Амели Нотомб

Аэростаты. Первая кровь

Les Aérostats © Editions Albin Michel – Paris, 2020

Premier Sang © Editions Albin Michel – Paris, 2021

© И. Кузнецова, “Аэростаты”, перевод на русский язык, 2022

© И. Стаф, “Первая кровь”, перевод на русский язык, 2022

Аэростаты

Орианне

Я еще не знала, что Доната принадлежит к категории людей, обиженных на весь белый свет. От ее упреков мне делалось стыдно.

– Как можно оставлять ванную комнату в таком виде!

– Прости! Что не так?

– Я ни к чему там не прикасалась. Ты должна сама осознать.

Я отправилась в ванную посмотреть. Ни лужи на полу, ни волос в сливном отверстии.

– Не понимаю.

Она со вздохом подошла:

– Ты не задернула занавеску душа. Как она, по-твоему, высохнет, если висит гармошкой?

– А, да.

– И не завинтила флакон шампуня.

– Но это же мой.

– Ну и что?

Я послушно завинтила то, что называла про себя не “флакон”, а просто “шампунь”. Мне определенно не хватало утонченности.

Ничего, Доната меня научит. Мне всего девятнадцать лет. А ей двадцать два. Я была в том возрасте, когда эта разница еще кажется значительной.

Постепенно я заметила, что она так ведет себя практически со всеми. Я слышала, как она по телефону обрывала собеседников:

– Вы считаете нормальным говорить со мной в таком тоне?

Или:

– Я не позволю так со мной обращаться.

И бросала трубку. Я спрашивала, что случилось.

– По какому праву ты слушаешь мои телефонные разговоры?

– Я не слушала, я слышала.

Когда я первый раз воспользовалась стиральной машиной, разыгралась целая драма.

– Анж! – закричала она.

Я явилась, готовая к худшему.

– Что это такое? – спросила она, указывая на белье, которое я развесила, где сумела.

– Я прокрутила машину.

– Мы тут не в Неаполе! Суши свои вещи в другом месте.

– А где? У нас ведь нет сушки.

– Ну и что? Разве я развешиваю белье где попало?

– Тебе можно.

– Не о том речь. Это безалаберность, пойми. И не забывай, что ты в моем доме.

– Я же плачу за проживание, разве нет?

– Ах, значит, раз платишь, то можешь творить что угодно?

– Нет, серьезно, как я, по-твоему, должна поступать с мокрым бельем?

– На углу есть прачечная. С сушкой.

Я усвоила информацию, твердо решив больше никогда не пользоваться ее стиральной машиной.

Довольно скоро мы добрались вообще до параллельной вселенной.

– Объясни, будь добра, зачем ты переложила мои кабачки?

– Я не перекладывала твои кабачки.

– Не отпирайся!

Это “Не отпирайся!” насмешило меня.

– Ничего смешного! Пойди посмотри.

Она показала мне в холодильнике кабачки, лежавшие слева от моей брокколи.

– Ах да, – сказала я. – Мне пришлось их подвинуть, чтобы положить брокколи.

– Вот видишь! – воскликнула она, торжествуя.

– Мне же надо было куда-то положить брокколи.

– Но не в мой ящик для овощей.

– А другого нет.

– Ящик для овощей принадлежит мне. Не смей его открывать.

– Почему? – тупо спросила я.

– Это слишком интимно.

Давясь от смеха, я бросилась к себе в комнату, чтобы не расхохотаться при ней в голос. Однако она была права: ничего смешного. Доната оказалась феерической занудой, но деваться некуда: пытаясь снять комнату, более выгодного варианта я не нашла. Мои родители жили слишком далеко от Брюсселя, чтобы я могла кататься туда-сюда.

В прошлом году я ютилась в жалкой конуре в студенческом общежитии для будущих филологов: ни за какие блага мира я бы не вернулась в это логово, где моим соседом был тошнотворный дебил и где даже в его отсутствие стоял жуткий гвалт и днем и ночью, я не могла там ни спать, ни заниматься, что для студентки большая проблема. Не знаю, каким чудом я сумела окончить первый курс, но не собиралась так рисковать в дальнейшем.

У Донаты я жила в отдельной комнате. Вирджиния Вулф глубоко права: нет ничего важнее[1]. Пусть не самая шикарная, комната эта была для меня такой роскошью, что я соглашалась терпеть все бесчинства Донаты. Она никогда ко мне не заходила – не столько из уважения к моему личному пространству, сколько из брезгливости. В глазах Донаты я воплощала “молодежь”: когда она обо мне говорила, у меня возникало впечатление, будто я какая-то уличная оторва. Стоило мне прикоснуться к чему-то из ее вещей, как она тут же швыряла это в корзину с грязным бельем или в помойку.

В университете я особой популярностью не пользовалась. Студенты смотрели сквозь меня. Иногда, набравшись храбрости, я заговаривала с кем-нибудь из молодых людей или девушек, казавшихся мне симпатичными: они отвечали односложно.

К счастью, я была страстно увлечена филологией. Проводить почти все время за чтением или учебой не было мне в тягость. Но иногда вечерами на меня нападала тоска от одиночества. Я выходила из дому и отправлялась бродить по Брюсселю. От городской кутерьмы у меня голова шла кругом. Меня поражали названия улиц: улица Волчьего Рва, улица Угольного Рынка, улица Селедки.

Я часто заходила в кино и смотрела первый попавшийся фильм. Потом возвращалась пешком, что занимало примерно час. Такие вечера, которые я считала полными приключений, мне нравились.

По возвращении надлежало вести себя очень тихо: малейший звук будил Донату. У меня имелись строгие инструкции: закрывать двери с бесконечными предосторожностями, не готовить еду, не спускать воду и не принимать душ после девяти часов вечера. Но даже скрупулезно соблюдая все это, я могла нарваться на нагоняй.

Может, у нее были неполадки со здоровьем? Не знаю. Она утверждала, что ей требуется более длительный сон, чем среднему человеку. Список того, что вызывало у нее аллергию, рос с каждым днем. Она изучала диетологию и критиковала мою еду в таких примерно выражениях:

– Хлеб и шоколад? Не удивляйся, если заболеешь.

– Я здорова.

– Это тебе так кажется. Доживи до моих лет и увидишь.

– Тебе двадцать два, а не восемьдесят.

– Ты на что намекаешь? Как ты смеешь так со мной разговаривать?

Я уходила к себе в комнату. Для меня это был не просто плацдарм для отступления, это была территория безграничных возможностей. Окна выходили на угол бульвара: я слышала, как поворачивают трамваи с характерным скрежетом, который меня зачаровывал. Лежа в кровати, я воображала себя трамваем – не для того, чтобы именоваться Желанием[2], а чтобы ехать, не зная конечной точки маршрута. Мне нравилось не знать, куда я двигаюсь.

У Донаты был ухажер, который никогда не появлялся. Она рассказывала о нем с восторженным взглядом. Она приписывала ему столько добродетелей, что я как-то раз, не удержавшись, спросила, существует ли он на самом деле.

– Так прямо и говори, что я выдумываю.

– А где же он, твой Людо?

– Пожалуйста, называй его Людовик. Терпеть не могу этих фамильярностей.

– Почему его никто видел?

– Говори за себя. Я-то часто с ним вижусь.

– Когда?

– На лекциях.

– Он изучает диетологию, как ты?

– Биохимию, а не диетологию.

– Когда ты говоришь о своей учебе, это всегда как-то связано с питанием.

– Ну, все сложнее. В общем, Людовик – человек невероятно тактичный. Он меня бесконечно уважает.

Из чего я сделала вывод, что он с ней не спит. Трудно было представить себе, что у Донаты есть какая-то сексуальная жизнь. Она никогда не касалась этой темы. Но одного того, что она не разрешала мне никого к себе приглашать, хватало, чтобы понять, насколько она закомплексована.

Пусть даже Людовик был, судя по всему, плодом ее фантазии – я все равно ей завидовала. Мне так хотелось, чтобы у меня кто-нибудь был. В прошлом году кое-какие не близкие, но все-таки друзья у меня имелись. Ничего интересного, но сейчас я и по ним тосковала, настолько мне было одиноко.

Я нуждалась в деньгах и опубликовала объявление, что даю старшеклассникам уроки французского языка и литературы.

– Анж! Тебя к телефону, – крикнула Доната.

В трубке я услышала мужской голос:

– Мадемуазель Донуа? Я прочел ваше объявление. Моему сыну шестнадцать лет. У него дислексия. Могли бы вы позаниматься с ним?

Я записала адрес. Мы договорились на завтра, на вторую половину дня.

Я приехала к четырем. Это был красивый городской особняк, из тех, что можно увидеть только в Брюсселе в богатых кварталах. Мне открыл мужчина, с которым я говорила по телефону. Выглядел он лет на сорок пять и явно занимал ответственный пост.

– Что такое филология? – спросил он меня.

– В Германии и Бельгии филология охватывает все науки о языке и предполагает владение латынью и древнегреческим.

– Почему вы выбрали эту специальность?

– Потому что Ницше был скорее филологом, нежели философом.

– Вы последовательница Ницше?

– У Ницше нет последователей. Это не мешает ему оставаться лучшим источником вдохновения.

Он очень серьезно посмотрел на меня и заключил:

– Очень хорошо. Вижу, вы девушка серьезная, то, что нужно моему сыну. Он умный мальчик, умнее многих. Его оценки по французскому языку и литературе меня огорчают. Вы можете приходить ежедневно?

Глаза у меня округлились. Я не ожидала такого плотного графика.

– Можете? Да или нет?

Он предложил плату, показавшуюся мне фантастической.

Я согласилась, прибавив:

– Важно, чтобы я понравилась вашему сыну.

– Еще чего! Вы само совершенство. Недоставало только, чтоб вы ему не понравились.

Он вручил мне конверт с деньгами и повел в гостиную, где ждал мальчик, сидя на полу по-турецки с отсутствующим видом. Он встал, чтобы поздороваться.

– Мадемуазель, позвольте представить вам моего сына Пия. Пий, это мадемуазель Донуа, она будет приходить к тебе каждый день и помогать со школьной программой по французскому языку и литературе.

– Каждый день? – с досадой воскликнул он.

– Не строй такую мину, обормот. Тебе это необходимо, чтобы сдать экзамен на бакалавра.

– На бакалавра? – переспросила я. – В Бельгии нет бакалавриата.

– Пий учится во французском лицее. Ладно, оставляю вас знакомиться.

Стоило отцу выйти, как сын сразу стал со мной вежлив чуть ли не до подобострастия. Мы сели за стол, где лежали его тетради.

– Расскажите о себе.

– Меня зовут Пий Руссер, мне шестнадцать лет, я швейцарец. Моего отца зовут Грегуар Руссер, он камбист.

Камбист. Я не знала, что такое камбист, но поостереглась это обнаруживать.

– Мы недавно переехали в Брюссель.

– А раньше жили в Швейцарии?

– Лично я там никогда не был. Я родился в Нью-Йорке, а в школе учился на Каймановых островах.

– Там есть школы?

– Назовем это так.

Я воздержалась от дальнейших расспросов насчет сомнительных сторон деятельности его отца.

– А ваша мать?

– Кароль Руссер, без профессии. Я единственный ребенок.

– Хорошо. У вас дислексия. Объясните.

– У меня не получается читать.

Мне показалось, что это какая-то бессмыслица. Я схватила первую попавшуюся книгу, “Красное и черное”, и вручила ему, открыв на первой странице:

– Почитайте вслух.

Катастрофа! Он спотыкался на каждом слове и в большинстве случаев произносил их наоборот.

– А про себя у вас получается читать?

– Не знаю.

– Как не знаете?

Его охватила дрожь.

– А чем вы интересуетесь?

– Оружием.

Я посмотрела на него с тревогой. Он заметил мое беспокойство и засмеялся:

– Не волнуйтесь, я против насилия. Я интересуюсь оружием, но у меня его нет. Люблю рассматривать красивое оружие в интернете: аркебузы, шпаги, штыки. Изучаю материалы на эту тему.

– То есть читаете?

– Да.

– Значит, читать вы умеете.

– Это совсем другое. Мне это интересно.

– Можно прочесть роман, который вас заинтересует.

Он недоуменно посмотрел на меня, давая понять, что таких романов не бывает.

– Какие книги вы проходили в средней школе?

Изумленное лицо, словно он не уловил суть вопроса.

Я сформулировала иначе:

– Вы помните, какие книги были в списке обязательного чтения?

– Обязательного чтения? Да они никогда не посмели бы!

Лексикон главаря мафии меня позабавил.

– Значит, за всю жизнь вы не прочли ни одного романа целиком?

– Ни даже частично. И что, я должен читать это? – выдохнул он, указывая на “Красное и черное”.

– Естественно. Это прекрасная классика, в самый раз для вашего возраста.

– И как мне это одолеть?

– Рецептов нет. Надо просто начать читать, и все.

– А вы на что?

– Вы ожидали, что я прочту это за вас?

– Вы ведь уже читали эту книгу, правда? Почему бы вам не пересказать ее мне?

– Потому что пересказ не заменит вам чтения. И хорошо, что не заменит. Это же такое удовольствие читать Стендаля!

В его взгляде я прочла, что у меня не все в порядке с мозгами.

Урок длился слишком недолго. Я немножко потянула время.

– Вас зовут Пий, очень красивое имя. Вы первый человек с таким именем, которого я встречаю.

– Я бы предпочел без и краткого на конце.

– Любите математику?

– Обожаю. Это хотя бы умно.

Я проигнорировала наезд.

– Занятно, имя Пия еще встречается, а мужская форма – нет. Наверно, из-за последнего римского папы, которого так звали.

– Вы о чем? – спросил он с презрением, которое я как бы не заметила.

– Пий Двенадцатый – это вам ни о чем не говорит? Он был папой во время Второй мировой войны. И не только не протестовал против Холокоста, но чуть ли не одобрял его.

– Меня назвали не в честь этого типа.

– Догадываюсь. Пий – значит “благочестивый”. Вы молитесь?

– Посмотрите на меня хорошенько!

Я встала.

– На сегодня достаточно, – сказала я. – К следующему разу прочтите, пожалуйста, “Красное и черное” до конца.

– Мне на это понадобится несколько недель! – воскликнул он.

– Ваш отец хочет, чтобы я приходила каждый день. Теоретически вам надлежало бы прочесть это к завтрашнему занятию. Не вижу тут ничего невозможного.

– Погодите! – запротестовал он. – Я в жизни не прочел ни одной книжки, и вы хотите, чтобы я осилил такой кирпич до завтра?

Возражение показалось мне логичным.

– Хорошо, я приду послезавтра. До свидания.

Я оставила его в подавленном состоянии, он со мной даже не попрощался.

Отец перехватил меня в вестибюле:

– Браво! Вы здорово держались! Наглость этого мальчишки меня бесит.

– Вы подслушивали?

– Разумеется. Большое зеркало в гостиной – одностороннее. Я все вижу и слышу из своего кабинета.

– Это неприятно.

– Я делаю это, чтобы вас защитить.

– Я не чувствую себя в опасности. Ваш сын против насилия, вы же слышали.

– Мне хотелось посмотреть, как вы за него возьметесь. Теперь я вам полностью доверяю. Единственное, с чем я не согласен: вам не следовало уступать насчет Стендаля. Надо было, чтобы он прочел его к завтрашнему дню.

– Пий за всю свою жизнь еще не прочел ни одной книги, а вы хотите, чтобы он проглотил “Красное и черное” за день? Его довод показался мне убедительным, и я не жалею, что уступила. Иначе у него может навсегда выработаться отвращение к чтению.

– С этим мальчиком нужна твердость.

– Вы не находите, что я ее проявила?

– Да, вполне.

– Он знает, что вы подслушиваете и подглядываете?

– Нет, конечно.

– По правде говоря, я бы предпочла, чтобы в дальнейшем это не повторялось.

Моя дерзость ошеломила меня саму и явно очень не понравилась отцу моего подопечного. Он ничего не ответил. Я поняла, что он намерен и впредь поступать, как ему заблагорассудится. Он проводил меня к выходу и назначил следующую встречу на послезавтра.

Повернув за угол, я вскрыла конверт и пересчитала купюры. “Серьезно человек подошел к делу!” – подумала я, ликуя.

Вечером я не могла отделаться от странного ощущения, которое вызвали у меня эти двое. Мне было сложно его проанализировать.

Я старалась не принимать в расчет весьма нетривиальную информацию, которую сообщил мне Пий о своей прошлой жизни. Но и без этого они оба, и отец и сын, каждый на свой лад, были в высшей степени загадочными персонажами.

Манеры Грегуара Руссера были до крайности неприятными; то, что он позволил себе без предупреждения шпионить за нами во время урока, меня возмутило. Вдобавок что-то отталкивало меня в нем самом, но я не могла определить это словами.

В мои обязанности входило заниматься не с отцом, а с сыном. Я сочувствовала ему. Понимала, как ему трудно. Шестнадцать лет – само по себе испытание, и еще какое, а уж тем более когда ты прибыл с Каймановых островов в Брюссель, город, чье гостеприимство вечно преувеличивают. За всю жизнь он не прочел ни одной книги! Винить в этом школьное образование казалось мне упрощением. Разве родители не могли его к этому подтолкнуть? И почему папаша, который хотел, чтобы сын прочел “Красное и черное” за одну ночь, не догадался за шестнадцать лет приобщить его к радостям чтения?

Я была всего на три года старше Пия, и у меня это произошло совершенно естественно. Мама читала мне сказки Перро, сидя у моей кровати, и подразумевалось, что со временем я сама освою эти колдовские письмена. С восьми лет я пристрастилась к погружениям в волшебный мир разных чудодеев – Гектора Мало, Жюля Верна и графини де Сегюр. Путь был открыт, школе оставалось лишь двигаться в том же направлении.

“Сейчас он, видимо, как раз читает”, – сказала я себе, думая о Пие. На каком он месте? Отождествляет себя с Жюльеном или презирает его? Он так явно не в ладу с самим собой! Обычное дело, кризис переходного возраста, или что-то другое?

Внешне он не красавец, но при этом совсем не урод, просто худой и нескладный, как все подростки. Похож ли он на отца? Мне показалось, что нет. Судя по некоторым признакам, отца он не любил. Тут я его понимала!

Через день Пий встретил меня с подчеркнутой вежливостью, которую демонстрировал в отсутствие отца. Я села на диван и указала ему место рядом с собой.

– Вы прочли “Красное и черное” до конца?

– Да.

– Ну и как?

– Я прочел. Вы ведь этого от меня требовали?

– Да. И что вы думаете?

– А я должен еще что-то думать?

– Как же иначе.

– Что вы называете словом “думать”?

– Вам понравилась книга?

– Нет! Нет, конечно!

– Почему конечно?

– Потому что я мог бы потратить это время на кучу более стоящих вещей.

– Например?

– Да хоть на математику.

– Согласитесь, что это не есть фундаментальная причина, позволяющая считать книгу плохой.

– Вы хотите фундаментальную причину? Так бы и говорили. Я считаю книгу плохой, потому что это литература для девчонок.

– Жюльен Сорель не девчонка, и Стендаль тоже.

– Сразу чувствуется, что эта история адресована девушкам. Стендаль хотел, чтобы читательницы влюбились в Жюльена Сореля.

– Да будет вам известно, что и многие читатели влюблялись в Жюльена.

– Разумеется. Пидоры.

– Не только.

– Я, во всяком случае, – нет. Мне этот тип отвратителен.

– Попробуйте обосновать свое отношение.

– Он противный!

– Понимаю вашу точку зрения.

– Вы думали, книга мне понравится?

– Я ничего не думала.

– А вам она нравится?

– Это одна из моих самых любимых книг.

– Значит, вам нравится и Жюльен?

– Не уверена. Любить роман не значит обязательно любить его персонажей.

– Вам нравится сама история?

– Да.

– Как она может вам нравиться? История про непомерные амбиции, что само по себе ничтожно, и вдобавок амбиции эти рушатся по совершенно нелепой причине.

– Вы выносите моральную оценку. Любовь к книге тут ни при чем.

– А что при чем в конечном счете?

– Удовольствие, которое мы получаем от чтения.

– Я никогда не смогу получать удовольствие от чтения.

– Вы пока не знаете. Эта книга удовольствия вам не доставила. Возможно, другая доставит.

– Какая?

– Не знаю. Найдем.

Внезапно, повинуясь интуиции, я взяла книгу Стендаля, лежавшую на низком столике, открыла ее наугад и протянула Пию:

– Почитайте вслух.

– Я же сказал, мне книга не нравится! – возмутился он.

– Не в этом дело.

Он сердито вздохнул и повиновался. Из протеста он нарочно тараторил, читал механически, без всякого выражения.

– Очень хорошо, – остановила его я.

– Ну и что вам это дало? – спросил он.

Я не ответила и поднялась, чтобы осмотреть книжные полки.

– Тут столько книг, и у вас ни разу не возникло желания в них заглянуть?

– Чистая показуха. Моя мать наверняка тоже их не читала. А отец – поди знай.

– Почему бы их не спросить?

Он хмыкнул.

Я наткнулась на “Илиаду”. Взяла ее и вернулась на диван.

– Вот ваше следующее чтение.

– Это что?

– Гомер. Вы никогда о нем не слыхали?

– Что-то старое?

– Это еще слабо сказано. Вы говорили, что увлекаетесь оружием. Это про войну.

– Сколько времени вы мне даете на чтение?

– Трудно определить точно. Позвоните, когда дочитаете.

Он посмотрел на меня как на конченую кретинку. По его глазам я ясно увидела, что пронеслось у него в голове: “Я ведь могу не позвонить тебе никогда, дура несчастная!” Я понимала это, но решила, что стоит рискнуть.

Выходя, я, как и опасалась, столкнулась с отцом, который затащил меня к себе в кабинет и высказался без церемоний.

– Можно узнать, что за игру вы затеяли? – спросил он.

Я, не растерявшись, ответила:

– Вы слышали, как ваш сын читал вслух?

Он задумался.

– Вы заметили прогресс? Он вообще ни разу не запнулся. И не переставлял местами слоги.

– Он очень плохо читал, бубнил как пономарь!

– Вы поручили мне избавить вашего сына от дислексии, а не обучать его художественному чтению.

– Да, вы правы. Но сколько времени у него уйдет на то, чтобы прочесть “Илиаду”? Он посмеется над вами!

– А мы посмотрим. По нашему договору я должна помочь Пию по языку и литературе, и я вижу, что у меня это получается. Кроме того, повторяю: я бы предпочла, чтобы за мной не наблюдали во время занятий.

Грегуар Руссер вручил мне гонорар. Я откланялась.

“Илиада” – на что я рассчитывала? Взяла и пошла ва-банк.

“Ну это хоть не похоже на «Красное и черное»”, – думала я.

Я перечитала у себя в комнате начало “Илиады”, которое с благоговейным трепетом переводила на занятиях по древнегреческому в пятнадцать лет. “Вряд ли можно надеяться, что это произведет на Пия такое же впечатление!”

Как зачарованная, я стала читать дальше. Довольно скоро я сообразила, что мальчишка, вероятно, читает сейчас те же строки, и вдруг так разволновалась, что бросила чтение.

“В конце концов, меня наняли, чтобы справиться с его дислексией, и дело уже почти сделано”, – говорила я себе. Понадобилось всего лишь заставить его прочесть книгу целиком. Меня вдруг охватила ярость при мысли, что никто до сих пор не посоветовал ему столь очевидный способ. Как можно научиться читать, иначе как читая? Хоть бейся головой об стенку, ничего не получится.

Последнее время в прессе много писали про эпидемию дислексии. Мне кажется, я понимала причину. Мы живем в дурацкую эпоху, когда заставить ребенка прочесть роман от начала до конца – это чуть ли не посягательство на права человека. Я всего на три года старше Пия. Как я уцелела в этой вселенской катастрофе? Родители воспитывали меня просто, не прибегая ни к каким специальным методам. Для меня загадкой были подростки, у которых книги не вызывали естественного любопытства. Винить в этом интернет или видеоигры мне казалось таким же абсурдом, как взваливать на какую-нибудь телепередачу ответственность за равнодушие молодежи к спорту.

– Как твои частные уроки? – спросила Доната.

Я объяснила в меру своих сил. Она скорчила брезгливую гримасу:

– Да этот тип просто извращенец, подглядывает за вами из кабинета!

– Я тоже так считаю. Я пыталась возражать, но ему плевать.

– Почему ты не бросишь?

– Он хорошо платит. И парень занятный.

– Ты не влюбилась, надеюсь?

– Ему шестнадцать лет!

Доната расхохоталась.

– Ну, успокоила! – заявила она с таким ехидством, что я с трудом подавила искушение съездить ей по физиономии. – Когда у тебя следующее занятие?

– Не знаю. Он позвонит, когда прочтет “Илиаду”.

– Давай-давай, жди. Парень едва умеет читать, а ты ему сунула “Илиаду”? Ты хочешь его унизить!

– Ему не понравилось “Красное и черное”.

– Поэтому он полюбит Гомера! Не понимаю твою логику.

Тут я была с ней согласна. Но чтобы последнее слово осталось за мной, тупо сказала:

– Это гарантирует мне несколько дней покоя.

Грегуар Руссер позвонил на следующее утро:

– Мой сын дочитал “Илиаду”. Приходите сегодня в обычное время.

Я была ошарашена и заподозрила жульничество. Я отправилась в универ в отвратительном настроении. День тянулся бесконечно. Даже преподаватель этимологи, которой я всегда увлекалась, показался мне нудным.

В четыре часа я пришла в их красивый особняк. Мой ученик лежал на полу, но мгновенно вскочил, чтобы поприветствовать меня. Я подумала, что он, наверно, наглотался чего-то: у него был блуждающий взгляд.

– Здравствуйте, Пий!

– “Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына…”[3]

– Вы выучили “Илиаду” наизусть?

– А что, стоило бы! Мне страшно понравилось!

Он был почти в трансе. Я вгляделась в его зрачки – они выглядели нормальными.

– Вы прочли все до конца?

– Конечно! Это супергениально! Наконец-то грандиозная история с настоящим размахом.

– Можно так это выразить, да.

– Не то что ваш Стендаль и его шуры-муры в спальне. В Америке про “Илиаду” сказали бы It’s bigger than life![4]

Я засмеялась. Потом, заподозрив обман, спросила:

– Вам ни разу не было скучно во время чтения?

– Было, в самом начале. Через описание греческого флота я еле пробился. Такое впечатление, словно автор благодарит своих спонсоров.

– Не было их у него!

– Догадываюсь. Называйте как угодно. Но он переборщил с кораблями и с этим name dropping[5]. Правда же, как будто перед ним лежит список и все знаменитые греческие кланы потребовали их упомянуть, чтоб потом хвастаться. “Почитайте «Илиаду» и увидите: мой старикан участвовал в Троянской войне!”

– Но это все-таки красиво – подобное восславление кораблей.

– Мне кажется, это еще и способ привлечь внимание к неоднозначной роли Посейдона. Он единственный из богов в свое время помогал троянцам, строил стену для защиты города. Он вполне мог бы устроить бурю и отправить греческий флот на дно.

– Но тогда не было бы войны. А боги хотели, чтобы была война.

– Да, будто им доставляет удовольствие смотреть, как смертные дерутся. Но их можно понять: рассказ о битвах захватывающий и великолепный. Единственное, что раздражает: чувствуется, что Гомер за греков.

– Он грек.

– Ну и что? Я не троянец, но я за них.

– Вы прочли предисловие к “Илиаде” Жана Жионо?

– Я похож на человека, который читает предисловия? И так ясно, что греки сволочи.

– Они хитрые.

– Они подлые. Ненавижу их. А троянцами я восхищаюсь, особенно Гектором.

– Что вам в нем нравится?

– Он благородный, храбрый. И у нас с ним есть кое-что общее: он астматик.

– В тексте нет слова “астма”.

– Да, но описание приступа ясно говорит об этом. Я узнал симптомы. И я понимаю, что у него аллергия на греков!

– Однако греки тоже кое-чем интересны. Одиссей, например.

– Одиссей? Мерзавец! Финт с Троянским конем – какая низость!

– Бойся данайцев, дары приносящих.

– Вот именно! Сыграть на вере других людей, придумать псевдоперемирие – тошнит меня от вашего Одиссея.

– Это война.

– Ну и что? Не все средства хороши.

– Тогда не было Женевской конвенции.

– Троянцам и в голову не пришло бы совершить такую ужасную вещь.

– Да. Поэтому они терпят поражение.

– Плевать. Правда на их стороне.

– А Ахилл вас не восхищает?

– Этот вообще выродок. Карикатура на американского вояку. То, что нам подается как храбрость, – просто тщеславие дурака, который настолько уверен в покровительстве богов, что считает себя неуязвимым.

– Плач над телом Патрокла вас не тронул?

– Гротеск! Все тот же американский warrior[6], который пачками мочит врагов без малейших угрызений совести, но не может смириться с тем, что убили одного из его людей.

– Его лучшего друга, вы хотите сказать.

– А он? Скольких лучших друзей троянцев убил он сам?

– Но глубина его дружеских чувств потрясает!

– Нет. У негодяев тоже бывают лучшие друзья, вот и все.

– Я вот думаю, не слишком ли близко к сердцу вы приняли дело троянцев?

– Я же сказал, что полюбил Гектора. Я ассоциирую себя с ним. Читая “Красное и черное”, я не мог отождествлять себя с Жюльеном – и тем более с женщинами. А с Гектором это произошло само собой.

– Надеюсь, не только из-за приступа астмы.

– Нет, конечно. Там есть много примеров его благородства. Но в астме проявляется его отвращение. И мне это знакомо.

– Слушайте, я очень довольна. Вы прочли “Илиаду” так, как никто из мне известных людей. Это настоящее чтение.

– Да. К сожалению, “Илиады” нет в программе по французской литературе.

– Есть теория, согласно которой всякий роман по сути своей – это или “Илиада”, или “Одиссея”. Так что о лучшей подготовке и мечтать нельзя.

– Похоже, мне придется читать “Одиссею”?

– Конечно. Не хмурьтесь. Вам же так понравилась “Илиада”!

– “Одиссея” – это про Одиссея. А у меня на него зуб, я же говорил.

– В “Одиссее” совсем другой Одиссей. Впрочем, не важно, вы так заинтересовали меня своей реакцией на “Илиаду”, что мне теперь хочется узнать, как вы воспримите “Одиссею”.

– Поделом мне!

Я засмеялась и вышла. Как я и опасалась, отец поймал меня у выхода.

– Месье, мне неприятно, что вы шпионите за нами во время уроков, – заявила я резко.

– А я в себя не могу прийти от того, что услышал. Когда сын сказал мне, что прочел “Илиаду”, я решил, что он врет.

– Видите, не так плоха была моя идея.

– Да, признаю.

– Значит, вы можете мне доверять и перестать следить за нами.

– Я не вам не доверяю, мадемуазель.

– Если бы ваш сын знал, что вы тайком присутствуете на наших занятиях, он бы взбесился. И я бы его поняла.

