуть не изменилось. Не было обезумевших, вытаращенных глаз, в ярости взъерошенных волос и дикого смеха. Никаких внешних признаков того, что внутри Асами Ямасаки что-то коренным образом изменилось.

Потянув за кольца, она натянула металлическую проволоку, как натягивают эспандер, и отрезала собачью лапу. Послышался неприятный звук рвущихся связок и ломающейся кости, и белая шерсть на животе Гэнгу вмиг окрасилась в кровавый цвет. Асами собралась обвить проволочной пилой еще одну лапу. «Остановись» – попытался вымолвить Аояма, но не смог произнести ни звука. Собрание увертюр опер Верди еще не закончилось. Тихо звучала «Аида». «Остановись», – пошевелил он губами.

– А? Что? – безучастно спросила Асами.

«Не надо собаку. Лучше меня», – пытался прошептать Аояма, но тут же задумался о Сигэ.

Если она отрежет мне ноги, я, наверное, умру от потери крови. И тогда Сигэ останется совершенно один. Он славный ребенок. Таких хороших детей больше нет. Не хочу представлять, как он будет страдать. Нельзя допустить, чтобы его заставили страдать. Он ни в чем не виноват.

Аояма впервые подумал о том, что должен противостоять этой женщине.

– Ты следующий после собаки. Собаке я еще и голову отрежу.

Асами обернула пилой еще одну лапу Гэнгу и с силой потянула за серебристые кольца. Тот же отвратительный звук. Кровь сильнее прежнего забила из раны, брызнув на тыльную сторону левой руки Аоямы.

Должен же быть какой-нибудь способ? Хорошо бы, чтобы кто-либо пришел. Если внезапно заявится какой-то сборщик заказов из магазина, торгующего алкоголем, то толку мало. Нужно, чтобы кто-то примчался, подозревая, что в этом доме что-то происходит. Если бы удалось выкинуть отрезанную лапу Гэнгу в сад, возможно, кто-нибудь увидел бы ее, подумал, что здесь что-то не так и позвонил. Нет, не годится! Отрезанная собачья лапа напоминает какой-то другой предмет. Сейчас она совсем не похожа на одну из лап Гэнгу. Скорее на сломанный, выброшенный зонтик или женскую сумочку немного странной формы. В общем, вряд ли найдется хоть один человек, кому доводилось видеть отрезанную собачью лапу. Может, устроить поджог? Если поджечь этот дом, приедет пожарная машина. Смогу ли я двигаться? Возможно, мне удастся ползком выбраться из окна гостиной в сад, но под рукой нет ни зажигалки, ни спичек. А будь у меня даже спички и зажигалка, мне бы все равно никак не удалось зажечь огонь. Увертюра из «Аиды» вот-вот закончится. Следующей будет «Бал-маскарад», а за ней «Арольдо». Что, если попробовать прибавить звук?

Аояма подобрал лежавший на диване пульт управления от аудиосистемы. Асами, собравшаяся обернуть пилу вокруг шеи Гэнгу, бросила взгляд на Аояму. Он непрерывно жал на кнопку прибавления звука, а когда громкость достигла максимума, надавил на клавишу блокировки с надписью «LOCK» и засунул пульт в щель между диванной спинкой и матрацем. В гостиной стояла акустическая система Bose, и когда она заработала на полную громкость, задрожали оконные стекла и заколыхались занавески. Усилитель был тоже довольно мощным, и поэтому звук не искажался. Асами принялась рыскать по дивану в поисках пульта. Тот зацепился за пружину матраца, и, даже содрав с дивана все подушки, его невозможно было достать. Как-то раз Сигэ очень громко слушал популярную японскую группу «Мистер Чилдрен», так что пришлось выдергивать из розетки электрический провод усилителя.