– Я всей душой люблю Пия.

– Странное проявление любви.

– Запрещаю вам судить меня!

– Вы, однако, позволяете себе судить меня. Я не забыла, что вы мне вчера сказали. Вы говорили со мной как с невменяемой.

И я покинула особняк с высоко поднятой головой, не подав и виду, что накануне, когда я отсюда выходила, я тоже считала себя невменяемой.

Прошло четыре дня, прежде чем месье Руссер снова мне позвонил.

Я пришла во второй половине дня в назначенное время. Дверь мне открыл Пий. Он провел меня в гостиную с той чрезмерной любезностью, которая меня коробила, но, по счастью, исчезала, когда он начинал говорить.

– На “Илиаду” один день, а на “Одиссею” четыре. Почему так?

– Я устал. Не спал всю ночь, читая “Илиаду”.

– Понимаю. А еще?

– Мне понравилась “Одиссея”. Но все-таки меньше, чем “Илиада”. Это всего лишь история одного человека.

– Ошибаетесь.

– Ну да, согласен, есть его спутники, жена, сын. Персонажи второго плана. А “Илиада” – это не история Ахилла. Это история противостояния между народами.

– На самом деле вы просто не любите Одиссея.

– Да, правда. Нельзя любить одновременно и Гектора, и Одиссея.

– Вы же не будет одержимы Гектором вечно.

– Почему бы и нет?

– Ладно. Гектор погиб в предыдущей серии. Перевернем страницу. Чем вам не мил Одиссей?

– Он врет, как дышит!

– Нет. Он не врет, а пускается на хитрости. Иначе смерть.

– Лучше б он умер.

– Если б он умер, не было бы “Одиссеи”.

– Мне хватает “Илиады”.

– Слушайте, в прошлый раз вы просто блистали, а сейчас говорите чепуху.

– Сожалею. Я люблю истории про войну. Я бы ни за что не хотел пережить войну в реальности, но в литературе – как же это здорово! Без войны литература превращается в историю любви и амбиций.

– В “Одиссее” не только любовь и амбиции, там много чего есть.

– Да. Сюжет с циклопом мне очень понравился.

– А, все-таки!

– Но я считаю, что Одиссей гнусно поступил с Полифемом.

– Лучше бы он позволил ему сожрать себя и своих спутников?

– Ну, допустим, вы правы. Хотя Полифем мне симпатичен, и я ему сочувствую. Но вы же не станете утверждать, что Одиссей хорошо поступил с Навсикаей!

– Он не сделал ей ничего плохого!

– Шутите! Он стоит перед ней голый и держит пылкую речь – перед неопытной девушкой, которая еще ничего не знает о жизни, – а потом, когда ее отец дал ему корабль, он ее бросил.

– Он должен был вернуться к жене.

– Хватился, очень вовремя вспомнил о жене! А что станется с бедной Навсикаей?

– Никогда бы не предположила, что вы станете сострадать девушке.

– Скажите прямо, что считаете меня толстокожей скотиной.

– Вы очень интересный читатель. Если я правильно понимаю, то мне следует предлагать вам только книги про войну.

– А вы сами чем занимались эти четыре дня?

– Я студентка, мое ежедневное занятие – учеба. Тут нечего особо рассказывать.

– У вас есть друг?

– Это вас не касается.

– У меня подружки нет, и я вам это говорю.

– Я не обязана поступать так же.

– Не стройте из себя училку. Отец сообщил мне, сколько вам лет. Вы всего на три года старше меня.

– Ваш отец платит мне не за то, чтобы я вела с вами подобные разговоры.

– Вы приходите сюда ради денег?

– А вы думали, ради ваших прекрасных глаз?

– Вы злюка.

– Вы ничего не сказали о возвращении Одиссея на Итаку.

– По-моему, номер с луком – сексуальная метафора, к тому же грубоватая.

– Скорее во французском варианте, нежели в древнегреческом.

– Вы читали это на древнегреческом?

– Я филолог.

– На самом деле вам не девятнадцать лет, вам восемьдесят.

– Совершенно точно. Что еще вам понравилось в возвращении Одиссея на Итаку?

– Честно говоря, я не в восторге от этой части.

– Одиссея узнал его старый пес и от волнения умер – вас это не тронуло?

– Нет. Это попросту нереально. Собаки так долго не живут.

– Не нужно зацикливаться на подобных мелочах. Когда Гомер говорит, что Одиссей отсутствовал двадцать лет, это фигура речи.

– Хорошо, что я уже дочитал до конца. Такими соображениями вы бы отвратили меня от Гомера, я не стал бы даже открывать книгу.

– Гомер впервые собрал песни, принадлежавшие устной традиции. Он наследник аэдов, сказителей, и придерживался их приемов, в числе которых вольное обращение с хронологией.

– Местами видны уловки, нацеленные на то, чтобы завладеть вниманием слушателей. Например, ритм чередования эпизодов. Каждое приключение длится определенное количество строк – чтобы довести действие до высшего накала. Потом передышка. Публика может идти в сортир.

Я засмеялась:

– Тонко подмечено. “Илиаду” и “Одиссею” приказал записать тиран Писистрат. Это была колоссальная издательская эпопея, беспрецедентная, революционная. Аэды бушевали, кричали, что навеки извращено прекраснейшее творение всех времен. И хуже всего, что они, вероятно, были правы. Возможно, текст действительно много потерял оттого, что был закреплен. Но если бы этого не произошло, сегодня от него и следа бы не осталось.

– Тогдашние читатели его бойкотировали?

– Напротив.

– Как это можно узнать? Заглянуть в топы продаж пятого века до нашей эры?

– Нет. Но есть свидетельство более показательное. Вместе с этим изданием родилась литературная критика. И нашелся критик по имени Зоил, который заявил, что Гомер был посредственным борзописцем. Так вот, народ поймал Зоила и повесил.

– Какая прелесть!

– Ладно. Прочтите мне вслух эпизод с лотофагами.

– Почему именно этот?

– Я его очень люблю.

Я протянула ему “Одиссею”, открытую на нужной странице. Пий прочел, по-прежнему монотонно, но без единой запинки.

– Нет у вас больше никакой дислексии. Моя миссия окончена.

Мальчик опешил.

– Ваш отец нанял меня, чтобы решить проблему дислексии. Вы от нее излечились.

– Вы мне нужны, чтобы сдать экзамен!

– Бросьте! Я совершенно вам не нужна. Вы прочли “Илиаду” и “Одиссею” очень талантливо. Вы говорите об этом так, как мало кто из взрослых способен говорить.

– Ни “Илиады”, ни “Одиссеи” в программе нет.

– Черт с ней, с программой! Кто может больше, тот может и меньше. Если говорить честно, для современного читателя Гомер труднее, чем Стендаль.

– Я другого мнения.

– Это не вопрос мнения. Это объективный факт.

– Ладно, я понял. Вам надоело со мной возиться.

– Вовсе нет. Просто не хочу вести себя непорядочно.

– Тут нет ничего непорядочного! Не бросайте меня, пожалуйста.

Тон его был напористым и умоляющим одновременно.

– Не понимаю. Я вас явно раздражаю. Вам потребовалось четыре дня, чтобы мне позвонить, хотя я должна, в принципе, приходить ежедневно.

– Извините меня. Такое больше не повторится.

– Вам не за что извиняться. Ваше поведение казалось мне логичным. Это сейчас я перестаю вас понимать. Зачем, собственно, я вам так уж нужна?

– Вам удалось пробудить во мне интерес к литературе.

– Да. И это уже произошло.

– Нет. Если вы уйдете, все пропало.

Я смотрела на него в замешательстве. Его отчаяние поразило меня. Первый раз в жизни я читала в чьем-то взгляде, что человек остро нуждается во мне.

Взволнованная, хоть и раздосадованная, я сказала, что приду завтра.

– Спасибо, – ответил он и бросился вон из комнаты.

Что за безумная семейка, думала я, выходя. И не успела подумать, как путь мне преградил Грегуар Руссер с сияющим взором.

– Браво, мадемуазель.

“Я и забыла про этого психа”, – отметила я про себя.

– Ловкий маневр.

– Вы о чем?

– Мой сын вел себя недопустимо дерзко. Вы отлично поставили его на место.

– Ваш сын не более дерзок, чем все в этом возрасте, у меня не было необходимости обороняться. Он больше не страдает дислексией, не понимаю, почему он утверждает, что нуждается в моих услугах.

– Он прав, по французской литературе он тупица.

– Он прекрасно говорит, читает лучше, чем большинство людей.

– Потому что вы его стимулируете.

– А почему вы сами его не стимулируете?

– У меня нет времени.

– Время подсматривать за нашими уроками у вас есть, а поговорить с Пием – нет?

Он вздохнул:

– У нас с ним трудности в отношениях.

– Может быть, этим и надо заняться в первую очередь?

– Послушайте, экзамены на носу. Глубинную психологию отложим до лучших времен.

– В отношениях с матерью у вашего сына тоже трудности?

– Нет. Ничего подобного.

– Тогда почему бы ей не увлечь его чтением?

Он усмехнулся:

– Как бы вам объяснить… Увлекать не ее талант.

Я почувствовала его презрение и вдруг осознала, до какой степени ненавижу этого человека. Не потому ли он протянул мне в этот миг конверт с гонораром?

– Я посчитал вам и за пропущенные четыре дня.

– Не стоило, – запротестовала я.

– Нет, стоило. В вашем графике это время закреплено за нами. Наш маленький паршивец повел себя с вами крайне некорректно.

– Я не нахожу ничего странного в том, что ему понадобилось четыре дня, чтобы прочесть “Одиссею”.

– Он мог позвонить вам и не дочитав до конца. Вы помогаете нам больше, чем вам кажется, мадемуазель.

“Нам?” – подумала я. Но желание поскорее уйти взяло верх. На улице я наконец вздохнула полной грудью.

Этот урок настолько выбил меня из колеи, что мне почти полегчало от допроса Донаты.

– Мальчик влюбился в “Илиаду”. Он прочел ее за сутки и говорил о ней просто блестяще и очень необычно.

– Поэтому у тебя такая кислая мина?

Я рассказала ей, что было дальше. Она скривилась:

– Какой отвратный папаша!

– Да уж.

– Камбист – это кто?

– Я посмотрела в словаре. “Специалист по валютным операциям в банке”. Думаю, у этого слова должно быть и менее респектабельное значение. Этот тип ужасно богат, он смердит. Он провел пятнадцать лет на Каймановых островах.

– Это попахивает махинациями, лучше тебе свалить от них.

– Если б не мальчишка, я бы так и поступила. Сегодня он умолял меня остаться, и я почувствовала в нем настоящее отчаяние. Это не похоже на каприз избалованного ребенка.

– Он тебе нравится, да?

– Да нет. Но он мне интересен, и он трогательный.

– Вряд ли в тебе говорит материнский инстинкт, по-моему, ты слишком молода для этого.

– Есть и другие виды привязанности, помимо любви и материнского инстинкта, представь себе.

– Неужели? Какие же?

– Дружба. Любопытство.

– Любопытство – вид привязанности?

– В данном случае да.

Теперь я ежедневно, кроме выходных, ходила к Руссерам. Поскольку я больше не должна была бороться с дислексией, я позволяла себе иногда разговаривать с ним о посторонних вещах. За это мне приходилось выслушивать замечания его отца:

– Ваша беседа о дирижаблях, как мне показалось, имела мало отношения к литературе.

– Все может иметь отношение к литературе.

– Разумеется. Но вы рассматривали эту тему не под литературным углом.

– Вы сказали, что вашего сына нужно стимулировать. Доверьтесь мне.

– Я вам доверяю.

– И поэтому продолжаете за мной шпионить?

– Я не за вами шпионю, а за ним.

– Чего вы опасаетесь?

– Неуважительного поведения по отношению к вам.

– Мы уже говорили об этом. Я способна постоять за себя. Настоящее неуважение – подсматривать.

– Мадемуазель, это не обсуждается.

Я с трудом выносила его, зато намного лучше ладила теперь с Пием, который казался мне с каждым днем все интереснее.

Он действительно много рассказывал мне о дирижаблях. И сетовал на их почти полное исчезновение.

– То, что они дорого стоят, для меня не довод. Авиация, исследования космоса – все это тоже стоит дико дорого. На самом деле их забросили потому, что они огромные и это создает массу сложностей, главным образом на земле. Вы представляете себе размеры ангара для цеппелина? Ведь это должно быть что-то поразительное. Хотелось бы увидеть такую громадину в ангаре.

– Это вроде бы возможно.

– Я узнавал. Дирижабли служат теперь исключительно для рекламы, и нужно обращаться в агентства по коммуникациям. По-моему, это мрак.

– Они легко воспламеняются, да?

– Да. Это еще одна проблема аэростатов, у которых проблем действительно много: непрочные, дорогие, громоздкие. Но они такие красивые, эти летучие киты, бесшумные и грациозные. В кои-то веки человек изобрел что-то поэтичное!

– Ваше пристрастие к ним связано с интересом к оружию?

– Не вполне. Военное применение цеппелинов обернулось провалом. Такой деликатный летательный аппарат мог использоваться только в мирное время. Но то, что его сослали к рекламщикам, меня огорчает. Я мечтал бы создать агентство дирижаблей. В идеале я бы управлял ими сам. У меня бы их арендовали для путешествий.

– Почему бы нет?

– Отец сказал мне, что это невозможно. Похоже, для современных людей невыносима мысль, что у них над головой болтается водородная бомба[7]. Хочется знать почему, особенно если посмотреть, какими они пользуются опасными штуками, хотя в них даже нет ничего красивого! Отец говорит, что я не имею ни малейшего представления о реальности.

– А вы как считаете?

– Хорошо бы сначала понять, что такое реальность для моего отца.

И у того и у другого с реальностью было очевидно плохо, чего я ему говорить не стала.

Этот недостаток у Грегуара Руссера представлялся мне, однако, более серьезным, поскольку, зарабатывая несметную кучу денег, он полагал, что близок к реальности.

Однажды дверь мне открыла шикарная женщина лет сорока.

– Наконец-то мы встретились! – воскликнула она. – Мой сын так много о вас рассказывал.

– Добрый день, мадам, – ответила я, не рискнув добавить, что ее сын не рассказывал мне о ней ни разу.

Она сообщила, что Пий придет с минуты на минуту. Я украдкой посматривала на нее, надеясь, что мое любопытство не слишком заметно. Она же безо всякого стеснения уставилась на меня в упор, разглядывая мою персону в мельчайших деталях.

– Мне очень нравится ваша юбка. Можно потрогать?

Не дожидаясь ответа, она села рядом со мной на диван и пощупала ткань моей юбки.

– Очень оригинальная модель. Разумеется, чтобы такое носить, нужно быть изящной. Сколько вы весите?

Посыпались нескончаемые вопросы. Мучаясь от неловкости, я отвечала на них, пока не сообразила, что лучший способ обороны – нападение.

– А чем вы занимаетесь, мадам?

Она восторженно улыбнулась и изобразила внутреннюю борьбу со скромностью, прежде чем признаться:

– Я коллекционерка.

Она сделала паузу, уверенная в том, что с моей стороны прозвучит следующий вопрос. Он и прозвучал:

– Что вы коллекционируете?

Кароль Руссер побежала за своим ноутбуком и, набрав несколько паролей, показала мне фотографию соусника.

– Вы коллекционируете соусники?

– Нет, что вы, какая вы шутница! Я коллекционирую предметы из фарфора. Этот соусник – мое последнее приобретение. Он принадлежал королю Баварии Людвигу Второму.

Я сочла, что соусник – наименее увлекательный способ познакомиться с правлением Людвига Второго Баварского, но сказала нечто любезное типа “Потрясающе!”.

– Правда же?

Неутомимая мать моего ученика принялась показывать мне фотографии внушительного количества чашек, блюдец, тарелок, кувшинов, компотниц, которые покупала у знатнейших семейств. Первые четверть часа я думала, что умру со скуки. Вторую четверть часа я об этом мечтала.

– А где вы храните все эти восхитительные вещи?

– В каком смысле?

– Такая коллекция наверняка занимает много места и требует специальных мер безопасности.

Мадам Руссер озадаченно похлопала глазами, потом жестом отмела изреченную мной чепуху:

– Эти соображения меня не касаются.

– Несомненно, у вас есть помощник, который берет это на себя.

– Не пойму, о чем вы, – сказала она не без раздражения.

И вдруг до меня дошло:

– Вы никогда не держали в руках ни один из этих предметов! Вы купили их в интернете, и они по-прежнему там.

Это “там”, означавшее некое весьма неопределенное местоположение, и было камнем преткновения.

– Разумеется, – ответила она, досадуя, что я могла хоть на миг подумать иначе.

– Вы полагаете, что все современные коллекционеры поступают так же?

Она удрученно посмотрела на меня, как бы недоумевая, с чего я интересуюсь такими глупостями, и вздохнула:

– Возможно.

– Поразительно! Интернет изменил мир до неузнаваемости. Раньше коллекционеры были маньяками, берегли свои сокровища как зеницу ока, держали под строжайшей охраной. А сейчас им достаточно владеть картинками из интернета.

– Кому вы это говорите?

– Самой себе. Я задумалась о том, прогресс ли это.

– Пойду скажу сыну, что вы у нас, – сказала она и встала, довольная, что нашла предлог покинуть столь несуразную особу.

Полчаса назад она говорила мне, что Пий будет с минуты на минуту. На самом деле, если бы я пришлась по вкусу Кароль Руссер, она так никогда и не сообщила бы сыну о том, что я здесь.

Когда он появился, у него был смущенный вид человека, чей постыдный секрет выплыл наружу.

– Вы виделись с моей матерью.

Я кивнула.

– Извините. Наверно, она действительно хотела с вами познакомиться.

– Это естественно.

– Что вы о ней скажете?

– Разве у меня могло сложиться какое-то мнение за столь короткое время?

– Вы лжете. Из вежливости. Моя мать – идиотка.

– Не надо так говорить.

– Почему? Потому что это не принято?

– Вот именно.

– Ну и пусть. Вам я просто не могу не сказать: моя мать – идиотка. Понимаете, отец – не дурак, но я его презираю, и мы даже не в состоянии поговорить друг с другом, чтобы не начать сразу орать. Моя мать не злая, но что я могу думать о женщине, до такой степени тупой? Мне было восемь лет, когда я понял, что она дура. Мне было двенадцать, когда я понял, что мой отец – гнусный тип.

Я чувствовала себя не в своей тарелке, оттого что нас подслушивал вышеупомянутый гнусный тип, и постаралась сменить тему:

– У вас есть друзья?

– В Брюсселе? Я здесь всего два месяца.

– Иногда этого хватает.

– В моем случае не хватило.

– А раньше у вас были друзья?

Он пожал плечами:

– Я так считал. Но когда видишь, что за два месяца разлуки почти ничего не остается от дружбы, длившейся десять лет, позволительно в ней усомниться. Короче, я один. Еще и потому я так дорожу нашим общением. Но можно ли назвать это дружбой?

– Пожалуй, не стоит искать название, – осторожно ответила я.

– У нас в лицее была работа по “Красному и черному”. Я получил лучший балл, девятнадцать из двадцати. Отвечая на некий поставленный перед нами глупый вопрос, мы должны были изложить свои мысли о книге. Я вспомнил теорию, которую вы упоминали, что всякий роман – это или “Илиада”, или “Одиссея”. Я написал, что Жюльен – это Одиссей, мадам де Реналь – Пенелопа, а Матильда – Цирцея, ну и так далее.

– Браво!

– Все это благодаря вам. Без вас у меня был бы ноль шансов получить такой балл.

– Вы сумели осмыслить и применить то, что от меня узнали. Не преуменьшайте свои заслуги. Вы очень умный человек.

Он смутился, умолк и опустил голову:

– Отец тоже мне сказал, что я умный. Но прибавил, что толку от этого никакого.

– Он, скорее всего, имел в виду, что не следует подходить к уму утилитарно.

– Вряд ли. Такие взгляды не в его духе.

Это была мука мученическая – поневоле защищать негодяя, потому что он нас подслушивает.

– Теперь мы должны читать Кафку, “Превращение”, – сообщил он.

Я не стала говорить ему, как люблю эту книгу, и попрощалась.

– Урок только начался, – запротестовал он.

– Никто не мешал вам выйти ко мне вовремя, – ответила я.

Грегуар Руссель, ясное дело, перехватил меня у выхода.

– Хвалю, особенно за финал. Нынешняя молодежь не может не опаздывать.

– Я молодая, и я пунктуальна.

– Да. Но вы…

Сколько раз мне приходилось это слышать! Будь то от родителей или от друзей. “Да. Но ты…” Я никогда не требовала разъяснений по поводу этого комментария с не слишком приятным двусмысленным подтекстом.

– Извините, что моя супруга сцапала вас.

– Вы и тут подсматривали? Кого вы опасались на сей раз?

– Я просто оторопел. Это было так неожиданно.

– Разве? Это же в порядке вещей – познакомиться с матерью своего ученика, а не только с отцом.

– Согласитесь, что она довольно своеобразная, – сказал он, вручая мне гонорар.

– В чужом глазу соринку видим…

Я с удивлением обнаружила, что жду завтрашнего дня с нетерпением. И все время пыталась вообразить реакцию Пия на “Превращение”. Сама я в пятнадцать лет пришла от него в экстаз.

Переходный возраст – всегда своего рода вариация “Превращения”, размышляла я. Но имелись и многочисленные примеры обратного. Я знала мальчиков и девочек, которые прошли переходный возраст по-королевски: красивые, солнечные, они были воплощенным отрицанием трудного отрочества.

Если вдуматься, их пример непоказателен – просто неизбежная статистическая погрешность. Они напоминали мне уцелевших ветеранов битвы на Сомме[8]. Пубертат – что-то вроде кровавой бойни, эксцесс дарвинизма. Это, несомненно, ошибка эволюции в том же смысле, что и подверженный воспалению аппендикс.

Когда я силилась разобраться со своим собственным конкретным случаем, внутренний голос обрывал меня: “Перестань считать, что ты уцелела. Что общего между прелестной девочкой и унылой девицей, в которую ты превратилась?” И мне еще сильно повезло по сравнению с Пием! У меня были хорошие родители, не извращенцы и не придурки. Мое взросление обошлось без драм. Моя трагедия оказалась самой обычной, из тех, что переживают все: мне было около тринадцати лет, и это вдруг произошло в одну секунду. В моем мире внезапно развеялись чары.

Я помню, как пыталась возродить магию и бросила через несколько минут: “Бесполезно, теперь это будет сплошная фальшь”. Тринадцать лет я жила как в сказке, и хватило пустяка, чтобы волшебство растаяло. Это было непоправимо.

Поэтому в пятнадцать, когда я прочла “Превращение”, оно стало для меня откровением. Проснуться однажды утром в образе гигантского насекомого – да, все происходило именно так. В других романах переходный возраст выглядел сплошной фикцией: они повествовали только об уцелевших на Сомме. До Кафки никто не осмеливался сказать, что пубертат – это мясорубка.

Мне казалось, что у Пия отрочество кошмарное, не сравнить с моим. У нас с ним все складывалось по-разному, но он не может не узнать себя в Грегоре Замзе.

Доната расспрашивала меня о семействе Руссеров, умирая от любопытства. Когда я рассказала ей, что встретилась с мадам, она засыпала меня вопросами и при каждом моем ответе выла от смеха. Я не стала напоминать ей про соринку в своем глазу и бревно в чужом, хотя это естественным образом напрашивалось.

– Зря я прочел четвертую сторону обложки. Узнав, что героя зовут Грегуар, я чуть не отшвырнул книгу. У меня такая аллергия на отца, что если мне даже случайно попадается его имя, я сразу начинаю чесаться.

– Его зовут Грегор, а не Грегуар.

– В моем издании имя тоже переведено на французский, поэтому он там Грегуар. В общем, я все-таки прочел книгу залпом – по-другому ее читать невозможно.

– Согласна с вами.

– То, что там написано, – правда от первого до последнего слова. Я все время повторял про себя: “Вот-вот, так и есть, так оно и есть”. Все так реагируют?

– Насчет всех не знаю. Что касается меня, то я реагировала, как вы.

– Хоть вы и девушка?

– Разумеется, – засмеялась я.

– Не обижайтесь. Единственная женщина, которую я знаю, – это моя мать. Не беспокойтесь, я никогда не судил по ней обо всех женщинах.

– Переходный возраст у девочек проходит иначе, чем у мальчиков, но он такой же мучительный, если не хуже.

– Почему вы мне это рассказываете?

– Потому что вы только что прочли “Превращение”.

– Ну и что? Это не про переходный возраст.

– Да?

– Это про участь, уготованную сегодня личности вообще. Ваша трактовка слишком оптимистична. Быть вынужденным забиваться в угол как раненое насекомое, беззащитное перед первым встречным хищником, то есть почти перед всеми, – удел не только подростков.

– Что вы об этом знаете, Пий?

– Что вы об этом знаете, Анж? Девятнадцать лет – еще тоже отрочество.

– Я считаю себя взрослой с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать.

– Вы думаете, и другие так вас воспринимают?

– Мне достаточно моего мнения.

– Вы смешная. И что, теперь, когда вы взрослая, вам лучше?

– Мы здесь не затем, чтобы говорить обо мне.

– Да, удобная увертка. А я убежден, что вам так же тошно, как три года назад.

– Я жива.

– Хороший ответ на мой вопрос, заданный минуту назад. Вы выбрали жизнь. Я не уверен, что последую вашему примеру. Нет, я не собираюсь играть в самоубийц. Зачем этот бесполезный героизм? Просто я не стану через три года блестящим студентом, способным давать уроки чего бы то ни было молокососу вроде меня.

– Вы еще пока не знаете.

– Бросьте этот цирк. Он меня достал.

– Откуда вы взяли, что в шестнадцать лет мне не было ужасно скверно?

– Я не о вас. В “Превращении” меня восхитило то, что проклятье, обрушившееся на Грегора, не воспринимается как временное. Никто не говорит ему: “Ничего, пройдет”. И это действительно не проходит.

– В его случае.

– Значит, в вашем случае прошло?

– Повторяю: речь не обо мне.

– Проще всего вот так уйти в кусты. Кафка написал это в тысяча девятьсот пятнадцатом году, во время ужасной войны, ознаменовавшей начало двадцатого века. С тех пор вот она, судьба человечества: все живое воспринимается как какое-то кишение насекомых, которому надо положить конец. Двадцатый век – начало планетарного самоубийства.

– Вы не слишком хватили?

– Не нахожу. Вы занимаетесь со мной, и я вам благодарен, вы мне очень много даете. Тем не менее, на мой взгляд, проблема у вас, а не у меня.

– Вы собираетесь меня излечить?

– Разумеется, нет. Ваша болезнь для вас спасительна. Если бы вы не пребывали до такой степени во власти иллюзии, вы бы не были так интересны.

Я улыбнулась.

– Я читал, что Кафка конфликтовал с отцом, – продолжал он. – Еще и поэтому, я думаю, люди в нем видят выразителя подростковых переживаний.

– Я теперь называюсь “люди”.

Пий пропустил мою реплику мимо ушей и продолжал:

– Неприятие отца свойственно не только подросткам. Я ненавижу в своем отце вовсе не его отцовство, а судьбу, которую он мне готовит: начиная с двадцатого века наследие, которое оставляет нам предшествующее поколение, это смерть. Но смерть не мгновенная: сначала предстоит долго чахнуть и трястись от страха в положении раненого таракана, пока тебя не прихлопнут.

– Если ваш отец хочет для вас чего-то подобного, то зачем он меня нанял?

– По глупости.

– У вас на все есть ответ, – засмеялась я.

– Это плохо?

– Это говорит об ограниченности. Нефальсифицируемое, неопровержимое суждение утверждает само себя[9]. Оно замкнуто в себе, что есть определение идиотичности.

– Я идиот?

– В том смысле, в каком это слово употребляет Достоевский, да.

– Принимаю.

– Отлично. Будете читать “Идиота”.

– Что? С Кафкой уже покончено?

– Как раз наоборот, ведь мы начинаем Достоевского.

– Его нет в программе.

– Забудьте о программе! Давно проехали.

– Но я еще даже не успел переубедить вас насчет “Превращения”.

– Вы замечательно говорили о Кафке, рассуждали о нем со страстью, что для меня важнее всего.

Я встала.

– Вы уже уходите? Урок только начался.

– Вы уверены, что это измеряется в минутах?

– Если вы хотите уйти, предпочитаю вас не удерживать. Но мне жаль, что вам этого хочется. Вы не любите, когда с вами не соглашаются, да?

– Ничего подобного. Раз и навсегда запомните, Пий: литература не есть искусство приводить всех к единому мнению. Когда я слышу от человека: “Я согласен с «Мадам Бовари»”, – я прихожу в отчаяние.

– Я таких глупостей не говорил, а вы все равно уходите. Но сначала объясните мне, почему Кафка так ненавидел отца.

– Вы легко можете сами получить ответ, хотя бы просто прочитав его произведения.

– Мне бы хотелось, чтобы вы мне сказали.

– Его отец был авторитарный pater familias, мелочный, самодовольный, упивавшийся своими жалкими отцовскими привилегиями.

– Он как-то особенно плохо с ним обращался?

– Да нет. Когда человека ненавидишь, то любой его поступок кажется отвратительным. Кафка с горькой обидой пишет, что за столом только отец имел право подъедать соус с тарелки. Этот запрет, по сути незначительный, под пером Кафки приобретает размах злодеяния.

– А вы ненавидите своего отца?

– Нет. Я его очень люблю.

– А мать?

– Люблю всей душой.

– Не могу представить себе, как это – любить родителей.

– Когда вы были маленьким, вы, наверно, любили мать.

– Да. Любил, пока не понял, до чего она глупа. У мамы была навязчивая идея – она боялась, что у меня будет запор. Да, извините за подробности. Короче говоря, когда мне было шесть лет, она хотела, чтобы я каждый день писал на грифельной доске “А”, если я сделал, и “Б” – если нет. Я сказал ей, что достаточно будет, если я напишу “А” или не напишу ничего. Она растерялась, и я объяснил: “Между нулем и единицей такая же разница, как между единицей и двойкой”. Она ответила: “Бедный мой малыш, у тебя со счетом еще хуже, чем у меня”.

– Достойный повод для разочарования. И вы действительно разлюбили ее после этого?

– Трудно любить человека, которого не уважаешь.

Я решила, что самое время уйти. Пий больше не пытался меня удержать. Он выглядел смущенным.

Когда Грегуар Руссер поймал меня и стал извиняться за откровения, которые мне пришлось выслушать, я сказала, что его сыну нужна помощь психолога.

– Пий не болен! – запротестовал он.

– Нет, я и не говорю, что болен. Он в отчаянии.

“И есть от чего”, – подумала я.

– Это не ваша забота, мадемуазель. Я не стану передавать ему ваши слова, он обидится.

– Надеетесь, что я рассыплюсь в благодарностях? – ответила я, забирая конверт с деньгами.

– У меня такое ощущение, будто я его психотерапевт. Мне это ни к чему.

– Откажись и брось.

– Если я туда больше не пойду, то кто пойдет?

– Незаменимых нет.

Доната была права и знала, что я это знаю.

– С тех пор как ты с ним занимаешься, ты сблизилась со мной, – продолжала она. – Как будто испытываешь потребность поговорить с нормальным человеком.

“Это она-то нормальная?” Я ничего не ответила, потому что, по сути, Доната попала в точку: я сблизилась с ней. И мне это не нравилось. Надо было срочно что-то предпринять, завести какие-то другие связи. Увы, в университете меня по-прежнему не замечали.

На занятии на следующий день профессор сравнительной мифологии попросил студентов объяснить этимологию имени Дионис.

– Дважды рожденный? – предположила я.

Какой-то тип – я и не знала, что он меня терпеть не может, – заорал на всю аудиторию:

– Дура! Нет, ну какая дура!

Остальные студенты расхохотались. Я почувствовала, что бледнею. Когда стало тихо, профессор спокойно произнес:

– Это был ответ неправильный, но интересный. Дионис означает “Рожденный Зевсом”.

Оказывается, я ошибалась, думая, что меня не замечают. Меня замечали, раз так яростно ненавидели. По крайней мере тот парень, который крикнул, что я дура, точно меня ненавидел. Режис Вармус, самый горластый. Я за все время ни слова ему не сказала, и он мне тоже. Что до остальных, то, возможно, они и правда до сих пор не обращали на меня внимания, но теперь последуют за вожаком.

Вармус был главным сердцеедом курса. Не сомневаясь в своей неотразимой красоте, он был феноменально самоуверен. Разил наповал и мужчин и женщин, хотя я не знала, как далеко он заходил в отношениях с ними. Преподаватель по теории трагедии был влюблен в него до безумия, как и большинство девочек-филологинь. Я, кстати, так и не поняла, почему он выбрал филологию: изнемогая от амбиций, он хотел быть режиссером в Голливуде.

В конце занятия я осталась сидеть на своем месте, дожидаясь, пока все уйдут, чтобы ни с кем не столкнуться в дверях. Когда аудитория опустела, я вышла. И была приятно удивлена, обнаружив, что преподаватель ждет меня. Он предложил пойти куда-нибудь посидеть и что-нибудь выпить. Я была так потрясена, что не знала, как реагировать, и согласилась.

К счастью, он повел меня не в университетское кафе, а в городское, и там не было ни одного знакомого лица. Я заказала чай, а он айриш кофе.

– Ну что, Анж, не любят они вас?

– Я и не знала. Я поняла это одновременно с вами.

– Нет, я давно это знал.

– Откуда?

– Я видел, что вы всегда в одиночестве.

– Это же не означало, что они меня на дух не переносят.

– Очевидно, означало. А почему?

– Понятия не имею.

– Может быть, потому что вы не идете на сближение?

– Это не так! Сколько раз я пыталась завязать дружеские отношения с кем-то из них!

– И почему же не получалось, как по-вашему?

– Не представляю. До сих пор я думала, что меня просто не замечали. А после сегодняшней выходки Режиса Вармуса стало ясно, что замечали.

– Может, так лучше?

– Нет. Я бы предпочла остаться в тени.

– Я вас заметил сразу.

У меня хватило ума не спрашивать почему. Поняв, что я не задам этого вопроса, он сказал:

– Вы похожи на девушек из фильмов Эрика Ромера[10].

Первый раз в жизни со мной заигрывал старик, я была смущена.

– Вы не видели его фильмов, да? У него был дар выбирать нестандартных молодых актрис, несовременных, совершенно прелестных.

У меня запылало лицо. Я готова была надавать себе пощечин. С удовольствием отвесила бы пощечину и профессору.

– Вас зовут Анж, Ангел, это восхитительно и очень вам идет. Ваши родители сильно рисковали, ведь если девочка вырастет неказистой, подобное имя ее доконает. В данном случае оно подчеркивает ваше очарование.

Когда я занималась с Пием, я употребляла слово “подобный”. Когда сама выступала в роли ученицы, то говорила и думала “такой”. Слово “подобный” принадлежит учительскому языку. Вот и все, что я в состоянии была подумать.

– Почему родители назвали вас подобным образом?

– Это лучше, чем Мари-Анж.

Озадаченный моим ответом, он в конце концов рассмеялся и подытожил:

– Они назвали вас Анж, потому что это лучше, чем Мари-Анж? Они вам действительно так сказали?

– Нет. Они выбирали имя общего рода.

– Это ничего не объясняет. Есть много имен общего рода. Я знаю, о чем говорю, меня зовут Доминик.

Так, приехали, он сообщил мне, как его зовут. Будь у меня на факультете друзья, я бы знала, что этот профессор никогда не клеится к студенткам. Но я этого не знала и решила, что угодила в ловушку. Не день, а сплошной кошмар. Наверно, поэтому я произнесла следующую самоубийственную тираду:

– Непорядочно приставать к студентке. Она не может вас отшить, потому что опасается плохих отметок. И еще хуже – домогаться студентки, которую только что прилюдно унизили: это значит воспользоваться ее уязвимым положением.

– Почему вы так говорите?

– Потому что я так считаю.

– И правильно. А для меня это повод сказать вам, как глубоко вы заблуждаетесь. Я не домогаюсь вас.

– А как вы это назовете?

– Я в вас влюблен.

Впервые в жизни кто-то признавался мне в любви.

– Нельзя говорить такое студентке.

– Если только это неправда.

– У вас наверняка большой опыт в таких делах.

– Абсолютно никакого. Оно же чувствуется, разве нет? Я просто смешон.

– Что смешно, так это утверждать, что любишь кого-то, кого совсем не знаешь.

– Верно. Но я столько наблюдал за вами начиная с первого сентября, что узнал о вас какие-то вещи, которые меня тронули.

– Как, например, то, что меня при всех назвали дурой на семинаре?

– Я услышал это только сейчас, одновременно с вами, и это меня возмутило, но также позволило подойти к вам и заговорить.

– Сколько вам лет?

– Пятьдесят.

– Вы старше моего отца. Слушайте, я пошла, с меня на сегодня хватит.

– Вы обещаете мне подумать?

– Подумать о чем?

– О нас.

Я вытаращила глаза:

– Вы полагаете, что за вашим признанием что-то воспоследует?

Я встала и вышла. На улице я вспомнила о Пие. Доната не исключала, что я могла влюбиться в него, и не считала это бредом. Хотя я знала, что ничего подобного нет. Как доказать это самой себе?

Я вернулась. И застала профессора на том же месте, в прострации. Он не знал, что я его вижу. Он сидел, обхватив голову руками, с пристыженным видом. Как, он сказал, его зовут?

– Доминик!

Он вздрогнул и посмотрел на меня с испугом, который мне скорее понравился. Я подошла к нему и, не садясь, поцеловала его в губы.

– Почему?

– Вы просили меня подумать. Я подумала.

– Быстро вы думаете.

Я улыбнулась.

– Первый раз вижу, как вы улыбаетесь. Вы красивая.

– Пошли?

– А куда?

– Не знаю. Не сидеть же здесь.

Я сама удивилась своему поведению.

– Можно было бы пойти к вам. Но дома вас ждет жена, – сказала я безжалостно.

– Я в разводе, живу один.

– У вас есть дети?

– Нет. А у вас?

Его вопрос меня развеселил.

– Нет. Но у меня есть ученик, к которому я сейчас должна идти.

– Ученик по какому предмету?

Я вкратце объяснила.

– Сколько ему лет?

– Шестнадцать.

Я прочла в его взгляде беспокойство.

– Когда я вас увижу?

– Завтра вечером, – предложила я.

Он назначил мне свидание. Я вскочила в трамвай и видела, как профессор смотрел мне вслед, пока трамвай не исчез из виду.

– Вы сегодня какая-то странная, – заметил Пий.

– Вы странный всегда.

– Я, по крайней мере, каждый день странный одинаково.

– Мы здесь не затем, чтобы говорить обо мне.

– Вчера я сделал нечто невероятное. Прочел книгу по собственной инициативе.

– Браво! Расскажите.

– “Дьявол во плоти” Реймона Радиге.

– И к тому же выбрали шедевр. Горжусь вами.

– Это история мальчишки шестнадцати лет, который спит с девятнадцатилетней девушкой.

– Я в курсе. Вам понравилось?

– Очень. Мне нравится такая манера писать о любви, без патоки.

– Согласна с вами.

– И потом, это отчасти наша с вами история. Им столько же лет, сколько нам.

– Но в остальном у нас с ними нет ничего общего.

– Действительно, мы с вами не спим. А вы с кем-нибудь спите?

– Я не отвечаю на подобные вопросы.

– Я никогда еще ни с кем не спал.

– Прочитав “Дьявола во плоти”, вы теперь только об этом и думаете?

– Я об этом думаю днями и ночами.

– В вашем возрасте это нормально.

– Хватит строить из себя взрослую. Вы тоже об этом думаете.

– Разговор у нас начинался хорошо, вы прочли Радиге. Теперь все пошло куда-то не туда.

– Не нахожу. Роман, после которого хочется говорить о сексе, это классно.

– По-моему, вам не стоит ограничиваться разговорами.

– Согласен. Пошли ко мне в комнату? В конце концов, вы моя учительница. Научите меня.

– Я учительница литературы.

– Вот и научите как в литературе.

Я засмеялась:

– У вас в лицее девочек нет?

– Вы бы их видели!

– Да бросьте! Раскройте глаза. Наверняка среди них есть очаровательные, я уверена.

– Мне не нужен утешительный приз.

– Ладно. Пожалуй, нам стоит проветриться. Вы интересуетесь цеппелинами. Что, если нам сходить в музей авиации?

– Цеппелин в музее авиации в столице такой маленькой страны, как ваша? Пойду посмотрю в интернете.

– Нет. Пойдем посмотрим настоящие!

Я встала. Мой ученик неохотно последовал за мной. Я ликовала, воображая, как вытягивается физиономия отца на его наблюдательном пункте.

– Это далеко?

– В парке Пятидесятилетия. Мы поедем на трамвае.

Судя по всему, Пий ни разу в жизни не садился в трамвай. У него был такой же перепуганный вид, как если бы я согласилась на его предложение о сексе. Я купила ему билет.

– Как вы добираетесь до лицея?

– Отцовский шофер отвозит меня на “феррари”.

Я села рядом с ним. Он с опаской смотрел в окно.

– Брюссель – красивый город, – сказала я. – И вот что любопытно: нужна ясная погода, чтобы это оценить.

– Почему?

– Потому что почти во всех домах окна выходят на две противоположных стороны. Когда день солнечный, свет проникает через стекла насквозь. И кажется, что Брюссель весь выстроен из лучей.

– Вы путешествовали?

– Немного. Меньше, чем вы.

– Я не путешествовал. Меня часто перевозили в разные места, которых я так никогда и не видел.

– Тем более стоит увидеть Брюссель.

После нескольких пересадок мы вышли у парка Пятидесятилетия. Пий явно был потрясен грандиозностью сооружений. В музее авиации я спросила, есть ли у них цеппелины. Мне ответили, что есть две кабины, или гондолы.

Я гордо сообщила это Пию, он пожал плечами:

– Это как если бы я хотел увидеть “роллс-ройс”, а вы бы сказали: у них есть два салона.

– Лучше, чем ничего.

– И потом, это музей армии, а вовсе не авиации.

– Вам должно понравиться. Вы же увлекаетесь военными делами.

Гондолы оказались впечатляющими. Они были потрясающе устроены внутри – как музыкальные шкатулки.

– А что бы вы сказали, если бы увидели цеппелины целиком! – пробурчал Пий.

Несмотря на его скептическую гримасу, я заметила, что он осматривает гондолы очень увлеченно. Я представила себе его за штурвалом в одной из них; он, видимо, тоже об этом подумал, потому что вдруг воодушевился, а когда раздался звонок, оповещавший о закрытии, помрачнел.

Из чего я заключила, что экскурсия ему понравилась. Мы сели на трамвай и поехали домой.

– Вы сегодня другая.

– Это потому, что вы первый раз видите меня вне дома.

– Нет. Вы были другой, уже когда пришли.

Я воздержалась от комментариев.

На завтра Грегуар Руссер атаковал меня с места в карьер. У себя в кабинете он не предложил мне сесть.

– Вы можете объяснить, что вчера произошло?

– Тут нечего объяснять. Мы с вашим сыном ходили в музей.

– Я плачу вам не за то, чтобы показывать моему сыну цеппелины.

– Знаю. Но в том, что касается литературы, вы можете оценить мой успех: Пий читает великие книги по собственному почину. Я вам больше не нужна, сдаю свои полномочия.

– Нет! Вы же знаете, насколько вы необходимы Пию.

– Ничего подобного.

– Вы единственная девушка, которую он видел за всю свою жизнь.

– Довольно! А то мне кажется, что я так и слышу его слова.

– Единственное, о чем я вас прошу, это не покидать гостиную во время занятий.

– Вас взбесило, что я вчера на два часа увела Пия из-под вашего надзора. А как вы справляетесь, когда он в лицее?

– Это разные вещи. Я что, по-вашему, вчера родился? Вы везете моего сына на трамвае – на трамвае “Желание” – предаваться желаниям в музее авиации, чтобы научить его чему? Роли метафор или сравнений?

– Вы спятили! Я ни минуты больше не останусь в вашем доме.

Случилось, однако, так, что в этот момент в кабинет неожиданно вошел Пий.

– Мне показалось, что я ясно слышал ваш голос.

– Какое право ты имеешь врываться без стука?

– Я сейчас приду, Пий. Ваш отец вручал мне гонорар, – сказала я, протянув руку к Руссеру, который с изумлением отдал мне мой ежедневный конверт.

Я села на диван и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

– Мне пригрезилось, или отец вас ругал?

– Ему не понравилась наша вчерашняя вылазка.

– Какой придурок! Чем он недоволен?

– Такой уж он человек, хочет все держать под контролем.

– Вы это почувствовали? Браво! Так оно и есть. Поэтому он и женился на дуре. Мою мать очень легко держать под контролем.

– А вас – нет.

– Вот именно. Отцу до смерти хочется узнать, что творится у меня в голове. Он с ума сходит оттого, что не знает этого.

– Храните свои секреты, Пий. Не говорите мне ничего.

– Но с вами как раз я хотел бы быть откровенным.

Ситуация становилась невыносимой. Я размышляла про себя, не написать ли ему записку, чтобы дать понять, что нас подслушивают. Увы, как это сделать? Грегуар Руссер видел малейшее мое движение. К тому же вряд ли мальчик обрадуется, узнав, какой подонок его отец. Нужно было срочно сменить тему.

– Вы не думали начать писать?

– Что писать?

– Стихи, дневник.

– Я не девчонка.

Я расхохоталась.

– Роман?

– Зачем бы мне писать роман?

– Для самовыражения.

– Отец втихаря прочтет его. Он роется в моей комнате и в моем компьютере. Единственный человек, кому я в состоянии довериться, это вы.

– Почему ваш отец так поступает? Может, он боится, что вы принимаете наркотики?

– Ему должно быть известно, что нет. Это мерзость. Мальчишки в лицее курят или нюхают что-то и превращаются в полных дегенератов. Нет, просто отец не выносит, когда ему сопротивляются или что-то скрывают. Сегодня, как и вчера, вы не такая, как всегда, – продолжал он. – С вами что-то происходит. Вы в своем праве, я понимаю. Но вы отдаляетесь от меня.

– Я не отдаляюсь.

– Хотел бы я быть вами. Собственно, быть девушкой меня не прельщает. Мне нравится все остальное: вы свободны, вы интересны. Быть вами, по-моему, классно.

– Впервые такое слышу!

– Наверное, есть люди, которые хотели бы быть мной. Напрасно. Я пленник. И киплю от ненависти.

– Как это можно исправить?

– Когда я с вами, все хорошо. И еще когда я читаю.

– Так читайте побольше!

– А как сделать, чтобы видеть вас побольше?

– Вы и так видите меня достаточно.

– Мне понравилась наша вчерашняя поездка.

– Мы можем съездить и в другие музеи.

– Я думаю скорее о лесных прогулках.

– Я вам не спортивный тренер, Пий.

Он вздохнул:

– Угу. Если вы не хотите, я не могу вас заставить.

Фраза прозвучала загадочно, я решила не докапываться до ее смысла.

– Вам понравился “Дьявол во плоти”. Не хотите прочесть другой роман Радиге, “Бал у графа д’Оржеля”?

– Да. Я видел, что он стоит в библиотеке на втором этаже. Пойдемте со мной.

Радуясь возможности ускользнуть из-под надзора отца, я последовала за ним на второй этаж. Он привел меня в комнату, целиком отданную под книги: тома восхитительно выстроились рядами на полках соответствующего размера.

– Какие сокровища! – воскликнула я.

Там были все лучшие авторы мира.

– Кто собрал эту библиотеку?

– Мой отец.

Я чуть было не подумала, что неправильно оценила этого человека, но Пий продолжал:

– Фишка в том, что ни одну из этих книг он не читал.

– Как подобное возможно?

Пий ядовито усмехнулся:

– Если б вы лучше его знали, то понимали бы, что для него это нормально. Он говорит, что ему некогда читать. Зато у него есть время покупать книги, привлекая знатоков и следуя их выбору. Когда я был маленький, я считал, что мой отец очень занятой человек. И вот однажды, года три назад, я спрятался у него под столом, чтобы пошпионить за ним. Он ни черта не делает! Глянет иногда на экран своего компьютера, постучит по клавиатуре, позвонит кому-нибудь, скажет: “Окей, давай”. Сидит листает Wall Street Journal. И всё. Так и торчит в кабинете часами и называет это “работать”.

– Видимо, занимается чем-то, что нам непонятно.

– Что мне непонятно, так это чего он хочет от меня. Чтобы я стал его клоном? Тогда зачем он пригласил вас? И чем эта работа, как он ее называет, мешает ему читать?

– Нужно иметь соответствующий настрой, ему не до этого.

– Ему ни до чего!

– Зачем тогда заводить библиотеку и возить ее за собой?

– Чтобы пускать пыль в глаза публике.

– Какой публике?

– Гостям. Мои родители хоть и редко, но устраивают приемы. Для этого и шикарный дом. Они сами в гробу видали то, что высокопарно именуют “своим искусством жить” – красивая мебель, книги, красивая посуда, изысканная еда. Но им нужно произвести впечатление на гостей. Когда гостей нет, они едят что попало и проводят дни и вечера вообще никак.

– Смотрят телевизор?

– Сидят, развалившись на диване, перед включенным телевизором. Нельзя даже сказать, что они его смотрят.

– Но ведь бывает, что вы что-то делаете вместе с ними?

– Отец и мать почти не разговаривают друг с другом.

– А вы?

– Я сижу у себя в комнате.

– Вы с ними не ужинаете?

– Нет. К счастью! В тех редких случаях, когда такое происходило, это было ужасно. Мне кусок не лез в горло. Отец презирает мать, а она, она даже не догадывается. Кошмар видеть их вместе.

– А когда приходят гости, вы с ними общаетесь?

– Нет. Меня же стыдно людям показать. Я не умею себя вести. Ерничаю. Говорю правду. Но жалеть тут не о чем, эти люди несут какую-то ахинею. Они совершенно неинтересны друг другу, и можно их понять.

– Зачем они зовут гостей?

– Чтобы покрасоваться. Они даже не сознают, что восхищают только самих себя. Жалкое зрелище.

В этот момент вошел Грегуар Руссер и изобразил удивление:

– Вы здесь?

– Как видите, – ответила я.

– Что вы тут делаете?

– Преподаю литературу вашему сыну. Библиотека не самое неподходящее для этого место.

Он вышел, оставив дверь открытой.

– Можно подумать, будто он следит за нами, – вздохнул Пий.

Он взял “Бал у графа д’Оржеля”.

Я явилась на свидание минута в минуту. Профессор ждал меня, очень взволнованный, и не пытался это скрыть.

– Я боялся, что вы не придете.

– Почему бы я вдруг не пришла?

– У вас наверняка есть компания повеселее.

– Нет. Кроме вас, я общаюсь только с моим учеником. Я сегодня с ним занималась. А у вас большой круг общения?

– Никого. У меня нет друзей.

– Даже среди преподавателей?

– Тут каждый за себя, знаете ли. Нагрузка у меня небольшая, и я не златоуст. С чего бы им интересоваться мной.

– Вы были женаты. Расскажите.

– Классический случай. Мне было двадцать два года. Я влюбился в свою ровесницу. Мы поженились. Очень скоро моя жена обнаружила, что на свете есть мужчины более привлекательные, чем я. В один прекрасный день она объявила мне, что влюблена в другого. Мы развелись. Остались друзьями.

– Вы не пытались ее удержать?

– Она же была влюблена в другого, я повторяю.

– У вас были потом другие отношения?

– Нет.

– Как такое возможно?

– Не знаю, что вам ответить. Нельзя же заставить себя насильно. Я должен влюбиться, чтобы отважиться заговорить с женщиной.

– Наверняка вокруг вас было полно влюбленных студенток.

– Разумеется. Но меня это не вдохновляло. Вас я заметил очень быстро. Вашу манеру держаться в одиночестве среди сверстников, очень вдумчиво слушать мои лекции.

– Наверно, я выглядела еще и всеми покинутой. Это вам и понравилось.

– Вы не выглядите покинутой. Вы не примыкаете к стаду. Не стараетесь походить на других, не демонстрируете преданность вожакам и не противопоставляете им себя.

– Вот-вот. Меня публично унизили, и вам приятно выступить в роли спасителя.

– Вы не нуждаетесь в спасении. Это у вас есть власть спасать других.

– Вы приписываете мне качества, которыми я не обладаю.

– Мифология – моя специальность. Вы похожи на молодую Афину. Все воспевают ум этой богини, и правильно. Но вечно забывают упомянуть ее красоту. А Афина очень красива на всех ее изображениях.

– Если бы я была настолько красива, мне бы уже об этом сообщили.

– Нет. Мы люди нордические, не говорим любезностей. Юлий Цезарь очень высоко отзывается о нас в “Записках о Галльской войне”.

– Omnium Gallorum fortissimi sunt Belgae[11].

– А дальше следует менее известный пассаж: белги живут в непосредственном соседстве с германцами, поэтому все время находятся в состоянии войны, и поскольку они обитают вдали от южных провинций, им не грозит изнеженность духа от взаимодействия с купцами. В такой формулировке получается, что мы племя героев, однако это не так, мы не герои. На самом деле мы дикари. Ваш соученик, который вас оскорбил, именно так себя и повел – как дикарь. Вы и я – существа утонченные, родившиеся в племени дикарей. Поэтому мы так одиноки.

Официант подошел спросить, что мы будем пить. Профессор заказал бутылку шампанского. Заметив мой ошеломленный взгляд, он удивился:

– Вы не любите шампанское?

– Обожаю. Но разве мы что-нибудь празднуем?

– Нашу встречу.

– Вы хотите меня напоить?

– Что касается меня, то мне выпить просто необходимо.

– Вы алкоголик?

– Ни в малейшей степени. Я застенчивый.

Официант поставил на стол ведерко со льдом и откупорил бутылку “Дейца”. Налил шампанского в два бокала.

– За нас! – провозгласил профессор.

Это было божественно вкусно.

– Уже по одной этой причине хорошо, что мы не живем в древние времена, – продолжал он. – С выпивкой дело тогда обстояло скверно. Неразбавленное вино невозможно было в рот взять. Приходилось смешивать его с водой и добавлять пряности, чтобы появился какой-то вкус. Что до пресловутых ритуальных возлияний, то речь идет о горлышке амфоры, заполненном маслом, чтобы вино дольше сохранялось. В общем, вино, которое жертвовали богам, было, судя по всему, премерзким.

Мой бокал опустел.

– Вы быстро пьете!

– Вынуждена признать.

– Вы всегда так пьете?

– Для меня никогда еще не заказывали шампанское. Нет привычки.

– Расскажите о себе, пока не опьянели.

– Мой отец – начальник станции в Марбеане, это местечко в Арденнах, где он родился. Его мечтой всегда было стать начальником станции в Марбеане. Жизнь его удалась.

– Потрясающе. А ваша мать?

– Она педикюрша.

– В Марбеане?

– Да. Она знает ноги всех местных жителей.

– У них много проблем с ногами?

– Как везде. Это профессия светская: нужно разговаривать с людьми, которые приходят и показывают вам свои ноги. Моя мать это делает виртуозно. Она удаляет мозоли и обрабатывает натоптыши, расспрашивая клиентов об их детях и коровах.

– Коровах?

– Марбеан – деревня. Я выросла на природе.

– В Марбеане есть школа?

– Да, начальная, я в нее ходила. Потом училась в средней школе в Арлоне. Каждый день ездила туда на поезде.

– У вас есть братья и сестры?

– Нет. Мне их очень не хватало. Я всегда была одна.

– Вы часто ездите в Марбеан?

– Редко. Я люблю эти места, лес особенно. Но два часа на поезде – не пустяк. И я учусь открывать для себя Брюссель.

– Вам нравится Брюссель?

– Да. Это мой первый большой город. В те времена, когда я каждое утро ездила из Марбеана в арлонский атеней[12], где училась, Арлон казался мне мегаполисом. Теперь я понимаю, что это совсем небольшой городок.

– Одно из первых галло-римских поселений.

– Именно так. Нам в школе все уши про это прожужжали. А вы откуда родом?

– Я всю жизнь в Брюсселе прожил.

– Ну и как взрослеть в Брюсселе?

– Можно взрослеть весело, но это не мой случай. Как и вы, я всегда был один. Я не жалуюсь, я люблю одиночество. Единственное, ради чего есть смысл с ним расстаться, это любовь.

Он наполнил наши бокалы. Я опять молниеносно опустошила свой.

– Можно подумать, что вы русская!

Я расхохоталась:

– Ну вот, так и есть, я пьяная. Обожаю это состояние.

– Расскажите.

– Во мне дух шампанского. Мне легко и весело.

– Попробую пить так же быстро, как вы.

Он допил залпом свое шампанское и снова налил нам.

Когда бутылка опустела, мы вышли на улицу под ручку, пьяные и беззаботные. Я от радости пустилась бежать.

– Куда вы?

– Добро пожаловать в мой аэростат. Посмотрим на мир Олимпа. Разве я не Афина?

Мы проходили мимо шоколадной лавки, которая уже закрывалась. Я ринулась внутрь.

– Хочу! – сказала я, обводя рукой полки.

Доминик Жансон купил баллотен[13] со всеми видами конфет, на которые я указала.

В полной эйфории я плюхнулась на первую попавшуюся уличную скамейку.

– Вы не хотите пойти ко мне? – спросил профессор.

– Я все заляпаю шоколадом. Лучше уж съесть здесь.

– На нас люди смотрят.

– Что плохого в том, чтобы есть пралине на улице?

Ни минуты больше не медля, я выложила коробочки на скамейку между мной и профессором и открыла одну за другой.

– Каждый за себя! – объявила я.

И набросилась на конфеты. Я вгрызлась в “Астрид”, карамельная глазурь захрустела на зубах, и я застонала от наслаждения. Когда я подняла глаза, то обнаружила, что Доминик Жансон занят тем же.

– Я всегда начинаю с самых приторных, – сообщила я, откусывая “Манон”.

– Моя племянница уверена, что имя Манон – в честь конфет.

– Гениальная идея – давать детям имена по названиям конфет.

Мало-помалу мы съели всё. Стемнело.

– Может быть, пойдем теперь ко мне? – предложил Доминик Жансон.

– При условии, что у вас есть анчоусы или корнишоны.

– Как насчет зеленых оливок?

– Годится.

Его квартира показалась мне скромной. Я вымыла с мылом измазанные шоколадом руки, а потом присоединилась к нему в гостиной, где мы сожрали миску оливок. Они отрезвили меня, и я вдруг сообразила, что нахожусь в гостях у своего препода по сравнительной мифологии, одна, и сижу рядом с ним на диване.

– А что дальше?

– Что пожелаете, Анж.

Я вдруг поняла, что катастрофически устала.

– Мне хочется спать.

Он предложил мне свою кровать, а сам лег на диван. Я не успела даже ни о чем подумать – уснула мгновенно.

Проснулась я среди ночи. Профессор сладко спал. Он так и не снял ни костюм, ни галстук. Я на цыпочках вышла из квартиры. Три четверти часа ходу – и я была уже у себя. Остаток ночи я проспала в своей кровати.

Во второй половине дня я явилась к Руссерам. Пий сокрушенно посмотрел на меня:

– Сегодня вы еще более странная, чем вчера.

– В чужом глазу козявку видим, в своем не видим и слона.

– Вы говорите по-бельгийски? Я вас не понимаю.

– Это прекрасный французский. Ну, может быть, не прекрасный, но французский.

– Сомневаюсь, имеет ли смысл учиться этому языку у бельгийки.

– Перестаньте! Лучшие грамматисты “этого языка”, как вы выразились, – бельгийцы. Соответственно, да, имеет большой смысл учиться у бельгийки. Добавлю, что меня наняли не затем, чтобы обучать вас французскому, а чтобы избавить вас от вашей дислексии, и мне это удалось с первого захода. Поэтому я нахожу, что с моей стороны чистая любезность продолжать заниматься с вами. Моя миссия выполнена, а вы становитесь все более неприятным.

– Я так уж неприятен?

– По шкале от двух до семи вы на отметке “шесть”.

– Ничего, у меня еще есть запас.

Я рассмеялась.

– Итак, “Бал у графа д’Оржеля”.

– Хуже некуда. Не могу поверить, что вам нравится эта книжка. Вы притворяетесь, чтобы меня подловить.

– Простите, что?

– Я не попадусь в вашу ловушку. Мне недостаточно вашего слова, чтобы вам поверить. Вы терпеть не можете этот роман.

– Да что на вас нашло?

– Это дикое занудство, просто чушь какая-то, ничего общего с “Дьяволом во плоти”.

– Насчет последнего я с вами согласна. Во всем остальном – нет, извините, я влюблена в эту книгу. Это черный бриллиант литературы. О классическом треугольнике муж, жена, любовник никогда не было написано ничего более красивого, более тонкого, более цивилизованного.

– Вы так говорите, чтобы поиздеваться надо мной.

– Нет. Вы имеете право не любить этот роман.

– Я действительно подумал, что вы меня испытываете.

– Зачем бы я стала это делать?

– Чтобы доказать мне, что я вас недостоин.

– Пий, караул! Оставьте этот бред. Вам незачем быть достойным меня.

– Это еще хуже, если вы так считаете. Значит, вы никогда не рассматривали меня как любовника.

– Что правда, то правда.

– Из-за моего возраста?

– Вовсе нет.

– Тогда почему?

– Я люблю другого.

Он изменился в лице.

– Кого?

– Я не обязана вам сообщать.

– Почему вы не сознались раньше?

– Потому что это вас не касается.

– Касается. Вы же знаете, что я в вас влюблен.

– Вы не влюблены. Вы впечатлительный одинокий мальчик, и первая же встречная девушка кажется вам привлекательной, вот и все.