12

Нож был маленьким, перочинным. Не боевым, не швейцарским армейским, не охотничьим. С розовой рукояткой и закругленным, неострым лезвием. Асами пыталась перерезать провод усилителя, но делала это без всякой спешки и паники. С тех пор как она появилась в этой комнате, выражение ее лица оставалось практически неизменным, даже когда она отпиливала собачьи лапы. Усилитель составлял моноблок вместе с CD-проигрывателем и кассетной декой и занимал специальную полку для аудиосистемы, дополнявшую большой декоративный стеллаж. Вытащить усилитель с этой полки было невозможно. На случай землетрясения полка была прикреплена к стене металлическими уголками, так что опрокинуть ее тоже было нельзя. Асами Ямасаки попробовала вытянуть провод через щель под днищем усилителя. Взяв со стола вилку, она пыталась подцепить ею шнур. Если она вытянет его и перережет, музыка прекратится и ничтожному сопротивлению Аоямы наступит конец. Девушка в черном свитере и окровавленная собака начисто лишили эту гостиную со звучащим в ней на полную громкость Верди ощущения реальности. Зимой солнце садится рано, и за окном уже стемнело. Аоямой овладело чувство покорности от осознания того, что по ходу развития ситуации он неизбежно умрет. Слишком быстро и неожиданно, но, возможно, смерть, как правило, такова, решил он. Может, это была психологическая защита от ужаса, что совсем скоро ему отрежут ступни. Ничего не остается, как принять все происходящее. Асами при помощи вилки вытягивала шнур. Уличное освещение было довольно слабым, и потому свет в гостиной все время оставался включенным. Однако щель под днищем усилителя была узкой, и, так как свет туда не проникал, Асами приходилось действовать на ощупь. Заметив, что Гэнгу умер, Аояма содрогнулся. С тех пор как Гэнгу внезапно открыл глаза, Аояма старался по возможности не смотреть на его морду и из-за включенного на полную громкость Верди не услышал, как тяжелое дыхание пса прекратилось. Едва пес умер, глаза его, подобно запотевшему стеклу, тут же потеряли свой блеск, а из открытой пасти свесился бледный язык. Аояма не представлял, что собачий язык настолько длинный. Словно огромный паразит, который жил внутри Гэнгу, выполз наружу в поисках другого хозяина, подумал он. Интересно, с человеком происходит то же самое? – размышлял Аояма. Он припомнил, что где-то читал о том, что сразу же после казни у смертника происходит самопроизвольное мочеиспускание и вываливается язык.

Через несколько минут после смерти меня наверняка ждет то же самое. И у меня вот так же вывалится язык, и кто-то с очень близкого расстояния будет смотреть в мои потухшие глаза.

Аояма представил себе эту картину. Он вообразил все настолько детально, что даже сам не мог в это поверить. Казалось, что все это не возникло в голове Аоямы, а происходило вполне реально, на его глазах, а он просто безучастно наблюдал. Наблюдал за тем, как лишенный обеих ступней сам же и умирает, высунув язык. Вокруг толпятся полицейские, а судмедэксперты в белых халатах осматривают его глазные яблоки. Возможно, по степени их сухости они смогут предположить, когда наступила смерть. Глаза, лишенные света и блеска, подобны стеклянным бусинам, вставленным в глазницы чучела тигра или медведя. Риэ-сан плачет, уткнувшись лицом в край фартука. Сигэ стоит в оцепенении и смотрит на потухшие глаза Аоямы и вывалившийся язык. Почему неизвестно зачем представляю себе такое? Наверное, мозг ослаблен препаратами, решил было Аояма, как вдруг ощутил нечто нестерпимо неприятное в области солнечного сплетения. Это был не конкретный симптом, как то: позыв к рвоте, головокружение или боль, а ужасный навязчивый дискомфорт, будто в организме, в каком-то из внутренних органов, что-то взорвалось. На мгновение это ощущение заставило кровь в жилах бежать с новой силой, и ноги Аоямы, вытянутые на столе и будто сжимавшие мертвое тело собаки, задрожали мелкой дрожью. Вероятно, мои внутренние органы пришли в ярость от того, что мозг смирился с неизбежностью смерти, подумал Аояма. Мой организм демонстрирует свое неприятие. Я должен бежать. Изо всех сил он попробовал пошевелить ногами. Но чувствительность в нижней части тела была парализована лекарствами. Руки и пальцы рук двигались. Он несколько раз сжал их в кулаки, и чувствительность понемногу начала возвращаться. Шея тоже была подвижна. Аояма поднял руки, чтобы правой взяться за левую, и, пригнув голову, принялся покусывать ладонь. Он почувствовал слабую боль. Асами обернулась к нему. Похоже, ей каким-то образом удалось вытянуть провод усилителя. Аояма продолжал в определенном ритме сильно кусать ладонь. Постепенно к левой руке вернулась чувствительность. Когда же он собрался взяться за правую, раздался щелчок, музыка оборвалась и свет погас. Произошло короткое замыкание, и выбило предохранитель. За окном было уже довольно темно, и в полумраке фигура Асами пропала из виду.