– Вы настолько меня презираете?

– Я очень вас уважаю. Но я не влюблена в вас, и вряд ли тут что-то изменится.

– Ваш любовник – мой отец?

– Нет. Что с вами сегодня, Пий?

– Я чувствую, что в вашей жизни есть старик.

– На свете есть еще старики, кроме вашего отца.

– Значит, вы признаете, что это старик?

– Старше вас, да.

– Я – Франсуа де Сериез?[14]

– Вы считаете, что похожи на него?

– Что со мной не так, Анж? Почему мне так плохо?

– Вам необходимо выйти из дому, вот и все. Видеться с друзьями, ходить на вечеринки.

– У меня нет друзей.

– Это от лени. Не может такого быть, чтобы у вас в лицее не нашлось ни одного стоящего человека.

– Хотите быть моим другом?

– Как я погляжу, я у вас в каждой бочке затычка. Расскажите мне лучше про “Бал у графа д’Оржеля”.

– Мне не нравится, как роман написан. По-стариковски.

– Радиге было девятнадцать лет, когда он его сочинил.

– От “Дьявола во плоти” веет молодостью, и это лучше.

– А “Илиада”, которая вам так понравилась? Вы бы сказали, что от нее веет молодостью?

– Ни молодостью, ни старостью. Странно.

– Ну вот. “Бал у графа д’Оржеля” – это такой странный прециозный изыск. Жан Кокто и Радиге с восхищением перечитали “Принцессу Клевскую” и решили, что каждый из них напишет собственную версию этого романа, подобно тому как начинающие художники упражняются, копируя “Джоконду”. Это дало нам два шедевра: с одной стороны, “Самозванец Тома” Кокто, с другой – “Бал у графа д’Оржеля”.

– Ну и что? Мне плевать, я не читал “Принцессу Клевскую”.

– Значит, прочтете. Это мой любимый роман.

– А если мне не понравится, вы меня возненавидите?

Когда Грегуар Руссер вышел из кабинета, чтобы расплатиться со мной, он посмотрел на меня с таким же странным видом, что и его сын. В этом сумасшедшем доме мне становилось все больше и больше не по себе.

Неужели я на пути к тому, чтобы влюбиться в своего препода по сравнительной мифологии? Сам факт, что мне приходилось задаваться этим вопросом, доказывал, что нет. Но он мне нравился.

Мои прежние связи были короткими и грязными; иметь дело с человеком предупредительным и добрым оказалось для меня чем-то новым и приятным.

– Я хочу, чтобы никто не знал о нас с вами, – сказала я.

– Конечно. Я понимаю.

Он понимал все. В конце концов мы с ним переспали; мне не безумно хотелось, но оказалось лучше, чем я ожидала.

– Я не занимался любовью двадцать лет. Снова стал девственником, – признался он.

Он лучился от счастья.

Пию потребовалась неделя, чтобы мне позвонить – то есть чтобы его отец мне позвонил.

– Одна ночь на “Илиаду” и неделя на “Принцессу Клевскую”, – сказала я в качестве вступления к разговору. – Объясните.

– Это сложно. Много действующих лиц.

– Гораздо меньше, чем в “Илиаде”.

– Эта книга не про войну.

– Разве? Мужчина осаждает неприступную женщину.

– Я не говорю, что мне не понравилось. Но что это ваш любимый роман – выше моего понимания.

– Нет книги более прекрасной и утонченной. Любовное напряжение между персонажами буквально осязаемо. Каждый раз, когда я ее перечитываю, по телу пробегает электрический ток.

– Вы к тому же и перечитываете?

– Почему бы мне лишать себя такого удовольствия?

– Я пока еще не на той стадии, когда чтение – удовольствие. Перечитывать – ну надо же! Меня обескураживает, что мы с вами такие разные.

– Это так важно?

– Да. Вы никогда не захотите со мной дружить.

– По-вашему, друг – это человек, который похож на вас?

– Не обязательно. Но если нет точек соприкосновения…

– У нас их больше, чем вы думаете. Но все равно, даже если никакого сходства нет, можно быть настоящими друзьями.

– Неужели?

– Про это есть одна история. У Сезанна был друг, которого все считали пустым, никчемным человеком. Однажды, когда его рядом не было, люди из окружения Сезанна стали приставать к нему с вопросами: как он может дружить с таким типом? Когда они его совсем достали, Сезанн в конце концов ответил: “Он хорошо выбирает оливки”.

– Я ничего не понимаю в оливках.

– Вы вовсе не пустой и не никчемный, Пий. Я питаю к вам дружеские чувства. Но я вам не подружка, я ваша учительница.

– Научите меня жить. Мне это очень нужно!

– Перестаньте так давить. Меня никто не учил.

– Вы же видите, что я не способен сам научиться.

– Я даже не уверена, что по-настоящему живу.

– Я-то уверен, что вы живете. Когда вы к нам приходите, сюда как будто врывается сама жизнь. Когда вы уходите, все гаснет.

Оглушенная этим признанием, я объявила, что мы едем в город.

– Когда?

– Сейчас же. Надевайте куртку.

Нельзя было давать отцу время вмешаться.

Выйдя на улицу, Пий спросил, куда мы направляемся.

– На ярмарку Миди. Вы слишком много вращаетесь в богатых кварталах.

– И часто вы ходите на ярмарку?

– Разумеется, – соврала я.

– Думаю, я никогда на ярмарке не был.

– “Думаю” тут лишнее. Сразу видно, что не были никогда.

Трамвай доставил нас на ярмарку, где царила атмосфера праздника. Пахло фритюром и перегаром. Я потащила мальчишку на автодром, потом в тир, потом во дворец ужасов. Он напоминал ошалевшего, настороженного марсианина, который держит ухо востро.

– Расслабьтесь, Пий! Мы же на ярмарке.

– Зачем люди сюда приходят?

– Веселиться.

– Разве это весело?

– Вы просили, чтобы я вас научила жить? Можете проявить хоть капельку доброй воли?

Я купила ему горячую льежскую вафлю, которую он с аппетитом умял.

– Мне страшно понравилось.

– Это вам плюс. Хотите, угощу пивом?

– Хочу.

Это было обыкновенное “Жюпиле”, но оно сделало свое дело. Пий наконец-то оттаял. Мы пошли на батуты, и он прыгал, хохоча как ребенок. Остановился, только когда его вырвало.

– Отлично, – похвалила его я. – Если вас не рвет на ярмарке, значит, вы не веселились по-настоящему.

– Бельгийцы – варвары!

– Да. Вам полезно. Вы слишком мало общались в жизни с варварами.

– Мне стыдно, что меня рвало при вас.

– Такое сближает.

– Я заметил, что вы больше не говорите “подобное”.

– Слово “подобное” на ярмарке Миди карается тюремным заключением.

– А вас не рвет?

Я огляделась и заметила аттракцион, где пассажиров крутят в каких-то немыслимых мертвых петлях. Я вскочила в ближайший вагончик. Когда я оттуда вышла, то побежала блевать поближе к Пию, который встретил это аплодисментами. Я была довольна собой.

– Вы не кривляка.

Мы сели на трамвай и поехали домой. По дороге я расхохоталась:

– Этот урок должен был быть посвящен “Принцессе Клевской”.

– Да. И принцесса с герцогом Немурским отправились блевать на ярмарку.

Его кастинг мгновенно отрезвил меня.

Возмездие не заставило себя ждать.

– Я плачу вам не за то, чтобы водить моего сына по ярмаркам.

– Прекрасно. Увольте меня.

– Если вы бросите Пия, он от этого не оправится никогда. Сами отлично знаете.

– Вы ужасный отец.

– Ваше мнение на сей счет меня не волнует.

Когда я встретилась с Пием, у меня был рассерженный вид.

– Он на вас тоже наорал?

– Не будем об этом.

– Знаете, я уже прочел намного больше книг, чем требуется по программе.

– Смею надеяться, ваша цель не в том, чтобы следовать программе.

– Да. И все-таки я должен хорошо сдать экзамены.

– Вы их сдадите на ура.

– Не уверен. Учителя меня терпеть не могут.

– За что?

– Я, как они говорят, высокомерен.

– Высокомерны?

– Я их не уважаю, учителей этих.

– Это не повод быть высокомерным. Будьте вежливы, вот и все, что от вас требуется.

– Даже если я изменю свое поведение, на мне все равно останется ярлык “высокомерный”.

– Попробуйте и увидите.

– Это безнадега.

– Сами вы безнадега, Пий. Что бы я вам ни предложила, вы все отфутболиваете.

– Мне очень трудно заставить себя хотеть жить.

– Ну вот, теперь вы прибедняетесь, чтобы вас жалели.

– Не надо меня жалеть. Почему я должен хотеть жить? Я серьезно спрашиваю.

– На свете есть столько прекрасного!

– Вы сами отлично знаете, что нет. Предположим, я окончу лицей, и меня отправят учиться скучнейшим вещам, чтобы стать таким же ничтожеством, как мой отец.

– Выберите что-то другое. Станьте авантюристом.

– Это теперь невозможно.

– Да нет, вполне возможно.

– Тогда зачем заканчивать лицей?

– Это не лишнее. Например, чтение хороших книг – превосходная подготовка к приключениям.

– Вы не ищете приключений, и вы довольны.

– Мне нравится то, что я изучаю, и нравится открывать для себя Брюссель. Это мое собственное приключение.

– Я в вас влюблен.

– Хватит! Вы так говорите, потому что вам скучно.

– С вами мне никогда не скучно.

– Повторяю, я не люблю вас и никогда не полюблю.

– Естественно, что вы так говорите. Вы принцесса Клевская, а я Немур.

– Я не принцесса Клевская, а вы не Немур. Я к вам дружески расположена, Пий. Постарайтесь не потерять мое расположение.

– Вы мне угрожаете?

– Я вас предупреждаю. Это не одно и то же.

– Из-за вас у меня такое чувство, что я живу во времена мадам де Лафайет. Я легко себе представляю вас во фрезе[15].

– Я без ума от этой моды. А вам бы очень пошли пышные рукава с прорезями.

– Как на автомобильных шинах?

– Ничего похожего. Прорезные рукава были непременной частью богатых одеяний при дворе Генриха Второго. Сегодня, когда на одежде есть такие прорези, они никому не интересны. А тогда внутрь этих складок вшивались роскошные ткани. Это была изысканнейшая деталь костюма.

– В романе тоже есть такие прорези со вставками.

– Отлично подмечено! Там есть изумительные повествовательные складки, вроде эпизода с письмом, которое пишут вместе Немур и принцесса. Видите, вам все-таки роман понравился.

– Мне не может по-настоящему понравиться история, настолько похожая на мою собственную.

– Повторяю еще раз: мы ничуть не похожи на этих персонажей. Вы иногда слушаете музыку?

– Случается.

– Что вы слушаете?

– Хотите, поставлю вам? Пойдемте ко мне.

Попасть в чью-то комнату – это всегда вторжение. Комната Пия мало что о нем говорила – мальчишечья комната, еще толком не обжитая. Он сохранил общий стиль ар-деко всего особняка. Стены были голые, строгая мебель ни в чем не нарушала изначальную элегантность дома.

Удача: диски были, естественно, его собственные. Он поставил Скриллекса на полную громкость.

– Ease My Mind. Обожаю эту песню.

– Вы ее знаете?

– За кого вы меня держите?

– А вот это знаете?

Комнату наполнили в высшей степени странные звуки.

– Что это?

– Liquid Smoke, Infected Mushroom.

– Потрясающе! Я не знала эту группу.

– Я вам всё дам послушать.

– Невозможно. Ваш отец устроит мне разнос. Ладно, напоминаю, что вы мне обещали завести друзей в лицее. Это домашнее задание!

Когда Грегуар Руссер протягивал мне гонорар, я чувствовала, что он готов вцепиться в меня зубами.

В тот же вечер я спросила Доминика, какую музыку он слушает. Он поставил Opus 53 Шопена в исполнении Артура Рубинштейна.

– Это же “Героический”! – воскликнула я.

– Да. Мой любимый полонез.

Я знала его только в исполнении Марты Архерич – совершенно великолепном! Но исполнение Рубинштейна оказалось еще более упоительным.

Оба мои мужчины, с которыми я водила компанию, имели лучшие в мире музыкальные вкусы.

– Итак, домашнее задание.

Пий вздохнул и начал:

– Я высмотрел одного типа из нашего класса, такого же пришибленного, как я. На перемене я к нему подошел. “Привет, Янн. – Чего тебе? – Ничего. Хочу познакомиться. – Больной, что ли? – Нет. Хочу узнать тебя поближе. – Отвали!” На следующей перемене я попробовал подойти к девчонке, у которой был такой же примерно вид. И получил: “Гуляй отсюда со своими тупыми подкатами”.

– Может быть, вы ошиблись с выбором кандидатов?

– Я должен продолжать?

– Да. Две попытки – это мало.

– У меня такое ощущение, будто я лезу в пекло.

– Вы ничем не рискуете.

– Ладно. Только потому, что вы просите.

– Пий, вы подыхаете от одиночества.

– Да, это так. Но лекарство хуже болезни.

– Вы просто еще не нашли для себя подходящего лекарства.

– Нашел: вы.

Я проигнорировала это энное признание.

– Что-то давно вы мне не говорили о своей страсти к оружию.

– А что тут говорить? У меня его нет.

– К счастью.

– Если б было, я бы им воспользовался.

– Вот потому и к счастью. А что с вашим неприятием насилия?

– Честно говоря, мне все хуже и хуже.

– Не заняться ли спортом?

– Терпеть не могу спорт.

– У вас нет жизни телесной, у вас нет жизни ни дружеской, ни социальной, как вы хотите, чтобы вам было хорошо?

– У меня нет жизни, вот в чем суть. Боюсь, как бы это не оказалось наследственным. Я смотрю на родителей: у них нет жизни. У моих одноклассников тоже… Нет, правда, вы единственный человек среди моих знакомых, который живет. Научите.

– Я не могу научить вас хотеть. У человека есть жизнь, если есть желание жить.

– Жизнь, которой я хочу, – это вы.

– Я вас не хочу. Точка.

– Почему мне не верится?

– Потому что у вас самомнение зашкаливает. Или вы эротоман, что еще хуже. В обоих случаях имейте в виду: если вы опять заговорите со мной на эту тему, я увольняюсь.

– Как мне с собой справиться?

– Это проще, чем вам кажется.

– Вы когда-нибудь были влюблены безответно?

– Конечно.

– И что произошло?

– Я сдалась.

– Просто сдались?

– Нет. Я долго страдала, а потом переключилась на других.

– Вы бесчувственная дикая бельгийка. А я слишком ранимый.

– Это называется самолюбование. Я думаю, человек, который слушает на полную громкость Infected Mushroom, не такой уж ранимый. И это, кстати, комплимент.

– Мне надо было стать музыкантом.

– Еще не поздно. У вас самый подходящий возраст, чтобы заняться гитарой или ударными.

– У меня нет силы воли.

– Пий, вы безнадежны. Напрягитесь, найдите способ чего-то добиться. Создайте себе какую-то жизнь, пока не умерли. Шевелитесь!

– Что же мне мешает?

– Ничего. Перестаньте созерцать собственный пуп.

– Мне хочется погулять в лесу. Пошли?

– Хорошая мысль.

И мы тут же отправились. Суаньский лес был совсем рядом. Он встретил нас своими огромными высокоствольными буками и запахами опавшей листвы.

– Я тут живу уже несколько месяцев, и ни мои родители, ни я здесь не были ни разу.

– Вы молодец, что предложили сюда пойти!

– Зачем отец выбрал дом в таком великолепном месте, если не пользуется его преимуществами?

– Ваш отец выбрал район для престижа, а не ради его объективных плюсов. Этот лес – один из самых красивых в Европе.

– Вы могли бы давать мне уроки, гуляя со мной по лесу.

– Сами урегулируйте это с отцом.

– По-вашему, он согласится?

– Почему бы нет?

Я показала ему дорогу, по которой можно из парка попасть в настоящий лес.

– Здесь еще красивее, – заметил он.

– Да. У вас нет оправданий, чтобы коснеть в четырех стенах.

Когда мы вернулись, нам открыл отец. Я сказала, делая вид, будто не замечаю его разъяренного взгляда:

– У нас было занятие по “Прогулкам одинокого мечтателя” Руссо. Возникла необходимость пойти погулять.

– Не слишком-то одинокая была прогулка, – злобно прошипел Грегуар Руссер.

– Не понимаю, как можно преподавать, не находясь рядом с учеником.

Он сунул мне конверт, как будто ткнул в меня пистолетом.

Мы ужинали на кухне, и обе, согласно правилам моей соседки, приготовили себе еду отдельно во избежание распространения бактерий и вирусов.

Доната спросила, почему я совершенно не слушаю, что она говорит. Я рассказала.

– Он ни за что не согласится, – заявила она.

– Но тогда ему придется найти предлог, чтобы отказать.

– Найдет.

– Пий настырный. Он так просто не отвяжется.

– В какое осиное гнездо ты угодила!

– Я не могла бросить этого парня.

– А как дела с твоим старым кавалером?

– Откуда ты знаешь?

– Он звонит тебе каждый день, я слышу его голос. Это не юный петушок. А я-то боялась, что ты влюбишься в мальчишку!

От этого разговора у меня испортилось настроение. Ночью во время бессонницы я вынуждена была признаться себе, что к Пию меня тянет сильнее, чем к Доминику. Я не была влюблена в Доминика. Я не была влюблена в Пия, но он мне нравился. Больше, чем Доминик.

Разве не было вокруг других мужчин, кроме этих двоих? Конечно, были. Но я их не встретила. И не потому, что не пыталась. Моя жизнь как-то так складывалась, что двое мужчин, присутствовавших в ней, имели от роду шестнадцать и пятьдесят лет. И ведь не то чтобы я принадлежала к числу женщин, которых особенно привлекают подростки или старики! Нет, у меня не было специального пристрастия ни к какой возрастной группе. Возможно, этим все и объяснялось.

Я была не из тех, кто придумывает себе прекрасных принцев, рисует портреты-роботы. Чтобы меня всколыхнуть, требовался реальный человек.

Пий – реальный человек? Да, на последнем пределе. Пий пока еще был реален. Если так пойдет, через пару лет он станет похож на своих родителей и превратится в такое же псевдосущество, в трейдера, ворочающего фантастическими капиталами, или в коллекционера виртуальных компотниц. Этот мальчик осознанно переживал свою драму и просил меня о помощи. Влюбившись в меня, он как бы взывал к реальности, молил ее заинтересоваться им.

А Доминик? Я была к нему очень расположена. Он мало занимал меня. Он пребывал в той боковой зоне реальности, которая радует фактом своего существования, как пейзаж. С этой мыслью я уснула.

Когда я пришла на урок к назначенному часу, дверь роскошного особняка открыл мне Пий. Мне показалось, что он выглядит необычно. Впрочем, необычным он был всегда.

– Как прошли переговоры с отцом?

– Плохо.

– Я догадывалась.

– Нет.

– Как нет?

Он повел меня в отцовский кабинет. Его отец лежал на полу с перерезанным горлом. Все вокруг было залито кровью.

Я бросилась на улицу, и меня вырвало. Пий вышел следом за мной. Мы сели рядом на ступеньки крыльца. Он спокойно заговорил:

– Я был у него в кабинете, твердил ему, что хочу ходить с вами на прогулки. Он упорно отказывал, не глядя на меня. В какой-то момент я увидел, что зеркало на стене прозрачное. Он подсматривал за нами во время уроков, этот выродок. Тогда я схватил ножницы, набросился на него и перерезал ему горло.

– Надо вызвать полицию, – пробормотала я.

– Нет.

– Вас оправдают. Ваш отец был ужасным человеком.

– Да. Но мать – нет. Ее я тоже убил.

– Что?

– Для ее же пользы. Она бы не выдержала, увидев мужа, а главное, увидев паркет в таком состоянии. Я пошел в комнату, где она рассматривала свои коллекции в интернете. Она балдела перед монитором, млела перед этими крошечными чашечками. Я перерезал ей горло теми же ножницами.

Я была ошеломлена.

– Я не стыжусь. Если бы можно было все отыграть назад, я бы сделал то же самое. Не знаю, почему я так долго тянул с этим.

– Вы несовершеннолетний. У вас есть право на особый подход.

– Я убегу. Мне ничего не стоило подключиться к банку отца, браузер сразу предложил ввести его логин и пароль. Я перевел все деньги на свой счет. Вы не представляете, как я богат. Уедем вместе, Анж. У нас будет не жизнь, а мечта, мы будем путешествовать, объедем весь мир. Мы не такие дураки, чтобы обзаводиться домом. Мы будем жить во дворцах по всему миру.

– Пий, то, что вы предлагаете, нереально. Из-за родителей у вас всегда было плохо с реальностью. Это двойное убийство – тому доказательство.

– Да, правда. Я убил нереальных людей. Тут нет ничего дурного.

– С точки зрения закона, все не так просто. Вызовите полицию, умоляю вас. Это единственный способ вернуться в реальность.

– У меня нет ни малейшего желания сидеть в тюрьме.

– Я буду свидетельствовать в вашу пользу, расскажу все, что вытворяли с вами родители. Вас не оправдают, но приговор будет мягким, я уверена.

– Я сделаю его более суровым. Я не буду ссылаться на помрачение рассудка. Я действовал не в приступе безумия. Единственное, что мне непонятно, это почему я не убил их раньше. Вероятно, мне просто недоставало физической силы.

– Вы же не станете отрицать, что совершить преступление вас побудила вспышка гнева.

– Этот гнев живет во мне так давно! Прозрачное зеркало – искра, которая подожгла тонны ярости, копившейся во мне по меньшей мере лет десять.

– Ни один человек в шесть лет не хочет убить родителей.

– Не судите по себе. Я отлично помню, когда мне впервые захотелось это сделать. Это было на Каймановых островах, мы сидели на террасе фешенебельного ресторана. За соседним столиком обедали наши богатые знакомые. Когда подошло время платить, официанты обнаружили, что у этих наших богатых друзей заблокированы счета, и вышвырнули их вон. Дело в том, что мне очень нравилась эта пара, у них был сын моего возраста. Я предложил отцу оплатить их счет. Он презрительно расхохотался. Потом я попросил объяснения у матери. Она ответила: “Ну что ты, милый, мы же не можем взвалить себе на плечи все беды этого мира”. “Все беды не нужно, только беду Гюстава”, – настаивал я. Мать сказала, что Гюстав, конечно, ни в чем не виноват, но его родители – бесчестные люди и заслуживают наказания. Со временем я догадался, что родители Гюстава ничуть не более бесчестные, чем мои. Только менее оборотистые. С тех пор я желал моим родителям смерти, причем насильственной.

Я удрученно молчала.

– Короче говоря, я не собираюсь сдаваться.

– Тогда уезжайте.

– Вы не поедете со мной?

– Нет.

– Почему?

– Жизнь, которую вы предлагаете, меня не привлекает.

– И вы не влюблены в меня?

– Вы мне очень дороги.

Он вздохнул:

– Не беспокойтесь, я не надеялся, что отцеубийство изменит ваше отношение ко мне. Но мне будет вас не хватать.

– Мне тоже будет вас не хватать.

Мое признание так его взволновало, что у него заблестели глаза. На несколько мгновений он вдруг стал красивым. Его поступок освободил его от подростковой нескладности. Я улыбнулась:

– Я ухожу, Пий.

– Анж…

– Да?

– Вы меня изменили. Благодаря вам я начал читать. Теперь я всю жизнь буду читать великие книги. И никогда не забуду, кто научил меня этому.

Я не стала говорить, что если бы не его отец, мы бы никогда не встретились. Я пожала ему руку и не оглядываясь зашагала прочь.

На мое счастье, Донаты дома не оказалось. Я рухнула на кровать и залилась слезами.

Помимо печали оттого, что я больше не увижу Пия, меня накрыло острое, пусть и иррациональное чувство вины. Я не помешала невинному стать убийцей. Хотя самонадеянно и глупо было полагать, будто это в моей власти.

Как правильно сказал Пий, мое влияние на него заключалось в том, что он превратился в читателя большой литературы. А это что угодно, только не школа невинности. Эсхил, Софокл, Шекспир, если ограничиться только ими, повелели бы достойному молодому человеку ликвидировать такое отребье.

Да, я не вручала ему орудие убийства, но зато предоставила литературное снаряжение. Во всяком великом тексте есть убийства и искупление. Это не входило в мои намерения, но я знала, чем вымощена дорога в ад.

Пий исчез бесследно. Полиция объявила поиск свидетелей. На следующий день после убийства люди видели сидящего на ступеньках подростка и девушку, его ровесницу, которой стало плохо на улице. Девушку просили явиться к следователю.

– Это, часом, не ты? – спросила Доната.

– Нет, что ты! Я намного старше.

Молодость – это талант, и нужно время, чтобы им овладеть. Много лет спустя я наконец стала молодой. Преступление Пия научило меня этому.

Первая кровь

Когда я был маленький, был у меня ребенок большой – отец.

Саша Гитри

Меня ведут на расстрел. Время растягивается, каждый миг длится на сто лет дольше, чем предыдущий. Мне двадцать восемь лет.

Лицо смерти, что стоит напротив, – двенадцать исполнителей приговора. По обычаю, одно из ружей должно быть заряжено холостым патроном. Так каждый может считать себя невиновным в совершаемом убийстве. Сомневаюсь, что эта традиция сегодня соблюдена. Вряд ли кто-то из этих мужчин нуждается в шансе на невиновность.

Минут двадцать назад я услышал, как выкрикивают мое имя, и сразу понял, что это значит. Клянусь, я вздохнул с облегчением. Раз меня скоро убьют, мне больше не нужно будет говорить. Четыре месяца я торгуюсь за нашу жизнь, четыре месяца веду бесконечные словопрения, дабы отсрочить нашу гибель. Кто теперь защитит остальных заложников? Не знаю и тревожусь за них, но какая-то часть меня успокоилась: наконец-то я могу замолчать.

Из машины, увозившей меня к памятнику, я смотрел на мир и вдруг обнаружил, что он прекрасен. Жаль покидать такое великолепие. А главное, жаль, что потратил двадцать восемь лет жизни на то, чтобы так остро его почувствовать.

Меня вышвырнули из грузовика. Соприкосновение с землей привело меня в восторг: как я люблю эту почву, ласковую, приветливую! Какая чудесная планета! Наверно, я мог бы гораздо больше ее ценить. Но теперь уж поздновато. Я чуть ли не радовался при мысли, что через пару минут мой труп бросят тут без погребения.

Полдень, солнце льет беспощадный свет, воздух цедит одуряющие запахи зелени, я молод и полон сил, как глупо умирать, не сейчас. Главное, не произносить исторических слов, я мечтаю о тишине. Звук выстрелов, которые меня уничтожат, оскорбит мой слух.

Кому сказать, ведь я завидовал Достоевскому, его опыту казни! Теперь мой черед ощутить бунт всего моего существа. Нет, я отвергаю свою смерть, это несправедливо, я прошу еще минуту, каждое мгновение так ярко, я смакую в экстазе каждый истекающий миг.

Двенадцать мужчин берут меня на прицел. Проходит ли перед моими глазами вся жизнь? У меня лишь одно, потрясающе сильное чувство: я живой. Каждая секунда дробится до бесконечности, смерть меня не достанет, я погружаюсь в прочное ядро настоящего.

Настоящее началось двадцать восемь лет назад. С первым лепетом сознания во мне пробудилась немыслимая радость бытия.

Немыслимая, ибо неуместная: вокруг меня царила печаль. Мой отец подорвался во время разминирования, когда мне было восемь месяцев. Вроде как это семейная традиция такая – умирать.

Отец был военным, ему исполнилось двадцать пять. В тот день ему предстояло научиться обезвреживать мины. Урок оборвался, не начавшись: кто-то по ошибке положил настоящую мину вместо муляжа. Он погиб в начале 1937 года.

Двумя годами раньше он женился на Клод, моей матери. Большая любовь, по всем правилам бельгийских светских кругов, разительно отдающих девятнадцатым веком, – чинная и достойная. На фотографиях молодая чета совершает верховую прогулку в лесу. Родители очень элегантны, они красивы и стройны, они любят друг друга. Прямо как герои Барбе д’Оревильи.

Что меня поражает на этих фото, это счастливое лицо матери. Я ее такой никогда не видел. Свадебный альбом кончается снимками похорон. Мать явно собиралась подписать фотографии позже, когда будет время. В итоге так и не захотела. Ее счастливая супружеская жизнь длилась два года.

В двадцать пять лет она вошла в образ вдовы. И никогда не снимала эту маску. Даже ее улыбка была застывшей. Жесткость сковала ее лицо, лишило его молодости.

Окружающие говорили: у вас, по крайней мере, есть утешение – ребенок.

Она оборачивалась к колыбели и видела милого, всем довольного младенца. Ее отпугивала эта жизнерадостность.

Тем не менее, когда я родился, она была мне рада. Ее поздравляли: первенец оказался мальчиком. Теперь она знала, что я не первый ее ребенок, а единственный. Мысль о том, чтобы заменить любовь к мужу любовью к ребенку, приводила ее в негодование. Никто, конечно, ей этого прямо не предлагал. Но она услышала и поняла именно так.

Отец Клод был генералом. Смерть зятя он счел вполне допустимой. И никак о ней не высказывался. Великая Молчальница[16] имела в его лице своего великого молчальника.

Мать Клод была женщиной доброй и мягкой. Участь дочери приводила ее в ужас.

– Бедняжка моя, поделись своим горем со мной.

– Перестань, мама. Дай мне страдать.

– Пострадай, пострадай, сколько надо. Со временем пройдет. А потом снова замуж выйдешь.

– Замолчи! Я никогда, слышишь, никогда больше не выйду замуж. Андре был и остается единственным мужчиной в моей жизни.

– Конечно. Теперь у тебя есть Патрик.

– Что за странные речи!

– Ты его любишь, он твой сын.

– Да, люблю. Но мне нужны руки моего мужа, его взгляд. Мне нужен его голос, его слова.

– Возвращайся домой, хочешь?

– Нет. Я хочу жить в квартире, где жила с мужем.

– Ты мне позволишь забрать Патрика на какое-то время?

Клод пожала плечами в знак согласия.

Бабушка, довольная донельзя, унесла меня. Мать взрослой дочери и двоих взрослых сыновей, она радовалась нежданной удаче: у нее снова был маленький пупс.

– Патрик, малыш, какой же ты милый, просто прелесть!

Она не стригла мне волосы, одевала меня в черные и синие бархатные костюмчики с воротниками из фламандских кружев. Я носил шелковые чулки и ботинки на пуговицах. Она брала меня на руки и показывала мне отражение в зеркале:

– Смотри, какой красавчик, разве есть второй такой?

Она смотрела на меня в таком упоении, что я считал себя красивым.

– Смотри, какие длинные у тебя ресницы, прямо как у актрисы! Голубые глаза, белая кожа, изящный рот, черные волосы! С тебя прямо портреты писать.

Эта мысль запала ей в голову. Она предложила дочери позировать вместе со мной известному в Брюсселе художнику. Клод отказалась. Но мать знала, что возьмет ее измором.

Моя мать бросилась в светскую жизнь. Не потому, что ей нравились рауты: она и не помышляла делать то, что нравится. Она выгуливала свой изумительно изысканный траур перед зрителями, способными его оценить и создать ей желанный образ. Это был предел ее чаяний.

По утрам она просыпалась с мыслью: “Что я надену сегодня вечером?” Этот вопрос заполнял ее жизнь. Дни она проводила у знаменитых портных: те с радостью одевали столь благородное отчаяние. Платья и костюмы сидели на ее высокой худой фигуре превосходно.

Застывшая улыбка Клод запечатлена чуть ли не на всех фото вечеров бельгийской элиты после 1937 года. Ее приглашали на все приемы, зная, что ее присутствие – гарантия их благонравия и хорошего вкуса.

Мужчины знали, что любезничать с ней вполне безопасно: она не поддастся. И по этой самой причине ухаживали за ней. Приятное развлечение.

Я любил мать безответной любовью. Видел я ее редко. По воскресеньям, в полдень, она приходила обедать к родителям. Я поднимал глаза на эту великолепную женщину и бежал к ней, готовый броситься ей на шею. У нее была особая манера избегать объятий, она протягивала мне руки, чтобы меня не поднимать. Может, боялась попортить свой красивый туалет? И говорила с кривой улыбкой:

– Здравствуй, Пэдди.

Англицизмы были в моде.

Она оглядывала меня с ног до головы, вежливо и разочарованно. Я никак не мог себе это объяснить. Откуда мне было знать, что она по-прежнему надеялась вновь увидеть мужа?

За столом мать ела очень мало и очень быстро. Только чтобы исполнить долг, положить пищу в рот. Потом доставала из сумочки великолепный портсигар и курила. Отец сверлил ее негодующим взглядом: женщине курить не положено. Она отводила глаза, в которых сквозило презрение. Всем своим видом она говорила: “Я несчастна. Имею я право хотя бы курить!”

– Ну, Клод, дорогая, рассказывай, – просила Бабуля.

И мама говорила про коктейль у такого-то, про интересный разговор с Мэри, про возможный развод Тедди и Энни, про немного комичный костюм Кэтрин: она произносила все имена на английский манер, а родителей называла “мамми” и “дэдди”. Жалела об одном, что от ее собственного имени нет “прелестного уменьшительного в английском духе”.

Говорила она быстро, сглатывая слова и упирая на “т”, в уверенности, что именно так произносят англичане:

– Иду на чай к Татьяне. Знаешь, она вовсе не в такой депрессии, как говорит.

– Может, возьмешь с собой Патрика?

– Даже не думай, мамми, он умрет от скуки.

– Нет, мама, мне очень хочется пойти с тобой.

– Не упрямься, дорогой, там не будет детей.

– Я привык, что нет детей.

Она вздыхала, чуть приподнимая подбородок. Выражение ее лица меня убивало: я понимал, что совершил оплошность в глазах этой недоступной величественной дамы.

Бабуля чувствовала, что мне больно.

– Сходите погуляйте вдвоем в парке, малышу нужен воздух.

– Воздух, воздух, вечно этот воздух!

Сколько раз я слышал, как мать произносит эти слова! Все эти соображения гигиены, необходимость проветриваться она считала абсурдом. Роль дыхания казалась ей сильно преувеличенной.

Когда она уходила, я испытывал и грусть, и облегчение. Больше всего меня огорчала мысль, что и ею владеет то же двойственное чувство. Клод целовала меня, бросала на меня сокрушенный взгляд и быстро уходила. Ее туфли на каблуках, удаляясь, издавали такой чудесный звук, что я заболевал от любви.

Мне исполнилось четыре года. Шла война. Я знал, что это плохо.

– Что ты хочешь на день рождения? – спросила Бабуля.

Я не имел ни малейшего представления, чего бы такого захотеть.

– Раз никаких мыслей у тебя нет, может, ты попозируешь на руках у мамы для лучшего портретиста Брюсселя? Он нарисует вас обоих, надо будет хорошо себя вести, это требует времени.

Из всей ее фразы я услышал только одно: “на руках у мамы”. И с восторгом согласился.

Клод отнеслась к предложению матери позировать без особого энтузиазма. Однако на этот раз не увиливала – художник, о котором шла речь, котировался в светских кругах.

В назначенный день мама явилась в роскошном платье с декольте из фальшиво-скромных кружев. Художник, господин Верстратен, смотрел на нее с таким восхищением, что я преисполнился гордости. Бабуля одела меня в черный бархатный костюм с большим белым кружевным воротником.

Господин Верстратен попросил Клод сесть в кресло и был покорен изяществом ее позы. Он знал, что меня тоже надо вписать в портрет, и, казалось, был этим удручен.

– Барышню можно посадить к вам на колени, пусть прислонится к подлокотнику, – предложил он.

– Это молодой человек, – сказала мама.

Такие мелочи художника нимало не интересовали; он расположил меня на матери, словно аксессуар, радуясь, что места я занимаю немного.

– Прошу вас, мадам, не могли бы вы приобнять ребенка? У вас такие красивые руки.

Легкое касание маминых рук приятно будоражило меня. Позирование длилось целую вечность, сеансы повторялись несколько раз, во второй половине дня. Чувствуя под собой угловатое тело матери, я неизменно перевозбуждался.

– Какой у вас послушный ребенок! – сказал художник, желая польстить Клод.

Она не стала говорить, что это не ее заслуга. Я впервые дал ей повод для гордости – мне сам черт был не брат.

Нам позволили взглянуть на картину, лишь когда она была закончена. Мы увидели великолепие, совсем на нас не похожее. Прежде чем посмотреть на полотно, я пытался понять по лицу матери, разрешается ли мне его хвалить. Вид у мамы был потрясенный: художник изобразил ее в любовном ожидании, убрал с лица жесткость, заменил ее внимательной нежностью. Женщина, царившая на картине, была герцогиней Германтской времен ее молодости, она принимала высокого гостя, держа на коленях, вместо породистой левретки, ангелочка неопределенного пола, хрупкого и мечтательного.

Господин Верстратен осведомился у матери, каково ее мнение, и она тут же нахмурилась:

– Это как будто не мы.

– Я писал то, что видел, мадам.

– И где вы увидели, что моему сыну семь-восемь лет?

На картине я в самом деле выглядел старше. Художник произнес нечто невероятное:

– Мне хотелось, чтобы этот портрет был неподвластен времени.

Можно было возразить, найти тысячу логичных доводов. Но мать лишь подвела итог:

– Что ж, очень эффектно. Мы вам признательны, месье.

Художник понял, что в его услугах больше не нуждаются, и удалился, унося целое состояние за свою работу.

Бабуля, войдя, воскликнула:

– Никогда не видела такого великолепного портрета!

– Ну-ну, мамми, ты преувеличиваешь.

– А ты что думаешь, Патрик?

Собрав все свое мужество, я решился перечить матери:

– Мне очень нравится, так красиво.

– Разумеется, – сказала Клод, – это в детском вкусе, все эти цвета peach and cream[17].

Я не понимал, что она говорит, но отрекаться не стал.

– Это твой подарок на день рождения, дорогой, – радовалась Бабуля. – Мы его повесим в твоей комнате.

– Верстратен над кроватью четырехлетнего ребенка? – оскорбилась Клод.

– Хочешь взять его себе? – спросила бабушка.

Кажется, только я заметил, насколько двусмыслен вопрос: речь шла о портрете или обо мне? Ответ из-за этого прозвучал убийственно:

– Я же сказала, что он мне не нравится!

Бабуля так никогда и не узнала, какое доставила мне утешение следующим своим замечанием, разрушившим неопределенность:

– Дорогая, хочу тебе напомнить, что он лучший портретист Брюсселя.

– Да хоть сам Грёз, имею я право сказать, что мне не нравится? Ладно, уже шесть часов вечера, меня ждут.

Она спешно поцеловала нас и убежала. Мы с Бабулей долго любовались произведением искусства, и наши сердца бились в унисон. Ни одна картина с тех пор не вызывала во мне такой радости. Изображенная на ней дама была моей матерью – такой, какой я видел ее в мечтах: счастливой, живой, бесконечно красивой, сияющей, а главное, нежно держащей меня на коленях.

Бабуля заказала пышную золоченую раму, чем довела мое тогдашнее счастье до последнего предела, и громадный портрет был повешен в моей комнате, напротив кровати. Так что я засыпал, созерцая образ матери – чем дальше, тем более нереальный.

Впоследствии я часто задавался вопросом, почему мать утверждала, что картина ей не нравится, хотя я видел, что она ей понравилась с первого взгляда. Можно было, конечно, объяснить ее поведение вполне банально: Клод не захотела рисковать и давать оценку произведению, не одобренному каким-нибудь знатоком; в таких случаях, чтобы не прослыть простушкой, легче сказать, что вещь тебе не нравится. Но, подозреваю, здесь была более глубокая причина – на портрете она увидела женщину уступающую. За время позирования между ней и художником в самом деле возникло притяжение. Клод была, так сказать, поймана с поличным, за обольщением мужчины, который не был ее покойным мужем, – и устыдилась. Бранить картину Верстратена значило отрицать эту оплошность, которую она считала недостойной своего вдовства.

Я так и не стал человеком со сколько-нибудь развитым художественным вкусом. Вышло так, что мне до сих пор нравится эта картина, я всегда возил ее с собой, где бы ни жил. Люди видят в ней портрет XVIII века, и я их понимаю. Когда я говорю, кто такие эти мать и дитя, зрители таращат глаза. Нелегко узнать меня в маленьком паже. Но вывод всегда бывает один: “Какая красавица ваша мать!” И, признаюсь, мне очень приятна эта оценка, для меня это образ счастья, что существовало лишь до конца сеанса у художника.

Постепенно я обнаружил, что изображение Клод действует лучше, чем она сама. Художник не только приукрасил ее, он, что главное, сделал ее более настоящей: своим взглядом, устремленным на нее, он сумел поместить ее душу туда, где пребывало ее тело, и это столь редкое совпадение наделяло мать невероятной силой.

Отныне мама была уже не женщиной, а картиной.

Мой единственный в своем роде дед понял, что со мной не все ладно.

– Ребенок видит вокруг одних стариков. Отдайте его в детский сад.

Детский сад находился на углу площади Жамблин-де-Мё. Бабуля взяла меня за руку и отвела туда под ласковые речи, словно хотела усыпить мою бдительность, отчего та удесятерилась.

Какое потрясение! Оказывается, существуют другие дети. По какой-то случайности меня забросило в класс девочек. Это меня приободрило: я опять был единственным и неповторимым.

Девочкам я понравился. Они сказали, что я не такой, как все мальчики, а славный и милый. Мне это было приятно. Я научился играть с ними в куклы и прыгать через скакалку.

Не прошло и двух лет, как Дедуля заметил, что детский сад меня не закалил. Тогда он обратился к дочери:

– Твоему сыну шесть лет, ему скоро идти в начальную школу. Он не готов.

– Почему ты так говоришь, дэдди? Он уже знает буквы.

– Не обольщайся, он слишком мягкий. Есть только один выход, моя дорогая: надо отослать его на лето к Нотомбам.

Мама побледнела:

– Бедный малыш!

– Хочу тебе напомнить, что за одного из них ты вышла замуж.

– Я вышла замуж за единственного Нотомба, который не был варваром.

– Ты вышла замуж за потомственного военного с отличной выправкой. Ты же видишь, Патрик нуждается в некоторой строгости, а твоя мать на нее не способна. Мальчик изнежен, им давно пора заняться.

– Да, но это не значит, что можно отдать его Нотомбам!

Дедуля был не тот человек, чтобы отказаться от своих планов. Он предупредил Нотомбов о моем скором приезде.

Я очень разволновался: наконец-то узнаю, имя какого племени ношу.

– Мама, ты поедешь со мной?

– Я больше не могу бывать в Пон-д’Уа, меня там терзают воспоминания.

– Бедный мой малыш, мне за тебя страшно, – плакала Бабуля.

Куда меня отправляют?

Бабуля скрепя сердце остригла мои длинные локоны.

– Вот теперь ты похож на мальчика, – сказала она с напускной радостью.

Она положила мне в чемодан не только одежду, но и пачки печенья, пакетики какао, чтобы разводить его молоком, и всякие прочие гостинцы.

– Я тебя отвезу на поезде в Пон-д’Уа, – сказала она.

– Об этом не может быть и речи, – вмешался Дедуля. – Я сам его отвезу.

– Что такое Пон-д’Уа? – спросил я.

– Это замок в Арденнах, где живут Нотомбы.

Замок! Мое нетерпение достигло предела. Я воображал себе рвы и подъемный мост.

Первого июля мы с Дедулей сели в поезд на станции “Квартал Леопольда”. Из Брюсселя в Арлон надо было ехать четыре часа. Старик снова облачился в генеральскую форму, а я – в матросский костюм. Сидя у окна, я смотрел, как проносящаяся мимо природа становится все более дикой. После станции “Жемель” начался огромный Арденнский лес, его великолепие меня оглушило.

Вид у Дедули был мрачный. Я не понимал, что он исполняет свой долг и мне предстоит пройти инициацию.

На микроскопической станции Абе-ла-Нёв нас ждала повозка, запряженная парой лошадей; ими правил слуга Нотомбов по имени Урсмар. Я ликовал: мы проедем в этом экипаже все шесть километров до Пон-д’Уа. У Дедули вид теперь был устрашающий.

Из леса вдали вынырнула башня. Пон-д’Уа меня не столько разочаровал, сколько удивил. Отсюда он казался сплюснутым; по мере приближения выяснилось, что он возведен на высоком мысу. Про него никак нельзя было сказать, что он похож на крепость: ему бы больше подошло слово “хилость”. Изящное здание XVII века явно знавало лучшие времена. Красота его заключалась главным образом в расположении – оно стояло перед высоким лесом и нависало над озером – и отдавала ветхостью. Спасал его цвет, бледно-оранжевый, переливавшийся в солнечных лучах всеми оттенками розовой охры и янтаря.

Громадный портик внушал трепет. Едва мы его миновали, как Пон-д’Уа покорил меня: щедрый на окна фасад, сад с зарослями диких роз сулили приятные забавы; в конце гравиевой аллеи высился мужчина с наружностью вельможи.

– Вон он, барон, – шепнул Дедуля.

В его голосе поскрипывала ирония. Барон, шагнув нам навстречу, рассыпался в любезностях:

– Дорогой генерал, какая приятная неожиданность! Знай я заранее, я бы выслал за вами машину в Брюссель.

– Добрый день, Пьер. С каких пор у вас машина?

– Уже и не упомню, друг мой, – произнес сей представительный господин и застыл передо мной, словно только что заметил мое присутствие. – Дитя, прекраснее звезды небесной, ты Патрик, мой первый внук, сын моего первенца, коего безвременно скосила смерть.

Он вперил свой величественный взор в мои глаза.

– Знай, мой Патрик: тебе, первенцу моего первенца, суждено возглавить наш род. Однажды ты воцаришься в этом замке.

Его слова ошеломляли не меньше, чем манера говорить. Я был устрашен и очарован.

Дедуля явно не разделял моего пыла:

– Пьер, раз вы друг другу представлены, я ухожу. Урсмар отвезет меня обратно на станцию.

– Даже не помышляйте, мой генерал!

– Поезд ждать не будет. До свидания, Патрик, я вернусь за тобой тридцать первого августа. Хорошо отдохнуть!

Когда генерал удалился, Пьер Нотомб спросил, как я его называю.

– Дедуля, – ответил я.

– Отлично. Значит, меня будешь звать Дедушкой.

– Дедуля говорит, вы барон.

– Он прав. После моей смерти ты тоже будешь бароном.

– А что это значит?

– Как тебе объяснить? Барон – это такой человек, как я.

Я кивнул в знак того, что понимаю.

– А где бабушка?

– Та почтенная женщина давно скончалась. Пятнадцать лет назад я женился снова, на другой восхитительной женщине, ты будешь называть ее Бабушкой. Впрочем, вот и она сама.

К нам подошла женщина лет сорока, гораздо моложе мужа. У Бабушки были светлые волосы и очень добрая улыбка. Она ласково поцеловала меня и удалилась по своим делам – я догадался, что их у нее немало. Лишь со временем я заметил, какая смертельная усталость таилась за ее изяществом.

Дед, напротив, был здоров и крепок. Он предложил мне пройтись по тому, что он называл аллеями парка, то есть по саду.

– Ты любишь поэзию, Патрик?

– Это то, что читают наизусть, да?

– Если угодно. Поэзия – это самое главное. Видишь ли, я поэт.

– Это вы придумываете то, что читают наизусть?

– Можно сказать и так.

Почему Бабуля оплакивала мою участь? Разве плохо, что меня отвезли в такое чудесное место, к такому превосходному человеку, обращавшемуся ко мне с потрясающей учтивостью?

– Мне бы хотелось, Патрик, чтобы ты прочел мои стихи и поделился своим мнением.

– Я умею читать, так что ладно.

– Ты умеешь читать? Сколько тебе лет?

– Шесть.

– Ты ровесник младшего из моих сыновей. Сомневаюсь, чтобы он умел читать.

– Дедушка, у вас сыну столько лет, сколько мне?

– Да. Видишь ли, на то, чтобы завести тринадцать детей, требуется время. Ты сын моего покойного первенца, а Шарль – мой тринадцатый. Когда у тебя день рождения?

– Двадцать четвертого мая.

– А у Шарля третьего мая. Вы родились в один месяц одного и того же года.

– А где они, ваши дети?

– Дети от первого брака выросли или умерли. Я потерял троих: твоего отца и моих милых Луизу и Маризабель, они умерли во младенчестве. Дети от второго брака, видимо, резвятся в лесу. Ты их, конечно, скоро увидишь. Пойдем посмотрим дом?

Дедушка торжественно провел меня по внутренним покоям замка, показал все гостиные с такой высокопарностью, словно это Версаль. Я никогда не видел места величественнее. За пышными фанфарами речей, сопровождавших осмотр этого жилища, невозможно было разглядеть его реальное, скорее жалкое состояние.

Пьер Нотомб окрестил все помещения Пон-д’Уа, до последнего закутка. Имя носил даже туалет, единственный на все необъятное здание: то был Трианон. Экскурсия вскружила мне голову: какая честь для меня провести два месяца в столь царственном здании!

К нам подошла Бабушка и сказала супругу, что приехала маркиза Чего-то-там. Дедушка извинился передо мной:

– Меня ожидает маркиза.

Я увидел в окно, как он семенит навстречу разряженной даме и рассыпается перед ней мелким бесом: так голубь раздувает зоб и выписывает пируэты, пытая счастья с голубкой.

– Где твой чемодан, дорогой? – спросила Бабушка.

– Кажется, на въезде оставил.

– Давай за ним сходим.

Она отнесла мои вещи на четвертый этаж, походивший на длинный обшарпанный чердак: там была устроена общая спальня.

– Здесь ты будешь жить.

Она нашла явно ничейную кровать и положила на нее чемодан. На галерее царил неописуемый беспорядок. Некуда было ступить среди грязного тряпья и драных подушек.

Я хотел было спросить, куда можно сложить вещи, но обнаружил, что шкафов тут нет в помине.

И тут поднялся ор, которого я не забуду до конца жизни.

– Дети вернулись, – объяснила Бабушка.

Почему она бросила меня одного, из коварства? Она исчезла, предоставив мне в одиночку знакомиться с моими дядьями и тетками, на самом деле оказавшимися ордой гуннов.

Целое торнадо детей постарше обрушилось на дортуар. Мне показалось, что их ужасно много – такие они были шумные, неугомонные и полные решимости распотрошить любого гостя. Дети Нотомба, тощие, буйные, одетые в лохмотья переростки, заметили меня и ринулись ко мне, как свора собак на дичь.

Я не мог понять, кто из них мальчики, а кто девочки. Дикари с воплем схватили меня:

– У него матроска, и он упитанный!

Вдруг они меня съедят? Во мне проснулся инстинкт самосохранения.

– У меня в чемодане еда, – объявил я.

Они отшвырнули меня на пол и, налетев на мой багаж, растеребили его быстрее, чем я об этом написал.

Тот, что выглядел главарем, малый лет десяти, сгреб себе поживу:

– Печеньки, какао, шоколадные батончики, ты контрабандой промышляешь, что ли?

– Симон, раздавай, есть охота! – крикнул девчачий голос.

Началось жестокое действо. Симон швырял пакетики сообразно своим братским предпочтениям, а те, кого он решил обойти, страдали и скулили. Он оставил себе лучшие лакомства, потом дал команду жрать.

Свора набросилась на добычу. Дети, не получившие ничего, клянчили у тех, кому что-то досталось, но те оказались не сильно щедрее Симона.

Когда от съестного не осталось ни крошки, главарь обратился ко мне:

– Ты Патрик, мой племянник. Ты должен меня уважать.

– Могу я обращаться к вам на “ты”?

– Будешь задавать лишние дурацкие вопросы, морду набью.

Я притих, как мышь.

Мало-помалу я обнаружил, что орда, показавшаяся мне несметной, состояла всего из пяти человек. Почему мне почудилось, что они настолько размножились? Оттого ли, что они ни секунды не оставались на месте, или из-за особой вредоносности, отличавшей эту банду?

А главное, как получилось, что эти пятеро бандитов родились у доброй женщины и любезного мужчины, которые меня встречали?

Голод они не утолили, а потому перетряхнули всю одежду в моем чемодане, надеясь найти какое-нибудь припрятанное лакомство. Каждый предмет был извлечен на свет и обсужден:

– Белая рубашка, шелковая, и воротник кружевной! Я девочка, а у меня такой нет.

– Дарю.

– Ишь какой хитрый, мне тринадцать лет, как я в нее влезу?

Тринадцать лет! Я не верил своим ушам. Мне представлялось, что человек в таком возрасте – почти взрослый, а эта тощая девочка, похоже, вечно будет ребенком.

Слово взял Симон:

– Я сперва думал разодрать твое барахло. Но нет, такого одолжения я тебе не сделаю. Настоящий позор – это чтобы ты его носил в таком виде.

Послышался звук колокола.

– За стол! – взревела стая, бросив меня и устремившись к лестнице.

Мне понадобилась изрядная выдержка, чтобы отправиться за ними в столовую. Меня там, мягко говоря, не ждали.

Хозяин и хозяйка дома восседали в конце длинного стола. По обе стороны от них находились девушка восемнадцати лет и шестнадцатилетний юноша, обитатели высших сфер. Народ, то есть дети, занимал за столом обездоленную половину, где не было даже хлеба. Само собой разумелось, что мое если не место, то местоположение именно там.

Дедушка взял блюдо с мясом, положил себе, потом протянул блюдо супруге; та, в отличие от мужа, взяла совсем мало и передала его девушке. С остальными блюдами поступили так же.

Я уселся рядом с моим почти близнецом, Шарлем. Мальчуган, вытянув шею, следил за едой и вполголоса вычислял: “Жан кладет себе, потом черед Люси, потом Симон, ну, мяса мне не достанется, может, картошки…”

Право старшинства у Нотомбов реализовалось через пищу: чем старше член семьи, тем больше у него надежды поесть. Когда блюда добирались до нас с Шарлем, они были уже почти пусты.

Симон, насытившийся ненамного больше нашего, умудрился стащить со взрослого конца стола корзинку с хлебом, и мы, к великому своему счастью, схватили по куску.

Мы с Шарлем понравились друг другу; я спросил, как кого зовут.

– За взрослым столом родители. Девочка – это Мари-Клер, мальчик – Жан. Ну и все мы: Люси, Симон, Колетт, Доната и я.

– Кого-то из детей не хватает, – подсчитал я.

– Да, взрослых: Поля, Доминика и Жаклин, у них своя жизнь.

– А почему еда есть только у больших?

– Ну вот так. Когда тебе исполнится шестнадцать, тогда тебя будут кормить.

– Нам с тобой еще десять лет ждать, – заметил я.

– Если дождусь. Ты-то здесь только на каникулах. Выживешь.

Меня переполняло восхищение: эти дети стойко переносили такие невообразимые условия! Будь я постарше, я бы, наверно, взбунтовался против столь возмутительных правил. В шесть лет я неотвязно думал только об одном: приспособиться.

Глодая свою корку, я наблюдал за дедом. Облаченный в изящный костюм, он учтиво беседовал с очарованной им супругой и старшими детьми. Казалось, он даже не замечал тощих оборванцев, занимавших другой конец стола и получавших воспитание лишь в духе самого жестокого дарвинизма.

Кухарка принесла десерт – тазик компота из ревеня, который проследовал из рук в руки тем же путем и доехал до нас с Шарлем не совсем пустым. Я с наслаждением уписывал свою долю, и тут патриарх встал, раскинул руки и возвестил:

– Сейчас я скажу бессмертное слово.

Я в жизни не слышал такого торжественного голоса. Все со смиренным видом положили ложки.

После паузы, призванной подчеркнуть грядущие слова, Дедушка произнес:

– Ревень есть освежение души.

Он посмотрел, какой эффект произвело изречение писателя на публику, потом снова сел и жестом разрешил всем доедать и разговаривать.

– Что он сказал? – спросил я Шарля.

– Что ревень освежает душу.

– Ну да, я слышал. А откуда он это взял?

– Из себя. Он только что это придумал, ну и поделился. Это поэзия.

– Поэзия – это когда рифмы, нет?

– Не обязательно.

Когда все тарелки были вылизаны, Пьер Нотомб, величавый как никогда, поднялся из-за стола и увел взрослых в гостиную. Дети побежали на улицу, и я за ними. Было светло как днем, и Симон решил, что мы пойдем на луг играть в футбол.

– По правилам нам нужны две команды из одиннадцати игроков. Нас шестеро. Нет проблем: Патрик – вратарь, а мы все играем против него.

Он положил на землю два чурбака, отмерив расстояние в три метра.

– Так, это ворота. Патрик, ты должен не дать мячу в них попасть.

С колотящимся сердцем я встал в ворота. Пятеро детей начали бить в меня мячом. Я не знал, куда себя девать: чтобы защитить пространство, оказавшееся в моей юрисдикции, приходилось все время двигаться.

Первый гол, через две минуты после начала игры, забила Колетт.

– Еще и девчонка! – заржал Симон.

– Я первый раз играю, – попытался я объяснить.

– Оно и видно. Хорошие голкиперы бросаются на землю, закрывая ворота своим телом. А ты скачешь перед ними, как кузнечик.

Задетый за живое, я весь остаток матча бросался на землю. Чутья у меня не было вовсе, и падал я всегда не в ту сторону. Мне забили десятка три голов.

– Вообще никудышный, – подытожил Симон.

Когда стемнело, за нами пришла Бабушка и велела отправляться в постель. Увидев меня, она вскрикнула:

– Патрик, что с твоей красивой матроской?

Я оглядел себя: одежда была настолько заляпана грязью, что почти утратила свой первоначальный цвет.

– А мне все равно, – залихватски ответил я.

Это была правда. Мне страшно понравился этот новый опыт.

В спальне все разделись. Дети были до того тощие, что я выглядел чуть ли не пухляком. Я облачился в голубую бумазейную пижаму, остальные натянули на себя какие-то невообразимые дырявые лохмотья. Кровать оказалась поразительно неудобной.

Вся банда сразу провалилась в сон. Я долго не мог уснуть. Слышно было, как вдоль стен бегают мыши. Крыша потрескивала, намекая, что сейчас сюда ворвется привидение, или даже несколько. Все это внушало ужас, как мне его побороть?

Дедуля часто говорил: “Тебе надо закаляться”. Я начал понимать, что это значит: тело у меня было такое же нежное, как и душа. Если я хочу пережить ближайшие два месяца, придется превратить мою хрупкость в броню.

Увы, но как? Вот сейчас, как бороться с ночными страхами? “Думай о чем-нибудь приятном”, – велел я себе.

В этот миг в лесу, совсем рядом, заухала сова. Я никогда не слышал таких звуков. Ее крик рвал сердце. Если бы мне надо было выразить все, что я чувствовал после приезда, я бы издал этот чистый вопль, в котором смешались упоение и зов о помощи. В моих чувствах царила такая же неразбериха. Да, я был на седьмом небе оттого, что оказался здесь, – и в таком же безмерном отчаянии.

Сова меня понимала. Я был не одинок. Эта мысль спасла меня. Я погрузился в сон.

Какой восторг для городского мальчика – проснуться посреди шумного утреннего леса! Я не сразу понял, что все дети уже внизу. Отнюдь не огорченный одиночеством, я оделся и отправился на кухню.

Меня там встретила ошалелая женщина, что приносила накануне блюда к столу. Она твердила одно и то же, словно запирающаяся преступница:

– Молока больше нет. Хлеба нет. Ничего нет. Дети все съели.

Казалось, мое присутствие ей нестерпимо. На улице меня ждала сказочная погода. Утренний воздух в Пон-д’Уа одуряюще пах живительной смесью камня и дерева. Я был просто счастлив наслаждаться всем этим без моих мучителей.

Выйдя из ограды замка, я направился вниз, к фермам. На огороде я увидел Бабушку: стоя на коленях прямо на земле, она собирала какие-то непонятные растения. Она страшно смутилась, что я застал ее врасплох, и попросила:

– Ты ведь никому не скажешь, что видел, как я рвала ревень, правда?

– Это ревень?

– Да, это я его посадила. Оказалось, что это очень неприхотливое растение, и урожай большой. А твой дедушка обожает компот из ревеня, ты же слышал его вчера вечером. Он не понимает, что на те деньги, какие он дает, кухарке почти не из чего готовить еду. Война ведь.

– Разве Дедушка бедный?

– Трудно сказать. Он и сам не знает. Твой дедушка живет в не совсем реальном мире. Он поэт. Этим денег не заработаешь. А еще он адвокат.

Она объяснила, что означает это слово.

– К несчастью, за эту свою настоящую работу он совсем не получает денег. Не умеет выбирать доходные дела. Последней, кого он защищал, была Леонтина.

– Кто такая Леонтина?

– Кухарка. Ее обвинили в том, что она отравила мужа. Судили ее два года назад, в Арлоне. Об этом деле много говорили. Все улики были против Леонтины. Твой дед вступился за нее. Свою речь он закончил убойным аргументом: “Господа присяжные, я настолько уверен в невиновности этой женщины, что если вы ее оправдаете, я найму ее кухаркой в свою семью, клянусь честью”. Он выиграл этот замечательный процесс, но не получил за него ни копейки. И вот у нас есть кухарка, но ей, бедняжке, не из чего готовить еду.

Она поднялась на ноги. Лоб у нее был потный, потому что она рассказывала и продолжала рвать ревень.

– Я пыталась сажать картошку. Это совсем другая песня. Наверно, рука у меня не легкая. Пятнадцать лет назад, когда я выходила за твоего дедушку, мне и в голову не могло прийти, что придется справляться с такой ситуацией.