– Где предохранитель? Где он? – вскоре совсем рядом прозвучал ее голос. – Сейчас ты уже можешь говорить. Отвечай, где он?!

Асами Ямасаки склонилась к самому уху Аоямы. Было темно, и потому он мог различить только контур ее лица, но это было все то же лицо, которое он прижимал к себе и целовал десятки раз. Оно было так близко, что достаточно было простереть руку, чтобы коснуться его. Казалось, она вот-вот закроет глаза и потянется к нему губами. Этот женский профиль Аояма миллионы раз рисовал в голове. Даже искажаясь в моменты наслаждения, это лицо оставалось неизменно прекрасным. Ничто не могло его обезобразить. В одно мгновение забыв и о побеге, и о неприятных ощущениях внутри, Аояма всматривался в этот безупречный профиль и вдруг получил удар по щеке. И это не было неосознанной пощечиной в порыве страсти. Асами вполне хладнокровно ударила его по лицу правой рукой, в которой сжимала вилку. Словно всего лишь удостоверилась, что Аояма по-прежнему рядом. Вилка с силой угодила ему по губе. Кожа лопнула, и по подбородку побежала кровь. Ощутив острую боль, пробирающую до костей, Аояма закрыл лицо руками.

– Предохранитель… – монотонно повторила Асами. Голос звучал равнодушно, без намека на нерешительность и какое-либо сожаление о том, что она только что ударила и ранила человека.

– Он на кухне, – еле слышно ответил Аояма.

У него все еще практически не было голоса.

Если говорить точно, то предохранитель располагался на стене кладовки, соседствующей с кухней.

Нащупать в темной кухне дверь в кладовку, открыть ее и отыскать щиток с предохранителем, спрятанный высоко за стиральной машиной, отнюдь не просто. Это займет немало времени. Если повезет, возможно, мне удастся сбежать на второй этаж. Там находились спальня Аоямы и комната Сигэ. Комната Сигэ изнутри запиралась на ключ, и был телефон.

Прежде чем отправиться на кухню, Асами вилкой, что сжимала в руке, замахнулась на ногу Аоямы. Аояма инстинктивно напрягся, но целью Асами оказался труп Гэнгу, и вилка с отвратительным звуком неглубоко вонзилась в собачий загривок. По-видимому, Асами не знала, что Гэнгу уже умер. Из-за того, что шкура у бигля довольно толстая, вилка вскоре под собственной тяжестью упала на стол. С того момента, как Асами скрылась на кухне, боль в щеке возобновилась. Боль, парализованная страхом, возвратилась с удвоенной силой. Левую половину лица свело так, словно там удалили зуб без анестезии. Кровь из лопнувшей губы попадала в рот. Ощущение ее теплоты лишило Аояму боевого настроя. Было слышно, как Асами бродит по кухне.

Это был скрип резиновой подошвы кроссовок по покрытию пола. Обернувшись, Аояма увидел силуэт Асами, которая перемещалась по кухне на ощупь, вытянув перед собой обе руки. Она двигалась медленно. Действовала осторожно, чтобы ненароком не задеть и не разбить посуду или цветочные горшки. Аояма первым делом при помощи рук приподнял одну за другой ноги и, закинув их на диван, лег. Он спустил руки на пол и украдкой, так чтобы не заметила Асами, сполз вниз. Диван был не особенно высоким, и благодаря длинному ворсу ковра Аояма приземлился практически беззвучно. Опираясь на локти и кисти рук, он ползком устремился к лестнице. Дыхание тут же стало тяжелым и прерывистым. В темном доме с выбитым предохранителем, где разом перестали работать кондиционер, вентилятор и увлажнитель воздуха, было необычно тихо. Нельзя было привлекать внимание громким дыханием. Стараясь не шуметь, Аояма потихоньку подтягивался вперед. Совсем недавно к нему вернулся голос.