– А зачем вы за него вышли замуж? – не удержался я.

– Ну и вопрос! Твой дедушка сочиняет изысканные стихи. Он со всеми говорит уважительно, очень хорошо слушает.

– Да, я заметил.

Она рассмеялась:

– Уж если маленький мальчик заметил, то представь, как это действует на молодую женщину.

Бабушке, видимо, чертовски хотелось выговориться, раз она держала передо мной такие речи. Она успокаивала себя мыслью, что я ничего не понимаю.

– Знаешь, он чудесный человек. Живет в какой-то сказке, где все женщины – принцессы и питаются росой, а все дети – братья и сестры Мальчика-с-пальчика.

Она подняла две сумки, набитые стеблями ревеня, и, пошатываясь, пошла к замку. От моей помощи она отказалась. Леонтина со вздохом облегчения забрала ревень.

– Теперь пойду приведу себя в приличный вид, – сказала Бабушка и исчезла в доме.

В саду мне встретился Жан, тот шестнадцатилетний юноша, которого недавно допустили за взрослый стол. Он кивнул мне в знак приветствия:

– Тебе тут не очень тяжко?

– Нет, – гордо ответил я.

– Не сердись на детей, что они обращаются с тобой по-свински. Если бы ты знал, как трудно расти в Пон-д’Уа.

В руках он держал книгу, я попытался посмотреть на обложку. Он показал ее.

– Пьер Нотомб, “Вечерние деревья”, – вслух прочитал я.

– Это папины стихи.

Я открыл сборник. Там были длинные колонки слов в рифму. Такие я видел в книгах для чтения, попадавших мне в руки в детском саду или дома. Что-то мне мешало приниматься за такие тексты, даром что читать я научился два года назад.

– Что ты о них думаешь? – спросил Жан.

Я вытаращил глаза. С каких пор надо что-то думать про поэзию? На всякий случай я поделился с ним своим экспертным мнением:

– Это поэзия.

– Но это хорошо или нет?

Вопрос поставил меня в тупик. Мне и в голову не приходило, что стихи можно одобрять или не одобрять. Поэзия просто существовала – как плохая погода, праздники или оловянные солдатики. Это была реальность, которую надо брать в расчет. Я не ответил. А Жан сказал:

– Это никуда не годится.

Мне стало плохо. Начинался разговор из тех, что были выше моего понимания и нагоняли тоску. Жан забрал книгу и прочел вслух один текст. Мне показалось, что его выспренний тон вполне уместен, я не уловил, что он старался высмеять прочитанное.

– Ну? – спросил он. – Ты понял, почему это никуда не годится?

– Мне шесть лет, – ответил я в надежде на снисхождение.

– Какой ты недогадливый. Я же специально читал с выражением. Мог бы услышать, что это нелепица.

– Это поэзия, – повторил я.

– Представь себе, поэзии вовсе не обязательно быть напыщенной. Ты когда-нибудь слышал про сюрреализм?

– Мне шесть лет, – повторил я.

– Будешь знать. Я тебе одно скажу: папина поэзия – говно. Кроме него, никто сейчас не пишет такого патетического барахла. И ценить эту чепуху могут только идиоты из его окружения. Расскажи сюрреалистам про Пьера Нотомба, они умрут от смеха.

От таких слов мне стало не по себе. И я ни с того ни с сего спросил, знал ли он моего отца.

– Конечно. Он погиб, когда мне было одиннадцать.

– Какой он был?

– Старший брат. Серьезный, строгий. Уважал отца. Никакой фантазии. Совсем не похож на меня.

– Он с тобой хорошо обращался?

– Он мне за всю жизнь сказал от силы пару слов. Папа его обожал. Хороший сын, послушный, не ставил под сомнение его авторитет.

Я почувствовал, что он моего отца не любил, и огорчился. Жан снова стал злословить про Дедушку. Я его больше не перебивал, боялся, что он опять скажет что-нибудь плохое о моем отце.

– Если бы папа просто писал чушь, мне было бы плевать. Если бы он только сооружал свои пойемы (да, когда стихи паршивые, я их называю “пойема”), я бы не возмущался, но он убил уже трех человек, дорогих моему сердцу.

Я побледнел. Жан явно понимал, что мучает меня.

– Он убил мою мать и двух сестер.

Я хотел возразить. Звуки застряли у меня в горле.

– Тебе ведь сказали, что они умерли от туберкулеза? Что такое туберкулез? Болезнь бедняков. Если бы этот тип был способен нормально кормить семью, мама, Маризабель и Луиза были бы здоровы. Но нет, месье предпочитает писать стихи, которые никто не покупает.

– Он спас Леонтину, – наконец выговорил я.

– Предположим. Думаешь, он это сделал, потому что хотел защитить слабую женщину? Нет. Он взял это дело из мелкого тщеславия. Знал, что о нем будут писать во всех газетах. И знал, что не заработает ни копейки. Ты небось считаешь, что равнодушие к деньгам – это хорошо?

Я ничего такого не считал, мне было дурно, меня трясло.

– Да и вовсе он к ним не равнодушен. Он из-за денег на маме женился. А когда она умерла, женился на мачехе по той же самой причине.

– Бабушка любит Дедушку, – возразил я.

– Мачеха – святая женщина. Она не все понимает.

До сих пор я никогда не сталкивался с ненавистью. Теперь она предстала передо мной в режиме реального времени, и я бы дорого дал, чтобы оказаться в другом месте. Я не знал, что в возрасте Жана презрение к отцу вполне естественно.

– Ты видел, как он себя ведет за столом? Накладывает себе первому, что очень грубо по отношению к жене, да к тому же делает вид, будто не знает, что нас за столом больше десятка, есть дети и подростки, они как раз растут, а этот старик, которому ничего не нужно, хапает половину еды.

– Он живет на луне.

– У него настоящий дар делать вид, что он живет на луне.

– Ты его ненавидишь, – сформулировал я, пытаясь не столько поставить диагноз, сколько прояснить смысл слов.

– Я тебе запрещаю судить о моих чувствах к отцу.

– Прости, я тебя слушаю.

– Так послушай еще. Все не так просто. Я знаю, что у него есть разные достоинства, но именно из-за них еще больше злюсь: эти достоинства – отягчающее обстоятельство. Он очень умен, он знает, что делает. Чем я старше, тем лучше понимаю брата Поля.

– Это того, что родился сразу после моего отца?

– Да. Он стал коммунистом.

– А что это значит?

– Сложно объяснить. Скажем так: это значит быть противоположностью папы. Поль воевал в Испании, а теперь он в Париже, в Сопротивлении.

– Что он там делает?

– Прячется от немцев. От него уже два года никаких вестей. Может, его уже нет на свете.

– В нашем роду многие умирают молодыми.

На другом берегу озера показалось стадо детей.

– Пойду к ним, – сказал я.

– Будь поласковей с беднягой Донатой.

– А что с ней?

– Ты что, не заметил, что она ненормальная? Ей место в психушке. У папы нет денег, поэтому она живет с нами.

В смятении от этого открытия, я присоединился к детям. Нет, я не замечал, что Доната ненормальная. Мне здесь все казались ненормальными. Пока мы грызлись между собой в лесу, я последил за Донатой. Ей было лет восемь, она вела себя как все и беспрерывно смеялась. Далеко не сразу я обнаружил, что она вообще не закрывает рта и что весь ее запас слов сводится к “да-да-да”. В сущности, ее болезнь была связана с отличной адаптацией к образу жизни детей в Пон-д’Уа. Она была всем всегда довольна и со всеми соглашалась.

Остальные члены шайки не давали ей никаких поблажек. Они как будто забыли, что у их сестрички проблемы. Нередко она вскрикивала от радости. Меня тронул этот преувеличенный восторг.

Я научился копировать поведение Донаты. Вместо того чтобы все время бояться, как в первый день, я, по примеру ненормальной девчушки, решил всему радоваться. Остальные ничего не заподозрили. Никогда не жаловаться, быть всегда готовым пойти в лес, лазить там по деревьям или прыгать в озеро, играть за вратаря в варварском футбольном матче, биться за корку хлеба за столом – все это была обычная, повседневная жизнь банды.

Со взрослыми мы жили в параллельных мирах. Никто, кроме Бабушки, не обращал на нас внимания. Однажды вечером Доната не пришла на ужин. Заметил это только я. Она мне очень нравилась, и я сунул в карман кусок хлеба для нее – высшее свидетельство любви для такого оголодавшего существа, как я. Позже я отыскал ее. Она лежала на кровати и распевала “Брабансонну”, заменив слова на “да-да-да”. Мне никогда не приходилось слышать более позитивной версии бельгийского национального гимна.

Упиваясь собственным пением, Доната не обратила внимания на колокол, возвещавший трапезу. Я протянул ей корку хлеба, она набросилась на нее, проглотила, а потом обняла меня и измазала слюнями в знак благодарности. Кому сказать, эта девочка была моей теткой!

Благодаря Бабушкиным усилиям мы все каждый вечер после более чем скудного ужина получали порцию компота из ревеня. Случались даже дни, когда хлеба не хватало и ревень был моей единственной пищей. По-моему, история не знает другого примера человеческих сообществ, пробавляющихся одним ревенем, кроме детей из Пон-д’Уа в летние месяцы войны. С тех пор я питаю особое пристрастие к этому симпатичному волокнистому растению.

Каникулы близились к концу. Я был горд, что выжил. Шарль, должно быть, заметил это и сказал:

– Ты в Пон-д’Уа одно лето пробыл, ты пока ничего не видел.

– Почему?

– Когда здесь тяжело, так это зимой. А зима длинная.

Мне стало любопытно, и я ответил:

– Я приеду на рождественские каникулы.

– Ты дурак? Сиди в тепле в своей брюссельской квартире!

– Обожаю Пон-д’Уа. Хочу посмотреть на него под снегом.

Я не лгал. Невзирая на обитателей замка, я по-настоящему полюбил и его и лес. К тому же мне страшно нравилось быть членом этой банды детей-дикарей.

За последним ужином Дедушка обратился ко мне:

– Мой Патрик, ты, кажется, нас покидаешь?

– Да. Завтра Дедуля за мной приедет.

– Я наблюдал за тобой, у тебя возвышенный ум. Тебя здесь очень ценят. Надеемся, что ты к нам вернешься.

Несмотря на посыпавшийся на меня град детских насмешек, я зарделся от гордости. Пьер Нотомб обладал даром по-особому обходиться с людьми: он обращался к каждому как к главному человеку своей жизни. Потому-то он и внушал уважение.

Дедуля был пунктуален. Он ничего не сказал по поводу моей грязной дырявой матроски и жалкого вида. Урсмар отвез нас на станцию.

В поезде, по дороге в Брюссель, я попытался объяснить Дедуле, почему мне так понравились каникулы. Генерал слушал меня вполуха. Он, казалось, был удовлетворен и принимал мой лепет с безразличием старшего по званию.

Дома меня ждала Бабуля, испустившая вопль ужаса при моем появлении:

– Дорогой, что они с тобой сделали?

Она подошла и крепко обняла меня:

– Ты худой как щепка! И одет как нищий!

Признаюсь, я был в восторге от такой реакции и решил ее подогреть:

– Нам не так уж много доставалось еды, – произнес я с геройским видом.

– Ужас какой! Ты, наверно, умираешь с голоду.

– Честное слово…

– Ужин подадут через час. Сперва я тебя почищу.

Она раздела меня, обнаружила кожу да кости и заплакала:

– Никто не имеет права лишать ребенка еды!

Я залез в полную до краев ванну, вода сразу стала коричневатой.

– Ты там мылся?

– Иногда…

На самом деле я порой плавал в озере, вот и все.

– Где мама?

– Сегодня вечером она будет ужинать с нами. Бедняжка Клод, увидеть тебя в таком состоянии!

Бабуля щедро намылила меня, вытерла и одела во все чистое.

– Что они сделали с твоей одеждой, эти дикари? – спросила она.

– Это мы по деревьям лазили, – соврал я, чтобы выгородить клан.

Вопреки Бабулиным прогнозам, мама при виде меня не выразила неодобрения.

– Ты видишь, какой он тощий? – спросила Бабуля.

– Ну и хорошо. Наконец-то ты похож на отца.

Мне так хотелось есть, что я не мог смотреть ни на что, кроме еды. Бабуля наложила мне огромную тарелку, и я набросился на нее.

– Ну-ну, Пэдди, где твои манеры? – вмешалась мама.

– Мы больше никогда не пошлем ребенка к этим варварам! – заявила Бабуля.

– Я хочу опять в Пон-д’Уа! Мне очень понравились каникулы!

– А может, ему нравится, когда его бьют? – сказала Бабуля.

– Ты туда поедешь, – сказал Дедуля.

Генерал явно одобрял дурное обращение, которому я подвергался у Нотомбов. “Наконец-то он закалился и может идти в школу”, – думал он.

Он не ошибся. В первый день в начальной школе я оказался одним из немногих, кто не умирал от страха. Выяснилось, что нас пятеро мальчиков на пятнадцать девочек. Девочки никакой опасности не представляли: достаточно было нахваливать их волосы, и дело в шляпе. С мальчиками я строил из себя крутого: держал рот на замке и глядел куда-то вдаль. Разве я не сын военного, подорвавшегося на мине, и не внук генерала?

– А у меня туберкулез, – сказал мне Жак, видимо рисуясь.

– У меня трое знакомых от него умерли, – ответил я в утешение.

– Поможешь мне с уроками?

Читать и писать я умел давно, а потому стал подспорьем для школьных товарищей. На переменах, во дворе, я предпочитал в одиночку ловить воображаемый мяч, бросаясь на землю.

Когда меня спросили, почему я так себя веду, я ответил, что хочу стать членом футбольной команды, вратарем. Мне объяснили, что футболом занимаются только ученики старше десяти лет. Я уныло вздохнул: еще так долго ждать…

У меня вошло в обыкновение проводить перемены с Жаком. Он пригласил меня к себе домой после уроков. Его мать разговаривала со мной как с каким-то интеллектуалом, потому что я был первым учеником в классе. Она считала, что школьные успехи ее сына – моя заслуга, и подарила мне шоколадку.

По ночам я ложился в свою теплую, удобную постель. И тосковал по тюфяку в общей спальне Пон-д’Уа: как хорошо было спать вместе со всей бандой и слушать сову! Мама смотрела на меня с портрета напротив кровати – такая ласковая, какой я ее никогда не видел.

– Ты любишь Пон-д’Уа, мама? – спросил я.

– Там я узнала величайшее счастье, – ответила она.

– Я тоже.

Она улыбнулась. Наверно, эти счастья были несравнимы.

– Ты не хочешь туда съездить?

– Ни за что на свете. Это разбило бы мне сердце.

Первый триместр показался мне бесконечным. На Рождество Дедуля позвал меня:

– Тебе шесть с половиной лет. Ты ведь мужчина, правда?

– Да.

– Поедешь в Пон-д’Уа один. Билет я тебе купил, Урсмар встретит тебя на станции в Абе-ла-Нёв.

Бабуля пыталась возражать, хотела меня проводить. Генерал держался стойко.

– Ребенку нужно закаляться, – раз за разом твердил он.

– Он две недели будет жить у этих дикарей! Этого разве мало?

– Бабуля, я могу сам нести вещи, – вмешался я.

Не говоря уже об устрашающем количестве шоколадок и печенья, которыми она набила мне чемодан. Я обрадовался – будет чем накормить банду – и тащил чемодан без всяких разговоров.

Четыре часа в поезде показались мне сказкой. Чем дальше мы забирались в Арденны, тем толще становился слой снега. Лес стоял под таким грузом белизны, что некоторые деревья опускали руки-ветки, как я со своим чемоданом.

Урсмар поднял его без всякого труда. Последние километры подвода проехала в полной тишине. Наконец показался замок в снежном обрамлении. Красота превосходила все мои ожидания.

Бабушка, укутанная в пальто, но все равно дрожащая от холода, выбежала навстречу и крепко обняла меня:

– Патрик мой, как ты славно раскраснелся! Иди погрейся в штуф.

– Во что?

– Штуф. Это местное словечко. Сейчас поймешь.

“Штуф” означал способ, позволяющий пережить зиму в Арденнах. Все домашние, включая животных, набивались в одну комнату, где они могли поместиться. В Пон-д’Уа такой комнатой была средняя гостиная. Собственно, это был не совсем штуф, лошади туда не допускались. Но так или иначе мороз отменил все социальные границы: Леонтина и Урсмар жили вместе с Нотомбами.

Патриарх занимал лучшее место – сидел у огня.

– Как я рад видеть тебя снова, Патрик! Подойди, поцелуй меня.

Я протиснулся между сбившимися в кучу телами и добрался до Дедушки. Он взял мои руки в свои и оглядел меня сверкающим взором:

– Как нам тебя не хватало!

Я еще ничего не знал о королевском “мы” и его употреблении и поверил, что он в самом деле говорит от имени всего клана. Растроганный таким приемом, я расцеловал всех, кто подвернулся, не замечая насмешливых ухмылок детей.

Урсмар отвел меня с моим чемоданом наверх. Вернувшись в штуф, я еле-еле втиснулся между двумя Нотомбами, поближе к очагу. Племя, утонувшее в пледах, казалось, было занято только одним делом – выделять тепло.

Вечером Леонтина вынесла к столу супницу с прозрачной похлебкой, единственным достоинством которой была температура, близкая к закипанию. Взрослые проглотили три четверти, детям пришлось делить между собой несколько черпаков все менее горячего бульона со вкусом жирной воды, в которой плавали кружочки лука. Причем глотать надо было очень быстро: он остывал с ошеломительной скоростью.

– Это хорошо, что супа мало, – сказал Шарль. – Не надо будет ночью вставать писать.

Хлеб сожрали до последней корки, и на том ужин был окончен.

– А компота из ревеня нет? – вслух удивился я.

Мои слова вызвали общий смех.

– Ты что себе думаешь? – отозвался Симон. – Лето кончилось.

Черт, есть придется еще меньше, чем на летних каникулах.

После часовых посиделок в штуфе, призванных согреть наши организмы, детям велели отправляться к себе в комнаты. Я не понимал, почему моя массовка из пяти человек пришла в такой восторг, пока не увидел, как она налетела на мой чемодан и распотрошила его. Они накинулись на пачки печенья и шоколада, как оголодавшие дикие звери, разодрали их и сожрали.

– Скажи на милость, у тебя в Брюсселе сколько хочешь спекулос![18] – сказала Колетт, глядя на меня как на какого-то Сарданапала.

– А отопление включить забыли? – спросил я.

– Ты видишь что-то похожее на калорифер? Мы тут все спим одетые, – отозвалась Люси.

– И Дедушка тоже?

– Ничего подобного, – сказал Симон. – Урсмар собирает угли в тазик и греет папину постель перед тем, как тот залезет под одеяло. Ладно, хватит болтать. Спим.

Дети единодушно повиновались. Я безропотно залез на свою лежанку, то есть просунул тело между продавленным матрасом и шерстяным одеялом не толще простыни. Сколько я ни сворачивался калачиком, но все равно умирал от холода. Температура на чердаке была, наверно, плюсовая, но близкая к нулю.

Я открыл для себя худшее ощущение на свете: на мне сомкнулись ледяные челюсти. Хорошо бы задрожать, меня бы это спасло. Но кожа моя по неведомым причинам оказалась не способна на эту здоровую реакцию. Я застыл в муке, телесной и душевной. Мороз начал завладевать мною с ног и постепенно поднимался выше. Нос уже превратился в сосульку. Как дети умудряются выживать здесь, под крышей?

До меня донеслось посапывание Симона. Значит, в таких условиях можно спать? У меня никогда не получится. Мне хотелось пойти в штуф, к взрослым. Увы, уступи я своему желанию, меня постигнет худшая из кар – бесчестье.

Что ж, придется умирать. Мне было шесть с половиной лет, кажется, я жил долго. Со мной много чего случилось. Художник написал мой портрет на руках у матери. Я научился стоять в воротах. В школе я заслужил дружбу Жака, он будет обо мне вспоминать. Можно спокойно встречать смерть. И все же что-то во мне бунтовало, какая-то невесть откуда взявшаяся сила вопила в моих костях. Я решил не обращать на нее внимания. Что будет, то будет. Я упокоюсь храбро, без стенаний.

И тут случилось чудо. Кто-то потряс меня за плечо. Это была Доната:

– Голову тоже засунь под одеяло.

В темноте она была похожа на пифию. Словно видела во мраке. Поскольку я глядел на нее с ужасом, она взялась за мое одеяло, натянула его мне на лицо и закутала голову.

– Теперь спи, – шепнула она.

Я слышал, как она вернулась к себе в постель.

Пришлось признать очевидное: она была права. Вскоре дыхание нагрело ограниченное одеялом пространство, и температура моего тела стала почти приемлемой. Я вдруг стал стучать зубами – отличный защитный механизм, до сих пор я не был на него способен.

Меня спас не только добрый совет Донаты, но и сознание, что кому-то небезразлична моя участь. Я не одинок в этом мире. И особенно меня трогало, что этим кем-то была ненормальная малышка. Может, ею двигала благодарность за кусок хлеба, который я ей принес летом? Я подозревал, что нет. Она вела бы себя так же с кем угодно.

Я уснул.

Спустя несколько часов я проснулся по нужде. Мне вспомнились слова Шарля. Увы, выхода не было. Не мог же я описаться в постели. Я собрал все мужество, какое было и какого не было, и встал.

Страх был так силен, что вытеснил холод. Спускаться с чердака было предприятием опасным, но чернота, ждавшая меня на винтовой лестнице, не поддавалась описанию. Я добрался по ступенькам до первого пролета в надежде, что кто-нибудь из взрослых забыл лампу. Там меня поджидал еще более густой мрак.

Мне пришлось на ощупь искать начало второй лестницы. Я встал на четвереньки, чтобы не свалиться в ступенчатую пропасть. Чудо, что я не описался по дороге. Внизу я настолько утратил ориентацию, что минут десять искал дверь туалета. Оказавшись наконец там, я опорожнился весь, целиком – настолько моя нужда усилилась от ужаса. Мне хватило ума не зажигать свет: я догадался, что глазам лучше не отвыкать от темноты, иначе обратно не вернуться.

Звук слива не оставил сомнений в том, что здание сейчас рухнет. Я поскорей вскарабкался на первую лестницу, причем мне показалось, что рядом со мной кто-то есть. Может, крыса? Несмотря на все отвращение, я надеялся, что да. Как трудно сдержаться и не завопить в панике!

Пока я поднимался по второй лестнице, выяснилось, что крыса видит во мне ходячий окорок. Чтобы она не вцепилась зубами мне в ляжку, я пинком прогнал ее. В восхищении от собственной храбрости я вернулся в спальню, которая показалась мне тихой гаванью. Я лег, старательно укрыл голову одеялом и уснул, поклявшись себе на будущее заходить в туалет, прежде чем идти наверх спать.

Наутро снег перестал. Ходить по улице было целым испытанием, но я почти сразу перестал его замечать, настолько восхитительным было зрелище замка и леса, укутанных белизной. Я думал, мы будем играть. Я ошибался: Симон велел идти расчищать озеро, пока снег не примерз ко льду – тогда нельзя будет кататься на коньках.

Все дети взяли что-то вроде щеток со скребком и счистили с ледяной поверхности толстый слой свежего снега. Потом мы пошли в гараж и вооружились старыми коньками. Я не стал говорить, что в жизни не катался на коньках, это и так было видно сразу. Твердо решив приноровиться к ним любой ценой, я выработал технику, позволявшую не падать каждую секунду. Прием этот, старый как мир, называется “скорость”. Если бежишь на коньках широким шагом, создается видимость сноровки, и не валяешься все время на льду.

– У тебя получается, – сказал Шарль.

Я был горд, как индюк, и тут заметил, что мне жарко. Упоительное ощущение. Я не рассчитал связанного с ним риска и уселся на берегу озера полюбоваться великолепным пейзажем. В ту же минуту, быстрее, чем я это написал, мой пот начал остывать. Я снова пошел кататься с остальными – но напрасно. “Мороз всегда победит”, – сказала мне в замке Бабушка, развешивая мою мокрую одежду.

– Значит, если катаешься, нельзя останавливаться? – спросил я.

– Можно. Но одеваться надо так, чтобы не потеть. По идее, на улице тебе всегда должно быть немножко холодно. Запомни хорошенько.

Сказано – сделано. Не обошлось без нескольких ошибок, из-за которых у меня был постоянный насморк, но пока болезнь не переходила на грудь, все считались здоровыми.

Из всего, что я испытал за шесть с половиной лет жизни, эти рождественские каникулы больше всего походили на счастье. Днями напролет кататься на коньках по притаившемуся в лесу озеру или протаптывать тропинки в снегу было нескончаемым восторгом. Членство в детской шайке переполняло меня ликованием.

Симон придумывал для меня все новые хитроумные пытки. Когда из-за метели нам приходилось сидеть дома, он запирал меня в туалете со сборником стихов своего отца, требуя, чтобы я выучил несколько страниц наизусть. Трианон был самым холодным местом в замке, я так трясся, что память моя поглощала стихи в мгновение ока.

– Готово! – кричал я.

Меня выпускали из тюрьмы, отбирали книгу, и я должен был читать стихи пятерым детям; Симон следил по тексту. Довольно было малюсенькой ошибки – спутать артикль или предлог, – и меня опять запирали, а количество стихов, которые надо было выучить, удваивалось.

Однажды Пьер Нотомб, направляясь туда, куда даже короли ходят пешком, застал меня за выразительным чтением своих стихов пятерым его младшим детям.

Дедушке и в голову не пришло, что за этой сценой кроется пытка. Он растрогался и крепко обнял меня:

– О мой Патрик, я не знал, что ты так любишь мое творчество! Как ты хорошо читаешь!

Я впервые в жизни оказался в объятиях мужчины; в тот миг я осознал, насколько мне хочется иметь отца.

После ужина, пока весь клан грелся в штуфе, Дедушка изложил всем свою версию означенного события.

– Патрик – мальчик, который стыдится любить. Я застал его, когда он увлеченно читал вслух мои стихи, которые ему особенно понравились. В качестве публики он выбрал моих младших детей, желая раскрыть перед ними талант их отца. И эти маленькие дикари слушали его, разинув рот. Разве можно сомневаться в благодати, когда встречаешься с подобными чудесами?

Бабушка, потрясенная этим рассказом, поцеловала меня. А перед моим отъездом вручила мне книгу:

– Раз ты любишь поэзию, дорогой, возьми этот сборник, я с ним не расстаюсь.

То была жалкая школьная книжка с надписью на обложке: “Артюр Рембо. Стихи”.

– Артюр Рембо – величайший поэт всех времен, – сказала она. – Он родился во французских Арденнах, совсем рядом.

В поезде, на обратном пути, я попробовал читать ее подарок. У детей есть одно достоинство: они не задаются дурацким вопросом “Нравится мне это или нет?”. Для меня речь шла о том, чтобы узнать что-то новое.

Я проложил себе дорогу среди этих скалистых стихов. Впечатление было такое, что подъем для меня слишком крутой. Но я все равно дал себе обещание, что взберусь на эти вершины, когда стану альпинистом.

В Брюсселе, согласно уже отработанному сценарию, меня встретила шумная жалость и горячая ванна. Пока Бабуля сокрушалась о моей худобе, я отдавался пьянящему ощущению пышущей паром воды. Когда две недели страдаешь от холода, согреваться – это целое дело.

– Тебе, наверно, даже на Рождество ничего не подарили? – возмущалась Бабуля.

– Подарили, книжку.

Я показал потрепанный сборник стихов, подаренный Бабушкой.

– Скажи на милость, какое сокровище!

Я не уловил иронии. Бабуля наверняка не знала, кто такой Рембо.

– Тебе не обязательно ездить в Пон-д’Уа, милый, – ласково сказала она.

– Бабуля, ну пожалуйста, я хочу летом опять туда поехать! Мне там так нравится.

– Как хочешь, – ответила она, пожав плечами.

Честно говоря, я бы с удовольствием туда съездил и на пасхальные каникулы, но я чувствовал, что лучше не показывать, в какой восторг меня приводят Нотомбы. Иногда я заставал Дедулю и Бабулю за какими-то тайными спорами, которые при моем появлении сразу прекращались. До моих ушей долетело имя Пьера. Я не хотел знать, о чем они спорят.

Шла война. Не могу утверждать, что она была мне интересна. Наверно, я не очень понимал, что это такое. Школьные учителя предусмотрительно избегали этой темы. Помню, что несколько раз ночью приходилось спускаться в подвал и что Бабуля была в ужасе.

В связи с этой войной я могу утверждать только одно: мамина англомания стала еще сильнее. При каждой возможности она снимала квартиру в Остенде и увозила меня туда, пусть даже я пропускал школу. В хорошую погоду она, стоя в конце пирса, говорила, что видит прибрежные скалы Дувра. Я включался в ее фантазии, в подробностях описывал воображаемый пейзаж.

Потом, в ресторане, Клод, едва притронувшись к морскому языку, огорчалась, глядя, как я заглатываю крокеты с креветками.

– Пэдди, нельзя так есть, если ты хочешь стать светским человеком.

Я не осмеливался ответить, что мне совершенно чуждо желание стать светским человеком. Я хотел быть футбольным вратарем.

Главным моментом года был для меня поезд Брюссель – Абе в первый день летних каникул. Я всегда брал с собой Бабушкин подарок, с годами он стал моей любимой книгой. Перечитывая ее, я обнаружил в длинном стихотворении под названием “Пьяный корабль” череду строк, которые перевернули мне душу:

Из европейских вод мне сладостна была бы

та лужа чёрная, где детская рука,

средь грустных сумерек, челнок пускает слабый,

напоминающий сквозного мотылька[19].

Я знал эту лужу. То был едва заметный ручеек, прятавшийся в лесу. Время засухи еще не пришло, речки в Арденнах были почти везде, но эта, медленная и печальная, была моей, я ходил туда один. Я решил, что буду называть ее лужей.

Поэзия явила мне свою власть: оттого, что эта струйка воды отождествилась с лужей Рембо, она сделалась для меня волшебной. Я сказал себе, что если погружу в нее голову, то увижу отца. И действительно, когда я довольно долго подержал голову под водой, мне показалось, что я вижу мужское лицо.

К концу войны мне исполнилось девять лет. Никаких огромных перемен не случилось, разве что теперь учитель истории осмелился осторожно, на цыпочках, подойти к этой теме.

В Пон-д’Уа после 1945 года еды не прибавилось. Для детей Пьера Нотомба пережить детство было все тем же дарвинистским опытом.

Летом 1951 года я обнаружил, что Донаты больше в доме нет.

– Она в лечебнице, – сказал Шарль. – Ей семнадцать, держать ее здесь было больше невозможно.

Я очень расстроился – к ней я относился с нежностью.

– Нам с тобой пятнадцать, – добавил Шарль. – Мы уже не дети.

От этого факта я похолодел. Отныне нас с Шарлем допустили к взрослым, не столько за какую-то особую зрелость, сколько за неимением других детей.

За столом, как и повсюду в Бельгии в те годы, обсуждали “королевский вопрос”[20]. Как ни странно, споров не возникло.

Двадцатилетний Симон, красивый как киноактер, пригласил свою тогдашнюю пассию – прелестницу, которая под устремленными на нее взорами клана боялась лишний раз открыть рот.

– Он на ней женится? – спросил я Шарля.

– Смеешься? У него каждую неделю новая.

Проглотив скудное пропитание, Шарль спросил, кем я хочу быть. Я ответил то же, что и в шесть лет:

– Вратарем.

– Серьезно?

– Да.

– Ты посмотри на себя, Патрик. Мускулов у тебя никаких, ты интеллектуал. Найди себе другую профессию.

Я подумал и сказал:

– Тогда начальником станции.

Шарль расхохотался – явно считал, что я неисправим. Его реакция меня огорчила. Мне нравилось видеть себя в будущем вратарем или начальником станции. А больше меня ничто не привлекало.

Конец детства оказался безрадостным. Единственное, чего мне по-настоящему хотелось, – это иметь отца. У меня было два деда, которых я долго наделял этой ролью. Увы, со временем я начал понимать, что они для нее не подходят. Им было по семьдесят с лишним лет, и это была проблема.

Шарль был моим ровесником, однако мой дед приходился ему отцом. Я осмелился задать ему вопрос про это.

– Ты прав, это странно, – ответил он. – Нормальный отец тебе объясняет, в каком мире ты живешь. Папа ничего об этом не знает, он слишком старый. Я его уважаю, но он не в состоянии играть свою роль.

– Если бы ты знал, как мне не хватает отца!

– Не выдумывай. У меня вон есть отец, но мне все равно ничего не светит.

– У Шекспира все отцы такие важные и великолепные! Такие отцы существуют на самом деле, я уверен.

– Надо же, ты читаешь Шекспира!

Я покраснел от стыда. Среди дикарей из Пон-д’Уа, за исключением Дедушки и Бабушки, не стоило выпячивать свою образованность.

Шарль собирался сдать меня банде, чтобы все знали, какой я недоделанный, но тут случилась неожиданная вещь: у Люси пошла носом кровь, и через несколько секунд я упал в обморок.

Когда я очнулся, все Нотомбы собрались у моей кровати.

– Что случилось? – спросил я.

– Это у тебя надо спрашивать. С чего это ты вырубился?

– Я увидел, как у Люси течет кровь из носа, и все стало черное.

– Ты первый раз видишь кровь? – поинтересовалась Бабушка.

– По-моему, да.

– Ну что ж. Значит, ты падаешь в обморок от вида крови.

– А такое бывает? – спросил Симон.

– Да, – ответила Бабушка. – У одной моей старой тетки была такая же проблема.

Ее ответ усугубил мое положение. Я сделался посмешищем для всего клана.

– Он баба! – заявил Симон.

– Я протестую! – перебила его Колетт. – Женщины не падают в обморок от вида крови, они ее знают получше вашего.

– А мамина старая тетка? – возразил Симон.

– Она была ненормальная, – отрезала Колетт.

Мне пришел конец. Это свойство осталось со мной навсегда. Стоит мне увидеть человеческую или звериную кровь, и я проваливаюсь в небытие. Не могу даже сказать, что речь идет о фобии: я не так долго остаюсь в сознании, чтобы анализировать этот феномен. От понимания этого, в силу принципа дополнительности, моя патология усилилась. Теперь мне достаточно увидеть бифштекс с кровью или тартар. Это стало довольно серьезным изъяном.

Родись я в другое время, меня, наверно, сводили бы к психологу. Впрочем, не надо быть большим специалистом, чтобы понять: недуг развился на фоне гибели отца. Когда причиной смерти служит взрыв мины, это должно выглядеть как кровавый фейерверк.

У меня появилась ахиллесова пята. Зубоскалы из Пон-д’Уа пользовались ею вовсю. Симон при каждом удобном случае старался расцарапать себе кожу, исключительно ради удовольствия посмотреть, как я тут же сомлею.

Мне запретили заходить на кухню: мало ли что, вдруг я там наткнусь на еще сырое говяжье жаркое.

Симон по своей вредности надеялся, что слово производит тот же эффект, что и сама вещь. К счастью, подобного смешения не было. Я ненавижу слово “кровь”, но оно на меня не действует. Напрасно Симон старался вставлять его в каждую фразу, превращая свою речь в логоралли[21], зараза ко мне не липла.

Но с каникул я все равно вернулся меченым. Может, Дедушка позвонил Дедуле? Не знаю.

Я так мечтал понравиться матери, что заявил ей, будто намерен стать военным. Мама взглянула на меня с уважением. Но ее отец все испортил:

– Патрик, это невозможно.

– Это почему же? – возмутилась мать.

– Скажи матери, малыш.

Как я мог сам себя загнать в такой переплет? Кто меня тянул за язык? Я проклинал свое желание покрасоваться перед матерью. А она смотрела на меня и всем своим видом говорила: “Давай, сын, прикончи меня, мало я настрадалась…” Скрепя сердце я произнес:

– Я падаю в обморок при виде крови.

– Это еще что такое? – удивилась Клод.

– Это правда, дочка, – снова вмешался Дедуля. – А поскольку Патрику наверняка не захочется работать в армии бумагомаракой, я надеюсь, что он выберет другое поприще.

Тогда я, униженный, предложил другой вариант, чистую провокацию:

– Я могу стать поэтом.

– Ну уж нет, хватит нам в семье одного поэта! Хочешь с голоду подыхать, как в Пон-д’Уа? – взвился Дедуля.

Я потупился, подозревая, что, изъяви я намерение стать вратарем или начальником станции, меня немедленно выгонят из дому.

– Увы, Пэдди, что же нам с тобой делать?

– Ну-ну, дочка, – сказала Бабуля, – твой сын очень способный. Он обходителен, незауряден, миролюбив, красноречив…

Перечисление этих достоинств привело меня в отчаяние: полная противоположность тому, каким я хотел быть. Да и с чего Бабуля взяла, что я красноречив? Я почти не раскрывал рта. Впрочем, возможно, она именно это и называла красноречием.

– И какую же карьеру можно сделать с такими способностями? – всхлипнула мать, увидев в этом портрете, насколько я непохож на Нотомбов.

– Вот именно, карьеру! – отвечала Бабуля.

– Какую такую? – поинтересовался я.

– Дипломатическую.

– Это что?

– Ну-ну, Патрик, это ты должен знать. Дипломаты – это люди, которые представляют свою страну за границей. Они там помогают своим соотечественникам, а иногда не дают разразиться войнам.

– Какая скука! – вздохнул я.

Взрослые расхохотались. Я был в отчаянии. Значит, моя ахиллесова пята обрекает меня на ремесло, предназначенное для людей обходительных и мирных? Никогда! Я решил стать актером.

В прошлом сезоне Бабуля отвела меня в Театр дю Парк на “Сирано де Бержерака”. Мне очень понравилось. Я бросился писать пьесу примерно на тот же сюжет, только изъян героя состоял не в непомерном носе, а в склонности падать в обморок при виде крови. Очень скоро я понял, что ничего не выходит. По ходу дуэлей мой персонаж при первой же крови отрубался. Он был просто смешон.

Я составил подробный список тем, которых мне из-за моего недостатка следовало избегать – с учетом того, что роли я непременно буду играть сам, как Мольер, либо, по крайней мере, буду присутствовать на своих спектаклях, а рисковать, проверяя, упаду ли я в обморок и от театральной крови, мне не хотелось. Значит, придется избегать сражений, вампиров, юных девственниц, поисков Грааля – в общем, всего увлекательного.

Оставались только психологические темы или символизм. Мне хотелось повеситься. Пятнадцать лет – ужасный возраст. Мой горизонт постепенно сужался.

В начале учебного года Жак рассказал мне про свой, как он говорил, “флирт” с одной юной англичанкой.

– Офигенные каникулы, старик! Надо тебе попробовать с девочками.

Он, конечно, был прав. Но почему это меня не вдохновляло? Может, я был еще мал? Я вспомнил Симона и заявил:

– Просто я некрасивый.

– Ну и что? А я разве красивый? – возразил Жак. – К тому же ты не урод. Этого более чем достаточно.

Утешенный его оценкой, я задался вопросом, где найти девочек. Начиная со средней школы, я ходил в мужское учебное заведение.

Жак, видимо, прочел в моих глазах этот вопрос и предложил вместе с ним подойти после уроков к ближайшей женской школе. В половине пятого мы выстроились на тротуаре напротив входа в коллеж Святой Урсулы.

В сущности, я никогда не видел девушек. Девицы из племени Нотомбов, пережив родительскую суровость, больше походили на пассионарий, чем на девушек в моем представлении – воздушных, мечтательных, неземных созданий.

Когда девочки-подростки высыпали из коллежа Святой Урсулы, я остолбенел. Каждая вторая была такой прелестной юницей, что я не знал, куда смотреть. Технику сближения я предоставил вырабатывать Жаку, человеку опытному. Он, как и я, не двигался с места, оглушенный волнами изящества и жизненной силы, изливавшимися из школы. Через полчаса улица опустела.

– Ну? – спросил я.

– Так себе, одна мелюзга, – ответил Жак.

– Ты шутишь? Они были одна прелестнее другой.

– Патрик, твои восторги тебе же вредят. Женщины любят пресыщенных мужчин.

– Тем не менее ни одна даже не взглянула в твою сторону.

– Напускное равнодушие. Пока я подготовил почву.

Раз почва была подготовлена, назавтра мы вернулись.

В четверть пятого сердце у меня колотилось как бешеное. Чудо повторилось: ворота распахнулись, и оттуда хлынули волшебные девушки. Чары источали даже те, что были обделены красотой. Честно говоря, любая из них сделала бы меня счастливейшим мальчиком на свете.

Тут-то и случилась трагедия. У Жака начался очередной типичный для него приступ кашля. Юный туберкулезник так сильно раскашлялся, что в итоге выплеснул из себя на тротуар поток крови. Я потерял сознание.

Когда я очнулся, у меня на лбу лежала рука девушки небесной красоты.

– Где Жак? – пролепетал я.

– Не знаю, о ком вы говорите, месье. Вы упали в обморок и лежите в своей крови. Давно у вас туберкулез?

– Не знаю, – ответил я; меня поразило, что она назвала меня “месье”.

– Хотите, я вызову скорую помощь?

– Нет, я сейчас пойду домой.

Она помогла мне встать. Поглядев на подсохшую лужу крови, в которую упал, я обнаружил, что теряю сознание только от свежей крови, живой, струящейся. От кровавых пятен на моем пальто мне было ни жарко ни холодно.

Эдит проводила меня до площади Жамблин-де-Мё. Ей было четырнадцать, она хотела стать медсестрой. Родители дали ей имя в честь Эдит Кэвелл[22]. Эпонимия сработала: девушка видела во мне тяжелобольного, которого надо спасать; сенбернарский инстинкт сделал ее в моих глазах неотразимой.

Я был на седьмом небе от такой удачи и не стал ее разочаровывать. У Эдит были длинные волосы, переливающиеся оттенками мягкой карамели и светлого пива. Она все время улыбалась, а ее лицо вызывало в памяти мадонн с картин фламандских мастеров.

Она была со мной изысканно-внимательна, все время спрашивала, как я себя чувствую, хотела, чтобы я опирался на нее при ходьбе. Я отказался, желая предстать перед ней твердым как кремень.

Когда мы дошли до дома, Эдит захотела поговорить с моими родителями. Я, слегка преувеличив, сказался сиротой. Прекрасные глаза девушки расширились. Она дала мне свой телефон.

Назавтра Жак хотел снова пойти со мной к Святой Урсуле. Я отказался, не удостоив его объяснений.

– Понятно, – сказал он. – Думаешь, что у тебя есть друг, а потом он выясняет, что у тебя туберкулез.

– Жак, я с самого начала знал, что ты туберкулезник. Я решил сосредоточиться на учебе, вот и все. И вообще, когда в следующий раз будешь блевать кровью на улице, не убегай.

– А ты, когда будешь в следующий раз грохаться в обморок, постарайся, чтобы это случалось без меня.

После столь решительных заявлений мы стали сторониться друг друга. Я тайком повидался с Эдит, написал ей стихи, она сочла их блестящими. Был ли я влюблен? Конечно. Я думал о ней с утра до вечера. Как мне хотелось ее поцеловать! Я попытался сорвать у нее поцелуй, но она увернулась.

– Понятно, – сказал я. – Боишься заразиться.

Девочка, задетая за живое, немедленно коснулась губами моих губ. Наверно, у меня неопытность в таких делах чувствовалась не меньше, чем у нее, но какая разница: этот миг был волшебным. Я обнял ее, прижал к себе, почувствовал запах ее мыла – я был повержен.

Она убежала, позволив мне без помех наслаждаться ее подарком. Я помчался домой, лег на кровать и, глядя на портрет, обратился к маме:

– Ты больше не единственная женщина моей жизни!

Когда я снова встретился с Эдит, она переменилась.

– Поцелуй предельно заразен. Я навела справки: более чем вероятно, что я подхвачу туберкулез, а значит, двери училища медсестер будут для меня закрыты. Ты не должен был меня провоцировать, это нечестно.

И тогда я, любя, совершил огромную глупость:

– Не волнуйся, Эдит, я никогда не болел туберкулезом. Лужу крови тогда, в первый день, сделал мой друг Жак.

– Но ты потерял сознание!

– Просто я падаю в обморок при виде крови.

Девушка взглянула на меня с презрением, исказившим ее черты.

– Видеть тебя больше не желаю! – сказала она и ушла.

Противное выражение, проступившее на ее лице, вмиг излечило меня. Я нисколько не огорчился, только испытал облегчение при мысли, что не попался на удочку. Если бы Эдит действительно меня любила, она бы обрадовалась, что я здоров. А главное, этот оскорбленный вид многое мне сказал о ее натуре.

После этой истории у меня появился весьма мудрый рефлекс: никогда не влюбляться в женщину, не видев ее рассерженной. Досада обнажает глубинную личность. Кто угодно может разозлиться, и я в том числе, но разница между здоровым гневом и оскорбленной миной – непреодолимая стена. Оскорбленная мина пресекает у меня кристаллизацию[23].

Вернувшись в школу, я узнал, что Жак проболтался про мою ахиллесову пяту. Надо мной все издевались:

– В обморок, значит, падаем от вида крови?

Терять друга – тяжелое испытание. Десять лет дружбы с Жаком вылетели в трубу. Я не показывал, как мне больно. Мне было пятнадцать, я только что пережил свой первый поцелуй и первое предательство.

На последней парте сидел мальчик с бесстрастным лицом, все время изучавший непонятно что. Я пересел к Юберу и увидел, что он чертит иероглифы.

– Китайский учишь?

– Это японский, хоть и довольно похоже.

– А зачем?

– Затем, что это само собой разумеется.

В его голосе не было ни капли спеси. Я стал его расспрашивать и выяснил, что он уже говорит и пишет на санскрите. Причем Юбер нисколько не походил на отличника. Он им, впрочем, и не был: по математике, естественным наукам и физкультуре он успевал еще хуже меня, а это кое о чем говорит.

– Я падаю в обморок при виде крови, – сразу признался я.

– Да, я что-то такое слышал.

– Ты думаешь, что это смешно?

– Я ничего об этом не думаю.

Он часто так отвечал.

Юбер ни у кого не вызывал особых чувств и был безразличен ко всем, в том числе к самому себе. Мы сделались неразлучны, вроде Кастора и Поллукса. Учителя называли нас “Дюртинотомб” или “Нотомбидюрт”. Юберу Дюрту были совершенно чужды любые споры вокруг эго, обид или тестостерона.

Однажды я захотел его поразить и сказал, что уже целовал девушку в губы.

– И как, хорошо? – спросил он спокойно.

– Офигительно.

Он принял информацию к сведению, словно собирался со временем ее проверить. Пошел по шерсть, вернулся стриженым: не я его поразил, а он меня.

До окончания школы у меня не было других друзей. Юбер сделал мне много хорошего. Его ум и кротость оставили во мне след – во всяком случае, мне хочется так думать.

Я начал изучать право в университете Намюра, единственного бельгийского города, который пощадил Бодлер[24]. Я снимал квартирку-студию вместе с Анри, он тоже учился на первом курсе юридического факультета. Это был очень красивый парень, обаятельный и по-человечески приятный. На неделе мы с ним потехи ради якшались со всяким намюрским сбродом. А на выходных возвращались в Брюссель и ходили на одни и те же званые вечера. Мы были дети из родовитых семей, нам бы в голову не пришло отправиться туда без смокинга, пусть даже смутно сознавая, что в восемнадцать лет подобная экипировка выглядит комично.

На одном из светских раутов Анри подошел ко мне со страдальческим видом; мне стало любопытно.

– Я влюблен, – признался он.

Я расхохотался.

– Ничего смешного. Она меня не любит.

– Ты про кого?

Он показал на высокую девушку, красивую, но какой-то очень вычурной красотой.

– Ее зовут Франсуаза.

– Она красивая, но холодновата, нет?

– Ты не понимаешь. Я могу умереть от любви.

– Так поговори с ней, дубина!

– Я пытался. Она отвечает междометиями и смотрит в сторону.

– Не отступай.

– Я за ней уже три вечера ухаживаю! А в ответ – одна скука.

– Вот дура! Ну и отстань от нее.

– Говорю же, я без ума от любви.

– Напиши ей письмо.

– Штук тридцать уже написал. Смотри.

Он вытащил из карманов какие-то мятые бумажки и протянул мне. Развернув их, я прочитал всякую чушь.

– Ты ей передал свою пачкотню?

– Нет.

– Тогда не все потеряно. Хочешь, я ей напишу от твоего имени?

– Ты настоящий друг.

Назавтра я взялся за дело. Писать любовное письмо – фантастическое занятие! От себя я ни разу не писал таких писем и теперь упивался, затейливо складывая пламенные слова. Я отнес Анри плод своих трудов, он читал, вытаращив глаза.

– Ты что, сам влюбился во Франсуазу?

– Она не в моем вкусе.

– Если и после этого она меня не полюбит, значит, случай безнадежный.

Он подписал письмо и отнес на почту. Через несколько дней намюрская консьержка подсунула под дверь нашей квартирки конверт. Анри, побледнев, схватил его.

– Я любим! – вскричал он и протянул мне послание Франсуазы.

К моему изумлению, писала Франсуаза великолепно, сердечно и умно. Если б не ее ледяное лицо, я бы и сам мог влюбиться.

– Это твоя заслуга, Патрик. Я ее увижу на этих выходных, на вечере у Кеттенисов.

Я тоже был туда приглашен и мог наблюдать за их встречей.

Девушка была все так же красива, но неприступна, как никогда.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Анри, отходя от нее.

– Робеет, – предположил я.

– Можешь написать ей за меня еще раз?

Я уже набил руку: вырезал эдакую эпистолярную камею, влив в нее толику отчаяния, толику негодования и частичку ярости. Ответ пришел быстро. В великолепном послании младшая сестричка принцессы Клевской восставала против подобного обращения. “Чего вы ожидали, Анри? Я пишу вам, и щеки мои пламенеют. Разве под силу мне выдержать ваш взор?”

– Она меня любит! – вскричал Анри.

– До чего же у нее все непросто! – вздохнул я.

Сцена повторилась: на вечере у ван Иперселе Франсуаза едва удостоила Анри словом.

– Не девушка, а загадка! – в растерянности произнес мой друг.

– Мы своего добьемся, – заявил я.

Я сочинил такую пылкую цидулю, что Анри спросил, не перегибаю ли я палку.

– Ты ее любишь или нет?

– Я не хочу ее пугать.

– И зря. Надо расколоть этот айсберг. Иначе ты пойдешь ко дну, как “Титаник”.

Пыл, с которым девушка откликалась на письме, начисто отсутствовал в ее устной речи. Если Анри пытался ее обнять, она в испуге вырывалась. Это была уже не стыдливость, а нечто большее. Мы с другом даже задавались вопросом, нет ли у нее какого-нибудь дефекта.

Прошло полгода, и поскольку Анри по-прежнему не добился ничего – ни поцелуя, ни свидания, он стал умолять меня навести справки. Я только этого и ждал.

Я выяснил адрес девушки и постучался в дверь. Мне открыла юная барышня лет шестнадцати.

– Это вы возлюбленный сестры?

– Нет, я Патрик, его друг.

– А почему Анри сам не приходит?

Я попытался ей объяснить, попутно заметив, что младшая сестричка куда живее и прелестнее старшей. В конце концов мы разговорились обо всем на свете. Внезапно в дверях возникло создание в очках и в бигуди и сухо обратилось к моей собеседнице:

– Вот, значит, как ты делаешь уроки?

Я взглянул на нее и узнал:

– Франсуаза!

Она заметила меня, поняла, кто я такой, и убежала.

– Что это с ней? – спросил я у младшей сестры.

– Она ни за что не хочет, чтобы ее видели в натуральном виде.

– Дело еще хуже. Она ни за что не хочет даже поговорить с Анри наедине. Она его любит или нет?

– Да. Но она настолько не уверена в себе…

– Как вы думаете, она справится с этой проблемой? Анри может надеяться?

Девушка тяжело вздохнула:

– Попробую на нее повлиять.

Я вернулся к Анри и пересказал сцену, свидетелем которой стал.

– Знаешь, я видел Франсуазу в очках и в бигуди, не такая уж она была неземная.

Влюбленный пропустил мои слова мимо ушей. Он немедленно велел мне написать Франсуазе смертоносное любовное письмо. Я повиновался. Ответ не заставил себя ждать. Никогда еще Франсуаза не писала таких жгучих слов. Все пошло по новой.

Я обнаружил, что сестричка Франсуазы не выходит у меня из головы, и нашел предлог опять ее повидать. Она была даже красивее, чем мне помнилось, в веселом настроении и беседовала очень оживленно.

Однажды под вечер, когда мы с ней болтали, пришла Франсуаза и сказала, что я не должен ухаживать за ее сестрой, это не принято, она “еще не выходит в свет”.

Даниель в ярости уперла руки в боки и заявила:

– Что ты лезешь, куда тебя не просят?

Ее праведный, бесхитростный гнев отпечатался в моих глазах – ведь именно это было моим критерием отбора. Даниель покорила меня.

Между тем Анри сходил с ума. Целый год вздохов и пламенных писем, а Франсуаза по-прежнему была неприступной крепостью.

Не спрашивая его, я поговорил с Даниель, рассказал ей об отчаянии друга. Она взяла меня за руку:

– Пойдем прогуляемся немножко.

Когда мы отошли подальше от дома, Даниель объявила:

– Это я отвечаю на письма Анри.

Я вытаращил глаза:

– Это я их пишу!

На миг мы остолбенели, а потом расхохотались. Я потребовал объяснений.

– Ну ты чудак! Я пишу вместо Франсуазы ровно по той же причине, по какой ты пишешь вместо Анри. Они оба действительно любят друг друга, но им не хватает веры в себя.

– А почему твоя сестра никак не хочет сходить на свидание?

– Говорит, что ей не хватает духу и она неумная.

– Скажи ей, что Анри тоже уверен, будто умом не вышел.

Даниель, видимо, ловко взялась за дело, потому что моему другу наконец назначили свидание. С тех пор он перестал нуждаться в моих эпистолярных услугах, а Франсуаза – в услугах сестры. И я начал писать Даниель письма, совсем непохожие на те, что писал от имени друга, но столь же проникнутые любовью. Ее ответы приводили меня в восторг.

В Бельгии 1950-х годов уклад в нашей среде был регламентирован не хуже, чем при дворе Генриха Третьего. Чтобы официально ухаживать за Даниель, я должен был ждать, когда ей исполнится восемнадцать и она “начнет выезжать в свет”.

Мне было двадцать, и я не видел никаких причин выжидать. Я поделился с Даниель своей ужасной тайной:

– Я падаю в обморок при виде крови.

– Право слово, у тебя все не как у людей.

– К стейку тартар и ростбифу это тоже относится.

– Значит, будем жевать подметки.

Я сделал ей предложение, она согласилась стать моей женой. Дело было в 1956 году, наша жизнь только начиналась.

Не тут-то было. Ровно в этот момент решил заявить о себе Пьер Нотомб. Позвонив мне, он сообщил, что запрещает мне жениться.

– Эта девица недостаточно родовита для нас.

– Дедушка, вы что такое городите?

– Не забывай, что мы Нотомбы. Один из Нотомбов – создатель Конституции нашей страны.

– Насколько мне известно, мы не Виндзоры.

– Мы не настолько от них далеки, как ты думаешь.

Я повесил трубку, решив не мешать ему бредить, и тут же отправился к Даниель.

Первый раз за все время мне открыл ее отец. Я увидел мужчину лет сорока пяти, громадного, горделивого и весьма изысканно одетого.

– Патрик Нотомб, я полагаю?

– Он самый. Пришел к своей невесте.

– Мне очень жаль, но моя дочь не может быть вашей невестой. Поверьте, я очень огорчен. Мне позвонил ваш дед и запретил вас принимать.

– Мы не обязаны подчиняться этому деспоту.

– Принимая во внимание, как он оскорбил мою семью, я, к сожалению, вынужден вас заверить, что буду против этого брака.

Меня охватило неописуемое чувство: я был вне себя от гнева и при этом совершенно заворожен. Мужчина, стоявший передо мной, был воплощением моей всегдашней мечты об отце. Самое странное, что чувство было взаимным: мужчина этот, отец трех дочерей, обретал долгожданного сына. Мы оба были околдованы, наши слова никак не соотносились с тем, что мы переживали.

– Месье, я люблю вашу дочь и добьюсь, чтобы она стала моей женой.

– Мой юный друг, вы мне очень симпатичны. Не портите себе жизнь ради пропащего дела.

Я навел справки и выяснил, что шевалье Ги Схейвен, отец Даниель, принадлежал к дворянскому роду из Брюгге. Он, конечно, совершил мезальянс: женился на девушке из буржуазной семьи, Гилен Буше из Турне. Но утверждать, будто Даниель недостаточно родовита для Нотомбов, было, мягко говоря, преувеличением. Я объяснил это по телефону Пьеру Нотомбу, но тот меня высмеял.

– Потом сам скажешь мне спасибо, дорогой. Как бы то ни было, я звонил ее отцу, и мы с ним прекрасно друг друга поняли.

– Да, вы оскорбили этого человека, само воплощение благородства.

– Не распускай язык, малыш!

– Язык у меня не такой замшелый, как ваш.

Я никак не ожидал, что окажусь в настолько нереальной ситуации. Только теперь я осознал, к какому отсталому миру принадлежу. В эту минуту я решил, что мы с Даниель уедем из страны.

Ибо о том, чтобы отказаться от Даниель, не могло быть и речи. Мы встречались украдкой. Местом наших тайных свиданий стал павильон Октруа на въезде в лес Ла-Камбр. Видеться мы могли только раз в неделю. В остальные дни мы обменивались пылкими письмами, передавая их друг другу через Анри и Франсуазу.

Окончив юридический факультет, я успешно прошел конкурс на дипломатическую должность. Оставалось лишь жениться на Даниель. Я дал во все бельгийские газеты объявление о своей помолвке.

Мне немедленно позвонил Пьер Нотомб:

– Ты сошел с ума, малыш.

– Все, что я делаю, совершенно законно. Вы не имеете права мне препятствовать.

– Я не стану встречаться с этой женщиной…

– А вот тут вы ошибаетесь. В следующую субботу мы с Даниель приезжаем в Пон-д’Уа.

– Я ее не приму.

– Отлично. Даниель всем расскажет, что вы не только чудовищный сноб, но еще и грубиян.

Удар достиг цели, я знал, что Дедушка примет мою невесту. Оставалось выяснить, как именно.

В назначенный день я взял у матери машину и повез Даниель в арденнскую чащу. Бедняжка понимала, какой экзамен ее ждет, и была бледна как полотно. Я всю дорогу пытался привести ее в чувство, но тщетно.

Пьер Нотомб высился перед замком, как статуя командора. Девушка поздоровалась с ним, заикаясь от страха.

– Добрый день, мадемуазель, – церемонно отвечал он. – Вы неотразимы!

Его слова могли бы прозвучать любезно, если бы не презрительная интонация.

Мало-помалу взглянуть на предмет скандала собрались все Нотомбы. Даниель бледнела на глазах. Ее повели на прогулку в лес.

Дедушка все время следил за ней краем глаза.

– Вы совсем не смотрите на озеро, мадемуазель.

– Нет-нет, смотрю.

– И как вы его находите?

Обычно моя невеста за словом в карман не лезла. Но испытание было столь тяжким, что она растеряла их все. И потому ответила:

– По-моему, озеро миленькое.

Все мерзко прыснули. Симон решил продолжить этот цирк и спросил, как Даниель нравится лес.

– По-моему, лес радует взор, – пролепетала бедняжка.

Это был конец.

За обедом девушка не могла проглотить ни куска.

– А вы знаете, что, будучи женой посла, если вы все-таки ею станете, вы должны будете на протокольных обедах отведывать от каждого блюда? – бросил ей Пьер Нотомб.

Даниель взглядом призвала меня на помощь. Я ответил первое, что пришло в голову:

– Даниель бережет фигуру.

Взрыв хохота.

– Ну что вы, мадемуазель, это смешно, вы тоненькая как ниточка.

Когда мы пили кофе в саду, я увидел, что Бабушка ласково беседует с моей невестой. Но я рано обрадовался. Дедушка отвел меня в сторону и заявил:

– Думаю, ты все понял, малыш. Этот брак немыслим. Она полная идиотка. Поверь, я оказываю тебе услугу. Она прелестна, не спорю. Ну так сделай ее своей любовницей.

Уязвленный до глубины души, я сослался на какое-то неотложное дело, чтобы как можно скорее уехать и вытащить оттуда Даниель. На обратном пути я оценил невероятный оптимизм своей невесты:

– Дед у тебя слегка занудный, но бабушка мне очень нравится, – сказала она.

Она даже не заметила сеанса унижения, которому подверг ее Пьер Нотомб. Какая сила, какое мужество! Я назначил свадьбу на 13 июня 1960 года.

Вскоре меня посетил отец Даниель.

– Еще не поздно отказаться, – сказал он.

Я вспылил:

– Почему вы так говорите? Мне казалось, что я вам симпатичен.

– Вот именно. Этим браком возмущена ваша семья.

– И вы считаете, что у нее есть для этого основания?

– Нет. Но мне бы не хотелось, чтобы вы однажды пожалели, что женились на моей дочери.

– Я не буду об этом жалеть уже потому, что она ваша дочь. Видите ли, драма моей жизни в том, что отца у меня никогда не было. Вы для меня – воплощение идеального отца.

Растроганный этим признанием, мой будущий тесть больше не спорил.

В день свадьбы Пьер Нотомб попытался проделать с ним тот же опыт, что и с Даниель. Я так и не узнал, что ответил ему тесть, но видел, как Дедушка отходит от него мертвенно-бледный, с видом человека, потерпевшего сокрушительное поражение. Больше вопрос о якобы низком происхождении моей жены не поднимался никогда.