Что, если попытаться закричать? Из двух соседних домов доносятся звуки телевизора и пианино. Но дома не стоят в один ряд, и потому даже если я пару раз закричу в полную мощь, вряд ли соседи проявят к этому особый интерес. Скорее всего тут же вернется Асами и все с тем же невозмутимым видом что-нибудь сделает. Эта женщина, которая воткнула вилку в собачью шею. Кричать бессмысленно.

Солнце полностью скрылось за горизонтом, и в гостиной стало совсем темно, но Аояма знал, в каком направлении нужно двигаться. После того как выключился кондиционер, в комнате понемногу стало холодать, однако под мышками и на лбу у него выступил пот. К ступням постепенно возвращалась чувствительность, и он стал ими отталкиваться.

Когда Аояма наконец-то добрался до нижней ступени лестницы, в кухне что-то зашумело и все засияло бело-голубым светом. Асами нашла предохранитель? При мысли об этом по телу Аоямы мгновенно пробежала горячая волна, разом высушив пот. Однако этот свет исходил от огня газовой плиты. Асами наткнулась на газовую плиту и, чтобы раздобыть освещение, повернула регулятор автоподжига. Дверь кладовки, по всей вероятности, была сразу же найдена. Аояма начал карабкаться по лестнице. Лестница состояла из толстых дощатых ступенек, один конец которых крепился к стене, а второй, болтами, – к мощной металлической трубе, идущей под наклоном от потолка до пола. Аояме очень нравилось ощущение открытого пространства, которое давало отсутствие перил. Однако, когда маленький Сигэ стал делать свои первые самостоятельные шаги, по настоянию Рёко появились низенькие перила, крепившиеся джутовыми канатами. Аояма улегся на бок. Правой рукой он хватался за перила, левой – за канат и, стараясь ступнями отталкиваться от ступенек, ползком взбирался на одну за другой. На каждой очередной ступени Аояма переводил дыхание. Лестница насчитывала двенадцать ступеней, и сразу за ними располагалась комната Сигэ. Дом был построен в старинном стиле, и дверь в его комнату представляла собой толстое деревянное полотно. Без топора или молотка женскими силами такую дверь не сломать. Сдерживая тяжелое дыхание, Аояма перетаскивал тело с четвертой ступени на пятую, когда послышалось, как отворилась дверь в кладовку.

Без паники! – успокаивал он себя. В кладовке тесно и темно. К тому же предохранитель расположен довольно высоко, и даже если Асами вытянется во весь рост, ей до него не достать. Ей придется подыскать какую-нибудь подставку. Поднимаясь с шестой на седьмую, Аояма ударился голенью об угол ступеньки. Из-за волнения и прикладываемых усилий он почти не почувствовал боли. Пожалуй, дело было не в препаратах, расслабляющих мускулатуру, которыми напоила его Асами, а в напряжении и страхе, что он испытывал. Ладони вспотели, и невозможно было как следует ухватиться за канат. Аояма вытер их о рубашку и брюки. Каждый раз, когда из кухни доносились какие-либо звуки, по всему его телу пробегали мурашки. Эта женщина проткнула иглой шприца корень языка

Аоямы, проволочной пилой отрезала лапы биглю, ножичком с розовой рукояткой перепилила электрический провод усилителя, вонзила вилку в шею мертвой, неподвижной собаки. И в любой ситуации Асами сохраняла одно и то же невозмутимое выражение лица. Человека, способного, совершенно не меняясь в лице, ткнуть вилкой кого бы то ни было, Аояма видел впервые.

Один человек может ударить другого в порыве сильных чувств. Потеряв контроль над эмоциями, он перестает сознавать, что делает, и прибегает к насилию. При этом претерпевают изменения и мышцы, отвечающие за выражение лица. В случае если человек совершает насилие без капли чувств, лицо его, напротив, остается неестественно невозмутимым. Асами воткнула вилку в загривок Гэнгу с тем же видом, с которым стряхивала собачью шерсть, прилипшую к ее свитеру. Заползая с седьмой ступеньки на восьмую, Аояма вспомнил ее слова.

В тот день, когда хоронили отца, отчим тоже приехал в своем инвалидном кресле. Я ходила в старшую группу детского сада, и, следовательно, мне было тогда лет пять. В таком возрасте ребенок еще не понимает, что значит потерять отца, правда же? Во время отпевания откуда-то прилетела пчела. Читая сутры, буддийский монах пытался прогнать ее. Это было так чудн榷о, что я рассмеялась. Потупив глаза, я смеялась все время, и поэтому все, должно быть, решили, что я помешалась. Когда отчим впервые меня ударил, он сказал такие слова: «Вслух смеяться в такой момент – да ты не человек!» Сказав это, он продолжил меня избивать.

Аояма схватился рукой за перила над десятой ступенькой и подтянулся, помогая ступнями и коленями. Еще две ступеньки, и он доползет до лестничной площадки. Руки и плечи устали, но к ногам понемногу возвращалась чувствительность, и кровь начала циркулировать. Правой рукой он зацепился за одиннадцатую ступеньку, левой ухватился за канат. В темноте можно было различить очертания двери кремового цвета, ведущей в комнату Сигэ. Звуки, доносившиеся из кухни, на какое-то время стихли. Аояме показалось, что он уже в безопасности, как вдруг у подножия лестницы раздался смех Асами. Этот смех холодной волной прокатился по спине. Аояма задрожал всем телом так, что зазвенел канат в его руке.

– А, вот ты где! Я сейчас разберусь с предохранителем и приду. Подожди немного.

Аояма запаниковал. Он попытался ухватиться за перила над двенадцатой ступенькой, рука соскользнула, и он чуть было не скатился с лестницы. Страх и ужас переполняли его, и он не мог ни о чем думать. Кожа была сплошь покрыта мурашками. Аояма словно очутился в страшном сне.

– Ладно, отпилю тебе ноги там.

С этими словами Асами Ямасаки включила свет, и дверь комнаты Сигэ засияла кремовым цветом. Она подобрала проволочную пилу, лежавшую возле отрезанных лап Гэнгу, и неспешно поднялась по лестнице.

– Нет… – напрягая связки, взмолился Аояма. – Нет, нет, нет, нет…

Он не понимал, вернулся ли к нему голос. В висках стучало, и мозг будто взорвался в тот момент, когда Асами прикоснулась к его ноге. Кошмарный сон и реальность смешались.

– Ну-ка еще немножко повернись. Ты ведь хочешь увидеть, как лишишься своих ног?

Тонкая металлическая проволока серебристого цвета обернулась вокруг левой лодыжки Аоямы. Глядя прямо ему в глаза, Асами разом потянула за кольца в разные стороны. Как только проволочная пила вонзилась в кожу лодыжки и пропала из виду, стопа, словно по волшебству, вмиг отделилась. Через мгновение ахиллесово сухожилие было перепилено, и стопа с хрустом отлетела. Отрезанная часть упала на ступеньку. Поначалу виднелся белый срез кости, но вскоре все окрасилось алым цветом хлынувшей крови.

– Ну, – указывая пальцем на отделенную стопу, Асами Ямасаки подергала Аояму за вторую ногу, – по-моему, очень даже симпатично, не находишь?

Лишенная ступни левая нога напоминала трубу, сбрасывающую сточные воды. Кровь, стекая по лестнице, беззвучно капала на ковер гостиной. Аояму, в оцепенении взиравшего на происходящее, пронзила нестерпимая боль. Казалось, боль охватила все его тело. Даже через рубашку было заметно, как сильно колотится его сердце. В следующее мгновение произошло нечто странное. От болевого шока Аояма начал терять сознание, и, когда резко замотал головой, чтобы не провалиться в обморок, в непонятной тишине в мозг поступил сигнал: «Столкни ее!». Асами уселась на корточки на восьмой ступени и готовилась обернуть свою проволочную пилу вокруг правой ноги Аоямы.

Аояма уперся правой ногой в ступеньку лестницы и, напрягая мышцы, приподнял левую. Асами в недоумении подняла глаза, и в ту же секунду он пнул кровоточащей раной прямо ей в лоб. К несчастью, толчок был очень слабым, но залитая кровью Асами пошатнулась, потеряв равновесие. Выпустив кольцо проволочной пилы, правой рукой она попыталась ухватиться за канат.