Дипломат не сразу уезжает за границу. Сначала он два года работает в Министерстве иностранных дел, изучает, кто будет его собеседниками в следующие сорок лет.

В начале осени 1961 года Даниель объявила мне, что беременна. Меня потрясло это известие: скоро я сам стану тем, кого мне всегда так мучительно не хватало.

– Это будет в конце мая, – сказала она.

– Ты приготовила мне самый прекрасный подарок ко дню рождения, какой только может быть, – ответил я.

Я и сам не знал, насколько попал в точку. Беременность протекала без осложнений, и, по всем признакам, младенец должен был родиться 24 мая.

Увы (если можно так выразиться), 23 мая около шести вечера Даниель почувствовала первые схватки.

– Держись! Еще несколько часов, и наступит двадцать четвертое число, – воскликнул я.

Она бросила на меня взгляд, ясно говоривший, насколько я глуп и ничего не понимаю.

В половине двенадцатого ночи Даниель родила мальчика. В те времена отцу не позволяли присутствовать при родах, и от обморока я был избавлен. Меня позвали, когда ребенка начисто отмыли от крови.

Мы назвали сына Андре, в честь моего отца. Тот, кто сделал меня отцом, мог носить только отцовское имя. Взяв его на руки, я ощутил такую любовь, что не смог ничего сказать.

Андре был ребенком хрупким и беспокойным. Он часто болел. Пьер Нотомб, с которым мы помирились, пожаловал в Брюссель, взглянуть на своего первого правнука. Он прочел только что написанные стихи, и младенец, казалось, выслушал их с волнением.

– Я знал, что наш Андре будет поэтом, – заявил патриарх.

Я брал Андре на руки и прижимал к груди всякий раз, когда не боялся его разбудить. При каждом объятии повторялось таинство: в моем сердце разверзалась бездна любви, пустая и полная одновременно. Меня терзал громадный вопрос. Я отчетливо чувствовал, что отцовство – мое призвание, но не имел ни малейшего представления о том, в чем оно состоит.

Я рассчитывал, что ребенок сам меня научит.

Первое свое назначение я получил в Конго, которое недавно добилось независимости. Мы с Даниель и Андре переехали в столицу, которая вскоре стала носить имя Киншаса.

Сказать, что я противник колониализма, значило ничего не сказать. Я был на седьмом небе от счастья, открывая для себя эту отныне свободную страну.

Летом 1964 года бельгийский посол назначил меня консулом в Стэнливиль. Оставив семью в столице, я перебрался туда и вступил в новую должность. Конго в это время было охвачено бурными внутренними распрями; с момента обретения независимости по всей стране назревал мятеж под марксистскими лозунгами.

Шестого августа начался захват заложников, которому суждено было стать самым массовым в двадцатом веке. Городом завладели мятежники, и все полторы тысячи его белых жителей превратились в заложников. Новые хозяева Стэнливиля известили столичные власти, что если те не согласятся на их условия, заложники будут казнены.

Требования их были просты: они добивались признания своего государства на востоке, Народной республики Конго со столицей в Стэнливиле. Было ясно как дважды два, что победой на востоке они не ограничатся. Что они хотят захватить всю страну.

Я рассказываю об этом в прошедшем времени, хотя с тех пор ничего не изменилось. Сейчас ноябрь, захват заложников начался в первых числах августа. Мне кажется, что я нахожусь здесь целую вечность.

Мятежники быстро рассортировали белых в “Палас-отеле”. Пожилые, беременные и больные могли жить в номерах. Всех остальных заложников, и меня в том числе, согнали в главный холл гостиницы; отныне вся наша жизнь протекала там.

Каждое утро к нам приходили мятежники с автоматами и заявляли:

– Ваше правительство до сих пор нас не признало. Мы вас всех убьем.

Каждое утро я предлагал им себя в качестве переговорщика:

– Это дельный план. Но я как бельгийский консул советую сначала поговорить.

Это означало, что я сяду в кружок с их главарями и буду говорить до самой ночи. Жизнь полутора тысяч заложников зависела не от моего красноречия, но от готовности участвовать в грандиозном толковище. Так было нужно, и я приобрел способность говорить часами, с невероятным пылом, заверять их в нашей симпатии, в возможном признании с нашей стороны, как только у нас будут на руках их требования.

Не важно, что я вводил их в заблуждение. Единственное, что от меня требовалось, – это говорить убедительно. Приветствовались повторения, надо было бить в одну точку.

Гнев мятежников вызывал, помимо прочего, отказ столичного правительства подчиниться их требованиям. Каждый день я должен был не только выражать возмущение подобным положением дел, но и заявлять о своем бессилии его изменить.

На что мятежники неизменно отвечали, что если Бельгия признает их правительство, столица сделает то же самое. Я отвергал эту идею, подчеркивая, что колониализм ушел в прошлое, Бельгия проиграла и я этому очень рад.

Эти бесконечные разговоры нельзя было прерывать ни на минуту. Если я умолкал, и остальные тоже, практически сразу просыпался демон гашетки.

От природы скорее молчаливый, я научился без устали молоть языком. Я был новой Шехерезадой: от моей говорливости зависела жизнь соотечественников. Конечно, всякую ерунду нести не стоило, мятежники слушали внимательно. Но в случае, если запал иссякал, самым разумным было начинать речь сначала. А если кто-то из мятежников перебивал и говорил “это вы уже сказали”, надо было отвечать:

– Это для вновь прибывших.

Ибо круг беседующих все время расширялся.

Пятого сентября в Стэнливиль прибыл глава восточных мятежников Кристоф Гбенье. В тот самый день он стал президентом Народной республики Конго.

– Как дела? – спросил он, увидев меня.

– Отлично, спасибо, господин президент.

– Давно ли вы в Стэне?

– С первого августа.

– Вам нравится?

– Почему бы и нет?

Гбенье присоединился к нашим словопрениям. Как и остальные мятежники, он оказался незаурядным оратором.

К ночи я доходил до того, что забывал об усталости. Речь текла, и когда мне давали слово, я отдавался ей душой и телом, покуда не бросал ее как мяч – первому, кто поймает. Эти словесные поединки продолжались до тех пор, пока все не проваливались в сон. Я почти всегда пропускал этот миг и просыпался на земле, вместе с остальными.

Как и всякого человека, попавшего в подобные обстоятельства, меня подстерегал стокгольмский синдром. Я не поддался только потому, что, несмотря на мои постоянные усилия, мятежники все-таки убивали некоторых заложников, иногда у меня на глазах. Я изо всех сил старался не смотреть на окровавленные тела. Если мятежники обнаружат, что бельгийский консул падает в обморок при виде крови, я утрачу всякое доверие, со мной будет покончено.

Гбенье заметил мою уловку.

– Господин консул, почему вы не смотрите на труп своего соотечественника?

– Из почтения к его душе, господин президент.

Мой ответ нашел у них понимание.

Каждый раз, когда убивали заложника, мне приходилось бороться с ужасом и отчаянием, спорить с собой, запрещать становиться врагом самому себе. Если мой моральный дух не будет тверже стали, я больше не смогу вести свою словесную защиту.

У каждого свои способы не отчаиваться. Мой состоял в отрицании мысли, что существует другой мир: все происходит здесь и сейчас, иной жизни у меня никогда не было. Если я начну думать о семье, я пропал. Иногда я утрачивал бдительность, и меня осаждали невообразимо сладкие грезы, вроде запаха волос Даниель. Приходилось немедленно их изгонять, иначе я затоскую и стану уязвимым.

Стокгольмский синдром сильно упрощают. В нем не одна только любовь. Стоило охраннику сбавить тон и орать не так громко, стоило раздатчику по недосмотру налить вам лишний черпак, стоило кому-нибудь взглянуть на вас по-человечески, начать слушать вас как достойного противника – и вас окатывало волной неодолимой благодарности. Если вы накануне избежали дурного обращения, вы уже уверены в своем избранничестве. Вы не влюбляетесь, а чувствуете себя на удивление любимым. Это какой-то вариант эротомании, которая может осложняться парадоксальным мазохизмом. Влюбленный заложник – это тот, у кого уверенность, что он любим, вызывает расстройство маниакального типа.

Я ни разу не влюблялся в моих тюремщиков, но мне приходилось подавлять порывы благодарности, когда какой-нибудь мятежник на нашей сходке горячо поддерживал мои слова.

Поскольку их новое государство заявляло о себе как о коммунистическом, я пытался изображать из себя большего марксиста, чем сам Маркс:

– Собственность – это кража. Если вы завладели городом, значит, вы его украли.

– Мы им не владеем, мы его оккупируем. Это большая разница.

– Как вы считаете, по какому закону правомерно держать нас в заложниках?

– Революция – не званый ужин.

– Мне кажется, это не лучший метод, он вредит репутации молодой страны, которая хочет видеть себя образцом для других.

– Если бы вы следили за этим делом по брюссельским газетам, ваши симпатии были бы на нашей стороне.

Последний аргумент приводил меня в замешательство. Я старался убедить себя, что он ложен, но сомнения оставались. Так что красноречие мятежников всегда брало верх.

Ел я чаще всего во время толковища. Бананы, арахис, моамбе[25], сака-сака[26] – мне все казалось очень вкусным. Ситуация не только не отбивала мне аппетит, но и побуждала есть больше, чем обычно.

Питались заложники из гостиничных запасов консервов, к счастью, неисчерпаемых. Многим они очень быстро надоели. Но не мне. Признаюсь, мне частенько случалось вести с некоторыми соотечественниками такого рода разговоры:

– Тоскливо, да?

– О да.

– Ничего не хочется, пропал аппетит?

– Вот именно.

– Тогда отдай мне свою банку равиоли.

И меня нисколько не волновало, что я ем прямо из консервной банки.

За время нашего заточения в гостинице родилось несколько младенцев. Каждый раз я испытывал такое потрясение, словно сам стал отцом.

Убийства заложников случались чаще всего в отсутствие главарей. Поэтому я пускал в ход все средства, чтобы не давать им отлучаться. В дождливые дни мне бывало легче добиться, чтобы переговоры проходили в холле “Палас-отеля”. К несчастью, почти все время стояла отличная погода, и меня уводили на сходку на берег реки.

Случалось, меня предупреждали о готовящейся казни. Я прибегал и вставал между жертвой и палачами. Если меня спрашивали, что я здесь делаю, я отвечал:

– Это моя работа.

– Вы работаете живым щитом?

– Я переговорщик.

– Кто вас назначил?

– Президент Гбенье.

Имя Гбенье расхолаживало кандидатов в убийцы. Увы, иногда этот прием не срабатывал. Нет ничего хуже, чем быть свидетелем убийства, не имея возможности вмешаться. Я следовал призыву Ницше, отводил взор[27], не из приверженности веселой науке, но чтобы не упасть в обморок; это неизменно вызывало расспросы, о которых я уже упоминал.

Бывало и так, что мне попадались на глаза не самые свежие трупы заложников.

– А на них вы смотрите? – удивлялись мятежники.

– Их душа уже отлетела.

Перевод: кровь подсохла.

Каждый новый убитый обозначал пределы моей власти как переговорщика. Помимо ужаса, меня снедало чувство вины. Тогда мне приходилось вести переговоры с самим собой: “Ты не можешь быть везде одновременно. Без тебя всех заложников перебили бы в первый же день”. И мне стоило громадных усилий не сказать в ответ: “Так было бы гораздо лучше. Скольких страданий и горестей мы бы избежали. Наши семьи носили бы по нам траур, а не терзались страхом и тревогой”.

Здесь я невольно начинал думать о Даниель, овдовевшей, как моя мать, и почти в том же возрасте. Но нет, этого параллельного мира не существовало. Никаких тылов, никаких других стран, никаких других городов, а главное, никаких других людей.

Между заложниками завязывались удивительные узы дружбы. Здешние бельгийцы, давно знавшие друг друга, отнюдь не всегда ладили. Понадобились месяцы заточения в холле отеля, чтобы между ними возникла какая-то близость.

Один из нас, обшаривая подвалы, наткнулся на гигантские запасы вермута. Мы бы с удовольствием подняли его на поверхность и поделили, но ни в коем случае нельзя было поить тюремщиков. Разошлась информация: “Если вы совсем пали духом, спускайтесь в такое-то подземелье и наливайте себе”.

Мне тоже очень хотелось выпить. Но, увы, это было слишком опасно. Случись очередная сходка – а она могла начаться в любой момент, – меня бы выдал запах изо рта.

Многим заложникам достало присутствия духа, чтобы захватить с собой карты. Главным их занятием стал вист. Кое-кто из бельгийцев играл без остановки. Те, у кого были книги, давали другим почитать; все жалели, что их так мало.

В начале августа я думал, что еду в Стэнливиль всего на три недели, поэтому взял с собой только два романа: “Король без развлечений” Жионо и “Опасная жалость” Цвейга[28]. Последний стал моей настольной книгой. Я читал и перечитывал его понемногу, экономно. Почему эта история, никак не связанная с моей теперешней жизнью, настолько потрясла меня? Быть может, вот по какой причине.

Президент Гбенье застал меня за чтением.

– Что читаете, господин консул?

Я показал ему обложку.

– “Опасная жалость”. Хорошее название, – сказал Гбенье.

– И правда.

– Не волнуйтесь. Когда придет время, жалости у нас не будет.

Подобные речи не утешали. “Когда придет время”. Может, он думал о том же, что и я? Представляя себе возможную развязку ситуации, я догадывался, что бельгийские власти, видимо, сбросят с парашютом военных. Я и хотел этого, и боялся: случись такое, никакие мои таланты Шехерезады уже не смогут предотвратить бойню. Мятежникам, спрашивавшим меня, я отвечал, что такой вариант даже не рассматривается.

– Бельгийцы всегда отдают предпочтение переговорам, – твердил я.

– Как вы?

– Да. Я типичный представитель.

– Тем не менее ваше правительство отмалчивается.

– Я ничего не знаю, у меня нет связи с министерством. Но не забывайте, что я как дипломат представляю мое правительство.

– Тогда признайте наше государство.

– Я только это и делаю. К сожалению, моего слова недостаточно.

– Именно поэтому мы и держим вас в заложниках.

– Именно поэтому не советую вам нас убивать.

И все уходило на новый круг. Я ощущал себя математиком, который в тысячный раз доказывает одну и ту же теорему более или менее изящным способом. Иногда кто-нибудь из мятежников ни с того ни с сего спрашивал:

– А что нам мешает убить вас прямо сейчас?

– Это создаст вашей молодой республике дурной имидж, – отвечал я.

Или:

– Вы потеряете переговорщика, который с удовольствием беседует с вами.

Или:

– Я – ваша живая память. Когда ваше государство будет признано, я смогу рассказать вашу легендарную историю всему миру.

Пока верх держало слово, у меня была надежда выкрутиться. Сколько было случаев, когда какой-нибудь мятежник без предупреждения брал меня на прицел? Тогда меня спасали его сообщники:

– С этим поосторожнее, с ним любит разговаривать президент.

– Думаешь, он сам захочет его убить?

– Не исключено.

Однажды на меня наставил “калашников” двенадцатилетний мальчик, и я преподнес ему тот же довод:

– Тебе нельзя. Президент хочет убить меня сам.

Он опустил автомат, страшно недовольный.

Его завербовали во время долгого похода, как и сотни других детей. Все они были уверены, что пули их не возьмут. Попав в них, они превратятся в капли воды, а сами они – в симба, львов на суахили. Он был таким же голодранцем, как орда Нотомбов в моих детских воспоминаниях. Откуда ни возьмись, выскочила какая-то шайка оборвышей, выхватила у него оружие и устроила гандбольный матч с “калашом” вместо мяча. Радуясь, что избавился от мальчишки, я смотрел, как они играют, и думал о шайке моего детства, воевавшей с голодом, о том дикарском детстве, которое закалило меня и, говорил я себе, давало мне силы сидеть здесь несломленным и живым.

Четыре месяца проволочек. Когда считаешь успехом, если сохранил себе жизнь хотя бы на час. Никогда еще я не получал столь действенных уроков философии. Всех нас учат знаменитому carpe diem[29]. Мы соглашаемся, но никогда не применяем урок на деле.

В Стэнливиле мне было дано жить, душой и телом. Спать на земле, под открытым небом, ликовать оттого, что дышу, чувствую крепкий запах птичьего помета, смотрю на реальность, слушаю воздух.

Зачем желать чего-то другого?

Во сне меня настигало прошлое. В моих видениях всплывали Даниель, Андре, мать, Пон-д’Уа. Проснувшись, я активно вытеснял их, изобретал разные уловки, чтобы не терзаться бессмысленными надеждами. Однажды ночью мне приснился “Пьяный корабль”, и я проснулся со стихами на устах: “Из европейских вод мне сладостна была бы / та лужа черная…” Я умолк, как будто произнес запретное слово.

Однажды президент Гбенье спросил, что я думаю о Патрисе Лумумбе. Это был самый опасный вопрос, какой он только мог задать: ведь он предал идеи и деятельность Лумумбы. Будь у меня возможность отвечать свободно, я бы выразил и глубокую симпатию к этому человеку, которого, впрочем, никогда не видел, и гнев, который пробудило во мне его убийство.

Гбенье входил в ближайшее окружение Лумумбы. Мятежники, упоминая на сходках Лумумбу, делали это настолько двусмысленно, что я мог оценить степень их страха перед гневом Гбенье. Лумумба для них выглядел неудобным мучеником, с которым нельзя не считаться. Благочинный у Бернаноса, отчитывая молодого кюре, говорит: “Избави нас Боже от святых”[30].

В общем, я ответил осторожно:

– Это значительная фигура. Я не имел чести его знать. Вы, господин президент, были его соратником, что вы о нем думаете?

Гбенье бросил в ответ ироничную двусмысленную реплику, достойную самой изощренной казуистики иезуитов. Любил он Лумумбу или ненавидел? Его слова позволяли сделать оба вывода.

Лумумба, убитый в 1961 году совсем молодым, был чистым воплощением героизма, а красота роднила его с Че Геварой. Гбенье, не первой молодости, с круглой физиономией, брюшком и всклокоченной бородой, напоминал Фиделя Кастро. Скорее всего, он питал к Лумумбе тайную зависть – ту же, что тщательно скрывал кубинский лидер по отношению к Че.

На окраине города недавно был возведен памятник Патрису Лумумбе, что-то вроде модерновой помпезной палатки с его фотографией в полный рост. Именно здесь казнили африканцев, то есть право быть убитым перед этим монументом надо было заслужить. Такая топология как нельзя лучше отражала двойственные чувства мятежников по отношению к Лумумбе: его имя ассоциировалось с расстрельной командой.

– Что думает Бельгия о Лумумбе? – спросил меня Гбенье.

– К нему сложное отношение. Время завершит его дело. Вот увидите, однажды в Брюсселе будет площадь Патриса Лумумбы.

– А будет ли площадь Кристофа Гбенье?

– Кто знает? – ответил я, не осмелившись сказать, что держать сотни бельгийцев в заложниках и уже убить человек тридцать из них – наверно, не лучший способ достичь этой цели.

– Кто убил Патриса Лумумбу? – внезапно спросил он.

Его вопрос имел только одну цель – смутить меня. Обвиняли многих, но слухи невозможно было проверить. Чтобы установить виновных, явно требовалось многолетнее расследование. Понятно, что Гбенье ждал от меня недвусмысленного заявления. Так что я ответил:

– Это как в “Убийстве в Восточном экспрессе”. Каждый из персонажей – убийца.

– Хитро! Я теперь не смогу читать эту книгу, вы сказали мне, кто преступник.

Я не мог ему возразить, что в нашей ситуации мы все знаем, кто преступники, а кто жертвы. Неизвестно только время преступления и его размах: сколько будет убитых.

Чем дальше, тем сильнее мы чувствовали, что приближается развязка. Каждое утро я просыпался с мыслью, что высадка бельгийских парашютистов случится сегодня.

Никто не говорил об этом неотвратимом финале, но он всем действовал на нервы. И мятежники, и заложники знали, что будет кровавая баня. Мы переглядывались, и у всех в глазах читался вопрос, неотступно преследовавший нас: кто из нас умрет?

Я слышал, как заложники вели самые бесхитростные разговоры:

– Если со мной что-то случится, позаботься о моих детях. Если с тобой случится беда, я позабочусь о твоих.

– Ладно.

Мы знали, что наши тюремщики тоже рискуют жизнью, и старались не думать об этом. Как ни странно, мы не желали им смерти.

Иногда меня посещали постыдные грезы: вдруг Гбенье объявит, что маскарад окончен. Что все мы свободны и всегда были свободны. Что нас испытывали, заставили участвовать в метафизической игре. Увы, мои мечтания лопались как воздушный шарик, когда я вспоминал о заложниках, расстрелянных у меня на глазах.

Мне приходилось бороться еще и с адским чувством вины: я стыдился уже того, что не умер. Роль переговорщика была не самой однозначной. Тогда я вынужден был объясняться с собой предельно жестко: мой выбор – дипломатия. То, что я делаю, не хорошо и не плохо, такая у меня работа. Не будь меня, убитых было бы уже гораздо больше.

Заткнуть этого демона оказалось очень трудно. И здесь мне неоспоримую помощь оказало особое сверх-я, которое говорило голосом генерала, деда по материнской линии: “Эти настроения недостойны тебя”.

Отныне толковище почти всегда начиналось со слов:

– Господин консул, что у вас нового по поводу вмешательства бельгийской армии?

– Я совершенно не в курсе.

– Вы связались с вашим министерством?

Только не попасться в ловушку. Однажды мне достало глупости возразить: “Вы мне уже в тысячный раз задаете этот вопрос, вы прекрасно знаете, что…” За эти слова меня избили чуть не до полусмерти. Мало-помалу я понял, что их речи не только напоминают допрос в полиции, но и подчиняются строгим правилам риторики, а значит, выражают особую картину мира.

Время здесь не подчинялось обычной логике. Вчерашние слова относились только ко вчерашнему дню. У мятежников появилась навязчивая идея: один из моих товарищей по несчастью мог ночью смастерить радиоприемник. В поисках воображаемого радио они регулярно переворачивали вверх дном всю гостиницу. В каком-то номере они обнаружили пожилую даму, которая пыталась отрегулировать кондиционер. Я подоспел как раз в ту минуту, когда они собирались ее убить – как ведьму, подпольно сооружающую приемники.

– В последние четыре месяца у меня не было никаких контактов с министерством.

– Когда вы свяжетесь с Бельгией?

– Не знаю.

– Что вы скажете вашим властям, когда наконец вступите с ними в контакт?

В этом вопросе было столько ловушек, что его надо было попросту обойти, любой ценой. Я стал специалистом по обходным маневрам.

В конце концов мои уклончивые ответы стали их раздражать. Меня на девять дней отправили в карцер – худшее из наказаний. В одиночестве я всегда возвращался в свое печальное детство. Неудобства от тесноты были для меня куда как легче.

В камере у меня был матрас. Сперва я решил, что это привилегия – ведь я, как и все, в последние недели спал прямо на полу. Обольщаться я перестал очень быстро: матрас невообразимо вонял. Полный решимости посвятить свое затворничество целебному сну, я растянулся на земле. Крысы быстро отговорили меня от этой затеи. Тут-то я понял, отчего матрас источал такую жуткую вонь: его, в порядке образцовой заботы, пропитали таким ядреным инсектицидом, что я задался вопросом, не отношусь ли сам к числу видов, подлежащих уничтожению.

Я все-таки улегся на этот матрас и сосредоточил все силы на одном немыслимом деле – отключить обоняние в пользу тактильных ощущений. Через два дня я перестал замечать вонищу. Труд переговорщика требовал такой отдачи, что я серьезно недосыпал. И теперь все время спал, просыпаясь только на кормежку и спешно глотая еду, чтобы ею не попользовались крысы.

Выйдя на свободу, я был почти так же рад видеть мятежников, как и заложников. Какое счастье смотреть на людей, разговаривать с ними! Я, конечно, не позволил бы себе перечить Сартру с его “ад – это другие”, просто я считаю, что ад мне нравился.

Но легко отделаться не вышло. На следующей сходке мятежники приступили ко мне с вопросом:

– За девять дней изоляции у вас было время подумать. Какова позиция вашего правительства по отношению к нашей Народной республике?

– Я не имел возможности справиться об этом, сидя в камере.

– Вы бельгийский консул или нет?

Разговор шел с трудом. Мои сдержанные заявления выводили собеседников из себя. И в итоге главный оратор отдал роковой приказ:

– Отвезти его к памятнику!

Я знал, что это значит. Для меня это была честь: я получал право на казнь перед памятником Лумумбе, как те мятежники, что заслужили расстрел.

Теперь я снова могу говорить. Сколько я уже стою перед этими двенадцатью мужчинами? Мое упоение столь глубоко, что я теряю представление о времени. Теряю активно, сознательно. И чем больше теряю, тем больше погружаюсь в головокружительную неизбежность. Человек не знает более сильного ощущения. Через какую-то долю секунды я умру и жду этого с ужасом и нетерпением. Смерть – это Ахилл, а я – черепаха, я жду гибели целую вечность. Настигнет ли она меня?

Только что мне было жаль умирать в расцвете сил. Теперь мне кажется, что лучше умирать так. Я смогу по-настоящему прожить смерть, поцеловать ее своей молодостью. Я наконец достиг желанного состояния – приятия. Даже больше: любви к судьбе. Я люблю то, что со мной происходит. Люблю до высшего предела своего неведения. Разве это не правильный способ вступить в смерть?

Я слышу рокот мотора и скрип покрышек.

– Прекратить!

Голос Гбенье.

– Этого не убивать, – властно объявляет он.

Я понимаю, что речь обо мне, и чувствую мимолетное сожаление: я был готов, не знаю, буду ли я когда-нибудь настолько готов.

В следующую секунду меня переполняет невероятная радость. Настолько буйная, что я забываю устыдиться. Я жив и буду жить. Сколько? Две минуты, два часа, пятьдесят лет? Клянусь, ответ не имеет значения. Жить нужно именно так. Надеюсь, это сознание останется со мной навсегда.

Гбенье в восторге подходит ко мне:

– Как вы себя чувствуете, господин консул?

– Отлично, господин президент.

– Как вам понравилась наша маленькая шутка?

– У вас незаурядное чувство юмора.

Гбенье подыскивает слова, способные еще сильнее меня уязвить. И находит:

– У вас есть дети, господин консул?

– Да, господин президент.

– Сколько? Как их зовут?

– Мальчик двух лет, Андре, и новорожденная девочка, Жюльетта.

– Хотите завести третьего ребенка?

– Это будет зависеть от вас, господин президент.

Эпилог

Ранним утром 24 ноября 1964 года бельгийские парашютисты приземлились в Стэнливиле. Заложники и ждали этой минуты, и боялись ее. Мятежники вывели их из отеля, разбили на группы и по команде начали расстреливать.

Каждый спасался как мог. Заложники разбегались кто куда. Несмотря на море крови, Патрик Нотомб не упал в обморок: не стоит недооценивать его яростную жажду выжить. Как и девять десятых заложников, он вошел в число уцелевших.

Примечание автора

Мой отец Патрик Нотомб выпустил в 1993 году в издательстве “Расин” книгу под названием “В Стэнливиле” (в 2007 году она была переиздана брюссельским издательством “Мазуэн”).

Примечания

1

Намек на эссе “Своя комната” (1929), где Вирджиния Вулф утверждает: если женщина собирается писать книги, ей нужны средства, чтобы не голодать, и отдельная комната. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Намек на название пьесы Теннесси Уильямса “Трамвай «Желание»” (1947).

3

Цитируется в переводе Н. И. Гнедича.

4

“Это больше чем жизнь!” (англ.)

5

Неймдроппинг (англ.), использование громких имен, товарных марок и т. п., чтобы поднять свой престиж в глазах собеседника.

6

Воин, вояка (англ.).

7

Оболочка классического дирижабля наполняется газом, который легче воздуха; в прошлом чаще всего использовался водород.

8

Битва на Сомме – кровопролитное сражение в ходе Первой мировой войны, в котором было убито и ранено более миллиона человек.

9

Отсылка к теории Карла Поппера (1902–1994), выдвинувшего принцип фальсифицируемости, согласно которому умозаключение является научным, если существует методологическая возможность его опровержения.

10

Эрик Ромер (1920–2010) – французский режиссер, представитель “Новой волны” в кинематографе Франции 1950–1960-х гг.

11

Самые стойкие из галлов – белги (лат.).

12

Атеней (атенеум) – в Бельгии среднее учебное заведение типа гимназии с преподаванием классических языков.

13

Баллотен – фирменная декоративная упаковка для шоколадных конфет, созданная в 1915 г. в Брюсселе и остающаяся по сей день символом бельгийских шоколадных лавок.

14

Франсуа де Сериез – главный герой романа “Бал у графа д’Оржеля”, влюбленный в жену своего друга.

15

Фреза – широкий гофрированный воротник из накрахмаленной ткани или кружев, принадлежность мужского и женского костюма в Европе в XVI–XVII вв.

16

Великая Молчальница (la Grande Muette) – так называли армию во времена Третьей республики, когда военные были лишены избирательных прав. (Здесь и далее – прим. перев.)

17

Персик со сливками (англ.).

18

Спекулос – бельгийское имбирное печенье.

19

Перевод В. Набокова.

20

Королевский вопрос – политические дебаты в Бельгии, связанные с возвращением из Германии короля Леопольда III и его последующим отречением от престола в июле 1950 г.

21

Логоралли – игра, состоящая в создании текста из заранее отобранных слов.

22

Эдит Кэвелл (1865–1915) – британская медсестра, спасавшая жизни солдат всех стран, участвовавших в Первой мировой войне. Казнена за то, что помогла почти двумстам солдатам союзников бежать из оккупированной германскими войсками Бельгии.

23

Кристаллизация – понятие из трактата Стендаля “О любви”: “То, что я называю кристаллизацией, есть особая деятельность ума, который из всего, с чем он сталкивается, извлекает открытие, что любимый предмет обладает новыми совершенствами”. Перевод М. Левберг и П. Губера.

24

В 1864 г. Шарль Бодлер посетил Бельгию и написал памфлет “Бедная Бельгия”, оставшийся незаконченным.

25

Моамбе – тушенная с овощами курятина на пальмовом масле.

26

Сака-сака – рагу из листьев маниока, пальмового масла, арахисовой пасты и соленой рыбы.

27

“Отводить взор – таково да будет мое единственное отрицание!” (Фридрих Ницше. “Веселая наука”. Перевод К. А. Свасьяна).

28

“Опасная жалость” – так называется во французском переводе роман С. Цвейга “Нетерпение сердца”.

29

Устойчивое латинское выражение, означающее “живи сегодняшним днем”.

30

Ж. Бернанос. Дневник сельского священника. Перевод Л. Зониной.

Content

Амели Нотомб
Аэростаты. Первая кровь

Аэростаты

Первая кровь

Эпилог

Примечание автора

Примечания