Аояма еще раз двинул левой ногой в лицо Асами. На сей раз удар был сильнее. С ужасающим чавканьем окровавленный обрубок ноги угодил в ее глаз. Асами окончательно потеряла равновесие, повалилась на бок и кубарем полетела с лестницы. Кровь застилала ей глаза, и она падала довольно неуклюже. Раздался глухой звук: с поднятыми кверху ногами она перекувырнулась через спину, ударилась поясницей о стену и замерла без движения. Рядом приземлилась скатившаяся вместе с ней его левая ступня. У Аоямы не было времени на то, чтобы оценивать, насколько пострадала Асами. Из-за сильного кровотечения шоковое состояние усугублялось, и медлить было нельзя. Асами едва заметно дернула плечом и попыталась поднять голову, но снова уронила. Аояма первым делом осторожно обхватил левой рукой перила и, усевшись на девятой ступеньке, постарался успокоиться. Страшная дрожь пробирала все тело. Зубы стучали. Он с трудом расстегнул пуговицы и содрал с себя рубашку. Разорвав ее на две части и отделив рукава, Аояма, сложив половину рубашки в несколько слоев, прикрыл рану на лодыжке. Ткань вмиг пропиталась кровью и потяжелела. Приложив сверху вторую половину, Аояма обмотал и закрепил повязку при помощи рукавов. В то время как он выдергивал ремень из брюк, Асами пыталась приподняться. Аояма оставил ремень в покое и снял проволочную пилу, все еще болтавшуюся на его правой лодыжке. Когда он засунул пальцы в кольца и попробовал поднять ее, пила оказалась на удивление тяжелой. На ее проволочном лезвии совершенно не было видно следов крови. Аояма вытащил ремень и, громко и тяжело дыша, обернул его вокруг бедра. Так как в руках не осталось никакой силы, наложить тугой жгут никак не удавалось. Он продел конец ремня в пряжку и изо всех сил потянул. Ремень превратился в петлю и глубоко вонзился в мышцы бедра. Асами странно изогнула правую руку в попытке приподняться и в таком положении наблюдала за действиями Аоямы. Ее правое предплечье искривилось неестественным образом.

Лицо Асами было перепачкано кровью, но то была кровь не из раны, полученной при падении с лестницы, а кровь из лодыжки Аоямы. Судя по позе, в которой она приземлилась, она вряд ли ударилась лицом. Об угол второй ступени она ударилась плечом, на первой ступени – затылком. Правая рука ее болталась, и, опираясь только на левую, она уселась на ковре. Здоровой рукой она обтерла лицо и тихонько коснулась затылка. Аояма, стиснув зубы, боролся с тем, чтобы не потерять сознание. Асами что-то пробормотала. Он не расслышал как следует. Сидя на лестнице, Аояма не мог пошевелиться.

В это время раздался звонок в прихожей. Асами ползком устремилась к двери, достав из заднего кармана джинсов маленький цилиндрический предмет. Наверное, баллончик с усыпляющим газом, решил Аояма. Дверь прихожей открылась.

– В чем дело?! – Это пришел Сигэ.

Асами, шатаясь, встала на ноги и, держа наготове баллончик, попыталась приблизиться к Сигэ, но споткнулась о свой же кофр и едва не упала.

– Беги, Сигэ! Беги! – закричал Аояма.

Голос его был слабым и несколько раз срывался, но, несмотря на это, Сигэ услышал его. При виде отца в крови, неизвестной девушки и лежащего на столе Гэнгу Сигэ потерял дар речи и стоял как вкопанный, держа в руках лыжи.

– Беги! – снова крикнул Аояма, и лишь тогда Сигэ сдвинулся с места, швырнув лыжи в Асами.

Аояма надеялся, что Асами захочет просто сбежать. Но она даже не пыталась. Увернувшись от лыж, она повернулась спиной к выходу и начала преследовать Сигэ, что-то еле слышно бормоча. Очутившись в гостиной, Сигэ перевел взгляд с трупа Гэнгу на своего отца и обратно и заорал на Асами:

– Ты! Кто ты такая?!

С болтающейся вдоль тела рукой Асами подбиралась к Сигэ.

– Убей ее! – закричал Аояма. Он сам не мог в это поверить, но выкрикнул именно эти слова. – Сигэ, убей ее! Убей, убей!

Асами, подобно лунатику, двигалась за Сигэ, время от времени брызгая в него из баллончика. Ее сильно шатало, из-за чего содержимое баллончика попадало мимо цели. Сильный острый запах разнесся по гостиной. Асами продолжала бормотать что-то невнятное. Сигэ схватил со стола бутылку из-под йогурта и, уворачиваясь от струи газа, с близкого расстояния запустил ее в лицо Асами.

Стеклянная бутылка раскололась, ударив ей промеж глаз, и йогурт густо залил лицо.

По центру лба Асами появился порез, и, смешиваясь с белоснежным йогуртом, оттуда забила струя свежей крови. Несмотря на это, Асами по-прежнему продолжала что-то бормотать себе под нос. Когда бутылка разбилась об ее лоб, непривыкший к насилию Сигэ на мгновение остолбенел. Асами рукавом вытерла йогурт и кровь с лица, а затем неожиданно выбросила вперед левую руку, словно пытаясь схватить кого-то, и брызнула из баллончика. Сигэ отклонился, но струя газа слегка задела левую половину его лица. «А-а-а, черт!» – закрывая лицо закричал Сигэ. Покачиваясь, он стал пятиться к стеллажу. Асами собралась было двинуться за ним, но по какой-то причине остановилась и схватилась здоровой рукой за голову. В это же мгновение прекратилось ее бесконечное бормотание. Из выдвижного ящичка стеллажа Сигэ вынул ключ, открыл дверцу и достал несколько боевых ножей, купленных Аоямой в Маниле. Среди них он выбрал один, самый большой, в прочном пластиковом чехле, и метнул его в голову стоявшей в оцепенении Асами. Ее колени подогнулись, и она упала на ковер.

С ножами в руках Сигэ подошел к Аояме.

– Что произошло? Кто эта женщина?

– После. А пока скорее вызови полицию и «скорую».

– Сейчас все сделаю.

Аояма окликнул отправившегося за телефоном сына:

– Послушай, Сигэ!

– Что?

– Что она все время бормотала? Что это было?

– «Лжец, лжец…» Постоянно твердила одно и то же. А что? – раздраженно спросил Сигэ, прикрывая ладонью левый глаз, в который попал газ.

– Нет, ничего… – ответил Аояма и обессиленно покачал головой.

Послесловие

Так называемые страшные женщины и прежде выступали героинями многих произведений в нашей стране. Однако все они чем-то были симпатичны. К примеру, довольно типичными являются истории о Абэ Сада и Яоя Осити. Обе требуют слишком большой любви от своего мужчины, и с этой точки зрения умиляют. Травмы Абэ Сада и Яоя Осити не являются проблематикой новелл.

Понятие «травма» уже постепенно уходит из обихода, но это не значит, что люди, живущие с травмой, освобождаются от нее.

Героиня моей истории, девушка по имени Асами Ямасаки, живет с травмой, от которой ей ни за что не исцелиться. Никто не может ее спасти, и для нее в принципе не существует концепции спасения. Причем в сегодняшней Японии люди, подобные Асами Ямасаки, отнюдь не редкость.

О таких женщинах, как Асами, я прежде никогда не писал.

Без любви человек становится жестоким. О чем-то таком говорил Элиа Казан в своем фильме «К востоку от рая». Наверное, можно сказать и так, что человек, в котором нет любви, не может жить, не совершая жестокости. В настоящее время в нашей стране складывается такая ситуация, в которой никого не удивит повсеместная жестокость целой нации.

В общем, я никак более не могу называть Асами Ямасаки милой.

Эта новелла публиковалась по частям в «Пентхаусе» в Японии. Я очень признателен ответственному редактору Осаму Фурусё, а также Осаму Какутани. Иллюстратор Юка Ёсии – уникальный человек, который рисует сильные образы. Я не знаю никого другого, кто с той же готовностью способен отобразить одиночество современной молодежи.

Благодарю всех.

Рю Мураками 6 мая, Нью-Йорк

1

Единица площади, равная 3,3 кв. м.

2

Единица измерения жилой площади, равная 1,6 кв. м.

Content

Рю Мураками
Топаз

Топаз

Топаз

Парк

Телефонная трубка

Женщина с кривым носом

Капустница

Фонарик

Колыбельная

Someday

Off

Дельфины

Яйцо

Автобус

Послесловие

Кинопроба

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Послесловие

1